Бовыкин Дмитрий Юрьевич

Король без королевства. Людовик XVIII и французские роялисты в 1794 - 1799 гг.

Д. Ю. Бовыкин

Король без королевства

Людовик XVIII и французские роялисты в 1794–1799 гг

Моим родителям с любовью и благодарностью

Введение

В истории хорошо известны крылатые фразы, которые остаются в памяти последующих поколений и со временем замещают собой суть эпох и явлений. Как правило, их приписывают видным историческим деятелям — государям и политикам, ученым и военачальникам, писателям и поэтам. И когда в присутствии далеких от науки людей упоминается эпоха Людовика XIV, им на ум сразу приходит: «Государство — это я!», при попытке вспомнить, чем же славен Галилей: «А все-таки она вертится!», а Мария-Антуанетта ассоциируется с одним-единственным высказыванием: «Нет хлеба — пусть едят пирожные!»

Гораздо реже случается обратное: крылатой фразой становится высказывание, автор которого известен лишь специалистам. Стоит вспомнить о Людовике XVIII, короле Франции и Наварры, как в памяти немедленно всплывает: «Бурбоны ничего не забыли и ничему не научились». Слова эти оказались столь запоминающимися и столь популярными, что их приписывали и Наполеону{1}, и Александру I{2}, и Ш. М. де Талейрану{3}, и конституционному монархисту и эмигранту Ш. Л. Э. де Пана (Panat){4}, и генералу Ж.-Ш. Пишегрю{5}. На самом деле в первый раз они встречаются в небольшой книге другого генерала, также весьма известного в те годы, — Ш.-Ф. Дюмурье. Это сочинение было опубликовано в Гамбурге в сентябре 1795 г.; фраза же относилась не к Бурбонам, не даже к самому королю, а касалась его окружения. «Самое большое несчастье Людовика XVIII, — писал Дюмурье, — заключается в том, что у него появился двор ещё до того, как появилось королевство. Придворные, которые его окружают, ничего не забыли и ничему не научились»{6}.

Именно такой образ Людовика XVIII и кочует по страницам обобщающих работ: если этот король и возникает на исторической сцене, то исключительно как персонаж итальянской комедии dell'arte, нечто среднее между Панталоне и Капитаном, — воинственный самодовольный фанфарон, высказывающийся удивительно не к месту и полностью лишенный какого бы то ни было понимания происходящих событий. В то время как противостояние революционеров и роялистов первых лет Революции авторами обобщающих трудов обычно описывается довольно подробно, после свержения монархии в августе 1792 г. и казней Людовика XVI и Марии-Антуанетты, упоминания о деятельности роялистов в 1794–1799 гг. возникают на страницах таких работ лишь эпизодически — то в Вандее, то в Париже, то в Кобленце; при этом, как правило, не вполне ясно, есть ли у них какое-либо общее руководство и преследуют ли они единые цели. В книгах о Консульстве и Империи им также уделяется минимум внимания; сторонники монархии и Людовик XVIII становятся интересны историкам лишь после Реставрации, когда Бурбоны вновь оказываются у власти.

Более или менее подробно упоминают обычно лишь о двух ключевых моментах. Первый — это 1795 г., когда, после объявления о смерти Людовика XVII, его дядя Людовик-Станислас-Ксавье, граф Прованский, провозгласил себя Людовиком XVIII. Взойдя на трон, он опубликовал известную Веронскую декларацию, где изложил общие принципы, на которых должно будет основываться его правление. В том же году эмигранты попытались высадиться на полуострове Киберон, но были разбиты республиканскими войсками под командованием генерала Л. Гоша. 13 вандемьера IV года (5 октября 1795 г.) в Париже вспыхнуло восстание, которое долгое время считали роялистским. Второй раз роялисты выходят на авансцену весной 1797 г., когда противники Директории приобретают значительное влияние в Совете старейшин и Совете пятисот, а республиканцы во главе с Директорией в ответ совершают переворот 18 фрюктидора V года (4 сентября 1797 г.). О том, что делали участники роялистского движения в остальное время между 1794 и 1799 г. читателю большинства книг о Революции, как правило, остается лишь догадываться.

Занимаясь долгое время перипетиями политической борьбы в термидорианском Конвенте, я никак не мог отделаться от ощущения странного разрыва между историческими исследованиями и документами того времени, которые мне доводилось держать в руках. Депутаты Конвента обвиняли своих соратников в симпатиях к монархии, грозили смертной казнью любому, кто потребует восстановления королевской власти. Они были готовы на всё, лишь бы этого не произошло — даже нарушить только что принятую ими после долгих дебатов Конституцию III года Республики (1795). Письма с мест были наполнены сообщениями о роялистах, голосовавших за конституцию ради грядущей победы на выборах. Агенты полиции приходили в ужас от того, что прямо на парижских улицах порою раздавались выкрики: «Да здравствует король!», газеты сообщали о роялистских восстаниях в провинциях и призывали освободить из тюрьмы детей казнённого Людовика XVI.

Но в книгах, посвященных посттермидорианскому периоду, обычно лишь мельком, в паре абзацев рассказывается о том, как роялисты — кучка отщепенцев-эмигрантов — терпят одно поражение за другим, высмеиваются их лидеры и всячески подчёркивается, что весь этот сюжет не заслуживает внимания. Едва ли не нагляднее всего это показывает Е. В. Тарле в своей известной работе «Жерминаль и прериаль»: «Ничто не дает такой картины полного окостенения, духовной и политической смерти, как идеология и психология подавляющей массы роялистов в этом, 1795 г. […] Они самым искренним образом абсолютно ничего не понимали, ничего не желали понимать в происшедшем землетрясении и, ослепленные классовой ненавистью, надеялись повернуть обратно колесо истории. […] Всё это был политический бред: даже и ограниченная монархия Бурбонов встретила бы в 1795 г. жестокое сопротивление»{7}. Возникает впечатление своеобразного «боя с тенью»: по данным источников, республиканцы то и дело наносили удары, прилагали титанические усилия, дабы не допустить реставрации монархии, а их противник, если верить историкам, не представлял собой какой-либо серьёзной силы, был жалок и смешон.

Какое-то время я объяснял себе этот парадокс намеренным сгущением красок современниками, использованием призрака роялистской угрозы в собственных политических целях. Естественное заблуждение для человека, выросшего в стране, где стать аргентинским шпионом или троцкистским прихвостнем можно было, не прилагая к этому особых усилий. И всё равно оставалось множество фактов, которые в эту схему не укладывались. Вот «пламенный революционер», дехристианизатор и цареубийца{8} Жозеф Фуше, но не пройдёт и десяти лет, как он одним из первых предложит установить империю, а затем получит герцогский титул. Лицемер и карьерист? Допустим. А аббат Эммануэль-Жозеф Сийес, чья книга «Что такое третье сословие?» немало способствовала подрыву авторитета королевской власти в 1789 г.? Проходит два десятка лет, и он уже сенатор и граф империи. А один из творцов Конституции III года Франсуа-Антуан Буасси д’Англа, сравнивавший Робеспьера с Орфеем, бывший членом Комитета общественного спасения, — он также получает титул графа Империи, а при Реставрации становится ещё и пэром Франции? А другой творец этой же Конституции Жан-Дени Ланжюине — также граф Империи, а после нее — пэр Франции?

Отдельные судьбы? Изменение взглядов с течением времени? Политические флюгеры? Не исключено. Ранее ведь и сами революционеры прошли такой же путь, но в противоположную сторону — от монархизма к республиканизму. Как писал в 1793 г. К. Демулен, «не исключено, что 12 июля 1789 г. нас, республиканцев, в Париже было меньше десятка»{9}, впрочем, есть большие сомнения, что и сам он был в то время республиканцем. М. Робеспьер, Л.-А. Сен-Жюст — все выступали тогда (да и много позднее) за монархию. Ещё в 1791 г. мадам Ролан отмечала, что «якобинцы, как общество, бились в конвульсиях при слове „республика“»{10}. Но ведь, кроме революционеров, существовало ещё 25 миллионов французов. Неужели население огромной страны всего за несколько лет волшебным образом превратилось из сторонников королевской власти в республиканцев — если судить по тому, что имевшие право голоса и в 1793, и в 1795 гг. поддержали на референдумах республиканские конституции?

Разумеется, историки тоже сталкивались с этим противоречием. Достаточно открыть, к примеру, соответствующий том «Истории Европы», чтобы прочитать: «В истории Французской революции 1789 г. поражает, как быстро в ней были преодолены монархические иллюзии массой населения, особенно городскими слоями…»{11} Действительно «поражает», иначе не скажешь, достаточно уникальный случай массового «прозрения». Но, если заглянуть чуть дальше, можно удивиться ещё больше: на выборах в 1795 г. роялисты едва не победили, а в 1797 г. так и вовсе понадобился государственный переворот, чтобы разогнать Законодательный корпус, где сторонники реставрации монархии составляли чуть ли не большинство. Откуда же они взялись? И кто их избрал?

Пришлось читать другие документы и другие книги. Первое же, с чем мне довелось столкнуться, — работы по контрреволюции немногочисленны, они составляют лишь малую часть от огромного количества исследований по этой эпохе. К тому же их подавляющее большинство посвящены либо узким и локальным сюжетам{12}, либо региональной истории{13}, либо истории эмиграции{14}. Научные биографии даже лидеров контрреволюции, за редким исключением, практически отсутствуют{15}. Немногочисленные обобщающие работы можно пересчитать по пальцам, однако нередко и они имеют абсолютно линейную структуру{16}, когда параллельно рассказываются события «революционные» и «контрреволюционные», что, безусловно, облегчает понимание сюжета, но не спасает от явного перекоса в сторону политической истории Революции.

Второе наблюдение, которое не сложно сделать: большинство французских историков Революции не любит писать о сопротивлении Республике и обсуждать связанные с ним проблемы. На сегодняшний день во Франции так и не сложилось научной школы изучения контрреволюции, посвящённые ей работы периферийны, а то и откровенно маргинальны. Их авторами зачастую становятся не имеющие исторического образования монархисты и журналисты; значительное количество книг носит развлекательный, в лучшем случае научно-популярный характер; в них множество полемических преувеличений и непроверенных фактов, которые ложатся в основу впечатляющих, но довольно бездоказательных построений, подчас больше напоминающих игру ума, нежели научное исследование. Отсюда и скептическое отношение профессиональных историков к тем, кто занимается этими сюжетами (за некоторыми исключениями, в частности, это не касается изучения Вандеи), как к фрондёрам, а то и вовсе, мягко говоря, людям со странностями. Как откровенно сказал мне один из французских друзей: «Русский, который занимается Людовиком XVII — это всё равно, что француз, который интересуется детьми Ленина».

На мой взгляд, такая ситуация объясняется несколькими факторами. Во-первых, хотя после Революции прошло два с лишним века, система образования и официальная пропаганда во Франции до сих пор служат укоренению в обществе республиканских ценностей. В ст. 89 конституции Пятой республики говорится: «Республиканская форма правления не может стать объектом пересмотра». Единственное в мире научное общество, объединяющее в своих рядах историков Французской революции, носит характерное название — «Общество робеспьеристских исследований», и это не только название, но и profession de foi. В конце XIX — начале XX в., когда политический режим ещё не устоялся, вышел ряд очень интересных работ по роялизму и эмиграции, не устаревших и по сей день{17}, но затем этот поток иссяк. Не случайно в XX в. при всей несопоставимости возможностей и ресурсов, наиболее значимые работы о контрреволюции были созданы не французскими, а англосаксонскими историками. К сожалению, это не обобщающие труды, способные дать глобальную картину контрреволюционного движения, но всё же ряд очень удачных (хотя и весьма немногочисленных) исследований на архивных материалах — работы, посвящённые отдельным персоналиям{18}, деятельности английской разведки во Франции{19}, заговорам{20} и т. д.

Помимо этого, любой исследователь, выбирающий для себя контрреволюционные сюжеты, неминуемо сталкивается с разрозненностью и нехваткой источников. В условиях всё более усиливавшегося в конце XVIII — начале XIX в. надзора властей и многочисленных народных обществ за действиями и умами граждан многие из тех, кто мечтал положить конец Революции и восстановить династию Бурбонов, не спешили публично заявлять о своих взглядах. Шла настоящая охота за документами: и при диктатуре монтаньяров, и при Наполеоне, и при Реставрации на них стремилось наложить руку государство; постоянная смена политических режимов заставляла делать всё, чтобы уничтожить бумаги, которые могли скомпрометировать в изменившихся условиях.

Из-за этого историкам зачастую сложно понять, какие документы никогда не существовали, а какие действительно были утрачены. Из книги в книгу кочует бесконечное количество легенд о том, что депутат Конвента Э.-Б. Куртуа, ответственный за анализ захваченных у Робеспьера бумаг, торговал ими до конца жизни; что у президентов Франции существовал доступ к особой папке, в которой хранились материалы по выжившему Людовику XVII, а после Второй мировой войны эта папка была вывезена в СССР; что дочь Людовика XVI отдала свои документы в тайные архивы Ватикана; что Людовик XVIII утратил часть бумаг во время пребывания в России… Впрочем, даже реально сохранившиеся документы рассеяны по многим архивам и странам. Мне посчастливилось поработать и в так называемых фондах Бурбонов Архива Министерства иностранных дел Франции, и в Национальном архиве Франции, и в Архиве Конде, и в Архиве внешней политики Российской империи в Москве, познакомиться с отдельными фондами английского и ирландского государственных архивов, но ведь наверняка и прусские, и австрийские, и венецианские архивы содержат немало интересного.

И наконец, кто такие революционеры, более или менее понятно — это те, кто участвовал в восстаниях против Старого порядка, выступал с трибуны Учредительного собрания и Конвента, писал памфлеты, издавал газеты, посещал заседания народных обществ, организовывал праздники… Можно спорить об искренности их убеждений, можно задаваться вопросом о массовости явления, но «поле исследования», в общем-то, очевидно. Но кто такие контрреволюционеры? Те, кто мечтал о возвращении к Старому порядку? К Конституции 1791 года? Оказывал вооружённое сопротивление Революции? Отвергал её ценности? Был убеждённым роялистом? Не секрет, что по мере радикализации Революции многие её активные участники, сыгравшие ту или иную роль в крушении Старого порядка и в превращении Франции в конституционную монархию, а затем и в республику, переходили в оппозицию, покидали страну, а то и платили жизнью за несогласие с находившимися у власти. Правомерно ли, скажем, считать контрреволюционером графа С. де Клермон-Тоннера, входившего в число тех депутатов Генеральных штатов от дворянства, которые первыми присоединились к третьему сословию, замечательного оратора, призывавшего в стенах Национального собрания к установлению конституционной монархии, но пытавшегося впоследствии спасти короля из революционного Парижа и убитого толпой 10 августа 1792 г.? Или одного из первых республиканцев, ставшего центром притяжения для «жирондистов», якобинца, депутата Законодательного собрания и Конвента Ж.-П. Бриссо, осуждённого как противника революции и гильотинированного во времена диктатуры монтаньяров?

Можно сформулировать эту проблему иначе. Философы века Просвещения, несомненно, обладали немалым вкусом к классификации видов государственного устройства, но даже у них монархия и республика не всегда были так жёстко разделены и противопоставлены, как это принято в XXI в. Лучшее свидетельство тому — труд Ж.-Ж. Руссо «Об общественном договоре», где любой государственный строй, в том числе и монархия, именуется республикой. Тем более не было этого чёткого противопоставления в политической практике нового времени. Что такое, к примеру, протекторат Кромвеля? По сути, уже не республика, но ещё и не монархия.

Применительно к Французской революции в качестве примера здесь можно привести статью Робеспьера «Изложение моих принципов», опубликованную в мае 1792 г. «Я роялист! — пишет Робеспьер. — Я и дальше, рискуя своей жизнью, буду защищать конституцию против двора и против всех клик. Я республиканец! […] Я предпочитаю видеть народное представительное Собрание и граждан, пользующихся свободой и уважением при наличии короля, чем рабский и униженный народ под палкой аристократического сената и диктатора. Я также не люблю Кромвеля, как и Карла I… Разве слова „республика“ или „монархия“ заключают в себе решение великой социальной проблемы? Разве от придуманных дипломатами, для классификации различных форм правления, определений зависит счастье или несчастье наций, или же подлинная природа этих правительств заключается в сочетании законов и учреждений?»{21}

Сам Робеспьер сделает свой выбор несколько месяцев спустя, но можем ли мы быть уверенными, что этот выбор был столь же очевиден для миллионов его сограждан? Особенно для тех, кого проблемы государственного устройства волновали куда меньше длины очередей в булочных или гибели родственников. Многие ли задумывались о наилучшей форме правления в ситуации, когда, как писал один из современников, «мы без правительства, без религии, без доверия, без финансов, без наук, без талантов, без сельского хозяйства, без торговли, без промышленности; мы без хлеба?»{22}

При попытке анализа массовых «контрреволюционных» настроений возникают и дополнительные сложности. Является ли Вандейское восстание осознанным сопротивлением Революции или реакцией на агрессивное поведение центральной власти, презревшей традиции сельской автономии? Служит ли фактическая победа роялистов на выборах в законодательный корпус в 1795 г. показателем того, что большинство избирателей того времени высказывались за реставрацию монархии? В попытке разрешить эти противоречия английский историк К. Лукас выдвинул ставший затем популярным в мировой историографии термин «антиреволюция»{23}, под которым начали понимать массовое недовольство Революцией — разнородное, лишённое разработанной программы и плана действий, спонтанное, часто направленное не против Революции в целом, а против конкретных её проявлений, затрагивающих те или иные слои населения и регионы. С точки зрения сторонников этой идеи, «антиреволюция» в значительной степени отличается от «контрреволюции», проявлявшейся осознанно, характерной для образованных слоёв общества, обладавшей идейной программой, противостоявшей Революции в институциональном и идеологическом плане.

Ещё более усложняет ситуацию невозможность опереться на терминологию и политический язык эпохи. Находившиеся у власти немедленно объявляли любые выступавшие против их политики силы «контрреволюционными». Но сделало ли «жирондистов» участие в мятеже против изгнавших их из Конвента монтаньяров контрреволюционерами? На взгляд самих монтаньяров, — безусловно. Исходя из целей и лозунгов мятежников — отнюдь нет: они по-прежнему выступали за республику, за признание совершённых в 1789–1792 гг. перемен. Напротив, после Термидора «контрреволюцией» начинают именовать восстание 31 мая — 2 июня, что опять же мало говорит о его истинных целях. Вне зависимости от их политической ориентации даже самые радикальные революционеры, — такие как Робеспьер, Ж.-Ж. Дантон, Ж.-Р. Эбер — обвинялись современниками в желании восстановить монархию; даже кучера могли называть «аристократом», если его подозревали в симпатиях к королю.

Одним словом, перед изучающим «контрреволюцию» неминуемо встаёт множество проблем, о которых довольно часто, к сожалению, не задумываются те, кто изучает Революцию. Тем не менее, если историй Революции написаны десятки, то столь же глобальной истории контрреволюции не создано ни одной. Понять причины этого не сложно, хотя перед нами явно не тот случай, когда «понять» означает «простить».

Во многом то же самое можно сказать про Термидор и Директорию, которые, в принципе, не избалованы вниманием историков. Как писал некогда английский исследователь М. Лайонс: «Драма террора, с одной стороны, и Великой Империи — с другой, великие личности Робеспьера и Наполеона бросают на промежуточный период глубокую тень пренебрежения. Огромное количество книг, глав в книгах и статей, имеющих в заглавии или подзаголовке „От термидора до брюмера“, иллюстрируют природу этого подхода»{24}. А многие историки начиная с первой половины XIX в. и вовсе не включали эти политические режимы во Французскую революцию. И всё же некоторое количество капитальных работ создано, а среди их авторов можно встретить таких известных исследователей, как А. Матьез, Ж. Лефевр, Ж.-Р. Сюратто, Б. Бачко.

Изучению судеб контрреволюции в это время не посвящено ни одной монографии. Когда же историки касаются этого сюжета в более общих работах, то при невозможности опереться на конкретные исследования согласия между ними нет. Несколько упрощая, можно выделить три основные точки зрения{25}.

Одна, которой, к примеру, придерживался Тарле: у роялистов не было никаких шансов на восстановление монархии.

Другую, пожалуй, чётче всего выразил в своей книге «Революция» Ф. Фюре: существовало два варианта роялизма. Первый отстаивал возвращение к Старому порядку, его воплощали принцы и эмигранты, и шансов у них не было. Второй же «пока ещё не стал чем-то кроме влиятельного, но расплывчатого проекта, сложившегося в головах у буржуазии»; ранее этот проект разрабатывали монаршьены (monarchiens) и фейяны. Он имел определённые шансы на успех, но «у умеренного роялизма не было короля», поскольку эмигранты его не поддерживали{26}.

И, наконец, некоторые историки не сомневались, что именно в это время роялисты были как никогда близки к успеху. Так, Ф. Мэнсел в биографии Людовика XVIII писал: «Одной из основных функций правительства Людовика в изгнании было составление политической программы для претворения в жизнь после его возвращения во Францию — события, которое всегда, особенно между 1795 и 1800 гг., казалось совсем близким»{27}.

Попытке разобраться в этом сюжете, изучению теории и практики французского роялизма при Термидоре и Директории и будет посвящена данная книга.

Хотя все эти неминуемые сложности делают «контрреволюционные» сюжеты ещё более интересными для исторического анализа, они заставляют сказать предварительно несколько слов о том, что автору кажется необходимым, а что, при всём желании, невозможным включить в своё исследование.

Мне представляется совершенно очевидным, что «контрреволюцию» нельзя изучать в отрыве от Революции. Они теснейшим образом переплетены: успехи республиканцев затрудняли реставрацию монархии (впрочем, верно и обратное), каждая из сторон стремилась завоевать себе приверженцев, предлагая своё видение будущего Франции, свою социальную и политическую программы. Причём эти программы зачастую не были чётко сформулированы и постоянно видоизменялись в зависимости от достижений или промахов политических конкурентов. Аналогичная взаимозависимость существовала и на уровне действующих лиц: республиканцы готовы были простить вандейцев и сохранить им оружие, а депутаты Конвента и цареубийцы вели переговоры с королём в надежде на помилование и политические дивиденды.

При этом сама логика изучения и революционного, и контрреволюционного движения заставляет в первую очередь сосредоточиться на двух основных аспектах: политических проектах и путях претворения их в жизнь. Не случайно классическая книга французского историка Ж. Годшо «Контрреволюция» носит характерный подзаголовок: «Теория и деятельность»{28}.

Однако здесь неминуема определённая асимметрия. Событийная сторона основных революционных событий вызывает минимум вопросов, в исторической литературе они описаны неоднократно. В данном исследовании я не буду останавливаться на ней специально, стараясь лишь не потерять из виду общую событийную сетку Что же касается программы республиканцев, то она известна существенно хуже, тем более что различные политические течения — от термидорианцев до неоякобинцев — по-разному видели будущее Франции. Тем не менее единый, официальный республиканский политический проект существовал, был известен населению страны, и именно с ним, по сути, полемизировали роялисты. Он был выработан в 1794–1795 гг. и приобрел чёткие очертания в Конституции III года{29}. Никакого принципиально нового общего политического проекта в годы Директории выдвинуто не было, это произойдёт уже при Консульстве. Вернее, можно сказать иначе: он модифицировался, но не в теории, а на практике, очередной государственный переворот показывал направление дальнейшего движения.

Со стороны роялистов ситуация во многом иная. 1794–1799 гг. наполнены событиями чрезвычайно важными для судеб тех, кто боролся с Революцией. Некоторые из них я уже упоминал: высадка на полуострове Киберон, восстание 13 вандемьера, фрюктидорианский переворот. К ним можно добавить смерть Людовика XVII, распад Первой антифранцузской коалиции, изгнание Людовика XVIII вместе с армией эмигрантов за пределы Западной Европы, на территорию Российской империи. Каждое из них заслуживает отдельного исследования, некоторым и в самом деле посвящены десятки книг и статей, и к ним нет необходимости возвращаться. Но обо всём, что находится за пределами этих ярких событий, то есть, собственно, деятельность роялистов, направленная на приближение реставрации монархии, как я уже говорил, известно очень мало, и оно с трудом складывается в единую картину.

Контрреволюционные доктрины также пытались изучать неоднократно. Годшо называет немало имён влиятельных для того времени авторов — Э. Бёрк, Ж. де Местр, Малле дю Пан, Л. де Бональд, Ф.Р. де Шатобриан — и им также посвящено не одно исследование. И Малле дю Пан, и де Местр, чья книга «Размышления о Франции» вышла в 1797 г., немало писали в интересующую нас эпоху. Однако, рассказывая об их взглядах, французский историк делает удивительный вывод: он отмечает «довольно слабое влияние доктрин на деятельность контрреволюционеров» и объясняет его тем, что теоретики держались в стороне от конкретных действий{30}. Иными словами, теоретическими изысканиями занимались одни люди, тогда как реально действовали отнюдь не они, а король, эмигранты, роялистские агенты, войска держав коалиции.

Он, несомненно, прав. Хотя руководители роялистов и были знакомы с отдельными трудами «теоретиков», убедительно проследить непосредственное влияние этих работ на реальную политику достаточно сложно, а порой и вовсе невозможно. Те же, кто направлял деятельность монархистов — Людовик XVIII, влиятельные эмигранты и деятели церкви, занимались теоретическими изысканиями, по большей части в сугубо прикладном плане. Их более заботили проблемы пропаганды и репрезентации королевской власти, то есть та теория, которая теснейшим образом была связана с практикой. В этом ракурсе изложение ими своих мыслей об общих контурах будущего государственного устройства, королевской прерогативе, взаимоотношениях государства и церкви должно было подготовить почву для грядущей реставрации монархии, продемонстрировать французам цели роялистов и объяснить логику их действий. Соответственно, их политические проекты на протяжении 1794–1799 гг. неоднократно менялись и порой весьма существенно. Именно они, на мой взгляд, и заслуживают изучения в первую очередь.

Ещё одна проблема, которую предстояло решить, прежде чем приступать к написанию книги, — как придать этому исследованию умопостигаемые объёмы и очертания. Безусловно, в годы Революции, в условиях отказа от правил и традиций эпохи Старого порядка тема законности наследования престола естественным образом отошла для ряда сторонников восстановления монархии на второй план. Не все из них поддерживали права Людовика XVII, а затем и Людовика XVIII, были и те, кто выступал на стороне других французских или иностранных принцев. Таким образом, на этом политическом поле действовала не одна группировка роялистов, а несколько течений и группировок, зачастую расплывчатых и неоформленных. Не говоря уже о том, что десятки тысяч французов выступали за королевскую власть в принципе, за своеобразный архетип монархии.

Но при всех идейных разногласиях между различными сторонниками возвращения монархии большая часть активно действовавших роялистов признавала лидерство (пусть порой и формальное) графа Прованского. Даже те из них, кто выступал за видоизменение королевской власти по сравнению с эпохой Старого порядка, неизменно пытались вступить в контакт с Людовиком XVIII и его окружением, обращались к ним с просьбами, предлагали свою помощь. При всём стремлении к независимости военного командования эмигрантов оно также действовало именно под знамёнами Бурбонов.

Кандидатуры других французских и иностранных принцев оставались маргинальными и пользовались очень ограниченной поддержкой. Напротив, Людовик XVIII воспринимался как законный король, занявший престол в соответствии с фундаментальными законами французской монархии, и это обеспечивало ему поддержку даже со стороны тех, кто не одобрял выбранный им политический курс. Людовик XVIII и станет главным героем моего исследования: его проекты и планы, окружение и интриги, борьба за признание королём Франции и разработка законов для обновлённой французской монархии будут рассмотрены в этой книге. Именно его ответ на республиканский политический проект будет нас интересовать в первую очередь.

Существует и ещё одна, преимущественно терминологическая проблема, которую мне хотелось бы обозначить. В ситуации, когда законный претендент на престол был очевиден, современники не испытывали потребности в лингвистическом выделении именно этой группировки. Напротив, выделяли либо тех, кто выступал за других претендентов («орлеанисты»), либо участников неких событий («фрюктидорианцы»), либо сторонников конституционной монархии, именуя их «конституционалисты», «монаршьены», «англоманы» и т. д. При этом возникала немалая путаница: услышав, к примеру, слово «конституционалист» в 1797 г., трудно было сказать, имеется ли в виду защитник Конституции 1791 года или 1795 года.

Словом же «роялисты» обозначали как всех выступавших за монархию вообще, так и тех, кто поддерживал законного государя{31}.

Я буду употреблять его во втором значении, поскольку любой другой выбор видится мне ещё менее удачным. Распространенный во французской историографии термин «абсолютисты» возник только в 1820-е гг. и имеет дополнительную идеологическую нагрузку, тогда как приверженцы Людовика XVIII в реальности довольно редко выступали за абсолютную власть короля. Другой термин — «легитимисты», обозначающий сторонников старшей ветви Бурбонов, появился ещё позднее и был бы здесь явным анахронизмом.

И, наконец, последнее: что заставляет рассматривать роялистское движение при Термидоре и Директории, то есть в республиканской системе координат? Не более разумно было бы остаться в его собственной внутренней логике? И начинать либо с падения монархии (1792), либо с казни Людовика XVI (1793), либо, на худой конец, с воцарения Людовика XVIII (1795).

Тем не менее в основе этой периодизации лежит не привязанность автора к Термидору и не склонность оперировать более привычными категориями. Я исхожу из предположения, что хотя на контрреволюционные силы влияло множество внутренних факторов, включая особенности характеров их лидеров, они вели борьбу за вполне конкретную страну и, как правило, оказывались вынуждены подстраиваться в этой борьбе под те перемены во внутренней и внешней политике Франции, которые от них ни в коей мере не зависели. Причем нередко подстраиваться с более или менее существенным опозданием, вызванным как скоростью распространения информации в XVIII в., так и скоростью принятия решений, а также наличием или отсутствием готовности эти решения сформулировать и провести в жизнь.

В этом ракурсе значимой границей мне видится не формальный переход короны от Людовика XVI к его сыну и затем к брату, а изменение политических режимов во Франции, каждый раз создававшее для роялистского движения принципиально новую атмосферу. Сколь бы неожиданной ни была для действующих лиц смена декораций, они не могли на неё не реагировать. И хотя формально 9 термидора II года Республики (27 июля 1794 г.) мало что изменило, лето этого года стало весьма важным водоразделом в политике сторонников монархии. С одной стороны, победы, которые революционные армии одержали к концу июля — начиная от вторжения в Каталонию и заканчивая оккупацией Бельгии, — лишали роялистов шансов на победу исключительно при помощи вооруженной силы и с опорой на державы коалиции, заставляя искать другие пути реставрации королевской власти. С другой — переворот поставил вопрос об отказе от чрезвычайного режима, что заставило роялистов перегруппировать силы и попытаться добиться смены формы правления мирным путём при принятии новой конституции.

Не менее значимой датой мне видится и рубеж 1799/1800 гг. Безусловно, сам по себе приход к власти Н. Бонапарта в результате переворота 18 брюмера VIII года (9 ноября 1799 г.) оказывается роковым для судеб монархии исключительно в исторической перспективе. В то время это отнюдь не было очевидно. Другое дело, что к 1799 г. самым реальным шансом для возвращения короля было бы использование внутренней слабости режима Директории. Понимая это, роялисты и сами неоднократно пытались организовать военный переворот, рассматривая в том числе в качестве «шпаги» генерала Бонапарта, однако безуспешно. После 18 брюмера они всё ещё питали надежды, что генерал сыграет роль Монка, и время оказалось безвозвратно упущено. Власть Первого консула укрепилась, и Людовику XVIII пришлось искать иные альтернативы в совершенно иных условиях.

* * *

В завершение этого раздела мне хотелось бы от души поблагодарить тех, кто помог этому многолетнему исследованию состояться. Александра Викторовича Чудинова (ИВИ РАН), чья дружеская поддержка всегда много для меня значила. Сержа Абердама (Национальный институт агрономических исследований, Франция), терпеливо отвечавшего на мои бесконечные вопросы. Бронислава Бачко (Женевский университет) за незабываемое удовольствие обсуждать проблемы Термидора. Мадлен Дювьельбург (Институт Людовика XVII, Париж), познакомившую меня с загадкой Людовика XVII. Я также очень благодарен О. А. Ивановой за уникальную возможность ознакомиться с рядом важнейших документов из английских архивов, В. В. Шишкину (СПбГУ) за консультации по поводу системы должностей при Старом порядке и их перевода на русский язык и Е. Э. Юрчик (МГУ) за помощь в получении информации о связях Тальена с испанским правительством.

Работа над книгой осуществлялась при финансовой поддержке Российского научного фонда (грант № 14-18-01116). Не могу не отметить и важнейшую помощь «Дома наук о человеке» (Париж), позволившую мне поработать во французских библиотеках и архивах.

И отдельные слова благодарности мне хотелось бы сказать моей жене, Наталии, за неоценимую помощь и бесконечное терпение. Без неё эта книга едва ли могла бы появиться на свет.

ГЛАВА 1

ИМЕНЕМ КОРОЛЯ

21 января 1793 г. король Франции и Наварры Людовик XVI взошёл на эшафот. В своём завещании он писал:

Я завещаю своему сыну, если его постигнет несчастье стать королем, подумать о том, что он должен посвятить всего себя счастью всех своих сограждан, что он должен забыть о ненависти и злобе, а в особенности обо всём, что имеет отношение к несчастью и страданиям, которые я претерпеваю; что он сможет принести счастье народу лишь тогда, когда он будет править согласно законам; но в то же время [не стоит забывать], что король лишь тогда может заставить их уважать и творить добро, когда и то, и другое он хранит в своём сердце{32}.

Поскольку, согласно основным законам королевства, «король Франции никогда не умирает», в ту самую секунду, когда монарх расстался с жизнью, королем стал его сын, Луи-Шарль, получивший имя Людовика XVII. Для этого не требовались ни коронация, ни какие-либо другие официальные процедуры; в исторической литературе можно встретить красивый рассказ о том, как, узнав о казни мужа, Мария-Антуанетта тотчас преклонила перед сыном колени и провозгласила его Людовиком XVII{33}.

С большим трудом реализовав в XVI в. своё право на французскую корону, династия Бурбонов традиционно сталкивалась со сложностями при передаче власти от одного монарха к другому. Людовик XIII взошёл на престол в восьмилетнем возрасте, и реальную власть юный король смог получить лишь благодаря государственному перевороту. Людовик XIV унаследовал трон в четыре года, а начало его правления было отмечено многочисленными политическими пертурбациями времён Фронды. Наследовал ему его правнук, Людовик XV, получивший корону в пять лет при регентстве своего двоюродного деда, герцога Орлеанского. Лишь Людовик XVI взошёл на трон в двадцать лет, однако он был не сыном, а внуком предыдущего монарха, и его никогда не готовили к управлению страной.

Новому королю Франции, Людовику XVII, в январе 1793 г. не было и восьми лет. Хорошо известно, что у французской королевской четы — Людовика XVI и Марии-Антуанетты — долгое время после свадьбы не было детей. В 1770-х гг. эта проблема вызывала тревогу не только при французском, но и при австрийском дворе: пока у короля не было сына, наследниками считались два его младших брата. После приезда в Париж брата Марии-Антуанетты, Иосифа II, императора Священной Римской империи, уговорившего короля на хирургическое вмешательство, в 1778 г. рождается сначала дочь — Мария-Тереза-Шарлотта, через три года первый сын — Луи-Жозеф-Ксавье-Франсуа, объявленный дофином, в 1785 г. второй сын, Луи-Шарль, и, наконец, в 1786 г. ещё одна дочь, Софи-Беатриса, которая скончается, не прожив и года.

Рождение 27 марта 1785 г. второго сына у французской королевской четы прошло без особой торжественности: наученная горьким опытом первых родов{34}, Мария-Антуанетта до последнего скрывала от двора, что собирается разрешиться от бремени, и, вопреки обыкновению, на этот раз принцы даже не успели собраться к ее постели{35}. Сразу после рождения Луи-Шарль получил титул герцога Нормандского. Невольно обращают на себя внимание две странности, связанные с этими событиями. Во-первых, не до конца понятно, как интерпретировать запись в дневнике Людовика XVI: «Всё прошло так же, как и с моим сыном»{36}; порой из этой фразы историки делают вывод, что Людовик XVI сомневался в своём отцовстве. И во-вторых, титул герцога Нормандского не давался сыну короля ещё со времён Валуа: его носили одно время будущий Иоанн II, его сын, будущий Карл V и, наконец, младший сын Карла VII. Но это происходило ещё в середине XV в.

Одна из самых ярких характеристик ребёнка, относящихся ко времени его детства, принадлежит перу самой Марии-Антуанетты. 24 июля 1789 г. она писала мадам де Турзель, сменившей герцогиню де Полиньяк на посту гувернантки при дофине:

Моему сыну четыре года и четыре месяца без двух дней […] его здоровье всегда было хорошим, однако ещё в колыбели было заметно, что его нервная система очень нежна и что на него действует малейший шум […] в Фонтенбло у него были судороги. […] Восприимчивость его нервной системы приводит к тому что любой шум, к которому он не привык, вызывает у него страх; так, например, он боится собак. […] Как и все крепкие и здоровые дети, он очень не собран, скор на гнев и неистов в нем, но он хороший ребёнок, очень нежный и даже ласковый […] когда он что-то обещает, ему можно верить, однако он весьма болтлив, легко повторяет где-то услышанное и часто, даже не желая лгать, добавляет то, что является плодом его воображения, это его самый большой недостаток, который, несомненно, необходимо исправлять…{37}

Мария-Антуанетта надеялась, что по мере взросления впечатлительность сына ослабнет, а его недостатки останутся в прошлом. Однако лето 1789 г. оказалось последним спокойным летом в жизни королевской семьи. Когда 4 июня после долгой болезни Луи-Жозеф скончался, Луи-Шарль стал наследником престола. За этим последовали революция, свержение монархии, арест и заключение в Тампле — построенном ещё в XII в. замке Ордена тамплиеров в старом парижском квартале Марэ{38}. Вместе с венценосными родителями Луи-Шарля в тюрьме также оказались его старшая сестра Мария-Тереза и тётя — сестра короля Елизавета Французская. Опасаясь бегства пленников, Парижская коммуна назначила 144 комиссара, которые должны были дежурить в Тампле по четверо двадцать четыре часа в сутки.

Как только началась подготовка к суду над Людовиком XVI, не мог не встать вопрос и о судьбе его сына. 7 ноября 1792 г., выступая в Конвенте от имени Комитета по законодательству, депутат Ж. Майль (Mailhe) заявил:

Этот ребёнок пока что невиновен, у него не было времени, чтобы разделить заботы Бурбонов, и всё же вам придётся соизмерять судьбы с интересами Республики. Вам придётся определить своё отношение к этим великим словам, вырвавшимся из сердца Монтескье{39}: «В государствах, где наиболее дорожат свободой, существуют законы, дозволяющие нарушить свободу одного… Признаюсь, однако, что ввиду обычая, существующего у самых свободных народов мира, я склонен думать, что в некоторых случаях на свободу следует набросить покрывало, подобно тому как закрывали иногда статуи богов»{40}.

Поскольку с сентября 1792 г. во Франции существовала республика, юный Людовик XVII царствовал, но в реальности, разумеется, не правил{41}. Однако провозглашение его королём не было и чистой формальностью. Узнав о казни Людовика XVI, Луи-Жозеф, принц Конде, сумевший создать армию из французских эмигрантов, в речи перед своими офицерами, объявляя о воцарении Людовика XVII, использовал старую формулу: «Король умер, да здравствует Король!»{42}. Позднее в поднявшемся против республики Тулоне будут чеканить медные монеты с лилией и надписью «L XVII»{43}, а также датировать официальные документы «I годом правления Людовика XVII»{44}. Вандейцы также действовали от его имени, датировали официальные документы аналогичным образом и заявляли в своих прокламациях, что стремятся вернуть трон юному королю. Одна из книг, посвящённых восстанию в Вандее, так и называется: «Великая война за Людовика XVII»{45}.

То, что Людовик XVII превратился в знамя роялистского сопротивления, очень быстро заставило депутатов Конвента задуматься и о его судьбе, и о судьбе других членов королевской семьи. Уже 27 марта 1793 г., выступая в Конвенте, М. Робеспьер предложил отдать Марию-Антуанетту под суд, выслать из страны всех родственников короля, а самого Людовика XVII оставить в тюрьме{46}. Удар был направлен в том числе и против Луи-Филиппа Орлеанского, принявшего имя Филипп Эгалитэ и избранного депутатом Конвента. Предложение не прошло: другие депутаты возразили Робеспьеру, что степень вины может установить только суд, а Бурбонов не в чем обвинить. Но было понятно, что отсрочка лишь временная. 27 марта парижская секция Финистера объявила во всеуслышание, что в бывшем замке Конде в Шантийи обнаружена переписка герцога Конде с Марией-Антуанеттой и Елизаветой Французской; секция потребовала отдать обеих под суд и «принять верные меры, чтобы сын Людовика Капета не мог наследовать отцу»{47}.

Вскоре после переворота 31 мая — 2 июня 1793 г. монтаньяры вновь возвращаются к этому вопросу. 1 июля Комитет общественного спасения принимает постановление о том, что Луи-Шарль должен быть разлучён с матерью и заточён в отдельном помещении, «самом защищённом во всём Тампле»{48}. 3 июля декрет был приведён в исполнение, с этого времени мальчик общался в основном со своим воспитателем, определённым ему Парижской Коммуной, — сапожником Симоном и его женой. Казнённый на следующий же день после 9 термидора как робеспьерист, Симон станет для авторов исторических и художественных сочинений своеобразным воплощением тупой грубой жестокости, которую несет с собой революция, — жестокости тем более отвратительной, что она не щадила даже детей. Так, например, рассказывая о судьбе королевской семьи, один из современников, депутат Конвента Л. С. Мерсье, с презрением отмечал, что единственной заботой Симона было отучить молодого принца быть королем{49}. Напротив, «он учил его ругаться, плохо говорить об отце, относиться к матери, как к б****, петь Карманьолу и кричать: „Да здравствуют санкюлоты!“»{50}. Аналогичная трактовка событий встречается и в более поздних исторических сочинениях. Характерны в этом отношении слова И. Тэна: «Это восьмилетний, необыкновенно развитый ребёнок, столь же умный, сколь и добрый, милый, прелестный ребёнок. Взгляните теперь на стоящего рядом с ним с поднятым кулаком и громко ругающегося человека с лицом висельника. Это его воспитатель, его официальный наставник, абсолютный господин над ним, башмачник Симон, злой, грязный, гнусный человек, насильно спаивающий его, терзающий его голодом, мешающий ему спать, осыпающий его ударами и инстинктивно, из принципа проявляющий на нем всю свою грубость, всю свою развращенность с целью его извратить, забить, развратить»{51}.

Любопытно при этом, что Конвент не торопился предавать решение Комитета огласке и создавал совершенно иной образ — образ ребёнка, живущего в Тампле спокойно и едва ли не с удовольствием. Когда 7 июля депутат Ж.-Б. Друэ поднимается на трибуну по поручению Комитета общей безопасности, чтобы опровергнуть слухи о бегстве дофина, он рассказывает, что обнаружил в Тампле «сына Капета, спокойно играющего в шашки со своим ментором»{52}. Лишь 11 июля в докладе П.-Ж. Камбона от имени Комитета общественного спасения было сказано, что в ответ на заговор генерала А. Диллона с целью освободить Людовика XVII и короновать его, Комитет принял решение разделить мальчика с семьёй. Конвент одобрил эту меру{53}.

1 августа с большим докладом «О положении дел в республике» от имени Комитета общественного спасения выступает Б. Барер. Он заявляет: «Уничтожение Вандеи, наказание предателей, искоренение роялизма — вот наши нужды»{54}. Рисуя картину многоликого и вездесущего заговора, Барер доходит и до королевской семьи: «Внутри страны Вандея, роялизм, Капеты и иностранцы готовятся к новым победам»{55}. По итогам доклада Конвент принимает несколько декретов, один из них{56} посвящён в том числе и судьбе Бурбонов. Мария-Антуанетта отдаётся под суд революционного трибунала, все Бурбоны, кроме двух детей Людовика XVI и тех, кто находится под судом, высылаются из страны, мадам Елизавету разрешено депортировать только после суда над Марией-Антуанеттой{57}. Статья 10 декрета гласила: «Расходы на двух детей Луи Капета будут уменьшены до необходимого для жизни и питания двух человек».

В эти же дни Эбер в своей газете Père Duchesne писал:

Изменами и бедами хотят заставить народ возжелать Старый порядок и потребовать его возвращения. […] Когда нас доведут до крайности, когда половина Франции будет разграблена разбойниками с Севера, эти ничтожества льстят себя надеждой, что санкюлоты будут только счастливы принять мир, стоя на коленях. И тогда государственные люди, чтобы положить конец всем бедам, которые сами же и вызвали, предложат нам в качестве единственного лекарства королевскую власть; и тогда они выпустят на свободу маленького недоноска из Тампля. Тысячи негодяев с рыльцами в пушку закричат по всему Парижу: «Да здравствует Людовик XVII!»{58}.

5 сентября 1793 г. в Конвенте вновь вспоминают про Луи-Шарля: Ж.-Н. Бийо-Варенн предлагает казнить Марию-Антуанетту и пригрозить державам коалиции, что стоит лишь им ступить на территорию Франции, первой жертвой народа станет её сын{59}. В начале октября королева предстала перед революционным трибуналом. На процессе Эбер заместитель прокурора Коммуны попробовал использовать Луи-Шарля, чтобы обвинить королеву в инцесте{60}, но трибунал предпочёл не концентрировать на этом внимание. 16 октября Мария-Антуанетта взошла на эшафот, однако Коммуна не прекратила давление на депутатов. 25 ноября она представила в Конвент петицию, в которой требовала, чтобы сестра Людовика XVI была отдана под суд, а «дети Капета были заключены в тюрьму навсегда»{61}.

Даже в тюрьме Людовик XVII казался представляющим угрозу для республики. Ещё 19 (8) февраля 1793 г. был принят указ Сената Российской империи о том, что все французы, находящиеся на территории России, должна присягнуть новому королю под угрозой депортации{62}. Согласно опубликованному в Moniteur письму из Варшавы от 16 ноября, французы, проживающие в Польше, также должны были признать его своим законным королём{63}. 14 фримера (3 декабря) Генеральный совет Парижской Коммуны обсуждал заявление своих комиссаров, подозревающих, что в Тампле налажена переписка с роялистами за его пределами{64}. 15 нивоза (4 января 1794 г.) комиссары Конвента сообщали из Байонны, что Англия и Испания призвали сторонников монархии прибыть в Тулон и встать под знамёна Людовика XVII{65}. 20 плювиоза (8 февраля) художники из Народного и республиканского общества искусств называют дофина в петиции Конвенту «призраком, вокруг которого хотят объединиться все убийцы республики»{66}. 26 вантоза (16 марта) Ж. Кутон от имени Комитета общественного спасения известил Конвент, что провалился очередной заговор, направленный на освобождение ребёнка: детям Людовика XVI якобы передали в Тампль письмо и 50 луидоров для подкупа охраны{67}.

Всё это заставляло роялистов опасаться за здоровье ребёнка: подозревали, что, не рискуя решать проблему с дофином на официальном уровне, депутаты и Коммуна сделают всё, чтобы он умер своей смертью. Об этом, в частности, говорилось в одном из так называемых бюллетеней, отправленных в Лондон английским послом в Генуе Ф. Дрейком{68} в начале апреля: «Судьба королевской семьи попрежнему вызывает сильнейшие опасения […] Король продолжает заявлять о том, что его здоровье совершенно разрушено. Его жизнь ужасна во всех отношениях»{69}.

В те же дни Кутон, выступая 16 жерминаля (5 апреля 1794 г.) в Конвенте, поделится подробностями нового заговора, направленного на убийство членов Комитета общественного спасения и Революционного трибунала. В ходе переворота Людовика должны были якобы освободить из тюрьмы, и Дантон собирался представить его народу{70}. Выступая в тот же день в Якобинском клубе, Кутон добавит новую деталь: якобы Дантон планировал стать регентом{71}. Обвинения Кутона должны были прозвучать тем более странно, что были не новы. Ещё 3 декабря 1793 г., поднявшись на трибуну того же Якобинского клуба, Робеспьер заклеймил возводящих напраслину на истинных патриотов. Дантону тогда приписывали руководство обширным заговором с целью, в частности, сделать его регентом при Людовике XVII, и Робеспьеру это казалось абсурдным. «Очевидно, — говорил он, — что Дантона оболгали!»{72}

Идея, что Дантон рассчитывал править, стоя за спиной у Людовика XVII, на первый взгляд, кажется лишённой даже намёка на правдоподобие. Не случайно те, кто готовил переиздание Moniteur, позволили себе комментарий (случай весьма редкий), назвав слова Кутона «абсурднейшими баснями». Вместе с тем рискну предположить (хотя и не располагаю убедительными доказательствами), что какие-то переговоры через Дантона всё же велись. Так, например, в многотомнике «Заметки, взятые из бумаг государственного деятеля», составленном по документам, хранившимся у графа д’Алонвиля{73}, сказано, что после того, как в 1793 г. Мария-Антуанетта оказалась в Консьержери, граф Мерси д’Аржанто{74}, находившийся тогда в Брюсселе, отправил эмиссара к Дантону, обещая большую сумму денег за спасение королевы. Дантон якобы от денег отказался, но заверил Мерси, что смерть королевы не входит и в его планы. По словам мемуариста, Дантон в то время активно вёл переговоры о мире, используя посредничество Б.-Ф. Бартелеми{75} и помощь Ж.-М. Колло д’Эрбуа, бывшего тогда членом Комитета общественного спасения{76}. В историографии можно найти упоминания и о том, что Дантон и М. Ж. Эро де Сешель вели переговоры о мире с державами коалиции, ещё когда оба входили в Комитет общественного спасения, обещая освобождение королевской семьи в обмен на мирный договор. Об этом, в частности, пишет Э. Беке, много лет занимавшаяся биографией сестры Людовика XVII{77}. В то же время А. Матьез не сомневался, что в конце 1792 — начале 1793 г. Дантон вёл с роялистами переговоры о спасении Людовика XVI{78}.

Отдельная легенда связывает имена Робеспьера и Людовика XVII. В бюллетене уже упоминавшегося английского дипломата Дрейка от 20–25 апреля 1794 г. говорилось:

С недавнего времени к Королю относятся намного лучше. Не сомневаются, что при нынешнем положении дел Робеспьер разработал два проекта: проект Комитета [общественного спасения] — при приближении армий к Парижу вывезти Короля в южные провинции; но обвиняют его в [другом] проекте — вывезти Короля в Медон и заключить личный договор с приближающимися к Парижу державами{79}.

В бюллетене от 17–24 мая история получает продолжение:

В ночь с 23 на 24 мая Робеспьер забрал Короля из Тампля и отвёз в Медон. Сведения верные, хотя они и известны только Комитету общественного спасения. С уверенностью сообщается о том, что в ночь с 24 на 25 его вернули в Тампль, и что это было попыткой убедиться в том, насколько легко его вывезти{80}.

Эта история так и остаётся абсолютной загадкой, остальные свидетельства того, что Робеспьер вывозил дофина из Тампля, значительно более поздние, хотя и выглядят довольно правдоподобно{81}. Из современников же о визите Робеспьера в Тампль упоминает, кроме информаторов Дрейка, лишь сестра Людовика XVII, Мария-Тереза:

Однажды приходил человек, я считаю, что это Робеспьер, люди из муниципалитета разговаривали с ним с большим уважением […] Он зашёл ко мне, нагло меня разглядывал, скользнул взглядом по книгам, пошептался с людьми из муниципалитета и ушёл{82}.

Учитывая, что текст написан позже, странно было бы предположить, что принцесса не видела ни единого портрета Робеспьера, впрочем, едва ли какие-то комментарии помогут прояснить эту ситуацию.

Вообще, легенды о Робеспьере-контрреволюционере довольно многообразны, даже если не принимать во внимание термидорианскую сказку о его намерении жениться на сестре Людовика XVII и провозгласить себя королём{83}. К примеру, 18 июня 1793 г. в своём обращении к членам Конвента и марсельцам депутат Ш. Барбару во всех подробностях рассказал о существовании в Париже специально организованного Ш.А. де Калонном комитета, который, чтобы погубить республику, занимался организацией восстания 31 мая, работая рука об руку с Робеспьером, Маратом и Дантоном{84}. Другой пример: в мае 1794 г. российский агент сообщал в Петербург, что Робеспьер решил заключить мир с роялистами, но Сен-Жюст этому воспротивился, и предложение принято не было{85}.

Однако, в любом случае, находясь в тюрьме, Людовик XVII мог быть лишь символом роялистского сопротивления, что ставило вопрос о регенте, который мог бы координировать действия роялистов и внутри страны, и за её пределами. В глазах сторонников монархии к лету 1794 г. таким человеком стал дядя Людовика XVII Людовик-Станислас-Ксавье.

Принц родился в Версале 17 ноября 1755 г.{86} Его отцом был старший сын Людовика XV Людовик-Фердинанд (1729–1765), носивший титул Дофина, матерью — Мария-Жозефа Саксонская (1731–1767), дочь Августа III — короля Польши и государя Саксонии. Ребёнок, получивший титул графа Прованского, был четвёртым сыном в семье. Его самый старший брат, Людовик-Жозеф-Ксавье, герцог Бургундский (1751–1761), «по общему мнению, был прирождённым королём. Живой, обаятельный и вместе с тем самолюбивый и властный мальчик любил и умел всегда и во всём быть первым. Окружающие с восторгом и умилением угадывали в этом ребёнке черты будущего властелина Франции»{87}. Однако он скончался даже раньше своего отца. Второй сын, Ксавье-Мари-Жозеф, герцог Аквитанский (1753–1754), не прожил и года.

Старшим товарищем по детским играм для графа Прованского стал его брат Людовик-Огюст, герцог Беррийский (1754–1793), будущий Людовик XVI. А несколько позже у супружеской четы родится ещё один сын, Шарль-Филипп, граф д’Артуа (1757–1836). Много лет спустя он станет последним французским монархом из династии Бурбонов под именем Карла X. Биографы отмечают, что родители больше любили старшего сына, герцога Бургундского, тогда как гувернантка, графиня де Марсан (Marsan){88}, до конца жизни оставалась особенно привязана именно к Людовику-Станисласу-Ксавье. 1761 г., когда умер герцог Бургундский, многое изменил. После этого герцоги Беррийский и Прованский прошли, наконец, церемонию большого крещения, и оба получили имя «Людовик». Из этих двух сыновей родителям талантливее казался младший, однако всем было понятно, что корону получит старший.

Немного повзрослев, в апреле 1762 г. граф Прованский должен был, как тогда говорили, «passer aux hommes», то есть его должен был начать воспитывать мужчина, а не женщины, как ранее. И для него, и для старшего брата таким наставником стал герцог де Ла Вогийон (de La Vauguyon){89}.

По воспоминаниям герцога де Крои, герцог Беррийский воспитателя не любил и перестал к нему прислушиваться, едва женившись{90}. В то же время на его брата Ла Вогийон обладал «огромным влиянием»{91}, Людовик-Станислас сохранил к наставнику тёплые чувства и в 1771 г. доверил тому руководство созданием своего Дома.

Образование братьев было вполне адекватно стоявшим перед ними задачам{92}. Граф Прованский хорошо знал латынь{93} и любил латинских авторов (томик Горация был с ним до конца жизни), говорил по-итальянски и по-английски{94}, разбирался в религиозном церемониале и фундаментальных законах французской монархии. Он был хорошим историком{95}, отличался прекрасной памятью{96}, любил и умел привести подходящую к случаю цитату и не отказывал себе в удовольствии сделать в письме отсылку к кому-либо из античных авторов{97}. Шатобриан называл его «принцем, известным своей просвещённостью, неприступным для предрассудков»{98}. Нередко можно встретить утверждения, что он «существенно превосходил братьев в науках и словесности»{99}. Впрочем, разумеется, подобные суждения трудно принимать на веру.

Относительно степени религиозности графа Прованского между историками согласия нет: если одни, как Э. Левер, полагают, что «уроки христианского смирения, производившие впечатление на его брата, абсолютно на него не действовали»{100}, то другие, как Ф. Мэнсел, уверены, что «богословие было существенной частью его образования, и он всегда будет способен процитировать Библию, по крайней мере так же часто, как классических авторов. Всю жизнь он оставался практикующим, а может быть, даже и верующим католиком»{101}. Необычно большое количество религиозных сочинений в его личной библиотеке заставляет скорее склониться ко второму варианту. Возможно, прав один из ранних биографов Людовика, отметивший: «Он был религиозен, но это была просвещённая религия. Он, как и отец, умел соединить философскую мудрость с тем благочестием, которое уберегает от ошибок человеческий разум»{102}. Так или иначе, современники в благочестии принца, а затем и короля не сомневались. Один из них писал:

Мне кажется, в своих религиозных убеждениях он искренен, и уж, вне всякого сомнения, тщательно исполняет все предписанные обряды. Никогда не упускает случая ежедневно прослушать мессу и, выполняя установленное его религией, всегда воздерживается от мяса по пятницам и субботам{103}.

Следующим поворотным моментом в жизни принца стал 1765 г., когда скончался его отец. Людовику-Станисласу было тогда 10 лет, а в 11 он потерял и мать. После смерти Людовика-Фердинанда титул Дофина перешёл к герцогу Беррийскому, а граф Прованский приобрёл титул Месье (Monsieur).

Когда Людовик-Станислас немного подрос, в апреле 1771 г. Людовик XV принял решение об официальном создании его Дома. Не углубляясь во взаимоотношения принца с его офисье{104}, значительная часть которых принадлежала к титулованной знати; назову лишь тех из них, кто сохранит связи с Месье в годы Революции.

Гардеробмейстером числился Клод-Антуан де Безьяд (de Béziade), маркиз д’Аварэ (d’Avaray) — впоследствии депутат Генеральных штатов от дворянства, предложивший принять «Декларацию обязанностей человека и гражданина». Оставшись верным монархии, он проведёт 9 месяцев в тюрьме в эпоху Террора, а после Реставрации Людовик XVIII вернёт ему должность гардеробмейстера. Его старший сын станет одним из самых близких друзей и соратников принца, младший погибнет после неудавшейся высадки на Кибероне{105}.

Обер-камергером графа Прованского в «Королевском альманахе» значится Франсуа-Клод-Амур дю Шарьоль (du Chariol), маркиз де Буйе (de Bouillé) — известный генерал, печально прославившийся впоследствии подавлением в 1790 г. восстания военного гарнизона в Нанси и той злосчастной ролью, которую он сыграл во время бегства Людовика XVI в Варенн. В апреле 1791 г. граф Прованский поручит ему вести переговоры с королём Пруссии и императором по поводу операций, «целью которых должно стать освобождение короля и благо Франции»{106}. С 1792 г. он будет воевать под знамёнами принца Конде.

Клод-Луи-Рауль, граф де Ла Шатр (de La Châtre) служил Месье начиная с 1771 г., к 1779 г. дослужился до первого камер-юнкера. Бригадный генерал (maréchal de camp){107} (1788), депутат от дворянства в Генеральных штатах, он последует за Месье в эмиграцию и будет сражаться с революцией во главе различных подразделений (в том числе и на Кибероне). Летом 1796 г. граф Прованский напишет, что тот был его другом на протяжении двадцати лет{108}. При Империи граф де Ла Шатр станет агентом влияния (а затем и послом) Людовика XVIII при Сент-Джеймском дворе. После Реставрации король вернёт ему должность первого камер-юнкера, осыплет почестями, сделает пэром и герцогом.

Шарль-Сезар, граф де Дама д’Антини (de Damas d’Antigny) — свитский дворянин Месье (1776), троюродный брат Ш. М. Талейрана. Участник Войны за независимость США, полковник. Граф де Дама также окажется замешан в попытке бегства короля в 1791 г.: когда он явится со своими войсками, чтобы освободить королевскую семью, выяснится, что уже поздно. Он будет арестован, выпущен по амнистии и сразу же последует за графом Прованским в эмиграцию. Принц сделает его капитаном гвардии, затем бригадным генералом (maréchal de camp) (1795). После Реставрации Людовик XVIII будет назначать его на важнейшие военные должности, сделает герцогом и первым камер-юнкером (после смерти графа де Ла Шатр).

Свадьба Людовика-Станисласа состоялась 14 мая 1771 г. Людовик XV выбрал ему в жёны Марию-Жозефину Савойскую, дочь наследника трона Виктора-Амедея Савойского и внучку короля Сардинии. Невеста была на два года старше жениха. Двор оказался настроен к ней весьма критично; и она, в свою очередь, по всей видимости, не смогла его полюбить. Отлично зная, что её считают слишком провинциальной, принцесса не видела необходимости изменять принципам, в которых была воспитана. Однажды, когда она отказывалась принять участие в королевской театральной постановке, и Мария-Антуанетта заметила, что принцесса могла бы и не быть столь щепетильной, раз играет сама королева, Мадам гордо ответила: «Если я и не королева, я из того дерева, из которого их делают!»{109}

Разумно было бы дополнить эти сугубо биографические сведения кратким рассказом о характере принца, однако это едва ли возможно: несмотря на то что жизнь Месье постоянно проходила на виду, и отдельные её эпизоды отражены в многочисленных бумагах и мемуарах, по сути, ни один из биографов, не отдаваясь во власть фантазии, не может ответить на вопрос, что представлял из себя граф Прованский: каковы были его желания и надежды, склад характера, политические взгляды. Это то и дело приводит историков к необходимости — осознанно или неосознанно — приписывать Месье те интенции, которые казались бы им уместными и логичными, но которые совершенно невозможно подтвердить с опорой на конкретные документы.

На мой взгляд, подобная ситуация объясняется тем, что с юных лет граф Прованский научился использовать публичный образ жизни, неотъемлемый от статуса принца крови, себе на благо; он был мастером репрезентаций. Он намеренно создавал и проецировал вовне те образы «сына Франции», которые отвечали его интересам, и уловить за этой системой образов его собственный характер весьма сложно.

Одним из таких образов была роль просвещённого и щедрого мецената, которую Людовик-Станислас избрал для себя ещё до воцарения брата. «Он ежедневно собирал у себя литераторов и учёных, обсуждал с ними всё, что имело отношение к их работе, осыпал благодеяниями большое количество художников и выдающихся авторов»{110}.

Казначеем Месье был назначен Дени Пьер Жан Папийон де Ла Ферте (Papillon de La Ferté). Он был не только искусным финансистом, интендантом королевских Малых забав, но и автором трудов по географии, астрономии, математике, знаменитым коллекционером живописи (он интересовался прежде всего пейзажами известных художников), администратором Оперы и Королевской школы пения.

Придворным врачом Месье стал Антуан Порталь (Portal) — автор ряда трудов по медицине, заведующий кафедрой анатомии в Королевском коллеже (позднее Коллеж де Франс). Вскоре он был избран членом Академии наук. Первым советником Месье был Жакоб-Николя Моро (Moreau) — известный в то время юрист, журналист и историк, Первый историограф Франции; советником — будущий депутат Генеральных штатов от третьего сословия Ги-Жан-Батист Тарге (Target), в чьём доме бывали Ж.Л. д’Аламбер, М.-Ж. Кондорсе, Б. Франклин, Т. Джефферсон. В 1785 г. он будет единогласно принят во Французскую академию. Гардеробмейстером графа Прованского служил Антуан-Венсан Арно (Arnault) — поэт, автор популярных трагедий. При Наполеоне он станет членом Института и академиком. Одним из камердинеров — Луи-Робер-Парфэ Дюрюфле (Duruflé), известный поэт, баллотировавшийся, правда неудачно, в Академию.

В 1781 г. химик и физик Жан-Франсуа Пилатр де Розье (Pilâtre de Rozier), входивший в окружение Месье и состоявший на службе у Мадам, пользуясь их поддержкой, открыл Научный музей для «поощрения прогресса многих наук, имеющих отношение к искусствам и торговле». Вскоре его стали называть «музей Месье»{111}, и очень быстро Музей стал едва ли не самым популярным учреждением такого рода во Франции. Он функционировал в режиме своеобразного клуба, в рамках которого любители могли встречаться с учёными, приобретшими европейскую известность. Кроме того, Музей предоставлял учёным лаборатории для опытов; торговцев и фабрикантов учили там обращению с новыми машинами. В Музее Месье преподавали математику, физику, химию, анатомию, иностранные языки. В 1785 г. после смерти основателя{112} Месье вместе с графом д’Артуа взяли Музей под своё покровительство и переименовали в Лицей. К преподаванию были привлечены Ж.-Ф. Мармонтель, секретарь Академии и историограф Франции, М. Ж. Кондорсе, известный философ-просветитель, секретарь Академии наук и член Академии; курсы по истории вёл Д. Ж. Гара, по химии и естественной истории — А.Ф. де Фуркруа{113}.

Широко известны были и те, кто работал у графа Прованского секретарями. Клод-Карломан Рюльер (Rulhière), дипломат, поэт и историк, друг Ж.-Ж. Руссо, занимавший этот пост с 1773 г., впоследствии стал членом Академии. Другой секретарь с 1778 г., Жан-Николя Демюнье (Démeunier), автор «Энциклопедии», славился своими переводами с английского и считается одним из предвестников социальной антропологии. Став депутатом Генеральных штатов от третьего сословия, он будет работать вместе с Тарге в Конституционном комитете. Ещё одним секретарём Месье в 1775 г. был назначен Жан-Франсуа Дюкис (Ducis) — известный писатель, поэт и драматург, автор пьес на античные сюжеты и многочисленных подражаний Шекспиру, которые он умудрялся сочинять, не зная английского языка. В 1778 г. он занял в Академии место Вольтера: злые языки говорили, что основной причиной для этого стало желание «бессмертных» сделать приятное графу Прованскому{114}.

Всё это было широко известно. Вольтер восхвалял стремление графа Прованского возродить времена трубадуров{115} и отмечал в одном из писем: «Пока Месье принимает в чём-то участие, во Франции продолжает существовать хороший вкус»{116}. Философ не отказал принцу в том, чтобы написать специальный текст для праздника, который тот давал для королевы в Брюнуа 7 октября 1776 г.{117}

Людовик-Станислас и сам считался человеком широко образованным и не чуждым литературного труда. В юности он писал заметки в Mercure de France, Gazette de France и Journal de Paris, причём особенно любил посмеяться над чужим легковерием: то он описывал неизвестное науке животное, якобы найденное в Чили, то начинал сбор средств в пользу ходящего по воде часовщика из Лиона{118}. Особенно удалась ему, по воспоминаниям современников, мистификация с фантастическим животным. Придумав существо с ногами страуса, рогами буйвола, хвостом обезьяны и львиной гривой, он не только опубликовал о нём заметки в ряде парижских газет, но и приказал выпустить сотни гравюр, пока читающая публика окончательно не поверила в абсолютную реальность такого монстра{119}. В другой раз он опубликовал в Mercure de France протокол осмотра багажа, якобы поступивший с марсельской таможни, согласно которому в багаже французского консула в Александрии были найдены крокодильи яйца, из которых за время пути вылупились крокодилы и кинулись на таможенников{120}.

Кроме того, граф Прованский писал неплохие стихи, широко известно было и его увлечение историей. «Месье жил обычно довольно уединённо, — вспоминает современник, — занимаясь литературой и делая исторические записи о тех событиях при дворе, которые проходили перед его глазами. Этот принц был единственным историком, которого я знал при дворе Людовика XVI»{121}.

В том же 1801 г., когда вышли эти мемуары, Людовик XVIII напишет по поводу этой фразы:

Чистая правда, что довольно долго я жил достаточно уединённо, что я всегда любил литературу, однако я не делал исторических записей и ещё менее того могу считаться историком. У меня действительно в 1772 г. была такая прихоть — написать воспоминания, я даже написал три десятка страниц, и возможно даже, что я не сжёг их с другими своими бумагами, когда дважды их пересматривал — в 1789 и 1791 гг. Если г-н С. и правда прочитал эту дребедень, написанную семнадцатилетним мальчишкой, то он судит меня слишком снисходительно.

Я также накропал немало стихов. За исключением логогрифа, для которого было избрано слово Пифагор, опубликованного под псевдонимом в Mercure, и мадригала, который я оставил у себя, все остальные постигла та участь, которой они заслуживали: ещё до того, как успевали просохнуть чернила, они перекочёвывали с моего стола в камин. Единственное мало-мальски значительное произведение, которое вышло из-под моего пера, но так и не было опубликовано, — это перевод книги Горация Уолпола под названием «Исторические сомнения касательно жизни и правления Ричарда III»{122}.

Король, безусловно, рисуется, «не придавая значения» ни тем стихам, которые дошли, пусть в пересказах, до наших дней, ни многочисленным публикациям в том же Mercure. Однако он прав: историком его назвать действительно сложно. Впрочем, всё это не отменяет его сильнейшего интереса к научным знаниям. Как вспоминает один из его слуг, даже церемонию lever Людовику-Станислас использовал для научных бесед на интересующие его темы: «Поскольку он обладал обширными знаниями, то не упускал случая ими блеснуть. Если появлялся доктор Лемонье (Lemonnier), разговор сразу же заходил о ботанике, с историографом Моро он беседовал о хартиях и хрониках, о литературе — с академиком Рюльером, о городских слухах — с медиком его конюшен […] а приходивший почти каждое утро доктор Бошен (Beauchênes) сообщал ему вчерашние новости»{123}.

Другим образом, который создавал Месье, был образ верного и любящего брата. Граф Прованский на людях, как правило, демонстрировал свою лояльность брату, а затем и государю, неизменно был с ним благожелателен и корректен, устраивал для королевской четы празднества в своих замках. После провозглашения герцога Беррийского королём все три брата и их семьи проводили много времени вместе, встречаясь почти каждый вечер; из-за закрытых дверей нередко доносились раскаты хохота. Из переписки Марии-Антуанетты мы знаем, что всякий раз, когда между ней и Месье происходил конфликт, Людовик-Станислас стремился к примирению, часто сопровождал Марию-Антуанетту во время её поездок за пределы дворца. Вообще, складывается впечатление, что Месье всегда стремился к скорейшему прекращению любых споров и разногласий внутри королевской семьи{124}.

Чем ближе к Революции, тем чаще принц поддерживал брата и в политических вопросах. Он разделял позицию Людовика XVI в его резко отрицательной реакции на «Женитьбу Фигаро»: считается, что именно он руководил нападками на Бомарше и чуть ли даже не оплачивал кампанию против него{125}. Во время участия в обеих Ассамблеях нотаблей он всякий раз, в отличие от большинства других принцев, выступал на стороне короля и проводил через свои бюро нужные короне решения. И наконец, когда за несколько дней до королевской декларации о созыве Генеральных штатов ряд принцев (принц Конде, герцог де Бурбон{126}, герцог Энгиенский{127} и др.) отправили королю так называемое «Письмо принцев», в котором предупреждали о том, что монархия может пострадать от неконтролируемых дебатов, и негодовали, что права первых двух сословий оказываются серьёзно ущемлены, граф Прованский подписать письмо отказался{128}, оказавшись одним из немногих принцев крови, которые стояли на стороне монарха.

Тем не менее Людовик XVI так и не ввёл брата в королевский Совет. Мерси д’Аржанто поясняет логику такого решения: королевская семья боялась, что граф Прованский станет играть в нём роль первого министра{129}. Впрочем, ситуация ясна и без австрийского дипломата: со времён Фронды короли Франции опасались допускать родственников к политике, понимая, что их сложно отправить в отставку и удалить от двора, как обычных министров.

Несмотря на то что место в Совете ему не предложили, Месье делал всё, чтобы создать образ твёрдого и дальновидного политика. Он нередко обсуждал со своими приближёнными вопросы текущей политики, формировал о них своё мнение и стремился донести его как до брата, так (нередко) и до широкой публики. Сразу после воцарения Людовика XVI, в октябре 1774 г., граф Прованский направил королю мемуар против возвращения парламентов, озаглавленный «Мои мысли». В те годы принц выступал против Тюрго и немало делал для того, чтобы добиться отставки реформатора{130}, стремился отстранить от власти Ж. Неккера{131}, ему приписывали карикатуры на Тюрго и Калонна{132}. И впоследствии граф Прованский никогда не упускал возможность подчеркнуть свою политическую роль. Выступая перед братом после закрытия первой Ассамблеи нотаблей (1787), он не преминул отметить, что «счастлив быть первым дворянином королевства, поскольку это даёт ему возможность выступать перед королём от имени дворянства»{133}.

Созданные принцем образы, по большей части, работали и довольно успешно. Он нравился людям, снискал репутацию человека умного и вдумчивого. Это хорошо видно по воспоминаниям современников. Герцог де Крои, вспоминая про одно из выступлений Месье в 1775 г., рассказывает, что тот говорил «великолепно» и «с изяществом». «Мы все были очарованы, поскольку он продемонстрировал величайший талант для работы в Совете. Это было действительно впечатляюще для его двадцати лет, невозможно представить ничего лучше […] Грация, сила, справедливость, благородство, наконец тон и суть, — всё там было»{134}. «Месье держал себя с большим достоинством, чем король»{135}, напишет в своих мемуарах Ж.-Л. Г. де Кампан, придворная дама Марии-Антуанетты. Даже те современники, которые относились к Месье с презрением, как Ж.-Л. Сулави, признавали, что ради получения должностей, возвышения фаворитов и сколачивания своей группировки он интриговал меньше, чем королева, а в его финансах царил порядок{136}.

В результате к середине 1780-х гг. популярность Месье была едва ли не больше популярности любого другого члена королевской семьи: ему верили, его любили, с ним связывали надежды. В 1784 г., на премьере «Женитьбы Фигаро», зал приветствовал его бурными овациями{137}. Когда в 1787 г. падение авторитета Людовика XVI и Марии-Антуанетты вызвало лавину оскорбительных памфлетов и сатирических гравюр, на эстампе, изображающем умирающую Францию, именно Месье перевязывал ее раны. Когда 17 августа того же года граф Прованский прибыл в Счётную палату для регистрации королевского эдикта, его встретили цветами и шквалом аплодисментов, тогда как графа д’Артуа, приехавшего с тем же эдиктом в Налоговую палату, освистали{138}.

Этот политический капитал граф Прованский удачно использовал в начале Революции. После переезда королевской семьи в Париж в октябре 1789 г. ходили разговоры о том, что его следует назначить главой Совета{139} или правительства. Американец Г. Моррис передаёт в своей дневниковой записи от 4 января 1790 г., что слышал от Талейрана, будто Месье написал королю письмо с требованием места в Совете{140}.

Казалось, принц, столь долгие годы отодвигаемый от власти, наконец находится от неё в одном шаге. По некоторым свидетельствам, его благосклонности искал Э.-Ж. Сийес{141}, с ним начал активно сотрудничать граф де Мирабо, заявивший, что династия погибнет, если Месье не возьмёт в свои руки бразды правления{142}. В бумагах Лафайета даже якобы сохранился написанный рукой Мирабо проект, датируемый 20 октября 1789 г., в котором говорилось, что все принцы крови, кроме одного, состоят в заговоре против революции или подозреваются в этом; соответственно, доверием может пользоваться только Месье. Лишь он в силах спасти всех, объединив короля и революцию{143}. Так или иначе, точка зрения о том, что переговоры с Мирабо королевская семья во многом вела через Месье, весьма распространена{144}. Также видится очень похожим на правду, что в этот период Мирабо рассматривал графа Прованского как замену герцогу Орлеанскому{145}, находясь в поисках принца более решительного и менее скомпрометированного. Месье, в свою очередь, был открыт для любых предложений{146}. Судя по всему, в окружении Месье Мирабо опирался на герцога де Леви (Levis){147}, вместе с которым мечтал превратить графа Прованского как минимум в первого министра.

Сотрудничество, впрочем, оказалось недолгим, очень быстро граф Прованский стал вызывать у Мирабо раздражение своей плохой управляемостью. «Он обладает невинностью ребёнка, — делился Мирабо в одном из писем, — но в этом же заключается и его слабость, его чрезвычайно сложно заставить понять, что если он пустит дела на самотёк, то станет вторым герцогом Орлеанским»{148}. С точки зрения Мирабо, Месье не хватало опыта и решительности, он полагал, что королева «обхаживает его и расстраивает его планы»; в свою очередь, граф Прованский «смягчается и не радуется своим успехам»{149}.

«Королева, — писал Мирабо в другом письме, — относится к Месье как к цыплёнку, которого ей нравится гладить через прутья решётки клетки, но она опасается выпускать его на волю, а он позволяет так к себе относиться»{150}. Небезынтересно, что Л. Блан цитирует другое письмо Мирабо — из вторых рук, но источнику он полностью доверяет, — в котором тот якобы пишет, обращаясь к графу Прованскому:

Умоляю, умоляю вас, умерьте ваше нетерпение, которое погубит всё. Именно потому, что вы от рождения поставлены так близко к престолу, вам трудно переступить отделяющую вас от него единственную ступень. Мы живём не на Востоке и не в России, чтобы относиться к вещам так легко… Во Франции народ не подчинился бы революции сераля{151}.

Так или иначе, ни получить место в Совете, ни «объединить короля и революцию» графу Прованскому не удалось. Он по-прежнему пользовался популярностью у парижан, но с падением авторитета монархии его шансы взнуздать Революцию таяли на глазах. В феврале 1791 г. были задержаны попытавшиеся покинуть Париж две тётушки короля — мадам Аделаида и мадам Виктория. Как писал впоследствии сам Людовик XVIII, события 1791 г. «заставили меня поверить, что у меня нет реального выбора, кроме как между изменой и мученичеством: первое внушало мне ужас, и я не чувствовал большого призвания ко второму»{152}. Наконец был найдет третий путь: бегство за границу.

Граф Прованский покидает Париж в один день с королевской семьёй, но, в отличие от неё, благополучно пересекает границу: граф д’Аварэ{153}, которому было поручено подготовить отъезд, не сделал ни единой ошибки, и всё удалось сохранить в тайне. О том, что Месье нет в Люксембургском дворце, где он тогда проживал, не знал даже его камердинер. Оказавшись за пределами страны, принц сразу же воссоединился с братом, графом д’Артуа, покинувшим Францию после 14 июля, и поселился в замке Шёйнборнлуст (Schonbornslust) под Кобленцем, предоставленном ему электором Трира{154}.

10 сентября 1791 г. графы Прованский и д’Артуа предают гласности объёмный документ, в котором они обращаются к Людовику XVI с просьбой не подписывать новую Конституцию, «которую отвергает его сердце, которая идёт вразрез с его собственными интересами и интересами его народа, а также с обязанностями короля»{155}. Это обращение, по сути, представляет собой подробный и конкретный манифест, расставлявший все точки над і в том, как видят сложившуюся ситуацию братья короля. В нём, среди прочего, были и такие слова:

Не беспокойтесь о своей безопасности, мы существуем лишь для того, чтобы служить вам, мы с усердием работаем над этим, и всё идёт отлично; даже наши враги слишком заинтересованы в вашем сохранении, чтобы совершить бессмысленное преступление, которое приведёт их к гибели.

Впоследствии эта записка будет фигурировать на процессе Людовика XVI; король тогда сделает всё, чтобы дезавуировать своих братьев{156}. 11 сентября к этому посланию присоединились{157} принц Конде, герцог де Бурбон и герцог Энгиенский.

Вскоре Людовик XVI направил принцам официальный ответ{158}, в котором отмечал, что народ терпел лишения только в ожидании Конституции, которую едва ли уместно менять сразу после её принятия. Монарх отметал обвинения в развязывании войны против собственного королевства и прямо говорил о том, что братья ставят его в очень двусмысленное положение.

Таким образом, складывалась совершенно беспрецедентная (впрочем, как и сама Революция) ситуация, когда король с королевой находились на свободе de jure, но были лишены её de facto. В этих условиях королевская семья официально не забывала подчёркивать, что все её действия и решения сугубо добровольны и одновременно в тайной переписке не раз давала понять, что это не так. В этих условиях логично было бы, чтобы принцы, чьи руки не были связаны, действовали от имени короля. Однако логика плохо уживалась с конкретным политическим раскладом: отношения монарха с братьями были далеки от идеальных; Людовик XVI абсолютно не был уверен в своей готовности одобрить идеи принцев, тем более что любая их активность лишь оттеняла его собственную слабость; по требованию революционных властей королю не раз приходилось дезавуировать действия родственников; в окружении принцев на первых ролях нередко находились люди, Людовику лично неприятные, и наоборот.

К тому же был совершенно не понятен юридический статус принцев. В традициях французской монархии было назначение регента или наместника королевства на то время, пока государь не может править. А. Ф. Бертран де Мольвиль, бывший в 1791–1792 гг. морским министром и до последнего поддерживавший королевскую семью, рассказывает в своих мемуарах, что в 1789 г. король вручил барону де Бретёю{159} (Breteuil) полномочия вести от его имени переговоры с иностранными державами, а графу Прованскому — документ, назначавший его наместником королевства на случай, если Людовик XVI не сможет исполнять свои обязанности. Когда кризис миновал, Месье вернул ему эту бумагу. После неудачного бегства в Варенн, Людовик XVI поручил Х.А. фон Ферзену снова передать графу Прованскому соответствующие полномочия{160}. Этот документ, датированный 7 июля 1791 г., воспроизведён в книге «Граф Ферзен и французский двор», хотя и с пометкой: «Копия, сделанная рукой Ферзена»; он адресован обоим братьям, которым вручается вся полнота полномочий{161}.

Месье тут же написал барону де Бретёю о полученном им документе, барон приехал встретиться с принцами и уговорил оставить ему свидетельство его полномочий от 1789 г. как семейную реликвию, дав при этом слово чести никак его не использовать. Но слова не сдержал и даже препятствовал впоследствии признанию Месье регентом{162}. Впрочем, само существование этой бумаги до сих пор не подтверждено. И хотя арест короля явно продемонстрировал европейским державам, что Людовик XVI находится в плену у революционеров и лишён свободы передвижения, графам Прованскому и д’Артуа приходилось изобретать для подтверждения своих прав довольно экзотические и мало убедительные с юридической точки зрения формулы{163}, по-прежнему позволявшие иностранным правительствам поступать исключительно в соответствии со своими собственными интересами.

Узнав о бегстве Месье, сделали свой ход и французские власти. 31 октября 1791 г. Законодательное собрание приняло декрет о том, что поскольку наследник престола несовершеннолетний, то Людовику-Станисласу-Ксавье предлагается как потенциальному регенту в соответствии с Конституцией 1791 г. вернуться в страну в течение двух месяцев, или он будет лишён права на регентство{164}. 11 ноября король направляет Месье соответствующее письмо, 3 декабря граф Прованский ему отвечает:

Приказ присоединиться к Его Величеству не является свободным выражением его воли, и моя честь, мой долг, даже мои тёплые чувства не позволяют мне ему подчиниться. Если Ваше Величество желает узнать мои более подробные мотивы, я молю его вспомнить моё письмо от 10 сентября сего года{165}.

Всё это не улучшало отношений между братьями, чрезвычайно мешало делу и позволяло европейским державам отмахиваться от просьб принцев, поскольку формально те никого не представляли, кроме самих себя. 16 января 1792 г. во Франции было официально объявлено, что Месье лишается права быть регентом королевства.

После того как до эмигрантов дошло известие о восстании 10 августа 1792 г., граф Прованский удвоил усилия, направленные на то, чтобы европейские державы признали его регентом. Екатерина II поддерживала его устремления, король Пруссии не возражал, но всё блокировал император — и потому, что Мария-Антуанетта была австрийской принцессой, и потому, что его к этому подталкивал барон де Бретёй, настаивавший, что именно он действует от имени Людовика XVI{166}.

Людовик-Станислас узнал о казни своего брата, находясь в городе Хамм в Вестфалии. 28 января 1793 г. он публикует декларацию, извещая о вступлении на престол своего племянника, Людовика XVII, объявляя себя регентом по праву рождения и в соответствии с фундаментальными законами королевства{167}, а королеву именуя «царственной матерью и опекуншей» (tutrice). Граф д’Артуа провозглашался наместником королевства. Беря на себя обязательство всячески способствовать освобождению членов королевской семьи, граф Прованский бегло набросал и контуры будущего государственного устройства:

восстановление монархии на неколебимых основах Конституции; исправление злоупотреблений в административной системе; восстановление религии наших отцов во всей чистоте культа и канонической дисциплины; воссоздание магистратур для поддержания общественного порядка и отправления правосудия; восстановление французов всех сословий в их законных правах, равно как и в правах пользования их захваченной и узурпированной собственностью; суровое и показательное наказание преступлений; восстановление законов и мира.

Под «мы» в данном случае подразумевались все принцы крови, оказавшиеся за пределами страны. Пестель отмечает: «Когда формула „древняя конституция“ была взята на вооружение роялистами в эмиграции как положительная антитеза „Старому порядку“, против которого выступали революционеры, они почувствовали себя вынужденными дать точное определение status quo ante{168}, который собирались установить. Говоря иными словами, в ответ на проекты конституционалистов, которые те разрабатывали между 1789 и 1792 гг., пришли к тому, чтобы „конституционализировать“ (constitutionnaliser) „древнюю конституцию“. Что собирались восстанавливать, 1774-й, 1788-й или 1789-й? Входили ли в это габель и Бастилия? В этом контексте формулировка „исправление злоупотреблений“, выдвинутая графом Прованским, отражала минимальный консенсус между эмигрантами и делала их позицию более гибкой. Если до того споры велись вокруг Генеральных штатов и восстановления парламентов, монархия в изгнании могла воспользоваться термином „злоупотребления“, чтобы согласиться на уступки, сохраняя преемственность с древней конституцией»{169}. Это суждение видится мне остроумным, но лишённым доказательств. «Старый порядок» выступал как антитеза «новому»{170}, этот термин имел явные негативные коннотации, в этом плане было бы странно, чтобы его употребляли роялисты. Кроме того, хотя Пестель оперирует формулой «древняя конституция без злоупотреблений»{171}, как ясно видно из декларации, речь шла об исправлении злоупотреблений не конституции, а административной системы. И наконец, из этой декларации как раз и не видно, чтобы граф Прованский был согласен на какие бы то ни было уступки, осознание их необходимости придёт к нему позднее.

В декларации регент также подтверждал обязательства, взятые на себя им самим и другими принцами крови в посланиях Людовику XVI от 10 сентября 1791 г., «а также в иных принятых нами документах, выражающие наши принципы, чувства и волю, на которых мы стояли и неизменно стоять будем». Любопытно при этом, что в послании от 10 сентября принцы, по сути, сулили лишь одно: протестовать против всех решений Людовика XVI, идущих вразрез с основными законами французской монархии: отмены сословий, гражданского устройства духовенства, Конституции 1791 года и других{172}. В написанном в тот же день письме принцу Конде содержится та же информация, сопровождённая просьбой довести её до войск{173}; тогда же граф Прованский подписывает и аналогичное обращение «К французским эмигрантам»{174}. В итоге Месье был признан регентом эмигрантами, обосновавшимися в Германии, Голландии, Швейцарии, Италии и Англии{175}, но не большинством европейских стран.

Оба эти решения — провозглашение регента и наместника королевства — требуют отдельного комментария.

Ситуация с правилами назначения регента была во Франции довольно запутанной. Прежде всего, формально под вопросом оказывалась сама необходимость такого поста. Хотя с 1374 г. совершеннолетие монарха наступало, «когда он достигнет четырнадцатого года своей жизни»{176}, в соответствии с эдиктами 1403 и 1407 гг. король во Франции всегда считался совершеннолетним, что, собственно, позволяло ему стать сувереном в любом возрасте. Кроме того, не существовало никаких писаных правил в отношении регента. Если умирающий король оставлял распоряжения на сей счёт (а он имел полное право это сделать), после его смерти их было легко оспорить; если не оставлял, вокруг регентства нередко разворачивалась борьба внутри самой королевской семьи. Прецедент можно было подобрать на любой вкус: по завещанию Людовика VIII в 1226 г. регентшей стала его жена, Бланка Кастильская; в 1380 г. регентом ненадолго стал брат покойного короля Людовик Анжуйский; в 1484 г. в соответствии с желанием покойного Людовика XI регентшей сделалась его дочь Анна. Помимо этого, ещё в 1484 г. на Генеральных штатах в пору малолетства короля и вовсе была выдвинута идея о том, что именно народ устами Генеральных штатов должен принимать решение о том, как будет организовано управление страной. Если добавить к этому, что ряд монархов (в частности, Людовик XIII и Людовик XIV) оставляли распоряжения о создании регентских советов, расписывая их состав и полномочия, что de jure было нарушением и фундаментальных законов, и традиций, поскольку посягало на полноту суверенитета преемников, то сложность проблемы можно оценить в полной мере.

В общем и целом к Новому времени все сходились на том, что регентом должна стать либо мать короля, либо его старший родственник мужского пола, поскольку оба эти варианта обеспечивали минимум проблем до наступления того момента, когда король сможет реально руководить страной. Однако ближайшие к концу XVIII в. прецеденты и здесь были противоречивы: при малолетнем Людовике XIV регентшей была провозглашена его мать, Анна Австрийская, при малолетнем Людовике XV полномочия регента были вручены племяннику покойного короля, герцогу Орлеанскому. Впрочем, поскольку до Анны Австрийской регентшами становились и Екатерина, и Мария Медичи, а Людовик XV стал сиротой в очень раннем возрасте, создавалось впечатление, что права королевы-матери на регентство имеют всё же несколько больше оснований.

Другое дело, что в ситуации, сложившейся зимой 1793 г., по сути, имел место клубок совершенно иных проблем. С одной стороны, в свете напряжённых отношений между королевской семьёй и братьями короля было очевидно, что Мария-Антуанетта продолжит политическую линию Людовика XVI куда лучше, чем Месье. Однако королева могла быть регентшей лишь формально, поскольку находилась в тюрьме. С другой стороны, Людовик XVI подписал Конституцию 1791 года, по которой регентом может быть только мужчина и уроженец Франции, и тем самым de facto лишил жену прав на регентство. Но по той же самой Конституции регента должны были избирать. С третьей стороны, провозглашение регентом Марии-Антуанетты сразу превращало её в политическую фигуру, что едва ли увеличивало её шансы остаться в живых.

Что же касается должности наместника королевства, то она в системе управления Франции была совершенно особой. Он обладал полномочиями, весьма схожими с полномочиями самого монарха и получал право командовать королевскими армиями (то есть фактически становился коннетаблем — до той поры, пока этот пост вообще существовал). Наместник обычно назначался лишь в исключительных, чрезвычайных обстоятельствах, для преодоления кризиса или же в случае слабости власти самого государя. Так, например, Антуан де Бурбон, уступив Екатерине Медичи титул регента, получил в ответ должность королевского наместника. Аналогичным образом Людовик XIII, предвидя, что регентом станет Анна Австрийская, сделал своего брата Гастона Орлеанского королевским наместником. Впрочем, насколько мне известно, это назначение графа д’Артуа никем не оспаривалось, и он сохранит за собой эту должность до самого начала Реставрации, до 1814 г.

Из Хамма Месье 19 ноября 1793 г. направился в Ливорно в надежде сесть на корабль и переправиться в Тулон, однако восстание было подавлено раньше, чем граф Прованский смог оказаться на французской земле. Не исключал он и возможности отправиться в Испанию, чтобы примкнуть к армии в Руссильоне. Вместо этого граф Прованский 28 декабря 1793 г. прибыл в Турин, к своему тестю, но, убедившись, что его не рады видеть, 24 мая 1794 г. выехал в Верону, которая тогда принадлежала Венецианской республике. Венеция оказалась той страной, которая согласилась его приютить, хотя и полуофициально, поскольку титул регента европейскими государствами признан не был.

Таким образом, к моменту падения диктатуры монтаньяров роялистское движение оказалось лишено лидера: революционеры не выпускали из рук Людовика XVII, европейские державы не признавали полномочия принцев и вели свою игру. Сторонникам монархии оставалось лишь надеяться на успехи держав антифранцузской коалиции: с восстаниями внутри страны Конвенту по большей части удалось справиться, была на время замирена даже Вандея. Однако перелом на фронтах и успехи республиканских войск, закреплённые к весне 1794 г., делали надежды на восстановление королевской власти весьма призрачными.

ГЛАВА 2

«ЧЁРНАЯ ЛЕГЕНДА» ГРАФА ПРОВАНСКОГО

Ряд действий и политических деклараций графа Прованского (а затем и Людовика XVIII) будет сложно понять, если не учитывать ту репутацию, которая сложилась у него в первые десятилетия жизни.

Ранее уже шла речь о том, какое большое внимание он уделял саморепрезентациям. Многие из них оказывались весьма успешными. Однако были и исключения: некоторые черты характера принца или эпизоды из его биографии воспринимались современниками негативно и портили его репутацию.

Одной из таких черт было стремление графа Прованского при любых условиях сохранять невозмутимость, не демонстрировать своих чувств окружающим, не нервничать и не суетиться перед лицом быстро меняющихся обстоятельств. Так, после получения известия о первой беременности Марии-Антуанетты, лишавшей его надежд получить престол, он делился с королём Швеции:

Я быстро овладел внешними проявлениями своих чувств и неизменно держу себя, как и прежде. Я не проявляю ни радости, которая могла бы показаться фальшивой, да и была бы ею, поскольку, говоря откровенно, и вы легко можете в это поверить, отнюдь её не чувствую, ни грусти, которую могли бы приписать малодушию{177}.

Это стремление не проявлять внешне своих чувств полностью находилось в традициях королевского двора. «Конкуренция в придворной жизни вынуждает, — писал ещё Н. Элиас, — к обузданию аффектов в пользу тщательно рассчитанной и детально выверенной в оценках позиции в обхождении с людьми»{178}. Хотя прежде всего это, конечно, относилось к самому королю. «Королевская невозмутимость имела причины теологические и теоретические: король должен контролировать испытываемые им чувства, поскольку никто не способен управлять, если он не научится до того управлять самим собой. Таким образом, есть время для церемониала, когда король ведёт себя невозмутимо и серьёзно, по образцу испанских государей, есть повседневность двора, когда ему позволено демонстрировать скуку, и есть разного рода деятельность, когда допустимо проявлять чувства или амбивалентные намерения. Гораздо лучше невозмутимости знать, как умело приоткрыть свои чувства, то есть притвориться или же просто продемонстрировать отношение к кому-либо, пристрастность — всё это слишком ценные инструменты при дворе, чтобы король ими пренебрегал»{179}.

Этим традициям граф Прованский полностью соответствовал, однако ко второй половине XVIII в. они уже во многом шли вразрез с новыми веяниями эпохи Просвещения, когда, по крайней мере на теоретически-философском уровне, больше ценились естественность или её имитация. В новых условиях бесстрастность из добродетели превращалась в порок, оборачивалась неискренностью и надменностью. Как любое несоответствие моде, она вызывала раздражение — тем большее, что Месье не был королём. Как отметит в своих воспоминаниях один из современников, графа Прованского «упрекали в Версале за надменность, настолько неуместную у брата короля, что это казалось почти нелепым»{180}. Возникал своеобразный парадокс: про Людовика XVI нередко говорили, что ему не хватает королевского величия, что он ведёт себя не как король{181}, тогда как Месье, напротив, порицали за то, что он ведёт себя как король. В 1815 г. Наполеон якобы скажет графу де Моле{182} о Людовике XVIII: «Это Людовик XVI, у которого меньше искренности и больше ума»{183}. «Менее искренний, чем его старший брат, — с презрением напишет другой современник, — Людовик XVIII, также как и он, по природе своей обладал той двуличностью, которая неотделима от слабости. Природное добродушие в соединении с определённой строгостью нравов помогало Людовику XVI компенсировать этот недостаток»{184}.

Таким образом, умение принца скрывать свои мысли и невозможность догадаться о его истинных чувствах в глазах недоброжелателей воспринимались как черты не положительные, а сугубо отрицательные. Как писал брат Марии-Антуанетты Иосиф II: «Месье — существо неопределимое, получше, чем король, но от него исходит лютый холод»{185}. Эта черта принца вызывала отторжение и у Мерси д’Аржанто: он не раз докладывал Марии-Терезии о том, что поведение Месье в отношении королевы настолько мудро и выверено, что заставляет заподозрить неладное{186}. «Амбициозный и скрытный придворный»{187}, скажет про графа Прованского графиня де Буанье.

Сходным образом характер графа Прованского виделся и с другого полюса, со стороны слуг:

Хотя [мои] обязанности не были ни трудными, ни сложными, из-за застенчивости, которую я тогда ещё не поборол, я выполнял их довольно неловко. Надо отдать должное принцу, он не проявлял ни малейшего нетерпения: ни слова не говоря, он ждал, пока моя рука перестанет дрожать. Но как, казалось, он не замечал мою неумелость, также он не замечал и мою ловкость, когда я стал менее неуклюжим: это был настоящий идол, который не проявлял ни неудовольствие, ни удовлетворение тем умением или его отсутствием, с которым ему служили его жрецы{188}.

Ж.-М. Ожеар (Augeard){189}, бывший секретарь Марии-Антуанетты, также жалуется в своих мемуарах на холодность Месье. По его словам, когда он прибыл в эмиграцию в 1791 г. и хотел встретиться с графом Прованским, тот сказал ему всего несколько слов, тогда как Мадам проговорила с ним больше трёх часов. Ожеар, считая, что оказал Людовику в прошлом немало услуг, был оскорблён до глубины души: «Вежливый человек лучше обращается со слугой, чем Месье принял меня». Однако когда Мадам спросила Месье, имеет ли он что-то против Ожеара, тот якобы ответил, что, напротив, считает его «очень галантным человеком»{190}.

По всей видимости, принц очень чётко разделял для себя ближний круг, где он мог позволить себе быть самим собой, и посторонних. Сохранились свидетельства того, что среди близких людей и тогда, и позднее он вёл себя легко и свободно, любил и умел пошутить, слыл великолепным рассказчиком. Как отмечал один из придворных (речь шла уже о временах Реставрации), король «перед людьми, которых хорошо знал», «остроумнейшим образом рассказывал даже самые непристойные анекдоты, и так играл лицом, что это сделало бы честь лучшим комикам»{191}.

С теми же, кто в этот ближний круг не входил, он держал себя совершенно иначе. «Его осторожность никогда не позволяла ему полностью открыть душу»{192}, напишет его первый советник. Особенно он был требователен к тем, кто принадлежал к его Дому: будучи добрым с ними, «он требовал, чтобы они служили ему усердно, исправно и с умом»{193}. Герцог де Кар рассказывал впоследствии историю, которую он пронёс через годы, и она видится мне весьма показательной. Когда только создавался Дом Месье, он отважился спросить у принца, попадают ли туда двое его знакомых, объяснив это нарушение этикета тем, что они очень волнуются и их «сердца сильно бьются» в ожидании добрых новостей. «А ваше сердце тоже сильно бьётся?» — неожиданно спросил Людовик-Станислас, положив руку ему на грудь. Юноша стал лепетать, что, если бы он мог надеяться на такую честь, то и его сердце колотилось бы столь же сильно, но Месье, всё для себя поняв, убрал руку, развернулся на каблуках и за следующие несколько лет не удостоил де Кара ни единым словом{194}.

Однако если невозмутимость принца оказалась лишь не очень успешной саморепрезентацией, то взаимоотношения с королевской семьёй повлияли на его репутацию куда более существенно. Несмотря на образ любящего брата, который Людовик-Станислас считал нужным создавать, эти отношения были очень непростыми и вредили принцу в глазах общественного мнения.

Немаловажной причиной отсутствия тепла между братьями мне видится бросающаяся в глаза разница их характеров. Если один славился своей прямотой и неумением скрывать свои чувства, то другой, напротив, редко избирал прямой путь. Будущего Людовика XVI обычно рисуют как «близорукого, застенчивого, угрюмого, неуклюжего»{195}, рассказывают, что «воспитателям не удалось преодолеть в нём ни природную вялость, ни робость характера», что он «был излишне уступчив, удручающе непостоянен, легко и как-то равнодушно отвергал собственные решения»{196}. Месье же был с юных лет человеком энергичным, светским, умеющим привлекать к себе людей. Способный быстро принять решение и следовать ему, Людовик-Станислас воспринимал брата как человека, легко поддающегося влиянию. «Слабость и нерешительность короля, — скажет он однажды, — неописуемы. Чтобы вы составили представление о его характере, вообразите смазанные маслом шарики из слоновой кости, которые вы тщетно стараетесь удержать вместе»{197}.

Людовик XVI за всю свою жизнь совершил лишь три небольших путешествия по стране (включая поездку в Реймс на коронацию){198} и плохо знал даже Париж. Когда Иосиф II делился с Людовиком XVI своими впечатлениями от поездки по Франции, выяснилось, что король представления не имеет, как выглядит поразивший императора Дом инвалидов{199}. В отличие от короля, Месье много путешествовал по стране. Ещё в 1777 г. он отправился в длительную поездку по югу Франции и, в частности, по своему графству; триумфальные встречи в Бордо, Марселе, Тарасконе, Ниме, Авиньоне произвели на него огромное впечатление{200}. В другие поездки он посещал Шамбери и Лион, побывал в Виши и Меце.

После того как герцог Беррийский женился на Марии-Антуанетте, молодые люди стали проводить много времени вместе. Братья были погодками, эрцгерцогиня — ровесницей младшего из них, и поначалу она так много внимания уделяла графу Прованскому и так любила бывать в его компании, что это стало вызывать тревогу у Мерси д’Аржанто, а через него — у Марии-Терезии. В 1773 г. в письме Мерси она специально отмечала: «Я хочу, чтобы моя дочь всегда остерегалась графа Прованского. Этот принц мне кажется фальшивым»{201}. Граф Прованский и в самом деле не просто с удовольствием проводил время с женой брата, но и постоянно выказывал себя галантным кавалером и ухаживал за австрийской эрцгерцогиней настолько, насколько позволяли приличия. Так однажды он подарил ей веер, украшенный следующими стихами: «В сильнейшую жару Я рад скрасить ваш досуг. Я буду рядом с вами, чтобы навевать зефиры, Ну а любовь придёт сама»{202}. В свете этого едва ли правы те современники, которые полагали, что Месье, унаследовав дипломатические принципы от отца, «постоянно пребывал в открытом противостоянии с Марией-Антуанеттой»{203}.

В конце концов императрица потребовала от своего посла присматривать, чтобы её дочь не сходилась с Людовиком-Станисласом слишком близко, поскольку сравнение будет не в пользу мужа{204}, и тот сделал всё для того, чтобы рассорить австрийскую принцессу и младшего брата герцога Беррийского{205}. Явно под его влиянием Мария-Антуанетта в своих письмах матери неоднократно отмечала, что характер графа Прованского куда менее искренний, чем ее собственный{206}.

Тем не менее до поры до времени Марии-Антуанетте, скорее, доводилось выступать посредницей между двумя братьями и заставлять их примиряться после частых ссор, одна из которых даже закончилась дракой.

В комнате графа Прованского, — рассказывает Мерси д’Аржанто, — на каминной полке стояла очень искусно сделанная фарфоровая статуэтка. Когда г-н Дофин оказывался в этой комнате, он приобрёл привычку рассматривать эту фигурку. Это тревожило г-на графа Прованского и как-то, когда г-жа Дофина смеялась над его страхами, г-н Дофин, державший в это время статуэтку в руках, выронил её, и она разлетелась на части. Г-н граф Прованский, поддавшись гневу, кинулся на г-на Дофина, схватил его за шиворот и несколько раз ударил. Г-жа Дофина, в замешательстве от этой сцены, кинулась их разнимать и ей даже поцарапали руку. Сразу же после ссоры они помирились{207}.

Впрочем, складывается впечатление, что будущий Людовик XVI и сам с удовольствием задирал брата: тот же Мерси сообщал императрице, что в другой день, когда Мария-Антуанетта играла с Людовиком-Станисласом в пикет{208}, герцог Беррийский в нетерпении, когда же наступит его очередь, стал постукивать по руке брата палкой, пока тот не бросился на Дофина, чтобы её отобрать, и его жене вновь пришлось их мирить{209}.

Перелом в отношениях, скорее всего, наступил в середине 1775 г. Как докладывал Мерси д’Аржанто Марии-Терезии, после смерти Людовика XV его наследник нашёл письма графа и графини Прованской, «в которых эти принц и принцесса требовали у покойного короля вещи, абсолютно противоположные тем разговорам», которые они вели с Людовиком XVI и Марией-Антуанеттой — речь в основном шла о просьбах назначить на должность того или иного дворянина. Мерси не упустил свой шанс. «Король был этим сильно шокирован, — докладывал он, — как и королева; и я воспользовался этими обстоятельствами, чтобы утвердить Е.В. в желании вести себя сдержанно и осмотрительно по отношению к деверю и его супруге»{210}. После этого в письмах матери королева отмечала, что они с мужем сосуществуют с Месье «без раздоров и без доверия»{211}, и признавалась, как она счастлива тем, что из трёх братьев ей достался именно Людовик-Огюст, «хотя он и неуклюж»{212}.

Аналогичных взглядов придерживался и Людовик XVI; не без внутреннего удовлетворения Мерси передаёт его реплику, брошенную брату, исполнявшему в одной из постановок роль Тартюфа, о том, что персонажей в пьесе играют люди, соответствующие им по характеру{213}. Сказались на их отношениях и некие преданные гласности письма Месье{214}, продемонстрировавшие, что граф Прованский ведёт двойную игру Публикатор переписки Марии-Антуанетты с матерью предполагает, что речь идёт о его письмах к Густаву III. Нельзя этого исключить, хотя в опубликованных на настоящий день письмах графа Прованского королю Швеции за 1775 и несколько предыдущих лет сложно найти что-то компрометирующее. Так или иначе, в своём письме шведскому королю от 12 июня 1775 г. граф Прованский не без горечи отметит: «Я в хороших отношениях с королём и в неплохих с королевой»{215}.

Ситуация усугублялась тем, что Людовик XVI очевидно не обладал в глазах братьев авторитетом деда. И граф Прованский, и граф д’Артуа, и их жёны отказывались регулярно присутствовать на церемонии пробуждения короля, тогда как при Людовике XV таких проблем не возникало{216}.

Ещё одной причиной постоянных разногласий между братьями принято считать их неизменное соперничество, якобы сложившееся уже в юности. Нередко можно встретить упоминания о том, что в молодые годы граф Прованский не стеснялся выказывать своё превосходство над братом, что того, естественно, раздражало. Рассказывают, к примеру, что однажды, когда герцог Беррийский в присутствии брата неграмотно построил предложение, Людовик-Станислас-Ксавье презрительно заметил, что принцу пристало владеть своим языком. На что будущий Людовик XVI раздражённо парировал: «И уметь его придерживать!»{217} Впрочем, эта история выглядит несколько иначе, если поверить современнику, сообщавшему, что в 1789 г., накануне открытия заседаний Генеральных штатов Людовик XVI прочитал братьям свою речь, иронично заметив в адрес графа Прованского: «Вы пурист и поправите мои ошибки»{218}. Ровно такая же добродушная ирония видится мне и в другом эпизоде, о котором рассказывает Э. Фор, трактуя его, впрочем, совершенно иначе. «Нельзя сказать, что он неспособен дать резкий отпор, — писал Фор о Людовике XVI. — Обычно такие выпады вызывает его брат, граф Прованский, как если б только вражда и зависть способны вывести короля из спячки. Таков его ответ бестактному представителю провинциальной делегации, который расхваливал его ум: „Я вам очень благодарен, сударь, но вы ошибаетесь: очень умён не я, а мой Прованский брат“»{219}.

Принято считать, что в основе этого соперничества лежало стремление графа Прованского занять место Людовика XVI. Как писала Мария-Антуанетта, «в его сердце больше любви к себе, нежели привязанности к старшему брату и, без сомнения, ко мне. Всю жизнь он страдал от того, что не родился господином»{220}. Рассуждений на эту тему достаточно и у современников{221}, и у историков{222}. Другое дело, что реальных свидетельств такого соперничества сохранилось немного, и их все чрезвычайно сложно проверить.

Пожалуй, единственная сфера, где конфликт интересов явно чувствовался, это отношение Месье к детям королевской четы. Из письма Густаву III во время первой беременности королевы видно, до какой степени граф Прованский расстроен этим событием{223}. Очевидно, что отсутствие потомства у Людовика XVI и Марии-Антуанетты укрепляло положение Месье и внушало ему надежды на трон. Первым ребёнком короля и королевы стала родившаяся в декабре 1778 г. девочка. В частном письме граф Прованский признавался, что испытал при этом определённое облегчение, тем более что прогнозы на благополучное разрешение королевы от бремени второй раз были не столь радужными{224}.

Принято считать, что отныне заботой графа Прованского становится поиск доказательств того, что отец детей — не его брат, и внушение сомнений на сей счёт придворным и общественному мнению{225}. Один из современников не преминул отметить, что, когда в январе 1779 г. дочь королевской четы крестили и Месье держал ребёнка на руках, представляя короля Испании, Главный раздатчик милостыни спросил принца, какое имя следует дать девочке. «Но с этого ли нужно начинать? — ответил граф Прованский. — Согласно обряду, сперва нужно узнать, кто её отец и мать». Ему возразили, что это предусмотрено для случаев, когда родители не известны, а это явно не та ситуация. Однако Месье не удовлетворился ответом и спросил мнения присутствующего на церемонии кюре Нотр-Дам. Кюре подтвердил правоту принца, но ответил, что в данном конкретном случае он на стороне Главного раздатчика милостыни. Присутствовавшие на церемонии придворные захихикали, ещё более подчёркивая пикантность ситуации{226}.

После рождения осенью 1781 г. мальчика, получившего титул Дофина, граф Прованский перестаёт быть наследником престола. Впрочем, в рассказах о его отношении к этому событию чрезвычайно сложно отличить правду от вымысла. Так, в историографии на протяжении уже двух столетий муссируется устойчивый слух о том, что якобы граф Прованский то ли добился от пэров Франции подписания специального протеста против того, чтобы дети короля считались законными{227}, то ли даже умудрился собрать документы, доказывающие адюльтер королевы, и хотел представить их на рассмотрение Ассамблеи нотаблей при посредничестве одного из пэров; это событие относят то ли к 1787 г.{228}, то ли к 1789 г.{229}

По всей видимости, эта история восходит к публикации в Moniteur{230} документа, подписанного бывшим депутатом Генеральных штатов и Конвента П. Т. Дюран-Майяном{231}. Человек весьма влиятельный, осведомлённый и пользовавшийся немалым авторитетом среди людей «умеренных», 21 брюмера VI года (11 ноября 1797 г.) он был арестован по обвинению в связях с роялистами, его бумаги оказались захвачены полицией и одну из них решили опубликовать. О графе Прованском там говорилось:

Мало кто знает, что ему принадлежат бумаги, сданные на хранение в парижский парламент во время Ассамблеи нотаблей герцогом Фиц-Джеймсом{232} от имени герцогов и пэров королевства. Эти лживые бумаги были придуманы на тайном сборище для того, чтобы лишить детей короля наследства их отца. Корона должна была перейти к детям графа д’Артуа. Герцог Орлеанский был сторонником этого проекта, от которого затем отказался под влиянием Лондонского кабинета. Лафайет был также замешан в этом заговоре, но лишь для того, чтобы замаскировать собственный.

В этом тексте содержится немало и иных открытий, например говорится о том, что все члены парламента, которые знали о бумагах, были гильотинированы. Добиться этого было просто, поскольку Робеспьера окружали агенты графа Прованского, указывавшие на людей, которых они опасались, и те отправлялись на гильотину. Одновременно публикация появилась и в ряде других изданий{233}. Лафайет писал о ней впоследствии, что она полна «абсурдной и отвратительной лжи»{234}; действительно, она, скорее, является показателем того, насколько сильно Директория опасалась Людовика XVIII в 1797 г. Во времена Ста дней было опубликовано письмо графа Прованского герцогу Фиц-Джеймсу, датированное 13 мая 1787 г., в котором говорилось:

Что ж, мой дорогой герцог, Ассамблея нотаблей подходит к концу, и, тем не менее, вы ещё не затронули важнейший вопрос. Можете не сомневаться, что нотабли убедятся по переданным им вами уже шесть недель назад документам, что дети короля не его. Эти бумаги со всей очевидностью доказывают преступное поведение королевы; вы же — подданный, питающий слишком сильную привязанность к крови ваших владык, чтобы не краснеть, подчиняясь этим плодам адюльтера. Завтра же, не позже, представьте доклад по этому поводу в моём бюро. […] Я знаю, что это будет не слишком приятно королю, но между нами, будучи такой игрушкой в руках его жены, достоин ли он править? Да, мой дорогой Фиц-Джеймс, это несчастный государь, а Франция достойна настоящего короля{235}.

Невозможно даже вообразить, чтобы граф Прованский и в самом деле написал такое письмо. Что же касается самого слуха о компрометирующих королеву бумагах, мне видятся вполне резонными аргументы Э. Левер, которая считает его совершенно фантастическим: трудно представить себе, чтобы в годы, когда и речи не шло о лишении Людовика XVI власти, Месье решился бы пойти на столь открытый конфликт с непредсказуемыми последствиями{236}.

Впрочем, есть и другая версия той же истории: молодой маркиз де Буйе в мемуарах рассказывает, будто слышал «достаточно правдивые свидетельства» о том, что Месье отправил в Парижский парламент документы, доказывающие незаконность детей короля{237}, и они ждали в Парламенте своего часа: как только удалось бы избавиться от Людовика XVI, они сразу же были бы пущены в ход{238}. Этот вариант видится мне куда более логичным с политической точки зрения, но столь же мало реалистичным: такую акцию трудно было бы сохранить в тайне от королевской семьи, и отношения оказались бы безнадёжно испорчены.

Кроме того, хотя в мемуарах, дипломатической переписке, в рассказах о ходивших при дворе сплетнях и анекдотах не сложно найти подтверждения реальной или предполагаемой конкуренции между братьями, можно при желании привести немало и других фактов. В ноябре 1785 г. двор активно обсуждал, что, поскольку у Месье нет детей, он завещал своё состояние младшему сыну королевской четы{239}. Да и несмотря на то, что принято считать, будто в годы Революции граф Прованский делал всё, чтобы лишить брата трона, у меня складывается обратное впечатление: несчастья явно сблизили королевскую семью{240}, и в конце 1790-х гг. это дало основание Людовику XVIII написать про Марию-Антуанетту следующее: «Издавна я был с ней в довольно плохих отношениях, в последние годы стал её другом». Хотя, добавляет король, я «никогда не принадлежал к тем, кто пользовался её благосклонностью»{241}.

На мысль о том, что в данном случае Людовик-Станислас не кривит душой, наводит и следующий эпизод. Вскоре после казни Людовика XVI Мария-Антуанетта поручила одному из немногих оставшихся ей верными дворян передать графу Прованскому печать покойного короля, его перстень и пряди волос членов королевской семьи. Насколько я могу судить, эта история, многократно воспроизведённая в литературе, восходит к воспоминаниям Ж. Б. Анета, обычно именуемого Клери (Hanet dit Cléry), слуги Людовика XVI во время его заключения в Тампле. По его словам, проезжая через Бланкенбург, он встретился с Людовиком XVIII, который и показал ему реликвии, а также записку Марии-Антуанетты, в которой она писала Месье, как любит его, и подчёркивала, что это говорится от всего сердца{242}. Другой весьма осведомлённый современник, барон де Гогла (Goguelat){243} рассказывая эту историю, добавляет, что отправленный королевой дворянин не только встретился с Месье в Хамме, но и получил от графа Прованского чрезвычайно трогательное письмо, полное любви и нежных чувств к членам королевской семьи{244}. Разумеется, зная отношение королевы к Месье до Революции, к этому сюжету нельзя отнестись без известного скепсиса, к тому же очевидно, что если реликвии и были переданы графу Прованскому, то, скорее всего, как главе рода, старшему члену семьи. Тем не менее им обоим ничто не мешало выбрать иные формулировки.

Существует и ещё один весьма любопытный документ. В начале XX в. известный историк эмиграции Э. Доде опубликовал попавший ему в руки текст, озаглавленный «Исторические размышления о Марии-Антуанетте»{245}. По его словам, он целиком написан рукой Людовика XVIII, датирован ноябрём 1798 г. и дополнен письмом короля о том, что предназначался к анонимной публикации. Можно только гадать, что заставило короля написать этот очерк, разве что ровно 5 лет, прошедшие со дня казни Марии-Антуанетты. В этом тексте жена Людовика XVI рисуется с большим сочувствием и весьма благоприятными штрихами; специально коснувшись слухов о её амурных похождениях и о том, что дети могли не принадлежать её мужу, Людовик XVIII решительно их отвергает{246}. Хотя, безусловно, трудно исключить и мысль о том, что к 1798 г. все эти истории давно потеряли актуальность, и не было никакого смысла бросать тень на память покойной королевы.

Эти рассказы о реальном или предполагаемом соперничестве между братьями неминуемо ставят и вопросы о порядочности Людовика-Станисласа-Ксавье. Нередко утверждается, что именно он активно распространял сплетни о бессилии короля и распутстве королевы{247}; инспирировал или даже субсидировал «памфлетную войну», направленную против королевской четы{248}: речь идёт о многочисленных памфлетах, сатирических куплетах и т. д., в которых обсуждалась бездетность Людовика XVI и безнравственность Марии-Антуанетты{249}.

Убедительных доказательств этому нет; впрочем, не приходится сомневаться, что проникшая в историографию точка зрения стала отражением тех выводов, которые делало общественное мнение в последнее царствование Старого порядка. О том, насколько эти выводы соответствовали действительности, судить чрезвычайно сложно. Сам Людовик XVIII в 1801 г. комментировал этот сюжет следующим образом:

Если бы я мог оживить прах моей несчастной кузины, она сказала бы, ненавидел ли я её.

Обвинять меня в неясных, потайных, неопределённых и меняющихся в зависимости от обстоятельств амбициях — это всё равно, что уподобляться Гакону{250}, который, будучи полон нетерпения от того, что Фонтенель не отвечал на его памфлеты, написал ещё один: «Ответ на молчание г-на де Фонтенеля»{251}.

Весьма негативно сказывались на репутации графа Прованского и обвинения в готовности поступиться ради выгоды своими политическими убеждениями. Ранее уже шла речь о том, что поначалу принц отстаивал реформу Мопу и выступал против Тюрго, а к 1789 г. поддерживал идею удвоенного представительства третьего сословия и сотрудничал с Мирабо. Даже сегодня это сбивает с толку историков и мешает им ответить на вопрос: так кем же был Людовик-Станислас, консерватором или либералом? К примеру, Левер неоднократно называет Месье консерватором и подчёркивает, что тот поменял «политическую тактику» только к концу 1788 г., когда осознал, что быть принцем-«патриотом» значительно выгоднее{252}. Таким образом, подразумевается, что граф Прованский не менял свои убеждения, а умело маскировал их ради обретения популярности. Разумеется, в этом нет ничего невероятного, но, на мой взгляд, оба тезиса нуждаются в доказательствах — как идея, что до 1788 г. взгляды Месье были консервативно-традиционны, так и то, что далее он не стал либералом, а лишь притворялся им.

У современников можно встретить ту же мысль: до 1788 г. Месье был за «королевский деспотизм», а после совершил неожиданный разворот на 180 градусов. Маркиз де Буйе писал про начало 1789 г.:

Месье с тех пор придерживался наиболее либеральных принципов; он использовал все способы, чтобы добиться популярности, и его голосование у Нотаблей в пользу удвоения представительства третьего сословия было свидетельством этого или даже залогом{253}.

Любопытный парадокс: в 1789 г. многие дворяне поддержали революцию, выступили за реформы, а затем и за конституционную монархию. Это стало одной из причин, по которой конституционных монархистов так ненавидели роялисты. Не любил их, как мы увидим далее, и граф Прованский. В годы эмиграции принцы «видели в монаршьенах, скорее, первое поколение революционеров, нежели защитников реформированной монархии; иными словами, ответственных за самое начало процесса, который в итоге привел к свержению трона. В 1793 г. им говорили: „Вы убили монархию!“»{254}. Как это ни покажется парадоксальным, аналогичные претензии предъявляли и Людовику XVIII: его, как и Иосифа II (хотя и совершенно в ином смысле), тоже можно было бы назвать «революционер на троне».

Ходила легенда, что в начале 1789 г., когда маркиз де Буйе пытался предупредить короля о планах заговорщиков, планировавших использовать Генеральные штаты для дестабилизации обстановки в стране, он смог получить аудиенцию только у Месье, который, по словам сына де Буйе, выслушал маркиза, но не дал делу ход{255}. Рассказывая о событиях 5–6 октября 1789 г., Л. Блан запустил анекдот, многократно повторённый с тех пор в историографии, о том, что когда утром 6 октября Ж.-Ж. Мунье{256} рассказал графу Прованскому об опасном положении членов королевской семьи, тот якобы ответил: «Что делать! У нас революция, а ведь на пожаре без битых окон не обойтись!»{257} Среди эмигрантов ходили слухи, что Месье взял на себя обязательство не покидать Людовика XVI; некоторые ожидали, что, получив известие об аресте короля в Варенне, он вернётся в Париж, да и сам король, как говорили, ожидал того же самого{258}. Другая легенда гласила, что Месье выдал революционерам маршрут следования короля, чтобы ему самому позволили спокойно покинуть страну{259}. Не раз обвиняли современники графа Прованского и в казни Людовика XVI: якобы он подкупил на английские деньги около 60 депутатов Конвента, которые и предопределили вынесение смертного приговора{260}.

Отдельная легенда касается взаимоотношений графа Прованского и Робеспьера. Слово «взаимоотношения» следовало бы взять в кавычки, а упоминания о столь удивительных связях логично было бы считать курьёзом{261}, если бы не постоянно встречающиеся в исторической литературе сведения о том, что сестра Максимилиана Шарлотта после Реставрации получала пенсион от Людовика XVIII и его семьи. Если верить дополнению к мемуарам графа Ж. К. Беуньё (Beugnot), министра внутренних дел при Наполеоне, руководившего одно время полицией при Людовике XVIII, король сам повелел оставить Шарлотту в списке пенсионеров{262}. Существует также история о том, что в конце XIX в. графиня де Басанвиль (Bassanville) держала в руках расписку Шарлотты Робеспьер о получении внушительной денежной суммы от герцогини Ангулемской{263}. Впрочем, есть версия, базирующаяся на одном из писем Робеспьера-младшего к брату{264}, что, напротив, Шарлотта была роялисткой, сотрудничала с принцами и многих спасла от смерти{265}.

Между тем о переписке между Месье и Робеспьером упоминают многие авторы{266}, но доказательства ими приводятся лишь косвенные. Бытует версия, что впоследствии эти письма попали к депутату Конвента Э.-Б. Куртуа (Courtois), ответственному за анализ захваченных у Робеспьера бумаг. Одни утверждают, что Э. Деказ, министр полиции, незадолго до смерти Куртуа отправился к нему и добыл 20 писем графа Прованского Робеспьеру{267}. Другое ответвление той же легенды основывается на публикации черновика письма барона де Дама (Damas){268} дипломатическому представителю Франции в Бельгии, датированного 3 ноября 1824 г., в котором тому предписывалось встретиться с Куртуа и выкупить у него письма Людовика XVIII, если таковые содержатся в его коллекции{269}.

На самом деле правительство времён Реставрации действительно проявляло немалый интерес к бумагам Куртуа, устраивало у него обыски, некоторое время не выпускало из страны, хотя как цареубийца он был обязан её покинуть. В опубликованной в 1834 г. книге сын бывшего депутата Конвента рассказывает эту историю в красках и даже приводит список документов, которые представляли наибольший интерес. Среди них под номером 26 фигурирует некий мемуар его отца, посвящённый Людовику XVIII в годы Революции, к которому прилагался ряд бумаг. Каких именно, так и остаётся неизвестным, к тому же книга изобилует фантастическими подробностями, в которые сложно поверить{270}. При этом нет никакой уверенности, что интерес правительства был вызван тайными письмами Людовика XVIII, поскольку у Куртуа хранился ряд важных для роялистов бумаг, в частности завещание Марии-Антуанетты. Известно, что до обыска Куртуа предлагал королю некие документы в обмен на разрешение остаться во Франции{271}.

Все эти детали и слухи складывались в единую «чёрную легенду», которая будет преследовать Людовика XVIII до конца жизни. В 1819 г., уже после Реставрации, один шотландский журнал в весьма ядовитой статье назовёт его «самым дорогим для якобинцев после Эгалитэ»{272}{273}.

Был, однако, один эпизод, который слухом отнюдь не являлся. Между тем, как показало время, он лишил Месье шансов занять достойное место во власти. Он произошел в декабре 1789 г., когда весь Париж обсуждал дело маркиза де Фавра, арестованного по обвинению в контрреволюционном заговоре. Хотя оно привлекло внимание и современников, и историков, дело это по сей день остаётся весьма туманным. «Это самый таинственный эпизод из более чем не простой жизни Людовика»{274}, —замечает Ф. Мэнсел.

Маркизу де Фавра самому по себе можно было бы посвятить если не книгу, то весьма обширную статью. Тома де Маи (Mahy), маркиз де Фавра (Favras) был выходцем из старого провинциального дворянства. В 11 лет он поступил в полк королевских мушкетёров, отличился на полях сражений Семилетней войны, заслужил крест Людовика Святого, женился на немецкой принцессе, союз с которой, как писал сам маркиз, «не обесчестил бы и наших королей»{275}. В 1772 г. де Фавра перешёл на службу в швейцарский полк Месье в чине первого лейтенанта, что соответствовало армейскому полковнику. Видимо, это была попытка и сделать придворную карьеру, и начать вести образ жизни, подобающий супругу принцессы.

Месье заметил молодого офицера, даровал ему пенсион на обучение сына, маркиз подружился с первым камер-юнкером графа Прованского графом де Ла Шатром, но бедность заставила его оставить службу. Маркиз много путешествовал по Европе, пытаясь воплотить в жизнь разнообразные военные и инженерные проекты, его финансовый проект в 1789 г. даже получил одобрение Мирабо и ряда депутатов Генеральных штатов. Как вспоминал современник, де Фавра — «человек из хорошего рода и образованный, но с горячей головой, заставлявшей его замысливать тысячи проектов, не давая ни на одном сосредоточиться; его непостоянство никак не давало ему сколотить состояние, а ведь его таланты вполне это позволяли…»{276} Впрочем, маркиз далеко не всегда думал о выгоде: в ночь с 5 на 6 октября 1789 г. он попытался с рядом других молодых дворян найти лошадей и вывезти короля, но не сумел пройти дальше одного из министров и получил отказ. Видимо, в эти дни он возобновил контакты со своим старым знакомым — графом Люксембургским, капитаном королевских гвардейцев, мечтавшим что-то выиграть от начавшихся пертурбаций и заглядывавшимся на место командующего Национальной гвардией{277}.

А. де Валон, автор большой статьи, посвящённой де Фавра{278}, полагает, что и после этого маркиз не отказался от мыслей спасти короля, но для этого были нужны деньги и люди. Он решил действовать через тех, кого хорошо знал, — через окружение графа Прованского. Планы вывезти короля из Парижа носились в воздухе, и к принцу с ними уже обращались. 13 или 15 октября 1789 г., историки называют разные даты, Мирабо составил специальный мемуар с целью убедить королевскую семью покинуть Париж и поручил доверенному лицу при посредстве графа де Ла Шатр, первого камер-юнкера Месье, вступить в контакт с графом Прованским. Тот имел двухчасовой разговор с принцем; идея Мирабо состояла в том, чтобы ехать не на восток, где Людовик XVI оказался бы в слишком большой зависимости от иностранных держав, а на запад, в верную ему Нормандию. Однако Месье отказался принимать в этом участие, объяснив, что король постоянно меняет своё мнение и на него нельзя положиться, даже если действовать через королеву{279}. Видимо, с этого момента и началось сотрудничество Мирабо с королевской семьёй{280}; в тот краткий период он делал ставку на графа Прованского.

Де Фавра пошёл тем же путём. За двести с лишним лет историки не раз пытались реконструировать весь ход интриги, хотя не исключено, что полностью она существовала исключительно в голове самого маркиза. Между тем за ним уже следили, и его предприятие было обречено. Как только де Фавра достиг договорённости с графом Прованским, и маркиза, и его супругу арестовали; в аресте участвовали и приближённые героя войны за независимость США, депутата Генеральных штатов, командующего парижской Национальной гвардией маркиза де Лафайета.

Как и о чём договорились маркиз с графом Прованским? Поскольку планы де Фавра были мало кому известны, реальный или предполагаемый заговор быстро оброс фантастическими подробностями. Так, к примеру, в воспоминаниях можно прочесть, что планировалось похитить короля, вывести его в Перонн, а Месье тем временем объявил бы себя регентом{281}.

Однозначно можно утверждать лишь то, что де Фавра попытался организовать заём на два миллиона ливров, действуя якобы по поручению Месье. Секретарь Марии-Антуанетты Ожеар утверждал в своих мемуарах, что он находился в одной тюрьме с маркизом и его женой, а в 1798 г. о заговоре ему рассказывал информированный американец Г. Моррис. По словам Ожеара, де Фавра действовал по поручению Месье вместе с графом Люксембургским, графом де Ла Шатром, маркизом{282} де Леви и рядом других дворян, и их целью было нанять 300–400 человек, спасти и вывезти короля, а также разделаться с мэром Парижа Ж. С. Байи и Лафайетом{283}. Судя по всему, задействовав старые связи, маркиз как раз и вышел на этих трёх придворных, а кто-то из них уже переговорил с принцем.

О том, кто раскрыл заговор властям, существует несколько версий. Лафайет говорил Моррису, что давно следил за де Фавра{284}. Сам де Фавра полагал, что его предал граф Люксембургский, однако Ожеар в своих мемуарах довольно убедительно пишет о том, что слабым звеном оказались банкиры, к которым маркиз обратился с просьбой о займе{285}.

На суде де Фавра инкриминировался широчайший заговор, в котором должно было быть задействовано 140 000 человек, планы убийства Лафайета, набор войск, чтобы вывезти короля из Парижа. Но «в столь сложном деле не было ни единого сообщника; не заходила речь ни об оружии, ни о боеприпасах, ни о каком-либо снабжении; не было переписки с кем бы то ни было»{286}.

Объяснялось это довольно просто. После восстания 5–6 октября 1789 г. и насильственного перемещения короля в Париж политическое равновесие ещё не установилось, новые власти чувствовали себя неуверенно и стремились организовать резонансный политический процесс. До ареста де Фавра для этого были намечены два главных кандидата, ждущих в тюрьме решения своей судьбы. Один — уже неоднократно упоминавшийся Ожеар, фигура удобная, если учесть, что он был не только секретарём королевы, но и генеральным откупщиком. Обвиняли его в том же, что и де Фавра, — в стремлении организовать бегство короля. Другой — барон де Безанваль (Besenval), пожилой генерал, военный губернатор Иль-де-Франса, выведший войска из Парижа накануне 14 июля; его обвиняли в том, что он хотел осадить Париж и перебить его жителей. Обоих впоследствии оправдали. Один из современников предполагал, что причиной оправдания Безанваля были его тесные связи с герцогом Орлеанским, а сторонников герцога в городской верхушке было немало{287}. Если это правда, то и Ожеар мог похвастаться связями с Орлеанским домом: его отец служил управляющим у Регента. У де Фавра таких защитников не было.

Когда стало известно об аресте де Фавра, в Париже появилась листовка, подписанная неким Баро (Barauz), в которой говорилось, что это Месье стоял во главе заговора, и именно по его поручению де Фавра должен был собрать 30 000 человек, чтобы убить Лафайета и мэра, а также удушить Париж экономически. Стало понятно, что дело вот-вот может уйти с городского уровня и заинтересовать Учредительное собрание. Кроме того, принц получил анонимные письма с угрозами, и окружение Месье начало опасаться за его безопасность{288}.

Узнав об этом, граф Прованский решил, что разумнее будет не ожидать, пока его вызовут на допрос, а оправдаться самому. Мирабо в одном из писем явно давал понять, что план действий для Месье разрабатывал он сам и некий «человек в сером», которого публикатор идентифицирует как герцога де Леви. По словам Мирабо, это они подтолкнули графа Прованского к необходимости сделать публичное заявление, предупредив об этом заранее и королевский двор, и генерала Лафайета{289}. Моррис также вспоминает, что слышал от Лафайета, будто речь для Месье написал Мирабо{290}.

Днём 26 декабря Месье отправил в Ратушу записку, извещая, что придет к шести вечера. Когда граф Прованский появился, члены Коммуны прервали своё заседание, усадили брата короля рядом с мэром («как это было принято в суверенных судах по отношению к принцам крови») и позволили ему выступить с речью{291}. Про де Фавра принц сообщил следующее:

В 1772 г. он поступил в мой полк швейцарских гвардейцев, в 1775 г. — его покинул, и с того времени я ни разу с ним не беседовал. Лишённый на протяжении нескольких месяцев возможности пользоваться моими доходами, обеспокоенный значительными выплатами, которые мне предстояло совершить в январе, я хотел иметь возможность выполнить свои обязательства, не прибегая к помощи Казначейства. Чтобы добиться этого, я решил было заняться отчуждением имущества на необходимую сумму, но мне объяснили, что займ будет менее обременительным для моих финансов. Около двух недель назад г-н де Ла Шатр посоветовал мне г-на де Фавра как человека, способного осуществить заём у двух банкиров: г-на Шомеля и Сарториуса. Вследствие этого я подписал обязательство на два миллиона — на сумму, необходимую, чтобы расплатиться с долгами на начало года и заплатить моему Дому. И поскольку это дело было исключительно финансовым, я поручил этим заняться моему казначею. Я не видел г-на де Фавра, ничего ему не писал, никак не связывался с ним. К тому же всё, что он делал, мне полностью неизвестно{292}.

Впрочем, Месье не упустил случая и напомнить о своих заслугах, и провозгласить своё credo:

С того самого дня, когда я на второй Ассамблее нотаблей высказался по фундаментальному вопросу, по которому до сих пор нет согласия, я не переставал верить, что вот-вот разразится великая революция, что Король — по намерениям своим, по его добродетелям, в соответствии со своим верховным титулом — должен возглавить её, поскольку она не может быть благотворной для нации, не будучи благотворной для её монарха. В конце концов, именно королевская власть должна быть защитницей свободы нации, а свобода нации — фундаментом для королевской власти{293}.

Закончил же принц своё выступление следующим образом:

Пусть сошлются хотя бы на одно моё действие, хотя бы на одну мою речь, которые противоречили бы этим принципам, которые доказали бы, что, в каких бы обстоятельствах я ни оказался, благо Короля, благо народа перестали бы быть в центре моих мыслей и моих взглядов. А до тех пор я имею право ожидать доверия к моему слову Я никогда не изменял ни моим чувствам, ни моим принципам; не изменю и впредь{294}.

Речь была встречена аплодисментами, члены Коммуны заверили принца в своём полном доверии. Мэр объявил награду в 500 луи за сведения об авторах листовки; впрочем, уже вечером Лафайет заявил, что они арестованы и находятся в тюрьме{295}. 28 декабря специальное письмо о деле де Фавра с приложением своей речи в Коммуне граф Прованский отправил и в Учредительное собрание, и они там были зачитаны{296}.

Что здесь правда, а что нет, неизвестно до сих пор. Несомненно лишь, что о займе Месье знал и документы, дозволяющие его, подписывал. Думал ли он при этом, что речь идёт исключительно о решении его финансовых проблем, как свидетельствовал он сам и как засвидетельствует несколько позднее в суде де Ла Шатр? Всё же довольно странно при тех возможностях, которыми обладал принц крови, прибегать к посредничеству человека, с которым не встречался больше десятилетия и который уволился со службы именно из-за того, что не смог разобраться с собственными финансами. Ожеар справедливо отмечает в своих воспоминаниях: трудно представить себе, чтобы заём на такую сумму был организован без обсуждения в Совете брата короля, да к тому же ещё и столь окольными путями{297}.

Де Валон полагает, что заговор существовал в основном в воображении де Фавра{298}, однако и с этим трудно согласиться. Граф Прованский был, безусловно, богатым человеком, но подписать обязательства на два миллиона ливров просто для того, чтобы не упустить возможность поучаствовать в воображаемом заговоре? Очень сомнительно.

Ф. Мэнсел высказывает ещё одну идею: Месье мечтал занять место в Совете короля, и все его действия были направлены именно на это. В подтверждение своих мыслей историк цитирует довольно тёмное место из письма Мирабо от 27 января 1790 г.: «А вот кто ниже всех, так это Месье. Представь себе, что он вкладывал такие суммы, что даже если бы их предложил твой лакей, он попал бы в совет в ту секунду, как этого захотел бы, а вот Месье, скорее всего, в него не войдёт»{299}. Признавая, что министерские посты не продавались, Мэнсел предполагает, что деньги были нужны на подкуп депутатов, которые могли бы настоять на введении графа Прованского в Совет, а также, возможно, отменить закон, запрещающий депутатам быть министрами, чтобы Мирабо тоже мог туда войти{300}. Впрочем, этот комментарий видится мне чистой фантазией.

Впоследствии высказывалось также предположение, что дело де Фавра было творением Лафайета. Оно позволяло генералу убить двух зайцев: с одной стороны, маркизу хотелось показать народу казнь дворянина, но он понимал, что Безанваль будет оправдан. С другой стороны, обвинение де Фавра позволяло нанести удар по Месье и ставило того в безвыходную ситуацию: если он оправдывал себя за счёт де Фавра, это губило его репутацию, если отказывался защищаться, — становился в глазах народа подозрительным{301}. Эта версия кажется тем более правдоподобной, что, как известно, маркиз де Лафайет должен был начинать карьеру в окружении графа Прованского{302}, однако намеренно оскорбил его на одном из маскарадов, и они стали врагами до конца жизни{303}. Когда в 1792 г. судьба свела их на одну ночь в Хамме, и граф Прованский, и граф д’Артуа отказались увидеться с Лафайетом{304}. Фенимор Купер, общавшийся с генералом несколько десятилетий спустя, писал, что тот характеризовал Людовика XVIII как «самого фальшивого человека, с которым он когда бы то ни было встречался». Лафайет «отдавал ему должное за его таланты, но добавлял, что его двуличность врождённая, а не следствие его положения, поскольку она была с ранней юности известна тем, кто был с ним связан»{305}. Удивительно при этом, что именно дело де Фавра не давало Лафайету покоя на протяжении многих десятилетий: когда в октябре 1831 г., сорок лет спустя, маркиз будет говорить с трибуны палаты депутатов о Людовике XVIII, находившемся к тому моменту уже в могиле, то не откажет себе в удовольствии ядовито подчеркнуть тот «порождённый двуличием апломб», с которым Месье оправдывал себя в деле де Фавра{306}.

Этой стройной версии, по сути, противоречит только одно достоверное свидетельство: американец Г. Моррис записал в своём дневнике рассказ Лафайета о том, что генерал якобы после ареста вернул графу Прованскому его письмо, найденное у де Фавра и тем самым позволил принцу оправдаться{307}. Возможно, Лафайет и старался создать у Морриса впечатление, что всё так и было, но и в этом случае логика действий генерала ускользает от моего понимания. Американский историк Б. Шапиро, защитивший диссертацию о революционном правосудии в 1789–1790 гг., интерпретирует её следующим образом: Лафайет понимал, что судебное преследование брата короля на этом этапе революции как минимум нежелательно, а как максимум — невозможно. И вёл двойную игру, стараясь угодить и нашим, и вашим{308}. Эта интерпретация, однако, идёт вразрез со всем поведением Лафайета — как до, так и после.

Так или иначе, маркиз де Фавра был осуждён и приговорён к смерти. Прочитав приговор, маркиз сказал лишь: «Вы сделали, месье, три орфографических ошибки!»{309} Меж тем считается, что перед казнью он был готов сделать важное признание, однако ему дали понять, что это не изменит его судьбу{310}. Ходили разговоры о том, что после вынесения смертного приговора один из судей напутствовал де Фавра: «Ваша жизнь — жертва, которую вы должны принести ради спокойствия и свободы общества»{311}. Молодой де Буйе рассказывает в мемуарах со слов мадам де Бальби, с которой он встречался в 1797 г. в эмиграции, что в ночь казни де Фавра в Люксембургском дворце окружение принца не могло найти себе места от волнения, и все успокоились лишь после того, как стало известно, что де Фавра погиб, так никого и не выдав{312}. Существует также версия о том, что перед смертью де Фавра всё же заявил, что это Месье втянул его в заговор и заверил, что королева тоже в курсе этих планов и одобряет их{313}.

В итоге дело де Фавра обошлось принцу недёшево. Коммуна не имела к нему претензий, но недоброжелатели получили право обвинять Месье не только в сотрудничестве с революционными властями (что не было фатально на фоне поведения Людовика XVI), но и в трусости. Среди же роялистов поговаривали, что де Фавра до самой казни ждал, когда его спасут, и Месье делал всё, чтобы поддерживать в нём эти надежды и удерживать его от признания{314}.

И всё же по-прежнему остаётся актуальным вопрос: как вписать этот заговор в исторический контекст? Многие авторы исходят из того, что Месье сделал ставку на де Фавра, решив начать собственную игру, но какую? Шапиро полагает, что Месье подтолкнули к заговору октябрьские события, показавшие, сколь мало контролируема парижская толпа, и заставившие его расстаться с либеральными иллюзиями{315}. В этом варианте принц однозначно предстаёт трусом, пошедшим на попятный как только столкнулся с сопротивлением, не очень понятно лишь, отчего он тогда не принял план Мирабо.

Порой в историографии высказывается точка зрения, что конечной целью графа Прованского в этом заговоре было отстранение Людовика XVI и занятие престола. В частности, существует такая версия: принц поначалу надеялся, что наступит подходящий момент для отречения короля, но впоследствии «стал проявлять нетерпение» и сделал ставку на переворот, в результате которого устранялись Лафайет и Неккер, дети королевской четы признавались незаконными, а он становился регентом{316}.

Всё это мне видится абсолютными фантазиями, основанными исключительно на слухах. Любопытно, тем не менее, что и Л. Блан полагал, будто «истинным заговорщиком» был граф Прованский. В подтверждение его роли за кулисами Революции Блан опубликовал письмо Месье неизвестному адресату, сохранившееся в частном архиве и датированное 1 ноября 1790 г. В письме обсуждается некий заговор, направленный на организацию восстания, которое должно было покончить с Байи и Лафайетом. «Этот план представляет, сверх того, ту выгоду, что он запугает двор и заставит решиться на то, чтобы увезти никуда не годного человека»{317}. Впоследствии историки неоднократно обсуждали это письмо и высказывали сомнения в его подлинности{318}. Особенно их смущало то, что в оригинале было сказано не «никуда не годный человек», как это деликатно перевели на русский, а «soliveau» — «бревно», и трудно было себе представить, чтобы принц крови так высказался о своём государе. Но английский журналист Генри Рив весьма логично увидел в этой фразе отсылку к знаменитой басне Ж. Лафонтена «Le Roi-soliveau» (в русском переводе И. А. Крылова «Король-чурбан»{319}). Более того, в годы Революции была весьма популярна карикатура, где Людовик XVI изображался в виде бревна, вокруг которого скачут лягушки, выступающие за короля. Таким образом, само слово не удивительно — удивительно, что Месье столь неосторожно делился своими планами.

Вместе с тем, если отказаться от идеи, что граф Прованский только и мечтал лишить брата трона и занять его место, и заговор де Фавра, и поведение принца будут выглядеть совсем иначе. Едва ли кто-то из них вынашивал планы устранить Байи и Лафайета — это мало что меняло. Напротив, идея вывезти короля из Парижа могла казаться Месье абсолютно уместной. Сам Людовик XVI также со временем к ней придёт, а ведь следует учитывать, напоминает Мэнсел, который мыслит сходным образом, ещё и позицию королевы{320}. То, что Месье хотел занять место в королевском Совете, не вызывает сомнений, но кто сказал, что он собирался действовать против короля, а не вместе с ним? Ничто в его поступках начиная с 1788 г. не говорит о конфронтации с Людовиком XVI — как накануне, так и в первые годы революции Людовик-Станислас постоянно поддерживает брата и во всеуслышание заявляет об этом. Сделал он это и в Ратуше 26 декабря.

И, наконец, ничто не говорит о том, что де Фавра перед смертью собирался поведать какие-то кровавые тайны принца: он вполне мог размышлять о том, стоит ли по-прежнему, ценой собственной жизни, скрывать план Месье вывезти короля из Парижа. Говорит ли о трусости то, что граф Прованский отказался от де Фавра? Быть может. Впрочем, мне видится вполне обоснованной та точка зрения, что если бы Месье признался, что де Фавра — его человек, он бы погубил себя, но отнюдь не спас бы маркиза, лишь подтвердив существование заговора{321}. Вместо этого граф Прованский даже в изгнании поддерживал его семью при посредничестве герцога де Ла Фара{322}, а после Реставрации установил пенсион для вдовы казнённого{323}.

Помимо прочего, все эти эпизоды явственно показывают, сколь сложно, изучая Революцию (и биография графа Прованского не является исключением из правил), опереться на документы, которые не вызывали бы сомнений. Многие письма и свидетельства оказались рассеяны по частным архивам; революции, франко-германская война, Парижская коммуна, две мировые войны, очевидно, не способствовали сохранности источников. Причём, что не удивительно, сомнения в подлинности вызывают именно те документы, которые видятся наиболее принципиальными для понимания позиции Месье.

Так, к примеру, в ряде работ по истории Революции приводится текст письма (впрочем, неизменно без всяких ссылок на место хранения оригинала), якобы написанного графом Прованским графу д’Артуа и извещающего о смерти Людовика XVI. Две вещи в этом тексте кажутся весьма любопытными. Во-первых, упоминание о том, что Месье сообщили, что сын брата также умирает, тогда как по имеющимся сегодня сведениям до начала мая 1793 г. Людовик XVII был вполне здоров. И, во-вторых, фраза, которую лишь человек довольно беспечный мог бы доверить бумаге: «Обливаясь слезами по нашим близким, не забывайте, сколь полезной для государства станет их смерть»{324}. Самое раннее воспроизведение текста этого письма мне удалось найти в романе (!) Жана-Жозефа Реньо-Варена «Узники Тампля», изданного в 1800 году{325}. Автор был чрезвычайно плодовит, широко известен, переводился на другие языки. Казалось бы, ситуация очевидная. Но как тогда объяснить, что на соседних страницах Реньо-Варенн публикует послание про «короля-бревно», тогда как Л. Блан клялся, что держал это письмо в руках и оно находится в коллекции английского депутата палаты общин Монктона Мильнза?!{326} Признаться, это так и осталось для меня загадкой.

Тем не менее, даже если оставить в стороне истории от том, как граф Прованский руководил Робеспьером и планировал убийство Лафайета, у многих, кто был знаком с биографией принца до его восхождения на престол, складывалось впечатление, что в первые тридцать лет своей жизни граф Прованский как минимум дважды менял свою политическую линию. И это не прибавляло ему популярности. Пожалуй, наиболее подробно об этом писал по горячим следам французский учёный и дипломат Ж.-Л. Сулави, заслуживший репутацию сторонника Робеспьера. В своих воспоминаниях, опубликованных в 1801 г., Сулави отмечал, говоря о Месье:

[мемуар] в защиту парламентов, организованных г-ном де Мопу, показывает, что он был сторонником силовых методов (de l'autorité militaire), которые на протяжении веков составляли силу и основу его Дома. Он также знал об энергичности и неизменности существующей во Франции оппозиции таким методам, и в другом очень любопытном мемуаре он изображает, каким опасностям подвергнется монархия, если старые парламенты будут уничтожены, сосланы, унижены и ими овладеет чувство мести. Принц увидел, как в 1788 и 1789 гг. его пророчества сбылись. Я привожу этот общеизвестный факт для того, чтобы доказать, что для Месье было характерно то непостоянство, которое не позволяло ему принадлежать к категории государственных деятелей и, в особенности, тех необыкновенных людей, которым самой природой предназначено создавать империи или приводить к процветанию те из них, которые оказались в упадке{327}.

Далее Сулави резюмирует: «На самом деле, Месье с самого начала правления своего брата продемонстрировал, что он ярый приверженец деспотической системы, а в конце его правления он поспособствовал его свержению и ускорил его, исповедуя разрушительные для монархии демократические принципы»{328}. И раскрывает свою мысль:

В 1775 г. он беспрестанно препятствовал действиям г-на Тюрго, а затем г-на Неккера. Самые основательные и доказательные труды против демократических поползновений этих двух министров исходили из его дома. Кромо и Бурбулон{329} беспрестанно проявляли интерес к любым действиям женевского министра. Каково же было наше изумление, когда Месье в 1788 г., в декабре, объединился с тем же самым министром и с меньшинством второй Ассамблеи нотаблей, чтобы убедить Людовика XVI удвоить количество посланцев от третьего сословия в Генеральные штаты и чтобы усилить демократическое общественное мнение и демократическую партию. С тех пор Месье принёс гражданскую клятву и согласился сесть рядом с Байи и даже ниже его, и опозорил этой шутовской церемонией, навсегда ославленной роялистами и освистанной демократами, те идеи, которые все народы Европы вкладывали в величие королевской власти в рамках умеренной монархии…{330}

Этот текст не только был прочитан Людовиком XVIII, но и, по всей видимости, задел его до такой степени, что король составляет на него краткий ответ, сохранившийся в его бумагах. Тот пассаж, который касается реформы Мопу, он комментирует следующим образом:

Не надо было быть великим пророком, чтобы предсказать эти опасности — правда, на самом деле, я это сделал устно и никогда не делал письменно. Я ещё вернусь к этому, здесь же мне хотелось бы сказать, что сатиры, карикатуры, политические записки, о которых речь пойдёт далее, мне приписываются по ошибке. Sed amoto quceramus seria ludo{331}.

Далее король продолжает:

Были ли моё поведение и мой характер столь непостоянны, как на то претендует г-н С.? На этом следует остановиться подробнее.

Он справедливо говорит о том, что я противился возвращению парламентов. Мне кажется позволительным человеку в девятнадцать лет, а мне было именно девятнадцать в 1779 году{332}, не знать досконально нашу правовую систему и верить, полагаясь на мнение учителей, что мой дед использовал в 1771 г. своё законное королевское право. Возможно, если бы сегодня он призвал меня в свой Совет, я бы исповедовал иные взгляды, поскольку куда лучше изучил эти сюжеты. Однако решение было принято, правильное оно было или нет, и я думаю сегодня, как думал и в 1779 году, что отменять его — это наносить смертельный удар авторитету королевской власти{333}.

После этого Людовик XVIII вновь настаивает, что высказывался об отмене реформы Мопу только устно, когда его брат за две недели до того, как об этом было объявлено публично, трижды обсуждал с ним этот сюжет в приватных беседах. Король приводит по памяти различные аргументы, которые он высказывал против этого решения: помимо того, что это подорвёт авторитет монархии, он опасался, что, если впоследствии Людовик XVI передумает, второй раз провести такую реформу будет невозможно. Сам же он выступал за исправление недостатков реформы Мопу, а не за то, чтобы вернуть всё, как было до неё. Подобные взгляды, вспоминает Людовик XVIII, не снискали ему любви народа, на этот счёт появилась даже песенка:

Месье, высказав своё пагубное мнение,

Хотел лишить нас наших прав.

Немного же свободы нам осталось,

Он хотел нас её лишить, не взирая на закон.

Он боялся ремонстраций,

Людовик был иного мнения,

И в наших интересах и из чувства благодарности

Спеть, спеть: «Да здравствует Людовик!»{334}.

«Немного свободы! И это сказано в такой момент!», — восклицает король и напоминает, что после этого его политическая карьера прервалась на 12 лет{335}.

Людовик-Станислас отмечает, что сам институт — Ассамблея нотаблей — обладал весьма двусмысленными полномочиями: «он не мог обладать ни правами Генеральных штатов, ни притязаниями Парламентов», это был сугубо консультативный орган. К тому же было очень сложно понять, какую позицию следует занять нотаблям: принц просил де Калонна просветить его на сей счёт, но министр собрался это сделать лишь за пару дней до открытия Ассамблеи, и то в самых общих чертах.

Я часто не совпадал во взглядах с министром, но всё же я не сказал ни единого слова, не сделал ни единого шага, который мог бы не понравиться Королю, и заслужил после этой Ассамблеи гораздо больше уважения, чем был того достоин{336}.

Возвращаясь после этого подробного рассказа к вопросу о своём непостоянстве, Людовик XVIII скрупулёзно перечисляет, в чём его обвиняли:

1° в том, что я высказался за удвоенное представительство, 2° в том, что я совершил в Ратуше 26 декабря 1789 г., 3° в моей эмиграции в июне 1791 г. Полагают, что два первых пункта противоречат тому, что я высказывал в 1779 г.{337}, а третий — первым двум{338}.

Людовику-Станисласу кажется уместным напомнить, что, во-первых, за удвоение представительства третьего сословия голосовал не только он, но также архиепископ Нарбонна и герцог Мортемар, которых никто не обвинял в том, что они сделались «демократами», во-вторых, никакого закона по поводу количества депутатов от третьего сословия не существовало, всё зависело от решения короля, и в-третьих, в 1588 и в 1619 гг. именно третье сословие, в отличие от двух других, поддерживало королевскую власть. Людовик XVIII полагает, что в конце 1780-х гг. ситуация была аналогичной: корона подвергалась многочисленным нападкам со стороны духовенства и дворянства. И уж конечно он не мог предвидеть, что дальнейшее развитие событий позволит перейти от посословного голосования к индивидуальному.

Эта ошибка, быть может, самая серьёзная из всех, повлияла и на мою судьбу. Не знаю, хватит ли моих угрызений совести, тех бед, что я претерпел и которые ещё ждут меня впереди, чтобы искупить мою ошибку в глазах того, кто видит всё. Люди же, я полагаю, должны избавить меня от упрёков в непостоянстве{339}.

Далее король стремится ещё раз объяснить своё поведение в деле де Фавра, заявляя о том, что ему был известен лишь проект бегства короля, ни о каких планируемых убийствах он ничего не знал. И всё же это дело стало «ещё большей ошибкой: мне не следовало слушать проекты г-на де Фавра, мне не следовало их дезавуировать впоследствии»{340}. Комментируя свой приход в Ратушу, Людовик XVIII пишет о том, что это он купил Мирабо для короля и следовал его советам, равно как и советам «герцога де Л***» (здесь, очевидно, имеется в виду де Леви). Что же до гражданской клятвы, Людовик заявил, что принял её по принуждению, да и кто не принял бы, если бы к нему пришли с такими требованиями.

Однако он решительно отказывается видеть в своих поступках признаки непостоянства. Напротив, он по-прежнему полагает эмиграцию абсолютно последовательным поступком: «Согнутая силой ветвь вновь распрямляется, как только становится свободной»{341}.

Разумеется, этот текст — такая же попытка создать некий образ, как и слова недоброжелателей принца. В равной мере не вызывает сомнений, что, несмотря на все старания Людовика XVIII, «чёрная легенда» тяготела над ним и заставляла с собой считаться, мы ещё не раз это увидим.

Как оценить ту сложную траекторию, по которой двигались политические взгляды принца в первые десятилетия его жизни? Менял ли он их в угоду сиюминутной выгоде, делал ли всё, чтобы занять трон, превращался ли из консерватора в либерала и вновь в консерватора? На мой взгляд, для ответа на эти вопросы следует оставить в стороне ту часть «чёрной легенды», которая состояла из слухов и домыслов, и анализировать то, что лежит за её пределами.

На протяжении всех этих лет граф Прованский хотел принимать участие в управлении страной, считал себя готовым для этого и, не исключено, более достойным, более умным, более образованным и, если говорить современным языком, более мотивированным, чем его старший брат. Отстранение от работы в Совете воспринималось им болезненно, войти в число тех, кто принимает решения, стало одной из его главных целей.

Это отнюдь не означало отстранения брата от трона; к тому же, в соответствии с фундаментальными законами французской монархии, это было невозможно. Все приведённые свидетельства наводят на мысль, что Месье хотел править вместе с братом, но не вместо него. Не он ссорился с Людовиком и Марией-Антуанеттой; напротив, он выказывал жене брата всяческое расположение, и ничто не говорит о том, что оно не было искренним. Их целенаправленно стремились поссорить — в первую очередь Мерси д’Аржанто и Мария-Терезия, неустанно напоминавшие принцессе, а затем королеве, что деверю доверять нельзя.

Хотел ли граф Прованский править после брата? Очевидно при том, как долго у королевской четы не было детей, он рассматривал такую возможность, и она его привлекала, хотя при их разнице в возрасте и была изрядно гипотетической. Рождение у брата ребёнка не обрадовало принца, тем более что сам он детей не имел. Однако его слова во время крестин королевской дочери, если они и были произнесены, следует рассматривать как прорвавшееся наружу раздражение, как неумную шутку, как стремление показать, что он знает церемониал лучше всех присутствующих, но уж никак не в качестве реальной попытки поставить под сомнение отцовство короля — хотя бы потому, что дочь престол не наследовала, а рождение последующих детей, как мы видели, было под вопросом. И уж тем более невозможно вообразить, чтобы Месье собрал доказательства адюльтера королевы, да ещё и заручился свидетельствами ряда пэров Франции. Кроме того, что такие доказательства сложно себе представить, едва ли все пэры и члены Парламента сохранили бы это в тайне.

Говорит ли его сопротивление отмене реформы Мопу в 1774 г. о том, что принц тогда придерживался консервативных взглядов? В рамках этой логики либералами пришлось бы считать Людовика XV и самого Мопу. Выступая за отмену реформы, Месье всего лишь оказался дальновиднее своего брата. Столь же непростым мне видится вопрос об оппозиции реформам Тюрго и Неккера. Можно исходить из того, что они были благотворны для Франции и их провал приблизил Революцию. Но возможна и другая интерпретация: эти реформы вновь приводили власти к конфронтации с парламентами, получался замкнутый круг, который не способствовал усилению авторитета короны. Их проведение при отсутствии поддержки при дворе только подчеркнуло непоследовательность действий короля. Тот политический капитал, которым он располагал на момент восшествия на престол, оказался бессмысленно растрачен.

Что же касается политической линии, которой придерживался граф Прованский в 1787–1791 гг., то он абсолютно прав, подчёркивая, что неизменно следовал в фарватере политики Людовика XVI и во всём брата поддерживал, в том числе и в желании найти общий язык с революционерами. Рассуждая о стремлении принца угодить толпе, трудно не учитывать, что время царствования Людовика XVI — это время рождения во Франции публичной политики, эффективность которой напрямую зависела от общественного мнения. Принимая решения, высказывая свои взгляды, и королю, и графу Прованскому приходилось ориентироваться не только на то, что один — помазанник божий, а другой — принц крови. Людовик-Станислас, пришедший в Ратушу с оправданиями, выглядел не менее двусмысленно (или символично), нежели Людовик XVI, надевающий трёхцветную кокарду или приносящий клятву на верность Конституции 1791 года, уничтожившей Старый порядок.

Преследовал ли при этом Месье и свои цели? Безусловно. Но ничто не заставляет предположить, будто цели эти расходились с целями королевской семьи. Заговор маркиза де Фавра говорит о том, что граф Прованский не стремился стать хозяином горящего дома — ему лишь казалось, что он лучше знает, как потушить пожар. В отличие от графа д’Артуа, он отправляется в эмиграцию только тогда, когда бежать соглашается и король. И не его вина, что он успешно достигает цели, тогда как королевскую семью задерживают и возвращают в Париж.

ГЛАВА 3

«РОЯЛИЗМ ПОДСТУПАЕТ СО ВСЕХ КОНЦОВ РЕСПУБЛИКИ…»

Казалось, переворот 9 термидора II года Республики (27 июля 1794 г.) никак не повлиял на судьбы роялистов. 6 августа 1794 г. принц Конде записал в своём дневнике:

Мы получили верные сведения о свержении Робеспьера и его соратников, гильотинированных 28-го. Но все эти злодейские внутренние революции лишь меняют во Франции тиранов и не сулят нам никакого счастья…{342}

Те же сомнения высказывал в письме из Лондона российский посол граф С. Р. Воронцов:

Когда свергли жирондистов, полагали, что это хорошо для [людей с] добрыми намерениями, однако оказалось обратное. Робеспьер, без сомнения, был чудовищем, но кто может гарантировать, что те, кто победил его, не ещё большие чудовища?{343}

Как напишет позднее Малле дю Пан: «9 термидора свергло тирана, но не уничтожило тиранию»{344}. Ему вторил Людовик XVIII: «За жестокой тиранией последовала тирания лицемерная»{345}.

Удивляться этим словам не приходится: Конвент и его комитеты оставались у власти, по-прежнему действовал декрет от 4 декабря 1792 г., грозящий смертной казнью каждому, «кто предложит или попытается восстановить во Франции либо королевскую власть, либо иную власть, покушающуюся на суверенитет народа»{346}.

Всё так. Только как же тогда интерпретировать хорошо известную фразу А. де Токвиля? После Термидора, писал он, «Франция, которая перестала любить Республику, осталась, в основе своей, привязана к Революции»{347}. «Токвиль имеет в виду, — комментирует эту цитату Фюре, — что политический режим того времени не имел поддержки общественного мнения, не добился конституционного равновесия и даже не осуществлял реальной власти»{348}. Но разве «переставшая любить Республику» Франция и шаткий политический режим не создавали предпосылки для восстановления монархии?

Определенный диссонанс присутствует и в работах авторов, принадлежащих к «якобинскому» направлению в историографии Революции. Исходя из тезиса о том, что Термидор — это явная контрреволюция{349}, они нередко утверждают, что контрреволюционная политика термидорианцев расчищала роялистам дорогу к власти{350}. Причинно-следственная связь здесь представляется очевидной, и она чётко прослеживается ещё у Матьеза в его оценке работы Комитета общественного спасения до и после Термидора: «Вчера — инструмент порядка и Общественного спасения, завтра — бед и анархии, орудие мести и репрессий. Вчера — красный террор, завтра — освобождение подозрительных и частичное возвращение эмигрантов. Послезавтра — белый террор»{351}.

Таким образом, термидорианцы de facto становятся союзниками роялистов, более того, «в среде самих термидорианцев было много людей, готовых пойти на восстановление монархии»{352}. Однако в силу своих классовых, имущественных интересов союзниками они оказались на удивление непоследовательными — в определенный момент термидорианцы прозревают и осознают, что «Тальены, Баррасы не для того залили свои руки кровью и совершили чудовищные преступления, чтобы затем возвращать свои особняки и поместья каким-нибудь эмигрантам из Лондона». А после провозглашения королем Людовика XVIII «термидорианцы поняли, что никакого компромисса с роялистами быть не может»{353}.

На мой взгляд, и такая интерпретация событий вызывает немало вопросов. Едва ли многим термидорианцам могло прийти в голову, что восстановление монархии не подразумевает возвращение эмигрантов и урегулирование, тем или иным способом, имущественных споров. Сомнительно, чтобы камнем преткновения стали именно материальные интересы — король готов был обещать золотые горы тем, кто возвёл бы его на трон, да и вряд ли можно говорить об особняках и тем более поместьях применительно ко многим депутатам того времени.

Однако наряду с этими тезисами, скорее подводящими к выводу о невозможности победы роялистов, в историографии встречаются и иные высказывания.

«На следующий день после окончания Террора, как и в наши дни на следующий день после окончания войны и Коммуны, — писал в 1870-х гг. Тюро-Данжен, — Франция, придя в себя, вдруг выяснила, что она стала республикой скорее благодаря дерзости одной из клик, нежели по воле нации. „Республика“ — такова была официальная вывеска, но до сих пор она прикрывала лишь диктатуру: диктатуру людей 10 августа, а с учётом ряда нюансов — и людей 4 сентября. Так встал вопрос о необходимости замены режима беззаконного, конец которому положил сам ход вещей, упорядоченным и долговременным государственным строем. Каков он будет? Конституционная монархия? Древняя монархия, омоложенная свободой? Что победит применительно к каждому из этих вариантов — воспоминания о терроре или о Старом порядке?»{354}

«В первые месяцы 1795 года, — считает М. Дж. Сайденхэм, — существовала, быть может, самая благоприятная возможность, которая когда бы то ни было предоставлялась, для реставрации конституционной монархии во Франции»{355}. «Разрушительная работа была, можно сказать, слишком успешна, — добавляет А. Коббан, — поскольку она выходила далеко за пределы намерений и ожиданий термидорианцев, подхваченная порывистым ветром общественного мнения, овевающим Францию и приносящим с собой надежды на реставрацию монархии. Отныне проблема для историка — не почему монархия пала, а почему она не была восстановлена»{356}. «Имел место значительный поворот против революции и, усиливаясь в 1795 г., со дня на день возрастали шансы монархической реставрации, — высказывает свое мнение Ф. Анжеран, автор книги об известном роялистском шпионе Анже Питу. — Власть Конвента подошла к концу, и всё предвещало, что выборы приведут к власти если и не явных роялистов, то, по меньшей мере, конституционных»{357}.

Столь существенная разница в отношении историков к возможности победы роялистов в 1795 г. заставляет присмотреться к этому сюжету более внимательно. Очевидно, что при отсутствии убедительных доказательств правильности как одной, так и другой гипотезы («реставрация в принципе была невозможна» — «реставрация не произошла лишь чудом») исследование фактически должно вестись сразу по двум направлениям, соединяя анализ настроения политических элит с изучением желаний и чаяний основной массы населения. И первый вопрос, который возникает на этом пути: действительно ли «порывистый ветер общественного мнения» наполнял паруса роялистов? Ведь что бы ни планировали сторонники монархии как внутри страны, так и за ее пределами, едва ли они имели бы шансы на успех при отсутствии поддержки со стороны народа Франции.

«Наша республика — беспомощная и незаметная» («nulle et invisible»), говаривали остроумцы времен Термидора, издеваясь над официальной формулой — «республика единая и неделимая» («république une et indivisible»). Но имели ли они для этого реальные основания?

Несомненно, республику никто не отменял. Более того, ни в Конвенте, обсуждавшем летом 1795 г. новую конституцию, ни в Комиссии одиннадцати, ответственной за подготовку её проекта, вопрос о выборе формы правления практически не поднимался. П. Ш. Л. Боден, выступая от имени Комиссии, нашел тому удобное оправдание: ведь уже при избрании депутатов в 1792 г. нация дала им мандат на отмену королевской власти, что и было зафиксировано в многочисленных протоколах выборов{358}. Этот факт неизменно преподносился депутатами, как абсолютно очевидный. Боден даже писал в одной из своих работ, имея в виду надежды на реставрацию монархии: «Я с трудом могу объяснить себе безумие тех, кто способен питать столь преступную надежду перед лицом мнения, высказанного столько раз и столь торжественно самой могущественной нацией во Вселенной»{359}.

Однако при Термидоре подобная точка зрения начинает активно оспариваться в публицистике. «Довольно необычно, — отмечает автор анонимного памфлета „Несколько размышлений о принятии конституции 1795 года“, — что доверители (commettans) узнали от своих уполномоченных{360} о распоряжениях, который они сами же отдали». Может быть, прежде чем обсуждать республиканскую конституцию, стоит узнать, хочет ли народ республику?{361} Тем более что, как напоминает своим читателям издатель газеты Le libre penseur, для упразднения монархии первичные собрания даже не созывались{362}.

А раз так, полагали многие публицисты, сейчас и есть самый подходящий момент узнать мнение народа. Ж. Т. Рише-Серизи (Richer-Sérizy){363} прямо спрашивал, обращаясь к депутатам:

Что с того, что ты республиканец, если Франция хочет монархию? Что с того, что ты роялист, если Франция хочет республику? Ты уполномоченный (mandataire) или хозяин? Ты основываешь одну из этих форм правления только для себя или для народа? Сейчас речь больше не идёт о том, чтобы знать, республиканец ли ты; речь идёт о том, чтобы знать, хочет ли им быть народ{364}.

Примерно о том же самом шла речь и в письмах, получаемых Комиссией одиннадцати. Если хотите стабильности, говорилось в одном из них, обратитесь к национальному характеру французов. Руссо, Монтескье — за республику ли они? Отнюдь нет, они за «монархическое правление, умеренное демократией»{365}.

Когда нравы в целом хороши, можно принять демократию, несмотря на её бури. Когда они плохи, стоит прибегнуть к аристократии. Когда же они очень плохи, лишь единый хозяин может сохранить государство. К сожалению, именно последний случай наш, — высказывал свое мнение другой корреспондент{366}. В принципе, в сегодняшних условиях, размышлял третий, можно учредить «монархическую республику»{367} с наследственными главой государства и членами Сената{368}.

Однако не стремление заставить Конвент обсудить этот вопрос доминировало в общественном мнении. Гораздо важнее иное: за прошедшие годы республика у многих стала ассоциироваться с Террором и беззакониями, голодом и нестабильностью. В конце XIX в. некоторые либеральные республиканцы полагали, как П. Тюро-Данжен, будто «Старый порядок оставил о себе такие воспоминания, которые и Террор не смог вытеснить»{369}. Едва ли. Скорее, люди, не чуждые политике, привыкли воспринимать Старый порядок, как сосредоточие злоупотреблений и нелепостей, тогда как на более низких уровнях дело обстояло совершенно иначе. В ходе руанского восстания в начале апреля 1795 г. повстанцы кричали: «Во времена короля у нас был хлеб!»{370}. В обществе постепенно появлялось представление о том, что республика сама по себе не решает ни социальных, ни экономических проблем, возникала ностальгия по «старым добрым временам». Не эта ли тенденция, доведенная до логического завершения, звучит в словах одного из эмигрантов: «Существование вандейцев и шуанов — заслуга Конвента»?{371}

Если раньше у многих сторонников нового порядка крепка была вера в то, что все трудности — временные, что они — справедливая и разумная плата за обретение свободы, то «при Термидоре внезапно стало очевидно: Революция устала, Революция постарела»{372}, а «королевский произвол», который с такой страстью клеймили авторы памфлетов в 1789–1792 гг., — ничто по сравнению с Террором. В памфлете, опубликованном при Директории, приводится весьма характерное высказывание, приписанное Э. Ж. Сийесу:

Я предпочитаю монархию республике не для того, чтобы лелеять прежние привычки и не из какого-то полного предрассудков отношения к роялизму. Я её предпочитаю потому, что для гражданина больше свободы при монархии, нежели при республике{373}.

Сказывалась и слабость республиканских традиций: монархия во Франции существовала более тысячи лет; республика — меньше трех. «Недостаточно дать Франции республиканскую конституцию, — говорилось в одном из памфлетов VI года, — надо, чтобы сознание, нравы и образ действий нации видоизменились в соответствии с республиканской системой»{374}.

Стремясь как можно скорее забыть недавнее прошлое{375}, как можно резче и чётче дистанцироваться от наследия диктатуры монтаньяров, термидорианцы подвергали активной и публичной критике события 1793–1794 гг., предавая гласности многое из того, что до тех пор оставалось неизвестным или не осознавалось основной массой населения страны, ориентировавшейся лишь на свой собственный опыт, приобретённый на локальном уровне. Стремясь показать и доказать, что Конвент «очистился», «осознал свои ошибки», изменился, термидорианцы, сами того не желая, закрепляли в общественном сознании устойчивую ассоциацию между республикой и эксцессами, с одной стороны, и между Конвентом и республикой, с другой — ведь провозглашение республики произошло в самом начале работы Конвента, и никакой другой республиканской власти люди к 1795 г. ещё не знали. Автор опубликованного в Берне памфлета писал о республике:

Народ, среди которого тираны выбирали или брали наугад ежедневно сотни жертв, не может по своей воле оставаться в подобном состоянии, надо лишь помочь ему из него выйти […] Если Конвент и может что-то сделать, так это либо позволить вернуться к королевской власти, либо уничтожить себя — по отдельности или сразу{376}.

Сосредоточив в своих руках неограниченную власть и активно вмешиваясь в управление на местах, Конвент тем самым брал на себя ответственность за всё, происходившее в стране. При Термидоре настало время платить по счетам. Как отмечали многие современники, в то время «всеобщим чувством была ненависть, скорее живая, нежели глубокая, к Конвенту и его депутатам, от которых всеми силами хотели избавиться»{377}. «Правление Конвента, — вспоминал позднее маршал О. Мармон, — не поддерживаемое более казнями, было низко и достойно лишь презрения; все честные люди желали его свержения»{378}. Но что говорить о людях, которые смотрели на Конвент со стороны, если даже Л. Ларевельер-Лепо, один из его депутатов, писал впоследствии, что Конвент в то время был «лишь неорганизованной толпой, разнородной массой, составленной из бессвязных остатков всех партий, которые одна за другой брали в нём верх и терпели поражение»{379}.

Сходный анализ политической ситуации во Франции нередко встречается и в дипломатической переписке. Так, российский агент рассказывал в конце 1794 г., как мэр одного из городков под столицей остановил дилижанс, в котором ехал в миссию депутат Конвента, и заявил, что «лучше бы в этой повозке ехал граф д’Артуа, чем её пачкает этот мерзавец». Депутата заставили покинуть дилижанс и пойти пешком, а Комитет общественного спасения, где обсуждали этот случай, вынужден был его замолчать{380}. В докладе, подготовленном для английского правительства в апреле 1795 г., говорилось: «О Республике, Свободе или Равенстве не говорят иначе как с весьма выразительными гримасами; о представителях народа — иначе как с напускным презрением»{381}.

Информатор, которому весьма доверял полномочный министр (посол) России во Франции И. М. Симолин{382}, сообщал:

Ежедневно являя собой скандальную картину беспорядка, Конвент полностью утратил уважение к себе […] Свобода уже использована, равенство также выходит из моды.

Хотя на словах роялизм и ненавидят, продолжает тот же источник, «я ничуть не буду удивлен, если следующим Идолом станет Король»{383}. Российский агент в Париже докладывал в январе 1795 г., что в Париже появились плакаты, на которых было написано: «Сохраните ваши 36 ливров{384} и верните нам нашего Людовика»{385}.

Созвучны с этим и сведения, которые в Санкт-Петербурге получали из Англии: «Есть хорошие новости, что Франция дошла до крайней нищеты, что повсюду устали от Республики и что все согласны призвать Короля, не заботясь ни о какой конституции. Говорят только о Короле»{386}. Позднее, в конце июля, в депеше из Австрии будет отмечено, что «французский народ увлекает за собой Конвент, и, следовательно, эта ассамблея не может ни эффективно противиться восстановлению монархии, ни надолго откладывать его»{387}. В конце 1795 г. вернувшийся из Парижа франкфуртский купец скажет, что «во Франции нет честного человека, который не говорил бы плохо о революции»{388}.

Трудно ответить на вопрос, насколько эта нелюбовь к Конвенту была действительно «всеобщей». Если вспомнить, что Конституция III года была одобрена на референдуме{389}, легко сделать вывод о том, что население Франции в общем и целом было склонно принять республику. Если же учесть, что в референдуме приняло участие примерно 14–17 % имевших права голоса, а, скажем, граф д’Алонвиль вспоминал, что видел, как в протоколах первичных собраний, сообщающих об одобрении Конституции, часто стояло: «За неимением лучшего», «В ожидании лучшего»{390}, картина существенно меняется.

Но говорили ли отсутствие симпатий к Конвенту и недовольство республикой о желании отказаться от неё и вернуться к монархии? Тому есть множество иных свидетельств.

Ещё с декабря 1794 г. в донесениях роялистских агентов из Парижа говорилось, что «в кафе и других общественных местах говорят о восстановлении королевской власти»{391}. Парижские донесения полиции показывают, что на улицах то и дело раздавались крики: «Да здравствует Людовик XVII!»{392} и оскорбления в адрес Конвента{393}, в разговорах звучала ностальгия по временам Старого порядка{394}, завсегдатаи кафе открыто отказывались считать себя «гражданами» и «добрыми республиканцами»{395}. Даже во время народных восстаний в жерминале и прериале в Париже кричали: «Дайте нам короля и кусок хлеба!»{396} Побывавший весной 1795 г. в Париже роялистский агент рассказывал, что среди членов секций много роялистов, но революция приучила их бояться и высказывать свои взгляды только перед верными людьми; напротив, известные роялисты, те, кто мог бы повести за собой людей, скрываются мало{397}. Российские агенты сообщали, что в начале 1795 г. в Париже даже отпечатали и продавали календари со старой системой летоисчисления{398}. К апрелю, по их сведениям, Комитет общественного спасения стал сомневаться в надёжности армии, поскольку «склонность к королевской власти все больше и больше становится всеобщей»{399}.

В провинции картина была не лучше. Граф д’Алонвиль, вернувшийся в страну после Термидора, писал:

Воззрения чудесным образом поменялись, поскольку у подножия руин зданий, которые именовали феодальными, крестьяне (а эти руины были творением их рук) говорили нам: «Когда же прибудет Король?»{400}

Английский агент сообщал 15 марта, что «мнение народа по всей Франции склоняется к контрреволюции»{401}. В одной из газет того времени говорилось, что если в Париже «движение 1 апреля»{402} сопровождались проякобинскими лозунгами, то в провинции кричали: «Да здравствует король!»{403} Аноним из Страсбурга сообщал в Конвент 18 флореаля (7 мая 1795 г.):

Много слабых людей, множество роялистов и многие заключённые времён террора таят в своих сердцах лишь желание мести. Все они занимают общественные должности (fonctionnaires publics) […] Как на подлецов смотрят на тех, кто купил национальные имущества; к королю привязаны в той же мере, в какой сердцу народа близка мания не принимать никаких денег, кроме экю, отчеканенных во времена последнего короля Франции и французов{404}.

«Сегодня, — отмечал в преамбуле своего проекта конституции некто Доксьон из Лиму (департамент Од), — терроризм и патриотизм связывают друг с другом, несмотря на их исчезновение […] Несмотря на намерения Национального Конвента, со всех сторон взывают к эмигрантам и королевской власти […] Опасность неминуема, роялизм подступает со всех концов республики»{405}. «Комитет одиннадцати не может не замечать, что роялизм поднимает дерзкую голову во всех департаментах Запада, — писал 21 прериаля (10 мая) Л. Лемарешаль, мэр маленькой коммуны Сувине, вынужденный бежать в департамент Сарта. — Они имеют связи почти со всеми другими департаментами республики; священники, аристократы, знать, магистраты, финансисты, буржуа — все желают королевской власти».

Они представляют её, «как конец всех зол», как «изобилие необходимых для жизни вещей». «На протяжении последних 10 месяцев честные республиканцы покидают свои жилища и более 3000 добрых граждан погибло в департаментах Майенн и Сарта»{406}.

Письма, предупреждавшие об усилении роялистской активности, шли не только в Комиссию одиннадцати. Об этом же корреспонденты с мест сообщали и в другие комитеты Конвента, а также отдельным депутатам{407}. Аналогичное ощущение складывалось и у представителей Конвента в миссиях. Так, например, 12 мая А. К. Мерлен (из Тионвиля) писал Ф. А. Мерлену (из Дуэ): «У нас нет ни конституции, ни правительства, роялизм надвигается; фанатизм{408} вновь разжигает свои факелы, надежды покинувших родину предателей оживают вновь»{409}. Эту картину, может быть, любопытно сравнить с приведённом в обращении местных жителей рассказом о пребывании в Верхней Вьенне депутата Ф. О. Шовена: «Он увидел покровительство эмигрантам, их родителей и друзей, украшенных должностями, и оружие, поднятое на патриотов»{410}.

Впрочем, всегда необходимо уточнять, кого именно в том или ином документе называли «роялистами» и «контрреволюционерами». Один из авторов памфлетов отмечал, к примеру, что нередко, обвиняя в контрреволюционности, судьи «понимали под этим оппозицию революционному правительству», дни которого были уже сочтены{411}. Депутат А. Дюмон (Dumont), выступая в Конвенте летом 1795 г., заявлял, что «сегодня всех называют роялистами. Это имя дается всем патриотам, даже мне, которого называли террористом шесть месяцев назад»{412}. Возможно, употребление этих понятий и в приведенных выше текстах говорит по большей части лишь об образе мыслей авторов, на который, безусловно, оказывал влияние официальный дискурс — как якобинский, так и термидорианский. Не исключим также отдельных провокаций на местах, должных имитировать роялистскую активность, чтобы вызвать соответствующую реакцию властей{413}.

Однако и современные исследования подтверждают, что активизация роялистов в ту пору — отнюдь не иллюзия и не обман зрения. В долине Роны «власть республиканского государства фактически была поставлена под сомнение»{414}. В Пюи-де-Доме и ряде других департаментов возникла «Роялистская ассоциация», «действовавшая то полуофициально, то подпольно», в её ряды вливались тайно возвращавшиеся из-за границы эмигранты. Члены ассоциации приносили клятву верности религии и королю и брали на себя обязательство сохранять деятельность организации в полном секрете{415}. На улицах Авиньона раздавались призывы: «Долой Республику, долой Конвент, мы хотим короля!»{416} Тремя основными требованиями, выдвигавшимися населением Ко в условиях продовольственного кризиса и антирелигиозной политики, стали требования хлеба, церкви и короля. В этом регионе также начались активные роялистские выступления, спиливали деревья свободы, нередко звучало: «Да здравствует Людовик XVII!»{417}

Активизировалась и роялистская пропаганда в печати, которая велась через издания и листовки, как присылаемые из-за рубежа, так и публикуемые внутри страны. «В 1795 г. тон в Париже задавал уже не Orateur du peuple Фрерона, а многочисленные, блистательные, нередко страстные роялистские газеты»{418}. Естественно, эта пропаганда старалась эксплуатировать те же мотивы: стремление к порядку и благополучию. «Откройте, наконец, свои глаза, о, французы! — говорилось в послании лидеров вандейского мятежа, составленном от имени Людовика XVII. — Вернитесь к нам, вернитесь к самим себе»{419}. «Анархия правила и правит до сих пор, — утверждал автор эмигрантского памфлета, — этот монстр влечет за собой в потоках крови опустошение, голод и безнадежность». Надежда, считал этот анонимный публицист, лишь в возвращении королевской семьи к управлению страной{420}.

Резонный вопрос: насколько корректен приведённый мною подбор цитат? Не вычленены ли они искусственно из куда большего множества высказываний, авторы которых безоговорочно поддерживают республику? Таких текстов тоже, безусловно, было немало. Также бесспорно, что стремление к стабильности легко спутать со стремлением вернуться к монархии. Вот как писал об этом, например, Ж. Ж. Ленуар-Ларош, известный в то время публицист:

Однако стоит отметить, что в их [роялистов. — Д. Б.] числе немало тех, кто, принимая идеи роялизма, имеет в глубине души лишь стремление и необходимость справедливого и прочного правительства. Сравнивая относительное спокойствие, которым они пользовались при монархии, с конвульсивными волнениями сегодняшнего порядка вещей, они воспринимают настоящее лишь через прошлое{421}.

«Если факционеры требуют хлеба, чтобы получить короля, а народ требует короля, чтобы получить хлеб, — отмечали два других памфлетиста, — не делайте вывод, что он думает о монархии»{422}.

Сделать поправку на эти факторы, несомненно, разумно. И всё же эти весьма неоднородные фрагменты мозаики складываются, на мой взгляд, в единую картину. Можно утверждать, что они не репрезентативны, что и эмигранты, и депутаты Конвента смотрелись в кривое зеркало общественного мнения, пусть даже изготовленное — сознательно или бессознательно — их собственными руками. Но лейтмотив этой сложной и неоднозначной мелодии не вызывает сомнений: «Сожаления о королевской власти повсюду высказываются публично»{423}, идеи и призывы роялистов становятся тем более популярными, что монархия после стольких лет Революции начинает ассоциироваться со стабильностью и порядком. А на смену стремлению к переменам приходит стремление к спокойствию.

Тем временем король Франции по-прежнему находился в тюрьме, ничего не зная о судьбе своих родных. 19 января 1794 г. его «воспитатель» Симон подал в отставку и покинул Тампль, мотивировав своё решение болезнью супруги{424}. Тётя Людовика XVII, Мадам Елизавета, взошла на эшафот 10 мая. Сестра, Мария-Тереза, как и её брат, осталась в одиночной камере.

После переворота 9 термидора комиссары Коммуны перестали посещать тюрьму: охрана юного короля поручалась отныне нескольким постоянным стражам. Только в ноябре в Тампль возвратились посторонние: по одному представителю от парижских секций (районов города) должны были посменно дежурить в башне в качестве дополнительных охранников. Однако — и на это историки также обращают внимание — одному и тому же человеку запрещалось нести стражу дважды в течение года{425}. Был проанализирован и состав этих людей: только девять из них впоследствии заявили, что знали дофина ранее, но и они не смогли этого доказать{426}.

Эти события, как и отставка Симона, породили предположения о том, что Луи-Шарля вывезли из Тампля, подменив другим ребёнком{427}: либо в январе{428}, либо уже после переворота 9 термидора{429}. Живой Людовик XVII мог стать важной фигурой в политической игре, мёртвый мог заставить власти решиться на подлог, а слухи о смерти дофина в середине 1794 г. не только ходили по Европе, но и попадали в газеты. К примеру, де Калонн{430} писал своей супруге: «Берлинская газета от 6 сентября сообщила, как о проверенных сведениях, что смерть Людовика XVII от болезни в тюрьме стала следствием горячительных напитков, которые его заставляли пить»{431}.

Якобы именно из-за подмены ребёнка и было сделано всё, чтобы те, кто видел мальчика, содержавшегося в заключении, не могли его опознать. Кто ещё мог стать свидетелем предполагаемой подмены? Постоянные охранники. Но те показания, которые они давали позднее о пребывании дофина в тюрьме, во многом противоречат друг другу{432}. Депутаты Конвента, несколько раз посещавшие узника? Как ни удивительно, рассказы двух из них, побывавших в Тампле при Термидоре, разительно отличаются.

Влиятельный термидорианец П. Баррас навестил Людовика XVII сразу после переворота. Он отмечал, что тот был «сильно ослаблен болезнью», а «его колени и лодыжки распухли». Тем не менее дофин не отказался ответить на все заданные ему вопросы{433}. Российский агент докладывал в Петербург, что Баррас даже специально приводил с собой врача, и тот заверил, что дофин не был отравлен{434}. В плювиозе III года (то есть на рубеже января — февраля 1795 г.) комиссары Коммуны вновь доложили в Комитет общей безопасности о том, что ребёнок болен. Депутат Ж.-Б. Арман (из Мёза) в своих мемуарах вспоминал, что, по словам комиссаров, юный принц отказывается не только от советов и помощи, но также отказывается объяснить, что именно у него болит, и вообще не отвечает ни на какие задаваемые ему вопросы. Они добавили, что заметили у юного принца опухоли на всех суставах, особенно на коленях и локтях, и что он старается в основном сидеть или лежать{435}.

С точки зрения комиссаров, всё это началось с тех пор, когда дофина заставили дать показания против матери. Комитет общей безопасности отправил Армана в Тампль осмотреть ребёнка в сопровождении депутатов Ж.-Б.-Ш. Матью (Mathieu) и Ж. Ревершона (Reverchon) — оба, в отличие от Армана, были цареубийцами.

Рассказ Армана полон драматичных и душераздирающих деталей — он был опубликован в 1814 г., когда важно было подчеркнуть свою давнюю лояльность королевской власти. Однако из него складывается впечатление, что депутат увидел совсем не того ребёнка, которого навещал Баррас: «Я приблизился к Принцу. Наши передвижения не произвели на него никакого впечатления». Когда депутат пытался с ним заговорить, мальчик смотрел на него «неподвижным взглядом, не шевелясь, слушая очень внимательно, но не произнося ни слова в ответ». Внешний осмотр показал, что у ребёнка есть признаки «рахитизма и недостатки телосложения»{436}. «Но удивительная вещь, — уверенно комментирует воспоминания Армана Луи Блан, — ребёнок очень охотно исполнял все, о чем его просили, кроме одного: говорить; Арман попросил его протянуть руку, и он это тотчас сделал; встать — и он встал, пройти — и он стал ходить; очевидное доказательство, что если он не говорил, то не вследствие нежелания, а по невозможности»{437}. Впрочем, для нежелания ребёнка говорить не сложно представить себе немало и других причин.

Появление в Тампле странного немого мальчика заставило историков обратиться к показаниям тех, кто его охранял. Все они настаивали на том, что дофин «говорил без труда», однако никак не могли объяснить, почему он соглашался беседовать исключительно с ними и ни с кем другим. «Многие члены Конвента приходили навестить ребёнка в то время, когда он был доверен моей охране, — рассказывал, например, некто Томен, приступивший к службе в Тампле в ноябре 1794 г., — и никогда он не отвечал на вопросы, которые ему задавались»{438}.

Если вспомнить рассказ Марии-Антуанетты о слабой нервной системе ребёнка, в том, что он в конце концов онемел, можно при желании не увидеть ничего удивительного. «Психологам и психиатрам хорошо известен такой симптом сильного детского невроза или психического расстройства, как мутизм, — пишет Е. И. Лебедева, — когда ребёнок действительно не может произнести ни слова. Он характерен для больных трёх-пятилетнего возраста, но при тяжёлых стрессах вполне может проявиться и в девять-десять лет»{439}. Однако основные испытания — арест, казнь отца, матери и тёти, одиночное заключение — выпали на долю Людовика ещё до Термидора. «Онемел» же дофин значительно позже, лишь к концу 1794 г. А ведь Ф. Тьерри де Бюсси (Thierry de Bussy), врач парижских тюрем, неоднократно навещал Луи-Шарля в течение 1793 г. Он прекратил свои визиты в начале 1794 г. в связи с выздоровлением мальчика, что, кстати, противоречит нередко изображаемой в историографии картине медленного и постепенного угасания дофина. Как утверждают документы того времени{440} и более поздние свидетельства{441}, по крайней мере до января 1794 г. тот пребывал в добром здравии.

Меж тем, хотя правительственные комитеты проявляли активный интерес к судьбе ребёнка, в Конвенте она практически не обсуждалась. Только во второй день санкюлотид II года Республики (18 сентября 1794 г.) внимание к Людовику XVII привлекает депутат П. Ж. Дюэм (Duhem) — медик, монтаньяр, в своё время исключённый из Якобинского клуба после обвинений Робеспьера, поддержавший термидорианский переворот, но умудрявшийся постоянно вызывать раздражение и у правых, и у левых. Напомнив, что у Конвента хватило смелости казнить Людовика XVI, он потребовал:

Так пусть же комитеты займутся вопросом о том, не должны ли мы извергнуть подальше от нас не только его отпрысков, но всю эту дьявольскую семейку капетов, а также их приверженцев. Можно сказать, что у нас во Франции две нации — роялисты и республиканцы. Вам не обрести мир и безопасность, покуда одна из этих наций может беспокоить и терзать отечество{442}.

Выступление, таким образом, оказалось весьма двусмысленным: формально оно было агрессивно антироялистским, но по сути Дюэм требовал выслать короля и его сестру из страны, тем самым даровав им свободу. 12 вандемьера (3 октября) в разгар обвинений против членов Комитета общественного спасения, которых считали сообщниками Робеспьера, он повторил своё предложение{443}, но на него вновь не обратили внимания.

В следующий раз Конвент вспоминает о дофине 1 брюмера (22 октября). Г. Шодрон-Руссо (Chaudron-Roussau), когда его коллеги были увлечены дискуссией о бывших «федералистах», вспомнил, что после восстания 31 мая перехватил в Бордо переписку, из которой узнал о существовании планов разделить Францию на 9 регионов и посадить дофина на трон. Если верить Шодрону, этот план пользовался поддержкой нескольких депутатов, бывших в то время в миссиях на юге{444}. Выступление вызвало большой резонанс и попытку установить, что же это были за депутаты (при этом самому Шодрону данный вопрос адресовал лишь Мерлен (из Тионвиля), а тот предпочёл его не услышать). Однако после велеречивого выступления Тальена, выразившего уверенность, что речь идёт о депутатах, которые уже мертвы или эмигрировали, дискуссия была закрыта.

12 фримера (2 декабря) на трибуну поднимается Матью, которому Комитет общей безопасности поручил ответить на заметки в ряде газет по поводу Людовика XVII. Опровергнув слух, что Комитет приставил к дофину новых воспитателей взамен Симона, Матью сказал несколько слов о том, как ныне организована охрана мальчика{445}. Опасения депутатов были связаны с увеличившейся активностью роялистов, и когда 8 нивоза (29 декабря) М. Ж. Лекиньё (Lequinio) в очередной раз потребовал «очистить почву свободы» от «последнего отпрыска рода порочного тирана», его предложение передали в Комитеты{446}. О. Кучинский предполагает, что как раз после выступления Лекиньё Комитеты и заинтересовались судьбой Людовика XVII, что в итоге привело к тому, что в Тампль направили Армана и его коллег{447}.

Роялисты также увидели в этом добрый знак: один из аристократов-эмигрантов писал 18 декабря графу В. Эстерхази в Петербург:

Как кажется, умеренность полностью изменила дух нации, и смягчение судьбы юного Короля и его несчастной сестры сулит передышку, хотя и не покой, а лишь надежду на облегчение. Многие верят, что главари не далеки от проекта конституционной монархии{448}.

Граф де Товенэ (Thauvenay){449}, в то время роялистский агент в Гамбурге, также был полон энтузиазма:

Всё, как кажется, говорит о великой революции внутри страны […] Юному Королю приданы три комиссара, два из которых, чтобы дать ему образование, а один — чтобы следить, дабы он ни в чём не нуждался, и его уже три раза водили на прогулку по Парижу под предлогом [слабого] здоровья{450}.

3 плювиоза III года Республики (22 января 1795 г.) Ж. Р. Р. Камбасерес выступил в Конвенте с докладом, посвящённом судьбе королевской семьи, от имени сразу трёх комитетов — общественного спасения, общей безопасности и по законодательству{451}. В самом начале он справедливо заметил, что альтернатива проста — либо нужно продолжать держать узников в заточении, либо необходимо выслать их за границу. Оба варианта кажутся неудачными: внутри страны они дают повод для «клеветы» на Конвент, за границей же сразу попадут в руки врагов Республики и станут центром притяжения для всех недовольных. В конечном счёте Камбасерес заявил, что клеветать на Конвент будут, что бы он ни делал, и предложил оставить всё как есть.

В мемуарах он комментирует свою речь следующим образом:

Предложи мы изгнать детей нашего короля или оставить их у себя в руках, легко было бы сказать, что мы хотим сохранить их, чтобы впоследствии возродить трон или же передать их нашим врагам, давая им тем самым лишний предлог напасть на Республику{452}.

Единственным депутатом, возразившим ему, стал Ж. Бриваль (Brival) — юрист, якобинец, при диктатуре монтаньяров неоднократно подозревавшийся в недостаточной радикальности и сочувствии жертвам Террора. На сей же раз, напротив, Бриваль высказался за то, чтобы «срубив дерево, выкорчевать и его корни, из которых не может произрасти ничего иного, кроме ядовитых плодов». Депутат также выразил удивление тем, что, совершив до 9 термидора столько «бессмысленных преступлений», потомков короля пощадили, и напомнил, что вандейцы воюют как раз за Людовика XVII. В ответ Бриваль услышал характерную для той эпохи фразу: «Полезных преступлений не бывает»{453}, —и Конвент поддержал Камбасереса.

После этого решения граф Прованский напишет принцу Конде: «Я всегда не слишком-то верил в депортацию короля. Она не в интересах ни якобинцев, ни умеренных»{454}. В то же время агент российской «разведки» объяснял это решение Конвента иначе:

Вчерашнего числа получено верное и надёжное известие из Парижа, что Конвенция решила не высылать из Франции Лудовика XVII и что сей несчастный принц весьма болен и заражён водяною болезнью. Он завсегда стоя или сидя с сжатыми руками ворочает большой палец около другого…{455}

Тем не менее все эти обсуждения в Конвенте позволяют почувствовать, насколько изменились времена по сравнению с диктатурой монтаньяров{456}. Но дело не только в отторжении депутатами Террора — за стенами Конвента разворачивалась кампания в прессе в пользу освобождения двух последних членов королевской семьи. Большой популярностью пользовался памфлет под названием «Одно слово о двоих, о которых никто не думает и о которых хотя бы один раз стоит подумать» — его автор выступал за смягчение тюремного режима{457}. В Лондоне, Брюсселе, Аугсбурге печатались циклы гравюр, посвящённые узникам Тампля. Эти гравюры «творили историю в определённом формате, подхваченную повсюду как истинную правду. Позднейшие свидетельства доказали, что события на них были представлены ложно, но эта воображаемая реконструкция предлагала актуальную и легко воспринимающуюся версию того, что происходит внутри Тампля. Эта доступность проистекала из формы, в которую был облечён данный цикл. Во всех сценах были использованы драматические приёмы, соответствовавшие традициям сентиментальных романов конца XVIII века»{458}. Гравюры должны были вызывать жалость и слёзы при виде страданий королевской семьи. После Термидора гравюра «Расставание Людовика XVI с семьёй» была продана в 50 000 экземплярах{459}. Гравюрами дело не ограничивалось: в 1795–1799 гг. во Франции продавали деревянные или свинцовые талисманы с изображениями Людовика XVI и Марии-Антуанетты, которые должны были защитить их обладателей от превратностей Революции, издавались многочисленные памфлеты, посвящённые королевской семье, чеканились медали с изображением казнённого короля и надписью: «Оплачьте его и отомстите за него»{460}.

Необычайную активность, особенно после подавления прериальского восстания, проявляла и пресса. «Многочисленность названий в некотором роде компенсировалась совместно вырабатываемой во время регулярных встреч в 1794–1797 гг. редакционной политикой. Начиная с Термидора журналисты собирались в ресторане на площади Лувра. Под эгидой братьев Бертен (Bertin), владельцев Journal des Débats, среди прочих находились член Учредительного собрания Дюссо (Dussault), редактор Orateur du Peuple, Лагард (Lagarde) из Journal de Perlet, Шарль Лакретель{461}, такие истинные роялисты, как Рише-Серизи, автор Accusateur public, Жозеф Мишо (Michaud){462}, редактор Quotidienne, Ид де Невиль (Neuville){463} и Жозеф Фьеве (Fiévée){464} […] Когда говорили об одновременном выходе статей, выступавших за освобождение Мадам Руаяль{465}, не сложно предположить, что их написание обсуждалось во время таких встреч»{466}. С подачи журналистов принцесса «представала персонажем романтическим, полуреальным. Но эти статьи правильнее было бы назвать политическими: они яростно критиковали Конвент и вели настоящую пропаганду в пользу возвращения монархии под прикрытием милых модных историй»{467}. Беке интересует в первую очередь, разумеется, Мария-Тереза, но те же самые журналисты ратовали и за освобождение дофина.

Так, к первой половине 1795 г. Людовик XVII стал превращаться из символа в крайне важную (хотя, разумеется, пассивную) политическую фигуру. Насколько можно судить, несмотря на решение Конвента, принятое по докладу Камбасереса, эмиссары правительства не смогли избежать переговоров, в центре которых стояло освобождение сына Людовика XVI. Таковым, в частности, было поставленное Испанией условие заключения мира с Францией. Хотя ещё в самом начале переговоров один из пунктов инструкции, данной послу в Испании Ж.-Ф. де Бургуану (Bourgoing){468}, гласил: «Запрещено обсуждать статью о детях Людовика XVI»{469}, испанцы настаивали на своём. В конце апреля российский поверенный в делах в Генуе сообщал в Петербург, что генуэзский консул в Марселе прислал своему правительству «прелиминарные статьи мира с Гишпанией». Статья 1 гласила:

«Сын и дочь Капета будут отправлены в Испанию с эскортом Национальной гвардии и Валлонской гвардии{470} немедленно, что касается принцессы, или с отсрочкой до заключения всеобщего мира, что касается Принца»{471}.

В эти же дни Бургуан получил письмо от X. Окариса (Ocariz), ранее исполнявшего обязанности посла Испании в Париже, в котором говорилось:

Трогательная забота испанского двора в настоящее время направлена на детей Людовика XVI. Французское правительство не сможет более явственно засвидетельствовать своё уважение Испании, чем доверив Его Католическому величеству этих детей, которые Франции не нужны{472}.

Привлекая к этому внимание своего правительства, Бургуан отмечал, что Испания, со всей очевидностью, хочет посадить на престол старшую ветвь Бурбонов, она уже пыталась провозгласить Людовика XVII королём Аквитании, и единственный способ этого избежать — прервать переговоры{473}. Любопытно, что параллельно Бургуан щедро делился информацией с испанским правительством{474}.

Переговоры действительно были прерваны и возобновлены уже в Базеле, но с другими участниками. С французской стороны на них выступал Бартелеми, с испанской — давно знавший Бартелеми и доверявший ему дипломат маркиз Д. де Ириарте. Де Ириарте прибыл в Базель в начале мая, и в одном из первых же его заявлений говорилось: «Смерть Людовика XVI стала причиной войны между двумя нациями; освобождение его сына должно стать залогом их примирения»{475}.

27 флореаля III года Республики (16 мая 1795 г.) Бартелеми докладывал Комитету общественного спасения о результатах беседы с де Ириарте:

Затем г-н Ириарте перешёл к детям бывшего короля французов. Не позволяя себе ни единого слова, которое могло бы быть неправильно понятно, он настаивал, оставаясь в рамках приличий, но настойчиво, на том, что вопросы чести и интересы семьи обязывают испанский двор просить нас передать ему этих детей, чтобы они обрели достойную их судьбу. Он повторил, что […] он должен меня заверить самым официальным и однозначным образом, что никогда Король Испании не сможет заключить договор о дружбе с Францией, не получив от нас такого обещания…{476}

7 прериаля III года Бартелеми отправляет в Комитет следующее письмо на эту тему:

Я должен привлечь ваше внимание к той части наших переговоров, которую, насколько я знаю испанский характер, возможно, более других интересует Мадридский двор; я имею в виду обмен на мир детей, заключённых в Тампле. Моя единственная цель — выиграть время, поскольку ответы Испании уже поступили. Вполне могут попросить выделить им апанаж{477}. Мы на это не пойдём: ежегодное содержание будет иметь тот недостаток, что станет время от времени о них напоминать. По отношению к Испании будет, наверно, не очень хорошо отправить туда детей, чтобы она их и кормила. Разделяете ли вы моё мнение, что нужно дать им знать: когда придёт время и мы их передадим, мы в тот же момент передадим и капитал, должный обеспечить им содержание?{478}

В последовавших донесениях Бартелеми сообщал, что испанский двор готов взять на себя обязательство не выпускать детей короля с территории страны, и предлагал отложить вопрос о денежном содержании детей на потом, поскольку даже выделение капитала встретит в Конвенте противодействие{479}. 16 прериаля (4 июня) Бартелеми сообщил в Париж о новой беседе с де Ириарте. Тот подчеркнул, что вопрос о передаче Испании детей для его правительства действительно один из самых важных, можно сравнить его с вопросом веры, поскольку того требовала честь. Испанцы действительно собирались просить о выделении апанажа, но на этом не настаивали{480}.

Судя по донесению российского посла из Вены от 27 июля (7 августа) 1795 г., австрийцы также обсуждали проекты мирного договора, по которому Людовик XVII объявлялся королём, граф Прованский — регентом, но, что любопытно, не он, а граф д’Артуа при этом допускался во Францию{481}. Если верить газетам, то существовали также планы возведения дофина на польский трон{482}.

Ведя переговоры о заключении мира с державами антифранцузской коалиции, Конвент одновременно стремился добиться и мира внутри страны, прежде всего с вандейцами. К этому времени восстание уже шло на убыль, первая вандейская война практически закончилась, но угли всё ещё тлели. После Термидора на смену ожесточению и «адским колоннам» генерала Л. Тюрро пришло понимание того, что компромисс всё же возможен и даже нужен. Не в последнюю очередь этому способствовали попавшие в Париж сведения о том, что Англия готовится высадить в Вандее десант французских эмигрантов под командованием графа де Пюизе (Puisaye){483}. Как отмечает М. Хатт, чья статья может являться прекрасным путеводителем по истории заключения мира с командующими вандейцев, «на самом деле, если можно так выразиться, эти связи [между де Пюизе и Англией. — Д. Б.] были обнаружены ещё до того, как реально возникли»{484}.

Декрет Конвента от 12 фримера III года Республики (2 декабря 1794 г.) обещал всеобщую амнистию тем, кто в течение месяца сложит оружие и перейдёт на сторону Республики. У декрета было немало противников (и среди них командовавший армиями Шербурского и Брестского побережья генерал Л. Гош), но всё же именно он стал базой для дальнейших переговоров. Тем более что в январе 1795 г. французское правительство получило информацию о планах совместных действий английского экспедиционного корпуса, составленного на две трети из эмигрантов, который должен был высадиться в Сен-Мало, и войск Ф. А. Шаретта (Charette){485}, на которые возлагалась обязанность отвлекать республиканскую армию{486}.

17 февраля 1795 г. в замке Ля Жоней (La Jаипауе) недалеко от Нанта был подписан договор между Конвентом, с одной стороны, и Шареттом и некоторыми (хотя и не всеми) вандейскими генералами, с другой{487}. 20 апреля мир с шуанами подписали в Ля Мабилэ (La Mabilais) недалеко от Ренна. И наконец 2 мая к мирным договорам присоединился последний крупный вандейский лидер генерал Ж. Н. Стоффле{488}.

Казалось, заключение этих мирных договоров логично вытекало из развития событий. Однако мир не продлился и нескольких месяцев, уже 24 июня Шаретт вновь взялся за оружие. Началась вторая вандейская война. Это заставляет историков недоумевать, неужели депутаты Конвента были столь слепы, чтобы предоставить вандейцам передышку и даже передать им деньги в обмен на пустые обещания, которые те не дали себе труда сдержать. Матьез называл мир с Вандеей «чисто теоретическим»{489}, Ж. Лефевр — «иллюзорным»{490}, а Ж. Годшо был уверен, что в принципе невозможно ответить на вопрос, в какой степени стремление к миру с обеих сторон было искренним, использовали ли его вандейцы исключительно для перегруппировки сил{491} и кто виноват в том, что мир оказался нарушен{492}.

Столь недолговечный мир действительно не может не вызывать вопросов, и не только потому, что это достаточно уникальный для революционного десятилетия случай официального примирения роялистов и республиканцев. 9 июня 1795 г. Courrier universel опубликовал письмо «одного главаря шуанов», адресованное неназванному депутату, участвовавшему в переговорах. Письмо датировано 29 мая и в нём недвусмысленно говорилось, что секретные статьи договора предусматривали восстановление на престоле сына Людовика XVI. На следующий день письмо перепечатала ещё одна газета{493}.

Естественно, при полном отсутствии имен и доказательств это мало о чём говорит, однако заставляет внимательнее присмотреться к ситуации, тем более что она полностью укладывалась в планы роялистов. 3 апреля 1795 г. маршал Ш.Э.Г. де Кастри, один из приближённых графа Прованского, о котором ещё не раз пойдёт речь, писал на основании полученных из Франции данных:

Ясно видно, что Конвент в опасности, и это приводит в действие конституционалистов и республиканцев. Первых — в пользу измененной Конституции 1791 года, вторых — 1793. Молчат только роялисты, и они смогут заговорить лишь если Шаретт и комиссары Конвента договорятся втайне о Монархии{494}.

Конечно, «молчание» это было более чем относительным, но дать роялистам легальное основание для выхода из подполья переговоры и в самом деле могли.

Однозначно можно сказать одно: нет сомнений, что слухи о секретных статьях к договору активно циркулировали. 9 апреля о них написала Gazette française из Берлина{495}. Накануне референдума по Конституции III года в Париже появилась листовка, в которой говорилось:

Кто не верил, когда Конвент говорил нам, крича «Да здравствует республика»: «Имейте терпение, господа, вскоре мы вместе воскликнем: Да здравствует… вы нас понимаете… мир с нашим другом Шареттом предвещает это счастливое событие». Увы, тщетные проекты! Конвент нас обманул, господа; прекрасная компенсация за кровь, которую мы за него проливали{496}.

В обращении к французам, составленном тайной организацией Гракха Бабёфа, были и такие полные возмущения слова:

О, верх злодеяния! О, позор нашего отечества! Вести переговоры о мире с Шареттом, Стоффле, Комартеном, Сапино и со всеми главарями взбунтовавшихся разбойников! Позволить им вооружиться! Платить им за то, что они растерзали отечество, загубили тысячи республиканцев, и по секретному соглашению обещать им восстановление алтаря и трона!{497}

Можно ли трактовать эти тексты как попытку скомпрометировать Конвент? Безусловно. И так или иначе, эта история, очевидно, заслуживает отдельного исследования.

На сегодняшний день у теории существования секретных статей к договору в Ля Жоней есть как свои противники, так и свои сторонники. Первые апеллируют к тому, что высказывания современников, обладавших реальной информацией, очень неоднозначны. К примеру, биограф графа Луи де Фротте, одного из лидеров вандейского мятежа, тесно связанного с англичанами и графом де Пюизе, приводит в своём труде записку из архива де Фротте, в которой говорится со ссылкой на слова информированного современника:

В основе плана г-на де Пюизе лежала ложь, очевидно, придуманная, чтобы привлечь англичан. 1° Он утверждал, что при посредничестве своих сторонников нашёл способ вывезти юного Людовика XVII из Тампля, и что на его место поместили похожего ребёнка его возраста. Он рассказывал даже обо всех трудностях, которые ему пришлось преодолеть, и о tоm, каким образом была произведена эта подмена, отдавшая в его руки особу Короля. 2° Г-н де Пюизе заверил, что генерал Канкло (Canclaux){498}, его старый друг, командующий ныне армиями республиканцев, противостоящими роялистам на Западе, абсолютно с ним согласен, и что по итогам совместно проведённых переговоров они договорились: после всесторонней подготовки Канкло, уверенный в большинстве своей армии, заставит её надеть белые кокарды и в согласии с роялистами разгонит тех, кто захочет воспрепятствовать этой революции, которая должна свершиться во имя Людовика XVII, который тут же будет провозглашён королём.

Впоследствии нужно будет сформировать регентский совет, членов которого выберут среди главных участников этого важного предприятия. Г-н де Пюизе должен будет стать его председателем, принцы будут из него исключены. Таким образом, будет восстановлена монархия и некий порядок вещей, в котором Англия будет обладать самым большим влиянием.

Напомнив далее о том, каким образом привык действовать де Пюизе, как он отстранял от порученных ему дел всех, кто был верен принцам, как он бросил Шаретта, как его приказы противоречили приказам графа д’Артуа, де Фротте всё же не исключает, что весь этот план был, скорее, надеждами и мечтами де Пюизе, нежели реальным проектом. Свой рассказ де Фротте завершает следующими словами:

Однако генерал Канкло был смещён; его заменил Гош, который презирал Пюизе; в западные департаменты в большом количестве были отправлены комиссары Конвента; Шаретт заключил мир, а юный король, уже тяжело больной, умер […] Что больше всего в 1794 г. меня заставило поверить в весь этот план, так это уверенность в том, что Людовика XVII можно спасти, что над этим работают и что тайные связи установлены даже с теми, кто находится внутри Тампля{499}.

Трудно сказать, что из этого правда, хотя автор монографии о де Фротте и высказывает разумные сомнения в том, что де Пюизе решился бы морочить голову английскому правительству, не имея в руках ребёнка. Сам де Фротте не был в этом уверен и предполагал, что даже если всё так и есть, то Конвент постарается как можно скорее убить помещённого в Тампль мальчика, чтобы не дать обнаружить подмену{500}. В то же время английский историк Хатт, более двух десятков лет занимавшийся связями между шуанами и Англией, высказывает ещё одно соображение: если бы Людовик XVII действительно был в руках де Пюизе, что того заставило провозгласить во время Киберонской экспедиции королём Людовика XVIII?{501} Все эти мысли кажутся весьма резонными, хотя и противоречат друг другу Между тем Канкло и де Пюизе действительно были хорошо знакомы: А. Тьер полагает, что они были друзьями детства{502}, Ж. Кретино-Жоли, известный историк вандейских войн, — что они вместе служили до революции в одном подразделении{503}. В ноябре 1794 г. де Пюизе написал Канкло письмо, пытаясь привлечь его на свою сторону:

Хотите ли вы быть Монком, Кюстином{504}, Пишегрю или Канкло? Другом вашего короля, ваших принцев, стольких несчастных жертв этой самой жестокой из всех революций или их убийцей? […] Я уполномочен гарантировать вам любые условия, которые вы сочтёте необходимыми для того, чтобы восстановить вашего короля на троне его несчастного отца{505}.

Однако копия этого письма была перехвачена и стала известна депутатам Конвента, и ответ генерала стал предопределён: от переговоров он отказался.

Другой пример: Матьез был абсолютно уверен, что секретные статьи — легенда. «Роялистский агент Дювернь дю Пресль, — писал он, — отталкиваясь от этой легенды, для придания ей правдоподобности состряпал два фальшивых документа. Но ближайший помощник Шаретта, де Бежарри (Béjarry), отрицал существование секретных статей»{506}. Лейтенант, но не сам Шаретт. Опубликован протокол допроса Шаретта, где он рассказывает, что Рюэль (Ruelle){507} и Канкло его обманули. На прямой вопрос: «Были ли в договоре с представителями народа какие-то секретные статьи?» последовал ответ:

Ничего записано не было. Имелись лишь предположения, основанные на состоянии управления страной, единства в котором не было, и эти предположения были тем более похожи на правду, что они были подтверждены мнением людей, облечённых доверием общества{508}.

Иными словами, Шаретт даёт понять, что республиканцы ограничивались исключительно намеками, а он дал себя обмануть.

Высказывались и сомнения чисто логического порядка. Шарль Лакретель, член Академии, журналист, историк, конституционный монархист и весьма информированный современник предполагал, что в мирном договоре с Шареттом были секретные статьи, однако писал, что ни в одних воспоминаниях достоверно или хотя бы правдоподобно они не изложены. Говорят, что Рюэль и его коллеги пообещали Шаретту от имени Комитета общественного спасения восстановление королевской власти. Но как мог Рюэль взять на себя такое обязательство при том, что на суде над Людовиком XVI он голосовал за смертную казнь? Какой же пост он должен был занимать, чтобы дать столь всеобъемлющее обещание? Мог ли Комитет общественного спасения, по большей части состоявший из цареубийц, ратифицировать такой договор?{509}

Мне кажется достаточно очевидным, что дело не в том, какой пост занимал Рюэль, а в тех полномочиях, которые он получил от Конвента. К тому же он голосовал за смерть Людовика XVI с так называемой поправкой Майля, позволявшей отложить смертную казнь на неопределённый срок. Что же до состава Комитета общественного спасения с 15 нивоза по 15 плювиоза III года (с 4 января по 3 февраля 1795 г.), в нём действительно большинство принадлежало цареубийцам, но большинство очень незначительное: семеро голосовали за казнь короля, один — за казнь с отсрочкой, один не голосовал вовсе, а трое — против, и среди них были такие влиятельные депутаты, как Камбасерес и Буасси д’Англа. Не случайно Ларевельер-Лепо, рассказывая в мемуарах о переговорах между шуанами и Комитетом общественного спасения, подчёркивает, что его председателем был в то время Камбасерес{510}.

Этим высказываниям современников и историков можно противопоставить и немало иных. В английских архивах сохранился отчёт, направленный 6 августа 1795 г. лорду У. Гренвилю{511} бароном де Нантиатом (Nantiat), только что вернувшимся из плавания на континент к Шаретту. В нем приводятся записи разговоров с этим едва ли не самым влиятельным вождём мятежников, среди которых есть и такой диалог:

Генерал, вы вели переговоры с членами Конвента, и это заставляет меня полагать, что вы поддерживали тайные сношения с кем-то из них и ещё с какими-то людьми в Париже […]

Шаретт. У меня не было никаких связей ни с кем из Парижа, кроме тех членов Конвента, которые приехали в эту провинцию, чтобы предложить мне мир и вести со мной переговоры. Это Рюэль, Годен (Gaudin){512} и другие. Но с тех пор, как я понял, что они меня обманули и не выполнили того, что мне обещали, я не хочу больше поддерживать с ними никаких отношений. Касательно этих людей я хочу, чтобы вы знали: хотя я и был, в некотором роде, вынужден заключить мир, поскольку у меня не осталось более пороха, а солдаты нуждались во всём, я никогда бы не подписал мир, если бы Рюэль и Канкло не заверили меня, что они хотят восстановить Короля, что я облегчу это восстановление, сговорившись с ними, заключив мир, который облегчит претворение в жизнь их взглядов, не отличающихся от моих. Они обманули меня, и когда я это увидел, мысль о том, что думают обо мне мои Принцы и вся Европа, видя, что я в некотором роде признал Республику, стала для меня непереносимой. Я издал обращение, чтобы открыть всем глаза на мой счёт{513}.

Действительно, 26 июня 1795 г. Шаретт, находясь в своей ставке в Бельвиле, выпускает манифест, в котором говорится, что наконец настал момент открыть истинные причины заключенного с Конвентом мира:

Отправленные к нам посланцы Конвента, Канкло, генерал республиканских армий, Рюэль, представитель народа, поначалу предстали перед нами под маской чистосердечности, человечности, мягкосердечия; они предложили нам мир. Они знали причины и мотивы, по которым мы взяли в руки оружие, нашу неизменную любовь к несчастному отпрыску наших королей и непоколебимую приверженность религии наших отцов. Они вовлекли нас во множество тайных встреч. «Ваши мечты исполнятся, — говорили они, — мы думаем также, как и вы. Наши самые горячие желания такие же, как у вас. Не нужно действовать по отдельности, будем действовать вместе, и в течение шести месяцев или чуть большего срока мы добьёмся выполнения наших мечтаний. Людовик XVII окажется на троне, мы добьёмся ареста или исчезновения якобинцев и маратистов, на руинах анархии народа воздвигнется Монархия»{514}.

В манифесте названы имена и других депутатов, с которыми лидерам мятежа устраивали встречи и которые «демонстрировали нам те же намерения»: Морисон (Morison){515}, Годен, Делонэ (Delaunay){516} и другие. Меж тем на 100 % полагаться на слова Шаретта, даже опубликованные, мы не можем: на допросе, как мы видели выше, на существование секретных статей он лишь намекал, в разговоре с бароном де Нантиатом однозначно подтверждал, что они были. А в беседе с ещё одним английским агентом, шевалье де Тинтеньяком (Tinteniac), встречавшимся с Шареттом, чтобы ознакомить с его взглядами английское правительство, ни о каких тайных планах не упоминал вовсе. В отчёте говорилось, что Шаретт объяснял мирный договор лишь боязнью потерпеть окончательное поражение от республиканцев и заверял, что «никогда бы не заключил настоящий мир с теми, кто уничтожил моего Короля и мою страну»{517}.

О секретных статьях рассказывал после ареста и Пьер-Мари Дезотё, барон де Корматен (Dezoteux de Cormatin) — один из лидеров вандейцев, подписавших со стороны шуанов мир в Ля Мабилэ. 22 фримера IV года (13 декабря 1795 г.) об этом с возмущением говорил в Совете пятисот Л. Ф. Ру, бывший монтаньяр, входивший с 15 жерминаля III года (4 апреля 1795 г.) в Комитет общественного спасения. По словам Ру, де Корматен «утверждал, что комитет договорился с ним перевезти молодого Капета и его сестру в Сен-Клу, чтобы оттуда доставить их в Вандею»{518}. Несколько депутатов разделили негодование Ру, однако когда было упомянуто о том, что де Корматен просит отсрочки, чтобы предоставить не копии, а оригиналы текстов, Совет ему в этом отказал.

Можно найти и другие свидетельства современников. Графиня де Ла Буер (de Іа Воиёге), сопровождавшая своего мужа, бывшего пажа герцога Орлеанского и офицера вандейской армии, в значительной части кампаний, рассказывала:

Несмотря на то, что говорится в различных трудах о замирении Вандеи, абсолютно точно, что представители [народа. — Д. Б.] пообещали Шаретту восстановить монархию, а также передать в его руки молодого короля Людовика XVII и Мадам Руаяль. Только эта причина могла привести вандейских генералов к заключению договора с республикой […] Мадам Гаснье{519} — неопровержимый свидетель этого, никто не мог быть лучше неё об этом осведомлён; она заверила меня в этом в той форме, которая не допускала никаких сомнений{520}.

По словам графини, её мужу о том же самом говорил дядя Шаретта. Кроме того, её муж был свидетелем того, как на празднике, последовавшем за заключением договора, республиканцы без колебаний пили за здоровье короля.

Вообще, складывается ощущение, что в роялистской среде в существовании секретных статей не сомневались. Когда в 1828 г. известный историк Революции и её современник А. де Бошан (Beauchamp) готовил к изданию документы графа д’Алонвиля, речь о котором уже шла ранее, к VII тому он приложил текст этих статей{521}. Откуда они взялись в бумагах графа, разумеется, неизвестно.

Встречаются упоминания о секретных статьях и в дипломатической переписке. К реляции российского посла в Вене от 28 марта (8 апреля) 1795 г. приложено письмо от 1 марта, озаглавленное «На берегах Рейна». В нём сообщалось:

В течение двух недель крик: «Да здравствует Король!» должен прокатиться с одного конца Франции до другого. Шаретт не мир заключил, это лишь его видимость, на самом деле, лишь перемирие на шесть недель. Этот договор состоит из 60 статей. Первые уже выполнены: он хозяин Нанта и Бреста. […] Когда бешеных{522} постигнет та судьба, которую они заслуживают, оставшаяся часть Конвента в согласии с Шареттом во главе его армии приложат последнее усилие для восстановления монархии{523}.

В этом плане не удивительно, что многие историки, занимавшиеся Вандеей в XIX в., также уверенно писали о секретных статьях в договоре с республиканцами, а авторитетный специалист по мятежу Ж. Кретино-Жоли даже рассказывал их содержание. Самой важной договорённостью, отмечал он, являлась передача Людовика XVII и его сестры вандейцам 25 прериаля III года (14 июня 1795 г.) и восстановление монархии{524}. В наши дни отношение к тайному договору намного более скептическое, а Ж.-К. Мартен, выпустивший в свет множество работ по Вандее, даже специально подчёркивает, что наличие или отсутствие секретных статей видится ему совершенно не важным{525}.

В рамках данного исследования, напротив, этот вопрос кажется мне весьма принципиальным. Тем не менее трудно не согласиться со словами Ж. Годшо: когда речь идёт о мире в Ля Жоней, трудно сказать, кто кого хотел в итоге обмануть. Шаретт ли стремился получить передышку, надеясь, что власть Конвента вот-вот рухнет? Или Конвент обманывал Шаретта в надежде ослабить его бдительность и заставить вандейцев сложить оружие?{526} Доказать это невозможно. Имена депутатов, участвовавших в переговорах с вандейцами и бывших их гарантами, скорее, наводят на мысль о том, что некие обещания Шаретту действительно были даны: всех этих членов Конвента подозревали в роялизме, а некоторые свою промонархическую ориентацию впоследствии вполне подтвердили. В эту же логику укладывается и участие в переговорах генерала Канкло. Л. Блан писал: «В этом человеке, принадлежавшем по рождению к дворянству, бывшем протеже принца Конти, в друге графа Жозефа де Пюизе, в это самое время ведшего в Лондоне переговоры о занятии его родины англичанами — разве могли вожди вандейского восстания видеть достаточно ярого врага?»{527}

Можно поставить вопрос и иначе. Растущие роялистские настроения создавали предпосылки для восстановления монархии, в этом не сомневались и современники. Терпимость в отношении роялистской прессы, изменение условий содержания Людовика XVII, превращение его в объект переговоров с иностранными державами, заключение мира с вандейцами — всё это как минимум говорило о склонности термидорианцев к компромиссу, об отсутствии былой непримиримости в отношении королевской власти и того, что с ней связано. Однако очевидно, что для реализации мирного сценария реставрации нужны были реальные политические силы, способные и желающие возвести на трон короля.

ГЛАВА 4

«СТОЛЬ ЖЕ ДОБРЫЙ РОЯЛИСТ, СКОЛЬ ВЫ И Я…»

Крупнейшей политической силой оставался в то время Национальный Конвент. Он стремительно терял свою популярность, однако по-прежнему жёстко контролировал положение в стране, и едва ли наиболее реалистичные сценарии реставрации могли обойтись без его участия. Как ни удивительно, не существует ни одного исследования, в котором изучался бы «партийный» состав Конвента после переворота 9 термидора. В любой обобщающей работе по Революции можно прочитать о том, что в Законодательном собрании боролись фейяны и якобинцы, в первые годы работы Конвента — жирондисты и монтаньяры, но дальше — полная неопределённость. «Правые» и «левые» термидорианцы, как у А. Олара{528} и А. З. Манфреда?{529} По-прежнему Гора и Равнина, как у Ф. Фюре и Д. Рише?{530} Гора, от которой осталась только вершина, и Равнина, к которой «прибавились раскаявшиеся террористы и отколовшиеся монтаньяры», как у А. Собуля?{531} Нет ответа на эти вопросы и в современной французской историографии. Авторы одного из последних крупных трудов по истории Революции уверены, что не было никаких «термидорианцев», существовала лишь «разнородная и эфемерная» коалиция, казнившая Робеспьера и его соратников, переворот же произвела не Равнина, а сами монтаньяры{532}. О том, кто же всё-таки в Конвенте был, в книге не говорится ни слова.

Попытавшись в своё время подступиться к изучению этого сюжета{533}, я пришёл к выводу, что правильнее будет согласиться с Бачко, который писал: «Очень часто разделяют „термидорианцев“ и „монтаньяров“, забывая о том, что последние, притом что их и без того не просто четко очертить как политическую группировку, в равной мере были и „термидорианцами“ в том плане, что они отнюдь не оспаривали „революцию 9 термидора“ и осуждали Робеспьера и „робеспьеризм“. Термины „левые термидорианцы“ и „правые термидорианцы“ кажутся более адекватными; однако они страдают от общеизвестной амбивалентности противопоставления левых и правых, которое приходится постоянно уточнять по состоянию на то или иное конкретное время. Кроме того, оно крайне редко использовалось в ту эпоху К концу II года политический водораздел проходил по линии противопоставления якобинцев и антиякобинцев (или даже „террористов“ и „антитеррористов“)»{534}.

Такой водораздел в Конвенте, безусловно, просматривается. И всё же гораздо чаще при чтении дискуссий 1794 и особенно 1795 г. складывается ощущение более дробного деления. И здесь на память приходят слова из письма Ж. Малле дю Пана императору Священной Римской империи, написанного в первые дни 1795 г.:

Во Франции нет иной власти, кроме Конвента; он объединяет все власти, которые в известных нам формах правления более или менее разделены […] Это ужасное собрание представителей народа, сосредоточившее в своих руках все управление страной, представляет собой не более чем соединение несвязанных друг с другом частей. В настоящее время нет, быть может, и десятка депутатов, которые разделяли бы единое мнение, были связаны какими-либо общими чувствами и проводили в жизнь единый план. Эта разобщенность является следствием взаимного недоверия людей, терзаемых зрелищем их собственной порочности, познавших, на что способен каждый из них; видящих врага в каждом коллеге и каждом приспешнике{535}.

На мой взгляд, Малле преувеличивает, иначе депутатам не удалось бы договориться ни по одному вопросу. Иногда их объединяло общее прошлое, иногда — общее мировоззрение, но мне так и не удалось выявить хотя бы одну более или менее четко очерченную группу, которая постоянно отстаивала бы единую точку зрения.

Были ли среди депутатов роялисты? На первый взгляд, слова «промонархически настроенный Конвент» выглядят оксюмороном. С трибуны Конвента не раздавалось призывов к восстановлению королевской власти — напротив, в речах его депутатов непрестанно звучали клятвы в ненависти к монархии. На официальном уровне лейтмотивом Термидора оставался лозунг: «Ни короля, ни анархии», под которой тогда понимали возвращение к временам диктатуры монтаньяров.

И всё же в историографии часто уверенно высказывается мнение о том, что среди членов Конвента насчитывалось немало роялистов. Известный в середине XIX в. журналист И. Кастиль даже называет этих депутатов поименно: Ж.-Д. Ланжюине, Ж.-Л. Тальен, Л. М. С. Фрерон, Ф.-А. Буасси д’Англа, Ж. Ж. Р. Камбасерес, П. Ф. И. Анри Ларивьер, Л. Г. Дульсе де Понтекулан, П.-Л. Бентаболь, А.-М. Инар, Ж. Дефермон и некоторые другие{536}. А. Вандаль также подчеркивает, что многие из термидорианцев «были менее всего республиканцами»{537}. Е. В. Тарле не сомневается, что многие из вернувшихся в Конвент жирондистов, «сами иногда в том не признаваясь, все больше и больше приближались к монархистам. А иные просто стали монархистами»{538}. Профессор Ноттингемского университета У. Р. Фрайер оценивал число роялистов в Конвенте в 50–60 человек{539}. Добавим к этому многочисленные упоминания о том, что лидеры термидорианцев — Тальен и Баррас — вступили в переговоры с роялистами, выдвигая следующие условия: не ворошить прошлое и сохранить нажитые за время революции состояния{540}. Ряд историков уверен, что подобные переговоры вели даже некоторые члены Комиссии одиннадцати, ответственной за выработку нового проекта Конституции{541}. Отметим однако, что никто из упомянутых авторов не приводит никаких реальных доказательств.

Не удалось их найти и в мемуарах современников, в том числе и тех членов Конвента, которые обвиняли своих коллег в преданности интересам монархии. Если верить заметкам депутата Конвента М.-А. Бодо, то переговоры с роялистами вели не только Тальен и Баррас, но также Фрерон и Камбасерес. Более того, всем четверым вроде бы даже удалось получить от графа Прованского письма, дарующие помилование; Тальен же, помимо этого, открыто пособничал роялистам, находясь в миссии в Туре{542}. Ларевельер-Лепо в своих мемуарах также отмечает наличие в Конвенте достаточно сильной роялистской группировки{543} и намекает на симпатии к роялизму Буасси д’Англа, Анри Ларивьера, Лаайэ{544}, Ф. Обри (Aubry) «и многих других менее известных»{545}. Тибодо, рассказывая в мемуарах о своём участии в работе комиссии по подготовке Конституции III года, утверждает, что в ней «была монархическая партия. Она состояла из Лесажа из Эр-и-Луара, Буасси д’Англа и Ланжюине. Я не говорю о Дюран-Майяне, чье мнение не принималось в расчет»{546}. Граф д’Алонвиль вспоминает, что дижонские роялисты восхищались покровительствовавшим им комиссаром Конвента Ж. Майлем, весьма двусмысленно голосовавшим на процессе Людовика XVI и якобы заявившем: «Если бы послушались моего совета, я бы его спас»{547}. Молодой маркиз де Буйе пишет о связях между Людовиком XVIII и Баррасом{548}. «Треть Конвента была роялистской»{549}, —утверждал Ж. Г. М. Рок, граф де Монгайяр, дворянин и роялистский шпион, побывавший во Франции ещё при монтаньярах. Но вновь никаких доказательств.

Тем не менее эти многочисленные свидетельства позволяют поставить вопрос о том, возможно ли в принципе по прошествии двухсот с лишним лет выяснить, кто из депутатов Конвента в 1795 г. разделял установки и стремления роялистов{550}.

На этом пути мне видится целый ряд трудностей и весьма существенных. Прежде всего начиная с конца 1792 г. обвинение в роялизме могло стоить карьеры, а то и жизни. Более того, оно регулярно использовалось против едва ли не всех политических противников монтаньяров. Ещё 20 января 1793 г. Ж.-П. Марат, пытаясь объяснить, почему смертный приговор королю был принят столь незначительным большинством голосов, писал, что голосовавшие за тюремное заключение Людовика XVI почти все были сторонниками Старого порядка и почти все — ставленниками деспота, они высказались за отсрочку приговора лишь для того, чтобы подождать развития событий и восстановить его на престоле{551}.

В симпатиях к монархии обвиняли жирондистов, дантонистов, эбертистов, а затем и самого Робеспьера; части этих сюжетов я уже касался ранее.

К 1795 г. обвинение в роялизме давно стало привычным политическим ярлыком, удобным для наклеивания на оппонента, независимо от того, тяготел ли он к роялистам на самом деле. И напротив, привыкнув подстраиваться под политическую доминанту, вчерашние и завтрашние сторонники монархии изо всех сил старались выглядеть приверженцами республики. «Можно заметить, что сегодня все роялисты стали республиканцами, все бриссотинцы — монтаньярами»{552}, —заявлял Робеспьер в ноябре 1793 г.

Иными словами, едва ли можно ожидать от депутатов чистосердечного признания в симпатии к монархии. Компрометирующие документы старались не хранить, что существенно снижает шансы на успех при поисках в архивах. Письма роялистов часто шифровались, и далеко не все к сегодняшнему дню расшифрованы, тем более что для сохранения секретности использовались не современные алгоритмы, поддающиеся компьютерному анализу, а специальные таблицы, в которых определённым именам и понятиям соответствовали другие имена или цифры. Не имея таких таблиц, догадаться, кто скрывался под тем или иным псевдонимом, практически невозможно. Качество расшифровок, с которыми имеют дело историки, хорошо иллюстрирует рассказ английского исследователя М. Дьюрея о том, как государственный секретарь по иностранным делам лорд Гренвиль читал не совсем то, что ему писали, поскольку его секретарь, то и дело не справляясь с шифром, не понимал целых предложений и частенько лишь догадывался о смысле отдельных слов. В итоге вместо фразы о том, что сосланные депутаты «пользуются прекрасной репутацией среди своих коллег», выходило, что «пользующиеся хорошей репутацией, стонут от немецких колледжей»{553}.

Второй сложностью мне видится стремительное изменение в ту эпоху политического credo — не только депутатов Конвента, но сотен и тысяч людей, так или иначе вовлеченных в революционный поток. Я уже упоминал о том, что многие роялисты образца 1789 г. превращались в республиканцев образца 1794 г. Порой эта смена убеждений происходила реально, порой диктовалась соображениями личной выгоды — фактически, с каждым случаем необходимо разбираться отдельно. К примеру, если уже упоминавшийся Анри Ларивьер в 1797 г. проходит в переписке роялистов как убежденный сторонник Людовика XVIII{554}, это отнюдь не означает, что он являлся таковым и в 1795 г. (хотя, разумеется, и не исключает этого).

И, наконец, третья трудность — свидетельства современников и документы, которые могли бы послужить основой для составления списка роялистов в Конвенте, рассеяны во времени и пространстве и требуют тщательного сопоставления между собой. Не случайно даже в научно-популярных книгах, специально посвящённых тем же Баррасу и Тальену, их авторы либо ограничиваются туманными намеками на существование неких компрометирующих бумаг{555}, либо, рассказывая о Термидоре, вовсе обходят эту щекотливую тему{556}.

Одним словом, реальное решение проблемы видится мне возможным лишь после появления капитальных, основанных на архивах трудов, посвящённых конкретным депутатам{557}. Однако и сейчас можно сказать, что подозрения, высказанные в адрес некоторых названных выше членов Конвента, кажутся не лишёнными оснований.

Например, в отношении Ж. Ж. Р. Камбасереса. При Термидоре он трижды избирался в Комитет общественного спасения, а впоследствии стал консулом, канцлером Империи и герцогом Пармским. Матьез цитирует письмо Малле дю Пана от 16 апреля 1793 г.: «Я знаю, что его стремления и тайные помыслы имеют роялистский характер»{558}. «Я совершенно не удивлен, что Камбасерес — один из тех, кто стремится к возвращению королевской власти, — писал 10 октября 1795 г. граф д’Антрэг{559}, создавший во Франции сеть осведомителей, работавших сразу на несколько европейских дворов. — Я был знаком с ним и нередко с ним виделся. Это весьма умный человек, и если что меня в нем и удивляло, так это то, что он подчиняется людям, которыми наверняка командовал бы в другие, не ослеплённые страстями времена»{560}. Английская разведка также сообщала, что «Камбасерес может быть полезен для реставрации монархии»{561}.

Российский поверенный в делах в Генуе А. Г. Лизакевич докладывал в Петербург: 12 апреля 1795 г. Камбасерес обронил, «что если во Франции когда-нибудь и понадобится король, то нужно, чтобы им стал принц Генрих Прусский»{562}. В перехваченной позднее роялистской переписке Камбасерес также фигурировал: «Камбас всё делает через Монье{563}, собирается восстановить 91»{564}. В «Мемуарах» Камбасерес неоднократно рассказывает, как он оправдывался от обвинений, но никак их не комментирует.

С Камбасересом связана и ещё одна история, которая до сих пор вызывает немало вопросов. Очевидно, что роялисты были на том этапе в минимальной степени заинтересованы в быстром принятии новой конституции, закрепляющей в стране республиканскую форму правления. Тем не менее весной 1795 г. Конвент создал комиссию для выработки «органических законов» (дополнений) к Конституции 1793 года. Итог работы этой комиссии не может не удивлять. Всего через месяц, 29 жерминаля (18 апреля) Камбасерес выступил от её имени с докладом, «в котором вовсе не предлагал изменения Конституции. В его лице комиссия как бы признала свое бессилие или свою робость и требовала, чтобы возложенная на нее работа была передана в другие руки»{565}.

И в самом деле доклад Камбасереса содержит широкий план реформ, касающихся едва ли не всех сфер управления. При этом депутат постоянно делает вид, что его комиссии поручили лишь изучить сам предмет, а разрабатывать конкретные законы должна какая-то совершенно другая комиссия Конвента. С логической точки зрения его выступление более чем странно: предложить создать комиссию, чтобы сделать то, для чего одна комиссия уже была создана. Не исключено, что прав был Ларевельер-Лепо, полагавший, что Камбасерес намеренно тянет время, действуя по указке агентов Бурбонов и пребывая в уверенности, ибо всякое промедление благоприятствует планам реставрации монархии{566}. В «Мемуарах» Камбасерес объясняет лишь свой отказ войти в Комиссию одиннадцати: он был очень занят, не хотел оставлять работу в комитетах, а кроме того, «всё, что было сказано на первых заседаниях комиссии, дало мне представление о том духе, который царил во время обсуждений. И дух этот не был моим»{567}. В чём именно состоял этот дух, Камбасерес не поясняет.

Небезынтересно, что если встать на эту точку зрения, то можно найти следы и второй попытки Камбасереса задержать принятие конституции. На заседании 24 мессидора (5 июля) он внезапно предложил, чтобы раз в декаду Комиссия одиннадцати зачитывала Конвенту все статьи Конституции, принятые за предыдущую неделю, а депутаты вновь высказывали бы по ним свои замечания. Можно себе представить, на какой срок это растянуло бы дискуссию, и трудно обвинить в мании преследования Ларевельера-Лепо, заметившего в ответном выступлении, что именно об этом и мечтает Англия{568}.

Другой депутат, чьи симпатии к монархии представляются вполне вероятными, — Буасси д’Англа, человек весьма влиятельный в термидорианском Конвенте, бывший одно время членом Комитета общественного спасения, входивший в Комиссию одиннадцати и даже представлявший депутатам ее конституционный проект. До Революции Буасси был хорошо известен как литератор, поэт, историк, член Академий Нима, Лиона и Ла Рошели, член-корреспондент Академии надписей и изящной словесности. В 1789 г. его избрали депутатом Учредительного собрания от третьего сословия. Наполеон сделает его графом, Людовик XVIII после Реставрации — пэром.

Многие современники были уверены в том, что он — скрытый роялист{569}, а Ларевельер-Лепо даже полагал его пристрастия к монархии очевидными{570}; переворот 18 фрюктидора, после которого Буасси был внесен в проскрипционные списки, только укрепил эту уверенность. Его бумаги были захвачены полицией, но в них мне не удалось обнаружить ни малейшего намека на связи с роялистами{571}; в то же время известно, что Людовик XVIII писал о нём с большой теплотой и полагал, что «его связи с Ла Гарпом — великолепная вещь, и это может сильно помочь его обращению»{572}. Их дружба действительно завязалась ещё в 1777 г.{573}, а Ж.-Ф. де Ла Гарп, член Академии и бывший редактор Mercure (вместе с Малле), считался признанным конституционным монархистом. Не удивительно, что в 1795 г. конституционные монархисты состояли с Буасси в переписке и высоко оценивали его политическую деятельность. Так, например, П. В. Малуэ{574} писал в то время Ж. Малле дю Пану:

Буасси д’Англа — один из самых честных людей в Конвенте (это не о многом говорит, однако он, по крайней мере, не голосовал за казнь короля и первым начал произносить разумные речи в этом собрании каннибалов); так вот, Буасси д’Англа сделал мне немало комплиментов и продемонстрировал мне свой интерес; недавно я с верной оказией отправил ему письмо, поскольку, если те предложения, которые он мне сделал, будут иметь какое-то продолжение, вы и Мунье можете выиграть от этого куда больше меня, и вам вести переговоры касательно эмигрантов{575}.

Российские дипломаты также полагали, что Буасси — конституционный монархист. В донесениях в Петербург в марте 1795 г. они напоминали, что во время дискуссии в Конвенте о судьбе Людовика XVII Буасси выступал за высылку его в Швейцарию, тогда как Швейцария — это место пребывания многих конституционных монархистов, в частности Мунье, Малле дю Пана и Теодора де Ламета. Тогда же, по их сведениям, в Комитете общественного спасения Буасси д’Англа выступил за возвращение к Конституции 1791 года{576}.

Небезынтересно, что Буасси, как и Камбасереса обвиняли в симпатиях именно к Генриху Прусскому. В донесении в Петербург от начала июля 1795 г. говорилось:

Каждый день в Париже абсолютно безнаказанно появляются самые оскорбительные пасквили и самые едкие карикатуры против принца Генриха Прусского, которого называют негодяем, вором, содомитом, и который хочет стать Королём Франции. Сийеса, Мерлена из Дуэ, Буасси д’Англа обвиняют, что они хотят по новой конституции сделать его Регентом при Людовике XVII с тем, чтобы когда все привыкнут к владычеству Короля, того отравили. Комитет общей безопасности хотел арестовать тех, кто печатает и продаёт эти листки. Комитет общественного спасения их защитил{577}.

И другая любопытная перекличка с действиями Камбасереса: по свидетельству Ларевельера-Лепо, Буасси, «решительно выступивший ни много ни мало сторонником возвращения королевской власти Бурбонов», появлялся на заседаниях Комиссии одиннадцати поздно, после полудня, требовал отчет обо всём, что произошло в его отсутствие, настаивал на возобновлении при нем всех дискуссий с самого начала, поскольку он-де не имел возможности высказать свое мнение, призывал членов Комиссии поменьше заседать и почаще бывать в Конвенте, после чего вскоре уходил. Присутствуя на заседаниях, поддерживал самые радикальные предложения, надеясь, что это ускорит крах конституции; одним словом, старался сделать все, чтобы не допустить ее принятия. И всё же Комиссия выбрала докладчиком именно его, надеясь, что это завоюет проекту голоса роялистов, у которых Буасси пользовался большим уважением{578}.

Третий депутат, которого называют в числе роялистов{579}, —аббат Э. Ж. Сийес. После переворота он стал членом Комитета общественного спасения, затем был отправлен с секретной миссией для подписания мирного договора с Голландией, а ещё позднее входил в ту самую Комиссию семи, от имени которой выступал Камбасерес.

Наряду с Буасси д’Англа и Камбасересом, Сийес принадлежал при Термидоре к числу наиболее влиятельных депутатов. «Сийес, Камбасерес и Буасси Данглас{580} суть три члена сей Конвенции, кто всем управляет»{581}, —сообщал в Петербург из Лондона граф Воронцов. Однако истинные симпатии Сийеса проследить довольно сложно, и не в последнюю очередь из-за его стремления оставаться в тени, играя роль «серого кардинала». Это заставляло современников видеть его руку за самыми разными событиями — от революционного Террора и заговора Бабёфа до интриг в пользу герцога Орлеанского. В 1799 г. он будет разрабатывать конституционные проекты, по которым во главе страны встанет так называемый Верховный представитель{582}; в 1815 г. он подпишет петицию Сената, призывающую на трон Людовика XVIII, поучаствовав тем самым, как не без восхищения отмечает его биограф, «в своем пятом государственном перевороте»{583}.

По странному совпадению Сийес также внёс свой вклад в задержку работы над Конституцией III года. 2 термидора (20 июля 1795 г.), когда половина конституции была уже утверждена в первом чтении, он неожиданно выступил в Конвенте с проектом, предусматривавшим принципиально иную структуру власти{584}. В начале своей работы Комиссия одиннадцати приглашала депутатов присылать свои проекты конституции, а к Сийесу обращалась с предложением о сотрудничестве напрямую, но получила холодный отказ{585}. Тем не менее это не помешало Сийесу подвергнуть резкой критике проект Комиссии за то, что тот не в состоянии обеспечить «социальный порядок»{586}. Попытка втянуть Конвент в дискуссию о том, какой проект лучше, или даже заставить его начать всё заново не удалась. Тибодо от имени Комиссии поблагодарил оратора, посетовав, что Сийес не выдвинул столь прекрасные идеи раньше, постарался показать, что новый проект не сильно отличается от старого (что, впрочем, было совершенно не так), и добился решения Конвента отправить разработку Сийеса в Комиссию одиннадцати{587}. Однако Сийес не успокоился. 18 термидора он развил и пояснил свои мысли, мотивируя это тем, что Комиссия одиннадцати якобы одобрила его проект{588}. И вновь его появления на трибуне никто не ожидал, развернулась дискуссия, по итогам которой текст Сийеса был отвергнут как немыслимо усложняющий и изменяющий баланс всей конструкции.

Хотя свидетельства о роялизме Сийеса весьма многочисленны, они опять же лишь косвенные. Известно, что летом 1793 г. существовала идея обратиться к Неаполитанскому двору, где правила Мария-Каролина, сестра Марии-Антуанетты, и к Тосканскому двору с предложением обменять детей Людовика XVI на французских пленников. Переговоры не удались: посланники были арестованы австрийцами. По поводу этого сюжета мало что можно сказать определённо, все происходило в полнейшей тайне, поскольку сама инициатива таких переговоров со стороны французских должностных лиц могла рассматриваться как измена, тем не менее существует легенда, что инициатором этих переговоров был Сийес{589}.

В апреле 1795 г. английский агент во Франции сообщал, что ряд «якобинцев», как по-прежнему порой называли депутатов Конвента, в отчаянии от ухудшающейся экономической ситуации в стране подготовили заговор с целью возвести на трон монарха из Орлеанской династии, и во главе этого заговора вновь стоит именно Сийес{590}. Немного позднее уже российские дипломаты передавали, что по отправленной им в середине августа информации из Швейцарии, Сийес говорил о «Королевском кучере», который приведёт в движение Конституцию […] Однако прежде чем осмелиться выступить с таким предложением, необходимо вычистить, устранить слишком несговорчивых депутатов{591}.

Тот же источник сообщал, что вечером 8 июня 1795 г. на заседании Комитета общественного спасения Сийес предложил учредить во Франции так называемое представительное правительство и объявить герцога Брауншвейгского{592} его председателем. Тальен якобы высказался против{593}. Как правило, среди основных претендентов на престол герцога не называют, и это заставило меня поначалу не поверить информатору, но впоследствии мне удалось найти след той же легенды: Сийеса подозревали в том, что он, в бытность послом в Берлине, договорился с герцогом Брауншвейгским возвести того на французский престол{594}.

В личных бумагах Сийеса мною были обнаружены копии двух крайне любопытных писем, датированных 1 и 2 января 1795 г. и отправленных из Лондона. Их автор рекомендует адресату (оба никак не обозначены) господина Пюизе, которого характеризует следующим образом: он «столь же добрый роялист, сколь вы и я»{595}. Если автора, исходя из контекста, можно с определенными основаниями отнести к достаточно влиятельным эмигрантским кругам, то догадаться о личности адресата трудно и, разумеется, я далек от того, чтобы утверждать, будто оба письма адресованы непременно Сийесу. Однако он должен был иметь веские причины для того, чтобы при всей своей осторожности хранить столь опасные бумаги в личном архиве. Были ли они адресованы ему или какому-либо другому монархисту — это уже из области предположений.

Часто обвиняли в роялизме и Тальена — журналиста, в августе 1792 г. члена повстанческой Коммуны, монтаньяра, активного участника термидорианского переворота. В октябре 1794 г. российские агенты из Парижа докладывали, что Тальен ведёт переговоры с Англией о заключении мира в обмен на сына Людовика XVI{596}, а также, что он высказался за возвращение эмигрантов{597}. В те же дни, по их словам, в Комитете общественного спасения было зачитано письмо Тальена, в котором отмечалось, что «все добрые умы всегда полагали, будто свержение Людовика XVI более было следствием ненависти и презрения к его личности, нежели ненависти и презрения к королевской власти». Тот же источник подчеркивал, что в то же время Тальен признавал наличие многих роялистов в войсках{598}. В начале июня 1795 г. в Петербург доносили о том, что Тальен, Л. Лежандр{599} и Ж.-С. Ровер (Rovère){600} стремятся к восстановлению монархии{601}. В другом донесении рассказывалось, что, поскольку ремонт Версальского дворца вызывал множество вопросов, Комитет общественного спасения распорядился повесить на него табличку: «Это не для тирана». Когда Тальену об этом рассказали, он якобы заметил: «Если вернут короля, он и не будет тираном»{602}.

Г. Ж. Сенар, служивший в 1794 г. секретарём-редактором в Комитете общей безопасности и допущенный ко многим важнейшим документам, одну из глав своего труда почти целиком посвящает тому, как Тальен в 1793 г. покровительствовал вандейцам, будучи представителем народа в миссии{603}. Он называет множество конкретных имён, подробностей, деталей{604}, но проверить их сегодня едва ли возможно.

В мемуарах Тибодо цитируется письмо Месье, перехваченное республиканскими властями и отправленное герцогу д’Аркуру (d’Harcourt){605} из Вероны 3 января 1795 г.:

Не теряйте из виду конституционалистов. Я знаю, что, слава богу, их роковое влияние в Англии сильно смягчено. Тем не менее в настоящий момент они могут стать опасными. Я не сомневаюсь, что Тальен склоняется к королевской власти, но я с трудом верю, что это настоящая королевская власть{606}.

Тибодо комментирует письмо следующим образом:

Поскольку принц писал, что не может сомневаться в том, что Тальен склоняется к роялизму, естественно было бы предположить, что они вели переговоры, и тот внушал большие надежды. Это не истинный роялизм, то есть не Старый порядок в чистом виде, но восстановление Бурбонов […] Одного этого документа было бы достаточно, чтобы погубить любого другого депутата, но не Тальена, а ведь это не было единственным свидетельством против него. Были абсолютно такие же доклады французских дипломатов в Италии и тайного агента в Лондоне […] После того как Ребель и Сийес вернулись из своей поездки в Голландию, они говорили, что собрали ценные свидетельства против Тальена и Фрерона{607}.

Впрочем, в перехваченном Конвентом и официально опубликованном письме графа д’Антрэга имя Тальена также упоминалось: «Поведение Тальена при Кибероне показало, насколько ему можно доверять»{608}. Но что это означало? Что он действительно вступил в переговоры с роялистами и предал их? Или что они делали на него ставку, присматривались и ничего больше?

Фигура Тальена кажется тем более интересной, что отцом его жены, Терезы, был Франциско Кабаррус{609} (1752–1810) — личность в то время весьма известная. Сын негоцианта из Байонны, торговец, банкир, финансист, промышленник, Кабаррус принимал активное участие в реформаторской деятельности Карла III, стал генеральным директором государственного банка Св. Карла (1782), был введён в финансовый совет (1784){610}. После смерти Карла III ему пришлось два года провести в тюрьме, он оказался разорён. Полное оправдание (1795) и повторный взлёт его политической карьеры обычно объясняют поддержкой всесильного министра, фаворита королевы и друга Карла IV Мануэля Годоя{611}, герцога де Алькудиа. Кабаррус получает графский титул, становится государственным банкиром, генеральным директором королевских мануфактур, руководит строительством дорог и каналов. Симпатия Годоя к финансисту не в последнюю очередь была обусловлена возможность поддерживать через него тайную связь с Тальеном, состоявшим до 1797 г. в переписке с тестем{612}.

Граф д’Алонвиль, проведший 1792–1794 гг. во Франции, писал в своих воспоминаниях:

Несколько влиятельных членов Конвента, в частности Тальен, подверженные двойному страху быть повешенными роялистами или быть убитым якобинцами, обратили свои взоры на Испанию. Желая сделать ставку на полулегитимность, чью моральную власть он признавал, и отвергая полную легитимность, мести которой он опасался, он интриговал при помощи родственников своей жены с Мадридским кабинетом в пользу второго сына испанского государя (дона Карлоса), тогда ещё ребёнка, надеясь тем самым объединить французских роялистов, которые должны были быть чрезвычайно счастливы, что за тиранической республикой, которая столь их подавляла, последует монархия Бурбонов{613}.

Этим переговорам, продолжает д’Алонвиль, способствовал как страх «наиболее честных депутатов», так и то, что испанское правительство, возмущённое отказом Месье прибыть в Тулон, чтобы установить там штаб-квартиру регентства, которое оно одно и признавало в ту эпоху, а также опасаясь британской политики, жадно ухватилось за надежду посадить своего принца на самый желанный трон Европы{614}.

Действительно, дону Карлосу было в то время всего 7 лет. Известно также, что ещё в начале января 1795 г. противники Тальена планировали лишить его влияния, предав гласности его переписку с испанским двором через Терезу Кабаррюс{615}. В августе 1795 г. российский агент также сообщал, что этот сюжет, по инициативе Сийеса, обсуждался в Комитете общей безопасности, который склонялся к тому, чтобы «выступить против Тальена как организатора убийств 2 сентября и роялиста, находящегося в сговоре с зарубежными державами»{616}. А в мемуарах влиятельного вига лорда Холланда есть свидетельства о том, что именно при помощи писем Франциско Кабарруса к своей дочери герцог де Алькудиа поначалу вёл переговоры с французским правительством о заключении мира{617}. Информацию о тайных связях Тальена с испанским правительством получал и Малле дю Пан. В феврале 1796 г. он писал о том, что именно Тальен, став одним из творцов мира с Испанией и находясь в тесной переписке с герцогом де Алькудиа, поспособствовал в восстановлении своего тестя во всех правах. Малле также был уверен, что Тальен разрабатывал планы предложить корону испанскому инфанту{618}.

Вероятно, Кабаррус был не единственным каналом, связывавшим Тальена с Мадридом, поскольку сам Годой в своих мемуарах рассказывает, что письмо Тальена ему передал посол Франции Бургуан, «давний друг Испании». В приведённом Годоем отрывке из этого письма нет ни слова о доне Карлосе. Тем не менее Тальен, будучи членом Комитета общественного спасения, открыто пишет о том, что к предложению начать переговоры о мире его подтолкнули не только политические интересы обеих сторон, но и «частные устремления, личные пристрастия». В комментарии к этим словам говорится и о том, сколь большую роль в заключении мира сыграла Тереза Кабаррюс{619}.

Наконец, совершенно не понятно, почему при Реставрации Тальен не был выслан как другие цареубийцы и даже получил от Людовика XVIII небольшой пенсион. Потому ли, что имел информацию об исчезновении Людовика XVII?{620} Потому ли, что за него попросила графиня Грабовская (Grabowska), которую он спас при терроре?{621} Потому ли, что король, узнав о его бедственном положении, решил, что нужно поддержать литератора и журналиста?{622} «Вещь необъяснимая»{623}, —напишет один из современников.

Любопытно также, что у двоих из упомянутых депутатов до Революции жизненные пути пересекались с графом Прованским: Буасси д’Англа до сентября 1791 г. занимал должность его гофмейстера (maître d’hôtel), Тальен работал мастером цеха (prote) в типографии Месье{624}.

Подобные «досье» можно подобрать для многих членов Конвента: роялистов в те годы искали все. Искали коллеги, чтобы арестовать и отправить в тюрьму. Искали эмиссары графа Прованского, готового щедро вознаградить тех, кто поможет ему получить корону. Как говорилось в бюллетене д’Антрэга от 25 февраля 1795 г., «в Конвенте нет ни единого человека, которого нельзя было бы купить»{625}. Тот же д'Антрэг сообщал, что в Комитете общественного спасения есть всем ему обязанный человек — Ф. Ж. Гамон (Gamón){626}. Гамон избирался депутатом Законодательного собрания и Конвента от департамента Ардеш, выступал против того, чтобы Конвент судил Людовика XVI, был близок к жирондистам. С октября 1793 г. скрывался от ареста; вернувшись в Конвент при Термидоре, с июня 1795 г. стал членом Комитета общественного спасения. Другой французский эмигрант уверял, будто Тальен и Трейар не сомневались, что «англичанам продался» Ж. Б. Р. Ленде, член Комитета общественного спасения со дня его создания{627}.

Чаще всего в роялизме подозревали тех депутатов, от которых что-то зависело. Через Гарденберга{628} и полномочного министра России во Франции И. М. Симолина{629} в Петербург доходили слухи о «проекте генерала Пишегрю{630} и Мерлена из Тионвиля заставить провозгласить королём Людовика XVII»{631}. Писал об этом проекте и лорд Гренвиль{632}. По словам одного из прусских советников, вернувшегося из Парижа, влиятельный депутат Конвента Мерлен (из Тионвиля) во время обеда однажды сказал:

Всем известно, что я республиканец, но необходимо знать мнение Нации; если большинство выскажется за короля, то король необходим, а меньшинство, которое выступит против, будет рассматриваться как клика и будет подавлено{633}.

Вообще, из дипломатической переписки видно, насколько непрочной казалась республика. Когда в марте 1795 г. в Конвенте было высказано предложение немедленно ввести Конституцию 1793 года в действие, информаторы европейских дворов сообщали, будто этот шаг вызван опасением, что некоторые державы подкупят депутатов и склонят их к Конституции 1791 года. Бартелеми, бывший тогда французским послом в Швейцарии, даже якобы проинформировал Комитет общественного спасения, что там готовы 400 000 луидоров, предназначенные для переправки в Париж сторонникам Конституции 1791 года{634}.

Английские агенты, перечисляя наиболее влиятельных депутатов термидорианского Конвента, старались выявить среди них и роялистов. Про Ш. Ж. М. Алкье (Alquier), юриста и дипломата, депутата от третьего сословия в Генеральных штатах, на которого ещё при монтаньярах поступил донос в Комитет общей безопасности, где его обвиняли в связи с известным заговорщиком бароном де Батцем, говорилось, что «он некогда был чрезвычайно близок с г-ном де Ламетом и может быть полезен для партии, которая предпримет реставрацию королевской власти»{635}.

Особенно выделяли Ж.-Д. Ланжюине, адвоката, члена Института со дня основания, также депутата от третьего сословия в Генеральных штатах, одного из основателей Бретонского клуба. Сразу после избрания в Конвент он отказался принести клятву в ненависти королевской власти. На процессе Людовика XVI он голосовал за лишение короля свободы до наступления мира, затем за депортацию и за отсрочку приговора, а также пытался потребовать, чтобы король мог быть осужден только 3/4 голосов. Был близок к жирондистам, 18 месяцев скрывался во времена диктатуры монтаньяров.

Ланжюине сделает хорошую карьеру и при Наполеоне, и при Людовике XVIII, станет даже пэром Франции, однако о его политических симпатиях в 1795 г. говорить с уверенностью сложно. Тибодо, работавший с Ланжюине над новой конституцией в Комиссии одиннадцати, как уже говорилось, был уверен в его роялизме, другие коллеги с ним не соглашались. В Петербурге получали сведения о том, что Тальен выступал против возвращения в Конвент Ланжюине и Инара (Isnard){636}, полагая, что они принадлежат к группировке Мунье и ратуют за Конституцию 1791 года{637}. Информатор российского посла в Генуе уверенно называл Ланжюине агентом вандейцев и роялистской партии{638}. Тот же источник сообщал, что в планы Ланжюине входило восстановление монархии через выборы в новый Законодательный корпус. 13 июля 1795 г. он якобы принял двух шуанов — де Бежарри и М.-П. де Скепо (Scepeaux){639}, которых он знал ещё по тем временам, когда скрывался от ареста при диктатуре монтаньяров{640}, и сказал им: «Мы не случайно так вас торопим, будьте уверены, что у вас будет Король, которого мы вам обещали, но ради Бога дайте нам время претворить в жизнь наши планы»{641}.

В английском же донесении о Ланжюине говорилось:

Ни один человек не проявил большей храбрости, противодействуя осуждению Короля. В настоящий момент он, похоже, приобретает большое влияние, и говорят, что он открыто выступил за восстановление королевской власти{642}.

В переписке англичан встречается и ещё одно имя: Ш. Кошон де Лапаран (Cochon de Lapparent) — депутат от третьего сословия в Генеральных штатах, цареубийца, при Термидоре член Комитета общественного спасения. В 1796 г. он станет министром полиции. Коллеги обвиняли его в роялизме, Кошон защищался, напоминая, что голосовал за казнь короля. Донесение посла Англии в Швейцарии У. Уикхэма{643} не оставляет сомнений: ещё будучи в Комитете общественного спасения, он за деньги переправлял англичанам секретные документы. «Кошону нужно платить много, — писал Уикхэм, — но за деньги он сделает всё и предаст любого»{644}.

Здесь же будет уместно сказать, хотя и забегая немного вперёд, что сразу после восстания 13 вандемьера, когда разговоры о пробуждающемся роялизме ещё не успели утихнуть, а своих политических противников депутаты Конвента демонстративно именовали Monsieurs, в Конвенте началась «охота на ведьм». 24 вандемьера (16 октября) Лежандр обвинил Ланжюине, Анри Ларивьера, Буасси и Лесажа (из Эра-и-Луары):

Я спрашиваю их, отчего заговорщики в первичных собраниях расхваливали их в то же время, когда распространяли клевету на самых отважных представителей{645}.

В своём выступлении Лежандр привлёк внимание коллег к тем мерам, которые принимал Обри, «чтобы удалить из наших армий лучших республиканцев и заменить их роялистами», а также обрушился на другого своего коллегу, Ровера{646}. Обвинения против Обри не были новыми: будучи вначале членом Военного комитета, а после Термидора и Комитета общественного спасения, имея звание бригадного генерала, Обри отвечал за кадровую реорганизацию армии и давно уже ходили разговоры о том, что он продвигает подозрительных и бездарных офицеров, а талантливых увольняет. «Жертвой Обри», хотя и безосновательно, называли, в частности, генерала Бонапарта. Кроме того, Обри упрекали в том, что он продвигал Н. Рафета (Raffet), сделавшего карьеру в Национальной гвардии и отсидевшего в тюрьме при монтаньярах. Рафет был конкурентом Ф. Анрио на выборах командующего Национальной гвардией и все-таки получил этот пост в мае 1795 г. В том же году он стал бригадным генералом, но был отстранён к концу года из-за подозрений в роялизме, а после Фрюктидора репрессирован. Другим протеже Обри считался Г. А. Пуасонье Деспьер (Poissonnier Desperrières), также сделавший карьеру в Национальной гвардии и бывший в своё время адъютантом Лафайета. Когда 20 июня 1792 г. толпа ворвалась в Тюильри, Пуасонье Деспьер закрыл короля своим телом. Став бригадным генералом в 1793 г., он практически сразу оказался в тюрьме как дворянин, а, отказавшись подавлять восстание 13 вандемьера, вновь был на время уволен из армии{647}. И, наконец, Обри поддерживал отношения с бригадным генералом А. Вилло (Willot) — признанным роялистом, сосланным в Гвиану после Фрюктидора.

Ровер, хотя и был цареубийцей, также давно вызывал подозрения коллег: бригадный генерал, член Комитета общей безопасности, он не пользовался любовью ни робеспьеристов, ни термидорианцев. Припоминали ему и жену, которая ранее развелась с эмигрантом, и покровительство роялистам во время пребывания в Буш-дю-Рон, где его действия вызвали всеобщее возмущение. В день выступления Лежандра Ровер был арестован, потом при Директории выпущен на свободу и скончался в 1798 г. в Кайенне, куда был отправлен после 18 фрюктидора.

Любопытно, что Лежандр и сам был одним из тех, кого подозревали в роялизме. Бодо вспоминал позднее, что Лежандр пользовался у роялистов большим доверием, поскольку во множестве освобождал их из тюрем{648}. В документах российских информаторов, полученных из Парижа, говорилось, что Лежандр и Л. Лекуантр, хотя и находились в орбите Тальена, выступали за реставрацию с использованием фигуры принца де Конти{649}, предлагая назначить его регентом, тогда как сам Тальен считал этот план детищем Ланжюине и полагал его неудачным, поскольку принц де Конти не удовлетворит ни одну из группировок{650}.

Выступавший следом за Лежандром Ж.-Б. Лувэ заявил, что не верит в виновность Ларивьера, Лесажа, Ланжюине и Буасси, но горячо поддержал обвинение против Ровера. Прозвучало в его речи и ещё одно имя: Ж.-Б.-М. Саладен (Saladin){651}. Депутат Законодательного собрания и Конвента, цареубийца и монтаньяр, он покинул скамьи Горы после 2 июня, сидел в тюрьме при диктатуре монтаньяров и вернулся в Конвент уже после Термидора. К 1797 г. политическая эволюция привела его в ряды сторонников монархии, но многие и в 1795 г. подозревали его в симпатиях к роялистам и эмигрантам. Лувэ поддержал его коллега по Комиссии одиннадцати, Ларевельер-Лепо, убеждённый республиканец, впервые высказавший обвинения с трибуны Конвента. Итогом дискуссии стал декрет об аресте не только Ровера, но и Саладена.

На следующий день, 25 вандемьера, разразился ещё один скандал. К.-А. Изабо, выступая в Конвенте от имени Комитета общей безопасности, доложил о перехвате переписки некоего Лемэтра (Lemaître){652}. Доклад Изабо преследовал несколько целей: выставить в определённом свете Людовика XVIII (в частности, цитировалось письмо, где он якобы выступал против обмена Мадам Руаяль, называл командующего при Кибероне де Пюизе плутом и т. д.), подтвердить, что 13 вандемьера организовали роялисты и заставить насторожиться сторонников монархии в Конвенте. Изабо отметил, что в переписке встречаются имена Тальена, Фрерона, Буасси, Камбасереса, Ларивьера, Дульсе, Бентаболя, Левассёра, Инара, Дефермона, Ломона, Таво, Дюбуа-Дюбэ, Бомеля и других, однако это отрывочные заметки, из которых трудно сделать определённые выводы. Депутаты тут же стали выступать с оправданиями и обвинениями, Конвенту с трудом удалось перейти к повестке дня.

Тем не менее обстановка оставалась накалённой. 30 вандемьера IV года (21 октября) депутаты заподозрили, что армия, которая должна была перейти Рейн, отступила не просто так. Стоило Тальену заявить: «Контрреволюция может произойти конституционным путём в течение трёх месяцев»{653}, как посыпались новые обвинения: вновь потребовали арестовать депутата Обри, его секретаря, любовницу, которая якобы добывала места в Комитете общественного спасения для роялистов, и нескольких его сотоварищей{654}. Трудно сказать, были ли обвинения Обри в роялизме истинными, но подозрения в симпатиях к монархии сопровождали едва ли не всю его карьеру вплоть до переворота 18 фрюктидора, после которого он был репрессирован.

Другой депутат, арестованный в тот же день, К.-Ж.-Б. Ломон (Lomont) был обвинён в сомнительном поведении во время восстания 13 вандемьера (тем более сомнительном, что он был в это время членом Комитета общей безопасности), а также в том, что помогал Обри в развале армии. При Директории его спасёт от тюрьмы его коллега Дульсе де Понтекулан, который заявит, что Ломон даже не знает, где находится Рейн. Конец связям Ломона с агентами Людовика XVIII также положит 18 фрюктидора{655}.

1 брюмера (23 октября) Тибодо вновь поднялся на трибуну и обвинил Тальена в том, что тот — «организатор всех интриг, которые разрывают нас на части»{656}. В его речи Тальен предстал ответственным за «роялистскую реакцию», лидером «золотой молодёжи».

Письма правительственных агентов в Генуе и Венеции сообщают о том, что эмигранты возлагают на Тальена большие надежды в плане возвращения. В Комитете общественного спасения существует письмо претендента, Месье, в котором он говорит, что очень рассчитывает на Тальена в деле восстановления монархии{657}.

И вновь Тибодо поддержал Ларевельер-Лепо, однако Тальену удалось отбиться при поддержке своих соратников. Конец этой «охоте на ведьм» положила лишь амнистия, объявленная в самом конце работы Национального Конвента.

Россыпь имён… Роялизм одних депутатов представляется весьма вероятным, других — более сомнительным. Одни фамилии повторяются, другие не упоминаются вовсе: никто не подозревает в симпатиях к королевской власти Ларевельера-Лепо, Бодена, Барера и многих других видных термидорианцев, что, на мой взгляд, весьма показательно и говорит о том, что обвинение в роялизме могло быть использовано отнюдь не против любого. И всё же можем ли мы уверенно говорить, обобщая, что «термидорианцы оставались республиканцами»?{658} Думаю, что нет.

Сюжет с роялистами в стенах Конвента заставляет вспомнить и о другой специфике революционной эпохи. Если учесть упомянутую выше быструю смену политических пристрастий в 1789–1795 гг., если не забывать об отсутствии партий и нечёткости как границ «фракций», так и их устремлений{659}, можно прийти к выводу о том, что применительно к большинству деятелей того времени сложно говорить об устоявшейся системе политических взглядов. Из участников дискуссии по проекту Конституции III года (а все они выказывали себя с трибуны Конвента сторонниками республики) позднее, при Империи, почти 30 % также были депутатами, более половины состояли на государственной службе, почти 20 % влились в ряды нового дворянства. Иными словами, изменение политического режима легко могло превратить монархиста в республиканца, как это нередко происходило в 1791–1792 гг. и наоборот, как бывало во времена Консульства и Империи{660}.

Анализ политических пристрастий членов Конвента не позволяет (по крайней мере, на нынешнем уровне освоения источников) дать ответ на вопрос, сколько же роялистов было в его стенах — треть, сотня или несколько десятков, не оказывавших существенного влияния на события. Ничто не мешает, тем не менее, отказавшись на время от попыток проникнуть в помыслы и стремления депутатов, посмотреть на их действия.

Существуют ли какие-либо свидетельства о том, что Конвент пытался в 1795 г. восстановить монархию? Вопрос не столь прост, как кажется, и напрашивающийся ответ: «Если бы Конвент действительно этого хотел, он бы это сделал», отнюдь не обязательно самый верный.

Как отмечал А. Вандаль, у термидорианцев «была задняя мысль, затаенная и неотступная: упрочить свою олигархию, поставить во главе ее короля, взятого из чужой династии или из младшей линии своей, короля, который не будет настоящим властелином, но лишь их креатурой, который будет править им на пользу и через их посредство, посадив пэрами королевства цареубийц. Такое государственное устройство, которое упрочило бы их власть и сделало бы их несменяемыми, казалось им более надёжным, чем республика, всегда изменчивая и шаткая»{661}. Мысль не нова: Революции нужен новый или, следуя лексике того времени, «обновлённый» король, «le roi régénéré». Однако в начале 1795 г. не было нужды менять традиционный порядок наследования: для целей депутатов Конвента прекрасно подходил и законный король Франции. Находившийся в заключении, ничем не связанный с лидерами эмиграции.

Пойдя на компромисс с революционерами, подписав Конституцию 1791 года, Людовик XVI открыл ящик Пандоры. Для роялистов он оставался королём в силу фундаментальных законов французской монархии, но для «нации» он стал королём в силу Конституции. Если Людовик XVI согласился изменить саму природу королевской власти, если он одобрил возможность избрания регента, ничто не мешало новым конституционным законом предусмотреть любые принципы формирования регентского совета при несовершеннолетнем Людовике XVII{662}, тем более что права Месье как регента так и не были признаны европейскими державами. В этом ракурсе его политическая программа не имела никакого значения: депутатам он был просто не нужен.

«Ещё совсем ребёнок, но легитимный король Франции, — писал английский историк А. Коббан о Людовике XVII, — он своим присутствием на троне примирил бы нацию с её правительством; от его имени и с помощью обновленной Конституции 1791 года новые правители Франции могли бы находиться у власти, не боясь контрреволюции и, следовательно, не прибегая к террору»{663}. «Многое можно сказать в пользу Людовика XVII, — соглашается с ним другой английский исследователь Н. Хэмпсон, — который мог бы стать символом объединения французов вокруг умеренной конституционной монархии и проложить путь через лабиринт ненависти, в котором блуждала вся страна»{664}. «Умеренные монархисты, — отмечает и Д. Воронов, — надеялись на долгое Регентство по фельянскому типу»{665}. При этом, «поскольку Людовик XVII представлял собой королевское право (le droit royal), восстановление монархии представлялось актом внутренней политики. Сын Людовика XVI мог переехать из Тампля в Тюильри без вмешательства иностранцев, не привнеся с собой никакого антуража Старого порядка. Вернулись бы в 1792 год, а не в 1788-й»{666}.

В начале 1795 г. в роли членов регентского совета могли бы оказаться преимущественно депутаты Конвента, которые прочно держали в своих руках власть в стране и вряд ли уступили бы её добровольно. Это обеспечило бы преемственность власти и одновременно гарантировало безопасность цареубийцам. В записке одного из французских дворян, отправленной Екатерине II из Австрии, говорилось: «Самое насущное желание членов Конвента — избежать грозящей цареубийцам казни», что заставляет их удерживать в своих руках дофина, «чьё царствование, если они будут вынуждены вернуться к монархии, обеспечит им безнаказанность их преступлений и основное влияние на развитие событий»{667}.

Этот вопрос был для депутатов одним из самых принципиальных, тем более что позиция графа Прованского на сей счёт была хорошо известна. В феврале 1795 г. он писал (и текст этот был опубликован) по поводу конституционных монархистов, но те же самые мысли относились и к членам Конвента:

Я не думаю, что будет справедливым предоставить честь восстановить трон лишь тем, чьи принципы всегда были чисты и кому не в чем себя упрекнуть; но я не хотел бы (если можно так выразиться), исцеляя болезнь оставить зерна, из которых может прорасти болезнь новая, столь же тяжёлая. Однако это и произойдёт, если смешать искренних роялистов с людьми, которые сохранят после Реставрации стремление, чтобы их ошибочные мнения стали преобладающими, и мы подвергнемся опасности быть ввергнутыми в хаос, из которого едва выберемся.

[…] Генрих IV простил руководителей лигеров, но уничтожил Лигу, и эти руководители, начиная с герцога Майенского, стали ревностными роялистами. Монк служил Карлу II, но Монк вернул ему корону в том виде, в котором её носил его отец до начала заседаний Долгого парламента. Сегодня же только те, кто будут истинными роялистами — либо потому, что всегда ими были, либо искренне отказавшись от своих заблуждений, — достойны принять участие в восстановлении монархии […] Те же, кто до сегодняшнего дня упорствуют в своих заблуждениях, могут ещё исправиться, но когда великое дело будет сделано, время снисходительности минует{668}.

Депутаты Конвента помнили о судьбе членов английского парламента, приговорившего к смерти Карла I, и отлично понимали цену политической ошибки. 4 жерминаля III года (24 марта 1795 г.) Ж.-М. Колло д’Эрбуа произнесёт характерные слова:

Тень Капета здесь, она реет над вами и воодушевляет ваших врагов. Вы, кто судил, уже намечены; вы, кто его не спас, вы тоже{669}.

В то же время нетрудно заметить, что и умеренных монархистов подобный план реставрации вполне мог устроить. Видя, что в открытом противостоянии с Республикой победить крайне сложно и что даже иностранные государи стали лишать роялистов своей поддержки, они начали подумывать о короле «конституционном» или, иначе говоря, о внесении короля в новую конституцию Франции{670}. Более того, они понимали, что если бы во главе исполнительной власти встал один человек (условно говоря, президент), то на этот пост вскоре легко мог бы претендовать роялист, а сам институт президентской власти столь же легко мог бы трансформироваться в конституционную монархию{671}. Собственно, в 1848–1851 гг. Франция и пойдёт по этому пути.

Малле дю Пан отмечал 17 июня 1795 г.:

Когда жирондисты приняли за основу искаженную конституцию Соединенных Штатов, монархисты потребовали, чтобы это подражание было доведено до конца; чтобы только собственники посылали представителей и сами же являлись ими; чтобы законодательный корпус был разделен на две палаты вместо того, чтобы были две части единой палаты; наконец, чтобы был учрежден пост главы государства, а не исполнительный совет. Будучи в меньшинстве, они хотели, чтобы регентский совет правил как вице-президент, и это mezzo-termine{672} заставило примкнуть к монархистам часть республиканцев{673}.

Как известно, Конституция III года республики воплотила лишь часть этих «требований». Впервые учредив двухпалатный Законодательный корпус и введя существенный имущественный ценз для выборщиков, она, тем не менее, не предусматривала столь сильной концентрации исполнительной власти. Ее доверили Директории из пяти человек, назначением которых должен был ведать Законодательный корпус. Однако в проектах, присылаемых в Комиссию одиннадцати, советы поставить во главе этой ветви власти одного человека звучали не единожды{674}. Эти проекты обсуждались как вполне реальные. 13 мая 1795 г. Моррис записал в дневнике, что в Париже решено разработать конституцию, взяв за образец Конституцию США, а генерала Пишегрю и аббата Сийеса прочат на пост президента{675}. «Президент был бы, на мой взгляд, предпочтительнее Директории, — писал позднее Камбасерес, — но выбор подходящего человека оказался бы чрезвычайно труден»{676}. Выступал за это и В.М. де Воблан{677}, бывший депутат Законодательного собрания, к чьему мнению прислушивались члены Комиссии и даже приглашали его принять участие в её заседаниях. В своих мемуарах он подчеркнул, что требовал две палаты и единого человека во главе правительства. Это было много для того времени, когда безумные революционеры ещё сохраняли свою власть над многими умами, и в особенности над большинством Конвента.

Свою точку зрения он мотивировал следующим образом: «Я доказывал невозможность поддержания согласия между пятью людьми, ответственными за управление огромной страной»{678}. Генерал Дюмурье также предлагал «переплести в одну книгу пять томов Директории»{679}. Да и в самой Комиссии, если верить воспоминаниям Тибодо, с аналогичным предложением выступали Лесаж, Ланжюине и Дюран-Майян{680}.

Есть ли ещё какие-то свидетельства того, что Конвент думал о реставрации королевской власти? В переписке монархистов и дипломатов держав антифранцузской коалиции их немало. Даже если учесть принципиальную невозможность проверить все эти сообщения, для нас важно уже то, что они сами по себе формировали субъективную реальность роялистов, самым непосредственным образом влияли на их проекты и планы.

В одной из секретных инструкций лорд Гренвиль заявлял в ноябре 1794 г., что король Англии выступает за смену власти во Франции при условии возникновения некой стабильной формы правления.

Если же под реставрацией монархии имеется в виду лишь провозглашение юного Короля, который фактически останется в тюрьме, а его полномочия окажутся в руках Конвента или его комитетов, такая система будет отличаться от нынешней лишь по названию{681}.

В начале 1795 г. российская «разведка» доносила, что 4 января в парижском доме Тальена на улице Перль (rue de la Perle) в течение пяти часов заседал Комитет общественного спасения и большая часть членов Комитета общей безопасности. Депутаты Бабей и Вернье, бежавшие некогда от преследований Робеспьера в Швейцарию, якобы представили на этом заседании план заключения мира с европейскими державами при условии восстановления Конституции 1791 г. Их план также предусматривал «регентство м-ра принца де Конти под руководством регентского совета, составленного из главных деятелей умеренной партии» и восстановление католической религии. Буасси д’Англа попросил их уточнить, от чьего имени они выступают, однако те отказались назвать конкретные имена до того, как убедятся, что этот план устраивает Комитеты. Тальен выступил против, тем более что Бартелеми уже получил указание начать переговоры о мире{682}.

В апреле 1795 г. генуэзский поверенный в делах в Париже предполагал, что правящая партия восстановит монархию{683}. 21 мая 1795 г. Малле дю Пан сообщал в Вену, что в Конвенте сложилась коалиция, выступающая за возвращение королевской власти. Она состоит из людей двух типов:

Ланжюине стоит во главе честных людей, разумных голов, всех тех, кто хочет вернуться к монархии по убеждению или по зову сердца. Тальен ведёт часть умеренной партии в том же направлении, но по иным причинам. Мало просвещённые, равнодушные как к республике, так и к монархии, настоящие революционеры-игроки, они действуют лишь в своих интересах, а интересы эти состоят в том, чтобы избегнуть вместе с Конвентом кораблекрушения и новых несчастий, сыграв на опережение событий, которые они предвидят, и искупив три года запредельных преступлений огромнейшими услугами, которые они окажут Франции, Европе и королевскому дому.

Девять человек возглавляют эту коалицию, трое из них вошли в Комитет общественного спасения, остальные — в Комитет общей безопасности и в Комиссию одиннадцати […] Монархическая партия занимается сейчас тем, чтобы добавить к этой поддержке армию в сорок пять тысяч человек, которая подойдёт к Парижу под предлогом защиты продовольствия. Они уверены в генерале Пишегрю, и мне сообщили, что вызывали его из Майнца в Париж для того, чтобы с ним договориться.

В тот момент, когда его Императорское и Королевское Величество получит этот [бюллетень] номер XVIII, весьма вероятно, что сия партия отправит в Лондон секретного агента, чтобы открыть свои планы британскому правительству. Самое главное, чтобы, как только провозгласят Короля, через несколько дней было доставлено продовольствие, а англичане смогут прислать в Гавр конвои с зерном.

Хотя эту партию объединяет принципиальное согласие восстановить на троне юного короля, она ещё не договорилась по поводу выбора регента. Самая небольшая её часть выступает за Месье, по поводу окружения которого и в особенности против графа д’Артуа существуют самые сильные и самые главные предубеждения. Другие мечтают об иностранном принце, которым, говорят, мог бы быть Генрих Прусский. Третьи предлагают выбрать регента-француза и регентский совет посредством первичных собраний{684}.

10 июля 1795 г. Уикхэм, координировавший со стороны Англии значительную часть подрывных действий и шпионажа против революционной Франции, писал лорду Гренвилю, что из доклада Дульсе в Конвенте видно: Конвент ощущает грозящую ему опасность и готов принять услуги любой партии, кроме чистых роялистов (the pure Royalists){685}. Есть в документах эпохи и рассказы о конкретных проектах. Г. Моррис записал в своём дневнике о разговоре с К. Крауфордом (Crauford или Craufurd) — богатым шотландским дворянином, одно время жившим в Париже и входившим в ближний круг Марии-Антуанетты{686}:

Г-н Крауфорд также рассказал мне историю про г-на Лербаха{687}, которая важна во многих отношениях. Г-н Гарденберг, после заключения Базельского мира, встретился в Гааге с Бартелеми, Пишегрю, Мерленом из Тионвиля и, как он думает (но в этом он, должно быть, ошибается), Тальеном. Было достигнуто соглашение посадить Дофина на трон и сформировать Регентский совет, состоящий из них и их друзей, сохранить все существующие законы против эмигрантов и т. д. Гарденберг принёс самые торжественные клятвы не сообщать этот секрет никому, кроме Короля, своего государя.

Однако Гарденберг слова не сдержал, и информация дошла до Лербаха.

Лербах, вне себя от ярости, на следующей же день попросил о встрече Крауфорда и всё рассказал ему, желая, чтобы тот немедленно донёс эту информацию до Британского двора. Он отметил, что этот совет, назначенный под влиянием Пруссии, отдаст всю мощь Франции в руки Берлинского двора, и рассказал, что уже отправил курьера с этой информацией и своими размышлениями в Вену, и позаботится, чтобы она стала известна всем кабинетам Европы […] Французы, чувствуя себя преданными, естественно, оказались вынужденными отказаться от своего проекта, но те меры, которые были ими уже приняты, не имели обратного хода, так что потребовалась внезапная смерть ребёнка […] Этот разговор имел место в июне 1795 года{688}.

Какие-то слухи о том, что депутаты могут захотеть восстановить королевскую власть, видимо, ходили и по Парижу Один из агентов докладывал, что 18 апреля 1795 г. на дверь Конвента прикрепили плакат со словами: «Конвент хочет голодом заставить нас потребовать Короля, мы же его требовать не станем»{689}.

Реальны ли были все эти планы или существовали только в воображении современников? Едва мы когда-нибудь сможем это установить. Как мне видится, в стенах Конвента роялистов было немало. Множество их коллег, как Баррас или Кошон де Лапаран, колебались, к какой стороне примкнуть: вели переговоры с роялистами, но клялись в верности республике. Граф Прованский мог гарантировать им безопасность, но его публичные высказывания заставляли депутатов, особенно цареубийц, опасаться за свою судьбу. Людовик XVII ничего гарантировать был не в состоянии, однако его возраст позволял организовать регентство. Или же, воспользовавшись слабостью законного короля и тем, что одобренная Людовиком XVI конституция фактически отменяла фундаментальные законы французской монархии, можно было договориться с кем-то из иностранных принцев.

Смерть Людовика XVII положила конец этим планам.

ГЛАВА 5

КОРОЛЬ УМЕР?

21 прериаля (9 июня 1795 г.) на трибуну Конвента с выступлением от имени Комитета общей безопасности поднялся Ж.-М.-Ф. Севестр (Sevestre) — цареубийца, но депутат настолько малоизвестный, что не смог даже продолжить политическую карьеру при Директории. Его сообщение было кратким:

Граждане, на протяжении некоторого времени сын Капета страдал от опухолей в правом колене и левом запястье; 15 флореаля боли усилились, больной потерял аппетит, и началась лихорадка. Знаменитый Десо, чиновник медицинской службы, был назначен для того, чтобы его посетить и лечить; его таланты и порядочность были залогом того, что о [больном] позаботятся так, как того требует человечность.

Тем не менее болезнь приняла очень серьёзный характер. 16-го числа сего месяца Десо скончался, Комитет назначил ему на замену господина Пеллетана, очень известного чиновника медицинской службы, и гражданин Дюманжен, главный врач городской больницы, был придан ему в помощь. Согласно их вчерашнему сообщению от одиннадцати часов утра, проявились симптомы, угрожающие жизни больного, и в два с четвертью часа пополудни мы получили известье о смерти сына Капета.

Комитет общей безопасности уполномочил меня вас об этом проинформировать. Всё удостоверено, вот протокол, который будет отправлен в архив{690}.

Все три врача действительно были широко известны в столице. Пьер-Жозеф Десо (Desault) (1738–1795) был одним из медицинских светил того времени, блестящим профессором и анатомом, с 1788 г. занимал должность главного хирурга Центральной больницы (Hôtel-Dieu). Когда при диктатуре монтаньяров его попытались арестовать, за врача заступились полсотни коллег и добились его освобождения.

Ему приходилось бывать в Версале в 1789 г., когда он принимал участие в лечении старшего брата Луи-Шарля. Хотя врачом при малолетнем узнике он был назначен лишь в мае 1795 г., неофициально Десо посещал его в тюрьме и раньше. Филипп-Жан Пеллетан (Pelletan) (1747–1829) был практикующим хирургом, главным хирургом Пиренейской, а затем Северной армий. После смерти Десо он получил назначение главным хирургом Центральной больницы, а впоследствии собрал едва ли не все мыслимые для врача почётные звания: стал членом Института, Медицинской академии, Академии наук, был консультирующим хирургом у Наполеона. Жан-Батист Дюманжен (Dumangin) (1745–1826) — главный врач больницы Шарите, в годы Революции переименованной в больницу Единства. Однако, несмотря на то что Конвент постарался опереться на самых авторитетных медиков, многие не поверили в правдоподобность естественной смерти малолетнего короля. В полицейских донесениях от 9 июня говорилось:

…смерть юного Капета породила различные мнения. Одни с кислыми и грустными лицами говорят: «Нет сомнения, что он был отравлен, иначе почему от нас скрывали его болезнь?» Другие, как кажется, в этом сомневаются. Третьи [говорят] наконец: «Этот ребёнок — счастливец, да и мы вместе с ним; нужно надеяться, добавляют они, что это событие погубит все надежды роялистов, которые, будучи лишены такого центра объединения внутри страны, перестанут наконец мучить нас и ставить препоны тем мерам, которые наши законодатели предлагают ради блага народа»{691}.

И в самом деле, смерть Людовика XVII позволила не только положить конец различным планам роялистов, но и разрубить множество узлов, чрезвычайно мешавших республиканцам. Отпадала необходимость передавать мальчика вандейцам — в мемуарах современников встречаются мысли о том, что дофин был погублен, дабы помешать выполнению этого обещания{692}. Очевидно, что и публикация о секретных статьях к договору с Шареттом, о которой шла речь ранее, не случайно появилась в Courrier universel именно 9 июня.

Облегчались переговоры с Австрией, устранялось главное препятствие для переговоров с Испанией. Если посмотреть на их динамику, то и здесь смерть Людовика XVII произошла удивительно вовремя: 17 прериаля (5 июня) Комитет общественного спасения написал Бартелеми, что «дети Людовика XVI не могут покинуть территорию Франции до наступления всеобщего мира»{693}. Иными словами, переговоры зашли в тупик, поскольку Испания выдвигала это в качестве непременного условия. 25 прериаля (14 июня) Бартелеми писал в Париж, что смерть дофина будет иметь двойной эффект. С одной стороны, отныне переговоры могут идти легче, но с другой — требование освобождения детей использовалось Испанией, чтобы оправдаться перед другими великими державами, и не исключено, что теперь переговоры затормозятся{694}. 3 мессидора (21 июня) Комитет общественного спасения ответил, что он понимает эти резоны, но Испания заинтересована в заключении мира не меньше Франции{695}. Комитет оказался прав: 22 июля в один день были подписаны мирные договоры и с Испанией{696}, и с Пруссией.

Одним словом, у Людовика XVII было столько причин умереть именно в это время, что его кончина не могла не вызвать множество вопросов и сомнений. В своей «Истории Конвента» барон де Барант писал:

Легко поверить, что в тот момент, когда Конвент принял решение продолжать бесконечно держать в заключении сына Людовика XVI, правительственные комитеты осознали, что это означало подписать царственному ребёнку смертный приговор{697}.

Неудивительно, что сразу же после объявления о кончине мальчика появились на свет две легенды, до сих пор находящие сторонников.

Первая родилась из уверенности в том, что король не мог умереть естественной смертью: либо его уморили тюремщики, либо убили по приказу революционных властей. В донесении, направленном австрийскому двору Малле дю Паном, имевшим немало корреспондентов во Франции и поставлявшим информацию о настроениях в стране не только в Вену, но и Пруссию, Сардинию и Португалию{698}, о кончине Людовика XVII говорилось:

Весьма распространённое мнение приписывает её медленному яду […] Преждевременная смерть юного короля не носит естественного характера: он был полон сил и здоровья […] весьма вероятно, что его гибель была ускорена насильственным способом: он проводил целые дни в своём кресле, в молчании и неподвижности […] На протяжении трёх месяцев о нем заботился хирург Десо, человек сколь неподкупный, столь и умелый, бывший в заключении при Робеспьере. Отмечают, что Десо отправился в могилу на 8 дней раньше Людовика XVII и что он был заменен неким Пеллетаном, анатомом, неистовым революционером, служившим в тюрьме Сен-Лазар шпионом Комитета общественного спасения, помогавшим составлять списки жертв для гильотины. Из этих обстоятельств делают вывод о том, что Конвент хотел, чтобы свидетелем смерти Короля был негодяй, которому заплатили, дабы он скрыл её истинный характер{699}.

Пеллетан действительно искренне принял Революцию, но очень сложно сказать, были ли какие-то основания для обвинений, высказанных Малле дю Паном.

В российской дипломатической переписке мы видим сразу две версии. 11 (22) мая 1795 г. Симолин, находясь во Франкфурте, извещал вице-канцлера графа И. А. Остермана:

Один из друзей сообщает мне из Парижа, что новости о здоровье юного Короля крайне тревожны, говорят, что он весьма слаб, не проявляет интереса ни к чему характерному для его возраста, стремится спать большую часть времени, мало ест и совсем не говорит, однако с ним не столько плохо обращаются, сколько о нём мало заботятся{700}.

О том же говорил полномочному министру России в Лондоне С. Р. Воронцову лорд У. Гренвиль{701}: мальчика погубили, плохо с ним обращаясь{702}. Знали в Петербурге и о том, что лечивший Людовика XVII врач умер при весьма подозрительных обстоятельствах всего за несколько дней до кончины мальчика{703}.

В Пруссии придерживались иной версии. 12 (23) июня российский полномочный министр в Берлине М. М. Алопеус сообщал:

Барон Гарденберг […] убеждён […] что несчастный наследник Трона Бурбонов погиб от рук тех презренных отцеубийц, для которых нет ничего святого и которые организовали это дьявольское дело, чтобы добиться исчезновения причины гражданской войны, которая недавно разразилась в Вандее и которая заставит вновь взяться за оружие всех шуанов{704}.

Таким образом, Гарденберг явно отстаивал версию о связи между смертью Людовика XVII и миром с Шареттом.

Многочисленные слухи дошли до нас и из других источников. В середине июня 1795 г. анонимный автор памфлета «Важный вопрос о смерти Людовика XVII» напоминал читателям о том, что на заседаниях Конвента неоднократно требовали смерти юного короля и что в сентябре 1792 г. у всей королевской семьи уже случались весьма подозрительные желудочные колики, не приведшие, правда, к фатальным последствиям. «Все согласны в том, — утверждалось далее, — что Людовик XVII был отравлен»{705}. Подобные подозрения можно найти на страницах даже легальных парижских изданий той эпохи{706}, их активно обсуждали на улицах{707}. Смерть Десо только добавляла правдоподобности этим слухам{708}, о ней также немало писала пресса{709}. В бюллетене д’Антрэга от 16–22 января 1796 г.{710} рассказывалось о смерти ещё двух медиков, посещавших мальчика, а также о том, что Десо, осмотрев тело, прямо сказал комиссарам Коммуны, что ребёнок был отравлен{711}. «Со всех сторон общественное мнение обвиняло Конвент в этой смерти», утверждая, что мальчик был отравлен мышьяком{712}, говорилось в популярном роялистском издании, выходившем в Лондоне.

«Робеспьер, — отмечал несколько лет спустя в своих мемуарах граф де Пюизе, — либо из политических соображений, либо из страха по крайней мере относился с уважением к существованию Дофина. Преступление легло на его преемников. Причина и обстоятельства этой смерти — одна из самых ужасных загадок, раскрыть которые может лишь время»{713}. Со словами де Пюизе любопытным образом перекликается фраза, брошенная как-то депутатом-термидорианцем: «Ужасно, что негодяи Робеспьер и Бийо-Варенн оставили совершить это преступление нам»{714}.

Лидеры роялистов тоже не знали, что и думать. Принц Конде 4 июля объявил в прокламации по армии, что Король умер от «варварского обращения»{715}, и эта прокламация вскоре появилась в центральных парижских газетах. Дядя дофина, Месье, публично подчеркивал ненасильственный характер смерти своего племянника. Как доносил в Санкт-Петербург посол в Венеции А. С. Мордвинов, в извещении, направленном правительству Венецианской республики, граф Прованский объявлял, что «он получил верное известие о кончине Людовика XVII, короля французского, коего тело было открыто, и не найдено в оном ни малейшего подозрения в отраве»{716}. Напротив, лорд Макартни{717}, который вёл с королём частные беседы, доносил в Лондон, что Людовик XVIII уверен, что его племянника отравили{718}.

Очевидно, что развеять сомнения (или, по крайней мере, их часть) могла бы публикация протокола о вскрытии тела юного узника Тампля, что и было сделано по распоряжению Комитета общей безопасности{719}. Врачи не нашли никаких следов яда и пришли к выводу, что ребенок скончался от золотухи, которой заболел задолго до того. Но вот что удивительно: хотя одна из газет и сообщала читателям, что при вскрытии присутствовали даже послы иностранных держав{720}, на самом деле ни на вскрытие (что как раз естественно), ни на составление свидетельства о смерти не был приглашен никто из близких родственников покойного, способных со стопроцентной уверенностью удостоверить его личность, а ведь это было обычной в то время практикой. Сестра, которую держали на соседнем этаже башни, даже не знала о смерти брата.

Само заключение о смерти, составленное врачами — а по крайней мере двое из них, Пеллетан и Дюманжен, знали больного — также представляется весьма странным. Прибыв в Тампль, они, как говорится в протоколе, вошли в комнату на втором этаже, где обнаружили на кровати тело ребёнка примерно десяти лет, «про которого комиссары сказали нам, что это сын скончавшегося Луи Капета, и в котором двое из нас узнали ребёнка, которого уже несколько дней лечили»{721}. Больше о личности умершего в документе не сказано ни слова. Несмотря на то что в нём зафиксированы результаты внешнего осмотра тела, там не отмечена ни одна из характерных черт дофина, прекрасно в то время известных: следы от прививок на обеих руках и родинка на внутренней стороне левой ляжки{722}. Таким образом, вместо того, чтобы развеять сомнения в смерти Людовика XVII, протокол вскрытия только усиливал их, и его, не таясь, высмеивали в парижских кафе{723}.

Вторая легенда, о которой уже шла речь, гласила, что дофин не умер в Тампле, но каким-то образом сумел покинуть его и спастись. Действительно, из того, что говорили и писали современники можно собрать целую коллекцию слухов. В частности, новую жизнь обрела история о том, что условия мира с Шареттом были выполнены, и Людовика тайно передали в руки роялистов. В мае её зафиксировал в своём дневнике известный американский политик Г. Моррис, бывший тогда в Лондоне{724}, а в июне она будет звучать и на парижских улицах{725}. Даже четыре года спустя после смерти дофина, 16 декабря 1799 г., герцог де Бурбон (отец герцога Энгиенского, расстрелянного позднее Наполеоном) напишет своему отцу, знаменитому герцогу Конде, о слухах, что «маленький Король Людовик XVII» не умер и что «это не является невозможным»{726}. В 1799 г. в лондонском The European Magazine появилась заметка о том, что французские эмигранты получают с родины письма, содержащие удивительный слух, якобы происходящий непосредственно от триумвирата в Люксембургском дворце. Согласно этому слуху, Сийес некогда выкрал Людовика XVII из Тампля, подменив его другим ребёнком{727}. Разумеется, все эти и многие другие{728} слухи мало, что доказывают.

Помимо слухов, в распоряжении «эвазионистов» есть и несколько загадок. К примеру, в уже упоминавшемся докладе Камбасереса от 3 плювиоза III года Республики содержался любопытный и несколько неожиданный пассаж. Говоря о «наследнике Капета», депутат, без всякой видимой связи с текущими событиями, вдруг заявил: «Если даже он перестанет существовать, его будут обнаруживать повсюду, и эта химера долго будет подпитывать надежды французов, предавших свою страну»{729}. О том, что бы это значило, историки спорят до сих пор. В воспоминаниях Камбасерес пишет, что если слухи об убийстве Людовика XVII и имели какие-то основания, членам Комитета общественного спасения эти основания были неизвестны{730}, однако то место, где говорится о смерти Людовика XVII, — единственное на все мемуары, где старый текст подчищен, а новый вписан не над ним, а на его место.

Можно привести и иной пример: в бумагах, захваченных при аресте Бабёфа, есть странное донесение, опубликованное тогда же, в 1797 г. В нем идёт речь о случившемся в апреле 1796 г. убийстве в коммуне Витри, получившем широкую огласку: финансист Пти де Птиваль был убит в парке своего особняка вместе со слугами и домочадцами. Агент Бабёфа сообщал, что они были убиты по приказу, исходящему из того же источника, что и приказ отравить Десо, поскольку финансист располагал сведениями о том, как выкрали Дофина и где тот находится{731}.

С врачами, лечившими дофина, также связано множество странностей и документов (впрочем, как правило, цитируемых без ссылок на источник). Десо, знавший Луи-Шарля как минимум с 1789 г., по всей очевидности, не мог не заметить подмены. И действительно, в конце мая, он отправляет специальный доклад в Комитет общей безопасности (содержание которого нам неизвестно, однако многие исследователи предполагают, что он был посвящен именно этой теме). Встретившись затем с членами Комитета, он принимает их приглашение отобедать вместе, а «вернувшись домой, — как сообщила позднее одна из его родственниц, — доктор Десо испытал сильную рвоту, вследствие которой и умер; это заставило предположить, что он был отравлен»{732}. В следующие несколько дней умирают и двое других врачей, ближайших друзей Десо, а третий, бросив семью и практику, бежит в Америку. Впоследствии он напишет, что сделал это, не желая разделить судьбу своих коллег{733}.

Что же касается сменившего Десо Пеллетана, то ещё с конца XIX в. из издания в издание кочует конфиденциальная записка, адресованная Пеллетану одним из секретарей Комитета общей безопасности и датированная 8 июня 1795 г., днем смерти узника. В ней, в частности, говорилось:

Комитет будет рад, если ни один слух, ни один разговор о болезни не станет достоянием широкой публики. Это предупреждение должно послужить для того, чтобы сохранялась максимальная тайна, и это тот случай, когда ничем не следует пренебрегать, чтобы избежать малейшей опрометчивости.

Цитируя её, Ж.-П. Ромэн, автор книги о Людовике XVII, задаётся вопросом, какова же была эта тайная болезнь, если о ней не упоминает протокол о вскрытии, предназначавшийся для официальной публикации. Более того, о неразглашении этой болезни Пеллетану предписывалось предупредить доктора Дюманжена, пользовавшего мальчика и раньше, — но только его, а не всех трех врачей, производивших вскрытие. Соответственно, делает вывод Ромэн, эта была болезнь, которую как раз вскрытие-то выявить и не могло{734}.

Немало вопросов вызывает и место захоронения Людовика XVII. Официально он был похоронен на кладбище Святой Маргариты, находившемся тогда за городской чертой, а ныне в XI округе Парижа. На нём же хоронили и десятки казнённых на гильотине в 1794 г. Две эксгумации, проводившиеся в 1846 и 1894 гг., подтвердили, что найденный там скелет ребёнка действительно принадлежал мальчику, которого видел в Тампле Арман (из Мёза) и чьё вскрытие проводили Пеллетан и его коллеги: об этом говорят сохранившиеся следы зафиксированных в 1794–1795 гг. болезней и самого вскрытия{735}. Однако столь же неопровержимо было установлено, что минимальный возраст этого ребёнка — 14 лет. При этом врачи отмечали, что современники вполне могли не заметить столь существенной разницы в возрасте между Луи-Шарлем и заменившим его ребёнком: больной золотухой мальчик вполне мог казаться существенно моложе своих лет.

Если Людовик XVII выжил, должны ли были об этом знать его родственники? Его сестра, Мария-Тереза, находилась в это время в Тампле, и ей не сказали ни о смерти матери, ни о смерти брата. «Эвазионисты» старательно собирают свидетельства о том, что она всю жизнь интересовалась теми, кто выдавал себя за Людовика XVII, и неоднократно говорила придворным, что не верит в смерть брата{736}, однако сложно судить, насколько эти документы заслуживают доверия. Что же касается Людовика XVIII, то Э. Доде, один из лучших знатоков контрреволюции, работавший со многими фондами, содержавшими королевскую переписку, писал о том, что в ней нет ни малейшего следа этого сюжета. Единственное, что ему удалось найти, — загадочное письмо Марии-Терезы от 25 декабря 1798 г., в котором говорилось: «Я поручила епископу Нанси передать вам письмо, которое я получила от отца аббата Ла Траппа{737} по поводу истории, которую я рассматриваю как химеру и которая, если исходить из всего, что я знаю, совершенно неправдоподобна». 24 января 1799 г. Людовик XVIII ответил ей из Митавы:

Я думаю, как и вы, что эта история — сказка. Я бы сомневался в ней, даже если бы поверил, что рассказ кармелитки — это действительно рассказ сестры милосердия, поскольку он содержит очевидно ложные факты. Тем не менее я совершенно удовлетворён ответом епископа отцу аббату. Всё, что я могу вам сказать, это то, что если, вопреки всем вероятностям, это окажется правдой, нет сомнений, что тот, кто заинтересован в этом более всего, испытает искреннюю радость и будет считать, что нашёл сына{738}.

Доде предполагает, что кармелитка, о которой идёт речь, — это Луиза Аделаида де Бурбон (1757–1824), дочь принца Конде.

К этой статье Доде можно добавить три комментария. Во-первых, епископ Нанси действительно интересовался историей Людовика XVII. В его архиве{739} хранится публикация из лондонской прессы, датированная тем же самым 1799 г., в которой говорится:

Все думали, что Людовик XVII был отравлен. Придерживаясь того же мнения, Британский Кабинет распорядился, чтобы один из его лучших врачей, которого мы здесь не называем, проанализировал сообщение Бюллетеня{740}. Он пришел к выводу, что ребенок не мог скончаться от указанной в Бюллетене болезни; а поскольку сама причина [смерти] ложная, но, тем не менее, он мертв, обстоятельства не могут быть такими, каковыми описываются.

Там же шла речь о слухах, что Людовик XVII жив: «Но где он? никто этого не знает, кроме тех, кто реально об этом осведомлен… и когда, где, как он должен появиться, зависит от хранителей этой важной тайны».

Во-вторых, действительно существует легенда о том, что, когда спасённого из тюрьмы Людовика XVII вывозили в Италию, он навестил Луизу-Аделаиду в траппистском монастыре недалеко от Мартиньи, и она попросила настоятеля написать об этой встрече Марии-Терезе{741}.

И в-третьих, информация от аббата, видимо, имела такой резонанс, что Мария-Тереза оказалась не единственной, кто попросил Людовика XVIII написать о ней своё мнение. В его архиве сохранилась копия и другого письма короля на эту тему, где он указывает на ошибки аббата и однозначно пишет: «Людовик XVII покинул Тампль лишь мёртвым. Он был отравлен и, если не ошибаюсь, кармелитка заявила об этом публично»{742}. Очень похожий текст опубликован в сборнике писем короля графу де Сен-При и датирован 1800 г.{743}

Обстоятельства смерти Людовика XVII вызывали столько вопросов, что в последующие годы появилось несколько десятков самозванцев, называвших себя спасшимся из тюрьмы принцем. Им посвящена обширная литература, насчитывающая сотни книг и статей. У многих были свои сторонники и противники как из числа современников, знавших Луи-Шарля по жизни в Версале, так и среди историков, пытающихся едва ли не по дням расписать жизнь мальчика в Тампле и после. Само отношение к этим самозванцам и — шире — к «делу Людовика XVII» революционного правительства, Директории, Наполеона, а затем и Людовика XVIII давало дополнительную пищу для пересудов и лишь усиливало сомнения в смерти дофина. Нетрудно заметить, что каждый новый политический режим проявлял повышенное внимание к претендентам на роль Людовика XVII, причем внимание, выходящее, на мой взгляд, за рамки обычного интереса к нарушителям общественного спокойствия. Известно, что и Ж. Фуше, и Э. Деказ удостаивали вопрос о возможном бегстве Людовика XVII из Тампля специальных расследований. К этому можно добавить целый ряд иных «странностей», подмеченных у вернувшихся во Францию Бурбонов{744}: например, Людовик XVIII не был коронован, а заупокойные мессы по погибшим в годы Революции членам семьи официально служили 21 января (день казни Людовика XVI), 16 октября (день казни Марии-Антуанетты) и 10 мая (день казни Елизаветы Французской), но никогда — 8 июня{745}.

Из множества этих самозванцев четыре «Людовика XVII» сумели оставить сколько-нибудь существенный след в истории. Эти четверо ещё и в XX в. имели своих сторонников и противников: Жан-Мари Эрваго{746}, объявившийся вскоре после смерти дофина; вынырнувший в самом начале Реставрации Матюрен Брюно (он же Карл Наваррский){747}; барон де Ришмон, настойчиво добивавшийся «справедливости» в 20-40-е гг. XIX в.{748}, и Карл-Вильгельм Наундорф, чьи потомки до сих пор претендуют на признание их наследниками Людовика XVII.

Случай Наундорфа, при всей невероятности спасения малолетнего короля из Тампля, представляется самым сложным: в своё время, не только многочисленные придворные Людовика XVI{749}, но и Нидерланды признали в нем Людовика XVII, а его потомки до сих пор носят фамилию «Бурбон». Надпись на его могиле гласит: «Здесь покоится Людовик XVII, Карл Людовик, герцог Нормандский, король Франции и Наварры, родившийся в Версале 27 марта 1785 г., скончавшийся в Делфте 10 августа 1845 г.» Это создало парадоксальную ситуация: Людовик XVII захоронен в двух разных местах (причём в парижской могиле покоится явно какой-то другой ребёнок), и, соответственно, имеется два документа, удостоверяющих его кончину — французский и голландский. Три раза — в 1851, 1874 и 1954 гг. — потомки Наундорфа пытались оспорить в суде французское свидетельство о смерти Людовика XVII, но всякий раз получали отказ — за отсутствием убедительных доказательств{750}. Было проведено несколько анализов ДНК, но и они не смогли поставить точку в этой удивительной истории.

Может возникнуть вопрос о том, что заставляет уделять столько внимания всем этим фактам и событиям, чья достоверность вызывает немало сомнений. «Если исчезновение и имело место, оно никак не повлияло на последующие события. Людовик XVII сходит с политической сцены в 1795 году»{751}, —полагают Ж. Тюляр и его коллеги. Отнюдь нет. Разумеется, для данной работы важен не вопрос о том, были ли Людовик XVIII и Карл X законными королями, это едва ли когда-либо удастся установить. Важно иное.

«Смерть Людовика XVII была событием величайшей важности, — писал современник этих событий барон де Барант. — Она изменила настроения, царившие в Конвенте, заставила сбиться с пути общественное мнение и погрузила его в состояние неопределённости. Пока наследник Людовика XVI был жив, проекты и надежды окончить революцию были связаны с ним. Для одних он был законным государем, для других огромным преимуществом было то, что он — пленник революции, что его можно посадить на трон без всякого возвращения к Старому порядку и не дать ему никакой власти по причине его малолетства. Таким образом, можно было совершенно не бояться возвращения эмигрантов, возрождения духовенства, абсолютной власти. Можно было не возрождать старую монархию, но создать новую, лишённую воспоминаний, поддержки, антуража, престижа»{752}.

«Его смерть 8 июня 1795 г. не просто один из наиболее душераздирающих эпизодов революционной истории, это значительное политическое событие, которое разрушило проекты роялистов и нанесло серьезный и непоправимый удар по их надеждам, — соглашался с де Барантом Тюро-Данжен. — Посредством этой смерти королевская власть покинула Францию. Эмиграция не была более просто фракцией монархической партии, фракцией компрометирующей, на которую Людовик XVI и Мария-Антуанетта нередко с горечью жаловались; она стала самим центром королевской власти»{753}. Уже в XX в. о том же самом писал и Матьез: конституционные монархисты «мечтали о национальной династии с молодым дофином, который перейдет из Тампля в Тюильри, не приводя с собою эмигрантов и иностранцев». Говоря о смерти дофина, он отмечал: «Одно случайное событие раскрыло перед всем светом глубокие разногласия, царившие между роялистами, и нанесло последний удар их надеждам»{754}.

Иными словами, смерть Людовика XVII взрывала весь сложившийся к тому времени политический расклад. Если она была обдуманным политическим ходом со стороны республиканцев (а в пользу этой версии свидетельствует как минимум казус с могилой дофина), то ход этот представляется воистину очень удачным. Те силы внутри Франции, которые делали ставку на реставрацию мирным путём, мгновенно оказались дезориентированы. Теперь им приходилось выстраивать планы заново.

С одной стороны, лишь граф Прованский был и мог быть законным королём в силу фундаментальных законов французской монархии. В тот момент, когда король умирал, королём тут же становился его наследник; отсюда и знаменитая формула: «Король умер, да здравствует король». Чтобы пользоваться всей полнотой своих полномочий, коронация новому монарху была не нужна. Никаких отклонений от этой системы не предусматривалось: государь не мог ни назначить наследника по своему выбору, ни отречься от престола. Это знали все роялисты, с этим никто не спорил, несмотря на то что фундаментальные законы не представляли собой некоего единого текста, закона в современном смысле слова{755}. Их нередко именовали конституцией, однако эта конституция нигде не была записана. Различные её компоненты более или менее признавались, хотя о частностях и дискутировали, однако сам принцип наследования королевской власти сомнению не подвергался.

С другой стороны, сложившиеся в годы революции представления о суверенитете нации позволяли выбирать государя если не de jure, то defacto. Ещё в октябре 1790 г. граф де Мирабо говорил:

Кто будет отрицать, что французы — монархисты? Кто станет спорить, что Франция нуждается в короле и хочет короля? Но Людовик XVII будет королём, как и Людовик XVI, и если удастся убедить нацию, что Людовик XVI — виновник и пособник злоупотреблений, которые истощили её терпение, она призовёт Людовика XVII{756}.

Как мы уже видели, в 1791 г. была принята одобренная Людовиком XVI Конституция, в соответствии с которой система фундаментальных законов была полностью пересмотрена. Суверенитет по ней принадлежал нации, королю была «вверена» исполнительная власть и — через право отлагательного вето — некая частица законодательной. Вводилось понятие отречения от престола, причём лишить власти короля можно было и помимо его желания. Точно также можно было и потерять право наследовать трон. Всё это создавало сложнейший юридический казус: по традиции король был не властен изменить фундаментальные законы, но, тем не менее, Людовик XVI поставил свою подпись под их изменением. Вне зависимости от того, в силу каких резонов он это сделал, это позволяло при желании считать старую систему уничтоженной. А отмена самой Конституции 1791 г. после свержения монархии в 1792 г. приводила к тому, что на месте относительно стройной и умопостигаемой системы фундаментальных законов французской монархии оказался правовой вакуум. Для тех, кто не признавал совершённых Революцией изменений, это проблемы не представляло, однако для тех, кто стремился примирить между собой Старый порядок и Революцию, это открывало немалые возможности: если нация — суверен, то что ей мешает остановиться на кандидатуре подходящего короля. Именно этим путём и пойдёт спустя менее чем десять лет Наполеон Бонапарт: его вступление на престол будет одобрено на референдуме.

Хотя все эти рассуждения могут показаться излишне теоретическими, они создавали немыслимую ещё за пару десятилетий до того сугубо практическую ситуацию, поскольку позволяли поставить вопрос о том, какой король подходит Франции. Для понимания той политической борьбы, которая разворачивалась вокруг перспектив реставрации монархии, это было едва ли не самым важным, ключевым моментом. В глазах истинных роялистов король мог быть только один — Людовик XVIII. Но в глазах тех, кто рассматривал восстановление королевской власти в качестве одной из возможностей, и особенно в глазах тех, кто оказался скомпрометированным участием в Революции, это было совершенно не так. И речь шла не только о цареубийцах или, если брать шире, о тех политических элитах, которые возникли во Франции в ходе Революции. Само роялистское движение оказалось расколото, поскольку те, кто боролся с Революцией с самого начала, включая широкие слои эмигрантов, рассматривали тех, кто выстраивал здание конституционной монархии в первые её годы, как людей подозрительных, а порой и как изменников и предателей.

Всё это не только создавало немало проблем для монархистов, но и позволяло тем, кто раньше делал ставку на Людовика XVII, искать того из претендентов на престол, с кем они смогут договориться. Если не говорить о принцах из законной династии, сторонников у этих претендентов было не так много, однако нередко в их сторону посматривали боявшиеся мести Бурбонов или полагавшие, что те окажутся недостаточно гибкими, чтобы подтвердить произошедшие за время Революции перемещения собственности, назначения на должности, полученные воинские звания. Тем самым все накопленные денежные и социальные капиталы могли оказаться под угрозой. Как сообщал в марте 1797 г. один из роялистских агентов, «демон ада (Сийес), который руководил всеми революционными мероприятиями, говорит всем, кто только готов его слушать: „Без смены династии не станет революции“»{757}. О претендентах из других династий думали и те, кто стремился, возрождая королевскую власть, изменить форму правления — либо воспользовавшись английским образцом, либо создав некий гибрид между монархией и республикой — нечто подобное тому, что было в Англии во времена Протектората и будет во Франции в годы Второй республики.

В многочисленных трудах, посвящённых истории контрреволюции и эмиграции, до сих пор не сделано попытки более или менее полно и убедительно классифицировать этих претендентов или хотя бы как-то охарактеризовать те группировки, которые вокруг них складывались, оценить их планы и перспективы. Как правило, авторы либо в принципе обходят данный вопрос{758}, либо лаконично отмечают сам факт{759}. В значительной степени это объясняется сложностью самой задачи. Эти течения, в той или иной степени ярко выраженные, автономные и нетерпимые по отношению к остальным, далеко не всегда поддаются чёткой классификации, хотя бы потому, что их сторонники зачастую переходили из одного лагеря в другой или же не выражали свои взгляды настолько явно, чтобы по прошествии времени их было легко идентифицировать. Кроме того, никто из претендентов не заявлял о своих планах или претензиях на корону вслух. Они могли мечтать, вынашивать планы, вербовать себе сторонников, но никто из них не оспаривал права законной династии.

Не облегчает работу историков и богатство палитры контрреволюционного движения. Так, например, одна из французских газет в 1795 г. сообщала своим читателям{760}, что роялисты разделены на пять групп. Самая большая требует короля конституционного, герцога Шартрского{761}. Самая активная требует короля иностранного, герцога Йоркского{762}. Самая элегантная требует короля абсолютного, графа д’Артуа. Самая боевая требует короля воинственного, принца Конде{763}. Наиболее приверженная принципам требует короля легитимного, Месье.

Действительно, все эти имена встречались в политических раскладах лета 1795 г. Другой вопрос: сколь многочисленны были все эти группы? Хотя разнообразие претендентов, несомненно, не способствовало ни единству, ни успеху монархистов, всё же четверо из пяти упомянутых здесь принцев (а к ним вполне можно добавить и других — скажем, Генриха Прусского{764}, австрийского эрцгерцога Карла{765}, испанских Бурбонов) были в большой степени маргинальными кандидатами на занятие французского трона.

Графа д’Артуа и принца Конде, в принципе, сложно рассматривать всерьёз: у них были свои сторонники из ближайшего окружения, однако их воцарение, по очевидным причинам, оказалось бы неприемлемо для бывших революционеров и не приносило никаких выгод ни большинству роялистов, ни иностранным державам, стремившимся предотвратить возвращение к Старому порядку. Остальных «кандидатов» поддерживали, по большей части, либо правительства иностранных держав{766}, либо политики нового поколения, для которых принцип легитимности королевской власти или вовсе не играл роли, или отходил на второй план перед соображениями общественного блага, целесообразности и личной выгоды. Как показали дальнейшие события, возведение на трон популярного революционного генерала было принято основной массой населения страны благосклонно или равнодушно, но едва ли можно предугадать, какова была бы реакция, если бы на престол попытался сесть принц непопулярный или, того хуже, иностранный. Как писал граф де Пюизе несколько позже, летом 1796 г.: «Европа знает, что французы, даже восставшие, не примут законы от иностранного принца»{767}. Мне видится, что он прав: как это будет показано далее, отношение к державам антифранцузской коалиции было весьма настороженным не только в самой Франции, но и среди эмигрантов.

Э. Беке уверенно добавляет к списку этих претендентов и дочь Людовика XVI Марию-Терезу. По её мнению, к этому времени, во-первых, «уже не существовала единая система легитимности монархической власти, их было несколько», во вторых, «понятие легитимности не было ещё в этот период центре дискурса Людовика XVIII, что доказывало слабость короля в изгнании», и в-третьих, легитимность Мадам Руаяль как дочери жертв Революции «превосходила легитимность её дяди, который бежал из Франции и покинул своего брата»{768}. С этими рассуждениями трудно согласиться. С теми поправками, о которых я уже писал, единая система легитимности, несомненно, существовала. Впрочем, существовали уже и люди, которым было удобно её не замечать. Понятие легитимности, безусловно, не обсуждалось Людовиком XVIII, поскольку он был единственным, для кого она не представляла проблему; впрочем, его декларации обязательно содержали на неё указание. И наконец, не до конца понятно, чем Беке измеряет легитимность принцессы при наличии во Франции салического закона. Её ссылка на то, что один из придворных графа д’Артуа обсуждал с Малле дю Паном в 1797 г. возможность возведения принцессы на престол, абсолютно не убеждает: не Малле было решать этот вопрос, к тому же принцесса, как явствует из приведённых Беке писем, оказывалась на троне, естественно, не как королева с супругом-консортом, а как жена герцога Ангулемского{769}, в пользу которого должен был отречься Людовик XVIII. Одним словом, планы эти могли обсуждаться, но нет никаких доказательств того, что они не были глубоко маргинальны.

Единственный из принцев, чьи шансы были сколько-то реальны — герцог Орлеанский (хотя журналист из Le Censeur des journaux явно не прав, полагая, что его поддерживало больше народа, чем графа Прованского). Луи-Филипп Орлеанский (1773–1850), как и его отец, принял Революцию, участвовал в генеральском чине в битвах при Вальми и Жемаппе. В 1793 г. герцог эмигрировал вместе с генералом Дюмурье (адъютантом которого он был в то время) и в 1795 г. находился далеко от французских границ, а в 1796 г. и вовсе отправился в США. Его революционное прошлое, как и то, что он отказался служить в рядах контрреволюционных армий, могло внушать надежды той части французских политиков, которая стремилась оставаться у власти и впредь, на примирение между старыми и новыми политическими элитами. В пользу Луи-Филиппа говорила и известность (накануне и в начале Революции орлеанизм пользовался хорошо оплаченной поддержкой ряда публицистов), и то, что многие роялисты терпеть его не могли. Г Моррис, неоднократно встречавшийся в Лондоне с лидерами эмиграции, отмечал в своём дневнике в июне 1795 г. тот градус ненависти, который они испытывали к герцогу, предлагая даже «отправить его в Сибирь»{770}. Едва взойдя на трон, Людовик XVIII заявит: «Мы — французы, этот титул не могут обесценить преступления некоторых негодяев, как злодеяния герцога Орлеанского не могут заставить поблекнуть кровь Генриха IV»{771}.

В документах эпохи есть некоторое количество свидетельств о том, что действительно существовали силы, делавшие ставку на герцога Орлеанского, причём в 1795–1796 гг., пока принц ещё оставался в Европе, эти силы активизировались. В ноябре 1794 г. лорд Гренвиль писал по поводу планов посадить на трон сына Филиппа Эгалитэ:

Если это не просто пустая угроза, мне кажется, это не требует иных комментариев, кроме того, что подобная вещь может привести лишь к увековечиванию во Франции ужасов гражданской войны. Но сложно представить себе, что подобная идея может всерьёз высказываться или что можно найти хоть сколько-то людей, готовых её поддержать{772}.

Однако после смерти Людовика XVII тон государственного секретаря по иностранным делам уже совсем иной. В разговоре с русским послом в Лондоне графом Воронцовым в начале июня 1795 г. лорд Гренвиль заявил, что имеет все основания считать, будто король Пруссии, Конвент и генерал Пишегрю втайне работают над тем, чтобы отдать французскую корону сыну герцога Орлеанского:

Он уверен, что со стороны Конвента это вполне естественно, поскольку, будучи виновным, он боится злопамятства нынешнего короля [Людовика XVIII. — Д. Б.] и всех принцев из дома французских Бурбонов, и принимает сына герцога Орлеанского, чей отец пал жертвой более не существующей клики, которую Конвент и сам преследовал, — клики Робеспьера. И это вероятная предрасположенность не только Конвента, но и всех виновных, число которых во Франции ужасающе велико{773}.

Сведения, полученные послом в Вене графом А. К. Разумовским от австрийского канцлера барона Тугута{774}, подтверждают эту информацию. При этом Тугут добавляет, что герцог Орлеанский «более всего по душе людям, работающим над новой конституцией и чьи интересы никогда не выпускались из виду за пределами Франции наиболее ловкими деятелями конституционной партии, такими как Дюмурье, Лалли-Толландаль и другие»{775}. Из Вены же один из французских эмигрантов отправил Екатерине II свой анализ политической ситуации, в котором доказывалось, что членам Конвента выгоднее всего было бы договориться с кем-нибудь из принцев Орлеанского дома{776}.

Об усилении активности орлеанистской партии сообщал и английский посол в Турине. По его словам, эту партию возглавляли мадам де Сталь и Монтескью (Montesquieu){777}, которые вели работу среди депутатов, голосовавших за казнь Людовика XVI. Посол докладывал, что после того, как была достигнута договорённость с епископом Отёнским, он и был вызван во Францию{778}. Велись переговоры и с генералом Дюмурье{779}.

В 1796 г. разговоров об альтернативных претендентах на престол уже значительно меньше. В июле Людовику XVIII был направлен мемуар{780}, в котором рассказывалось, что в Париже борются за власть четыре группировки: первая, «самая слабая из всех, выступает за нынешнее правительство», вторая — якобинцы, третья выступает за герцога Орлеанского. Она сильна и опасна тем, что привлекает все остальные партии. Безразличные роялисты ведут с ней переговоры, а нынешние главари чувствуют невозможность республиканского режима и, боясь мести правящей ветви, надеются, что Король станет творением их рук. И, наконец, четвертая выступает за возвращение легитимного Короля, древней конституции без её недостатков, и готовы добровольно пойти на разумные и необходимые уступки в пользу воюющих держав, которые они имеют право потребовать.

Из этого текста понятно, что герцог Орлеанский рассматривался в качестве не самостоятельной политической фигуры, а своеобразного «заменителя» Людовика XVII для тех сторонников монархии, которым довелось поучаствовать в революции. Как видно из опубликованного в августе того же года открытого письма графа де Пюизе графу д’Артуа, в этой роли могли выступить и другие претенденты на престол. Излагая взгляды тех сторонников монархии, которые находились внутри страны и считали, что режим в подходящий момент падёт сам, стоит лишь его только подтолкнуть, он писал:

Мы любим Короля, как и вы, но мы лучше понимаем его интересы. Верите ли вы в добрую волю иностранных держав? Разве вы не знаете, что Англия предоставляет вам небольшую помощь лишь для того, чтобы играть в свои игры и воспользоваться вами, чтобы посадить на трон сына своего короля […] Император имеет те же планы на своего брата, и у сына герцога Орлеанского также есть сторонники среди вас{781}.

Едва ли можно сегодня уверенно судить о причинах, по которым все эти планы не были реализованы. С одной стороны, 22-летний принц на тот момент ещё не успел накопить собственный политический капитал, как справедливо замечал А. Сорель, «то, что уже начинали называть орлеанской партией, было пока ещё лишь интригой и заговором»{782}. С другой — его не красили ни переход к австрийцам вместе с Дюмурье, ни репутация отца, принявшего имя Филиппа Эгалитэ и голосовавшего за казнь Людовика XVI, хотя даже Робеспьер как-то сказал: «Эгалитэ, пожалуй, единственный член Конвента, который мог бы от этого уклониться»{783}. И наконец, сам он явно не был готов к тому, чтобы вступить в открытое противостояние с кузеном. Как сообщали дипломаты, от предложенной Конвентом короны принц отказался{784}. Когда в 1795 г. граф де Сен-При встретил его в Стокгольме, и герцог Орлеанский узнал, что тот направляется к Людовику XVIII, то попросил передать «заверения в своём уважении, верности и покорности», хотя и отказался сделать это письменно под тем предлогом, что его родственники ещё оставались во Франции{785}. Позднее, в 1799 г., его мать смогла выступить посредником между принцем и Людовиком XVIII, и королевский Совет принял решение простить герцога Орлеанского{786}, поскольку тот поддался влиянию своего «чудовищно преступного отца»{787}. Когда в 1800 г. герцог добрался до Англии, где был в то время граф д’Артуа, отношения между принцами казались ровными и даже дружескими{788}.

Иными словами, сторонники перехода короны к другой династии, хотя и в последующие годы не оставляли свои попытки, так и не смогли найти такого претендента на престол, который мог бы вступить в соперничество за корону с правящей ветвью Бурбонов. От этого их планы казались очень мало реальными. В июле 1799 г. Малуэ в открытом письме Малле дю Пану писал:

Они призывают к смене Династии, то есть к нескончаемой гражданской войне, поскольку новый Король будет либо не из Дома Бурбонов, либо той же крови, но из другой Ветви. Если не из Бурбонов, он подойдёт Европе не более чем французам, поскольку принц из любого другого царствующего Дома принесёт им зародыш войны, имея право унаследовать иную корону или имея слишком тесные связи с двумя крупными суверенными государствами. Если же это будет Бурбон, но из иной Ветви, то законный наследник не откажется от своих прав. Когда монархия будет восстановлена, на стороне узурпатора окажутся лишь революционеры{789}.

Ему вторил сам Малле дю Пан:

Проект отстранения от трона законного короля и французского королевского Дома не раз завладевал умами революционеров или отдельных группировок — оказывавшихся в трудном положении, обманутых в своих надеждах или находившихся на грани того, чтобы проиграть соперникам. Бриссотинцы, лишив короны Людовика XVI, хотели править при его малолетнем сыне и сделать королевскую власть выборной. Дантон думал о том же самом, желая захватить дофина. Затем притворные или искренние обещания давались мадридскому двору, чтобы посадить на трон инфанта, который увековечил бы падение старшей ветви своего Дома. Многие клики одна за другой посматривали в сторону герцога Орлеанского, да и сегодня некоторые интриганы делают то же самое. Другие хотели изменить законный порядок наследования. Все они не упускали из виду возможность смягчить французскую монархию республикой, во главе с чиновником, имеющим королевский титул, и поработить принца, назначив его на эту должность, сделать его игрушкой своих устремлений и связать его по рукам, сделав рабом конституции, а не верховным магистратом{790}.

Однако было не очень понятно, где найти этого опереточного короля, достаточно дерзкого, чтобы дать возвести себя на трон революционерам и демократам […] При одном из европейских дворов? Но найдут ли они принца настолько бесчестного, безрассудного, лишённого здравого смысла?.. […] Мечтает ли герцог Орлеанский о том, чтобы принять своё кровавое наследство, стать, как отец, отцеубийцей{791}, совершить глупейшее преступление бесчеловечной узурпации, которое приведёт в ужас всю Францию, и править, опираясь на палачей своей семьи и на клики, которые он не сможет ни подавить, ни обуздать? […] И наконец, может ли сама Франция одолжить монарха, вырванного из клыков революции, чтобы наследовать Карлу Великому? Ни один из деятелей не смог сохранить своё значение более двух лет кряду, наиболее видных периодически выкашивали как чертополох, каждый стал либо предметом зависти, либо недоверия, либо заговоров со стороны своих коллег, каждый день кучеров сбрасывали под колёса, так неужели в этой клоаке, которую без конца перемешивали, будет выбран король Франции? Кроме того, такую роль мог бы взять на себя какой-нибудь генералиссимус, командующий армиями, но если такой феномен не возник тогда, когда полководцев защищали их триумфы, найдётся ли Цезарь сегодня, когда они повернулись своей оборотной стороной? Осмелюсь предположить, что при сегодняшних раскладах такой вопрос можно обсуждать лишь в сумасшедшем доме{792}.

Хотя Малле и считался одним из лучших аналитиков того времени, мы знаем, что не пройдёт и полугода после публикации этих строк, и такой Цезарь появится. Другое дело, что предсказать это было едва ли возможно: наступит совсем иная эпоха.

Процитированные слова Малуэ и Малле дю Пана наводят нас и на ещё один вопрос: значит ли это, что значительная часть конституционных монархистов и, в частности, монаршьены, сами также поддерживали законного короля? Ведь если обратиться к историографии контрреволюционного движения, то выяснится, что для авторов работ по истории контрреволюции водораздел проходит отнюдь не между сторонниками различных претендентов на престол, а между конституционными монархистами и сторонниками «абсолютной монархии».

Основываясь на бесспорной мысли о том, что «роялисты были разделены»{793}, историки нередко писали, что «роялизм, фактически, был ярлыком, прикрывавшим два течения с наполнением не только различным, но и прямо противоположным»{794}. Как отмечал Рюде, это были «„ультра“, требовавшие возвращения к 1787 г. и полного восстановления Старого порядка, и конституционные монархисты, которые в общем и целом стремились вернуться к Конституции 1791 г.»{795}. Доводя это противопоставление до логического завершения, Матьез даже писал, что конституционные монархисты «были едины в неприятии Людовика XVIII и господства эмигрантов»{796}, словно значительная часть конституционалистов сама не пребывала при этом в эмиграции. Развивая эту мысль, Воронов утверждал: «Расхождение между эмиграцией, где доминировало абсолютистское течение, и находившимися внутри страны умеренными монархистами […] было очевидным»{797}. Годшо был более осторожен, но и он отмечал, что «„монаршьены“ и абсолютисты сражались с Революцией с мыслью установить, в случае победы, режим, соответствующий той доктрине, которую они предпочитали. Однако эти доктринальные разногласия препятствовали единству контрреволюционного движения и нередко становились причиной его поражения»{798}.

Что же на самом деле кроется за этим столь устойчивым противопоставлением, если и те и другие в большинстве своем признавали государем Людовика XVII{799}, а затем и Людовика XVIII? Было ли оно реальностью, или перед нами лишь ещё один связанный с Революцией миф?

Одной из самых сложных проблем этих взаимоотношений было неприятие на личном уровне. Для Людовика XVIII и многих из его окружения конституционалисты были людьми, немало способствовавшими крушению Старого порядка. Призывая к переменам, выступая с трибуны Учредительного собрания, голосуя за ограничение королевской власти, поддерживая Людовика XVI в его стремлении найти компромисс с Революцией, а порой и сотрудничая с новыми властями, они воспринимались многими роялистами как предатели, погубившие, ради своих амбиций, тысячелетнюю монархию. Как иронично заметил один из современников, лучшими роялистами были те, кто первыми покинул своего короля{800}. В Кобленце, где находился штаб Конде, пели:

Чтобы разделать якобинцев

И других мерзавцев — фейянов.

Господа, каковы ваши методы?

Пушки для одних, палки для других{801}.

В 1795 г. российский посол в Австрии докладывал в Петербург:

Истинные роялисты ненавидят конституционных больше, чем якобинцев; из этого следуют лишь интриги, лицемерие и измена, вместо единомыслия, которое должно было бы всех привести к восстановлению монархии{802}.

Зачастую роялисты не брали себе за труд скрывать свои чувства. Граф д’Артуа как-то при встрече прямо заявил де Монлозье (Montlosier){803}: «Вы не раз писали глупости!»{804} Граф д’Антрэг полагал, что … citавторы клятвы в Зале для игры в мяч{805} — «главные цареубийцы, более виновные, чем якобинцы и недостойные прощения»{806}. Малле дю Пан рассказывал, что тот якобы обронил следующую фразу: «Монлозье считает меня беспощадным, и он прав. Я стану Маратом контрреволюции, я заставлю упасть сотню тысяч голов — и его первой»{807}. Ожеар, чьи мемуары не предназначались к публикации при его жизни, писал о том, что в эмиграции ходили упорные слухи, будто бегство короля в 1791 г. не удалось из-за того, что барон де Бретёй, будучи монаршьеном, выдал государя{808}. Граф Прованский в первые годы Революции в полной мере разделял это отношение к конституционным монархистам. Герцог де Ла Фар, ставший впоследствии его доверенным лицом, вспоминал, что с 1791 по 1794 г. тот даже не отвечал ему на письма, полагая, что герцог связан с конституционными монархистами, в частности с Ламетами{809}.

Со своей стороны, конституционные монархисты не питали особого уважения к соратникам Людовика XVIII, и тому также было немало причин. С точки зрения конституционных монархистов, многие роялисты были людьми косными и упрямыми и, что гораздо хуже, их советы мешали королю принимать правильные решения. Отчаявшись донести свои мысли до окружения государя, Малле дю Пан как-то воскликнул:

Если король думает по-иному, он закончит как царь Сидона, став садовником… Восстановленная монархия будет не про вас; вы будете отвергнуты как теми, кто возродит её, так и теми, кто её уничтожил, и Его Величество проведёт вместе с вами в ссылке ещё долгие годы…{810}

Может показаться, будто конституционные монархисты и роялисты являлись двумя непримиримыми группировками. Тем не менее и те и другие чем дальше, тем больше демонстрировали стремление к примирению и единству.

Конституционных монархистов к этому подталкивало осознание своей слабости: действуя в отрыве от основных сил роялистов, а нередко и наперекор им, они хорошо чувствовали, насколько ограничены их возможности. Р. Гриффитс полагал, что после 9 термидора монаршьены пытались, но без успеха, организовать свою партию, начав с приглашения к сотрудничеству личных друзей — архиепископов Тулузы, Экса, Буржа, маркиза де Буйе. Пытались они установить связи и с членами Конвента, но после 13 вандемьера эти контакты прекратились{811}.

Монаршьенов, как это ни парадоксально, поначалу недолюбливали даже англичане. Ещё в ноябре 1794 г. Уикхэм получил от Гренвиля инструкции вступить в тесный контакт с Мунье и Малле дю Паном и связаться через них с авторитетными людьми в Париже. Одновременно Уикхема предупреждали, что Мунье «находится под сильным влиянием предрассудков той партии, с которой он действовал в начале революции», тогда как король Англии совершенно не готов одобрить создание во Франции какого бы то ни было правительства, основанного на «Конституции 1789-90 гг.»{812}.

Малуэ жаловался Малле дю Пану из Лондона:

Нас здесь семь или восемь, думающих, как вы и вместе с вами. Архиепископы Бордо, Экса, Тулузы, господа де Буйе, Монлозье, Лалли, Пана — и всё! Что можно было сделать такого, что зависело бы от нас, и чем мы пренебрегли?{813}

Вместе с тем и Людовик XVIII понимал, что у него не так много союзников, чтобы ими разбрасываться, и с зимы 1795 г., как только перспектива взойти на трон стала весьма реальной, начал пытаться наладить отношения с наиболее влиятельными конституционными монархистами. Едва ли эти перемены произошли раньше: граф де Ферран (Ferrand) вспоминал, что ещё в первой половине 1794 г. написал барону Флашсландену{814} несколько писем, призывая к сближению между роялистами и «некоторыми членами Учредительного собирания», которое он полагал залогом успеха, однако по сути своего предложения ответа не получил. Позднее он встретился в Берне с Мунье и достиг с ним взаимопонимания, но тот опасался, что не найдёт поддержки у соратников{815}.

Однако уже в феврале 1795 г.{816} Людовик XVIII писал Мунье из Вероны:

Когда вы выражаете, сударь, определённые опасения, можно ли со мной говорить откровенно о тех средствах восстановления порядка во Франции, которые вы полагаете наиболее важными, вы, очевидно, забываете о том, как я вас воспринимаю (vous oubliez apparemment les titrés que vous avez auprès de moi). Моя память покрепче: я всегда буду помнить о том, как вы вели себя с Королём, моим братом, 5 октября 1789 г., когда Собрание, председателем которого вы тогда были, дало вам поручение, не имеющее ничего общего с обязанностями верноподданного, которые вы исполняли с немалым рвением. Не забуду я и о том, что если бы вероломные советы не взяли верх над постоянно высказываемым вами королю мнением, если бы он прислушался к нему, он покинул бы Версаль и тем, возможно, предотвратил бы поток преступлений и бед, который захлестнул с тех пор Францию. Воспоминания о том дне, столь ужасном самом по себе, но столь почётным для вас, заставляет меня особенно вас уважать и честно поделиться с вами моими соображениями, к тому же моё письмо будет полезно всем{817}.

Тон письма более чем умеренный. Примерно в это же время принцы предлагали поступить к ним на службу другим монаршьенам — Малуэ и де Монлозье{818}. Не торопясь отвечать согласием, те, в свою очередь, использовали любой способ, чтобы заявить о своем стремлении объединить контрреволюционные силы, полагая, что залог этого — единство целей{819}. Как мы увидим далее, с этого момента и начинается тесное сотрудничество Людовика XVIII и конституционных монархистов, отнюдь не означающее согласия по всем вопросам. И они позволяли себе критиковать высказанные королём взгляды, и тот в ответ высказывал несогласие с творениями монаршьенов, но к разрыву более это не приводило.

Таким образом, подводя итог, можно с уверенностью сказать: смерть Людовика XVII привела к кардинальным переменам в истории контрреволюционного движения. Отныне у всех, кто стремился к реставрации монархии, не было иного выхода, кроме как сплотиться вокруг графа Прованского. Как писал один из историков, «порвать с Людовиком XVIII отныне означало порвать с монархией»5.

ГЛАВА 6

ВЕРОНСКАЯ ДЕКЛАРАЦИЯ: «СТРЕМЛЕНИЕ МИЛОВАТЬ И ДАЖЕ ПРОЩАТЬ…»

Прибыв в Верону 24 мая 1794 г., Месье сначала остановился в гостинице «Две башни», в центре города, однако расходы оказались для него непомерными. Наконец, «в пригороде Вероны, за Ареной и рядом с монастырём капуцинов д’Аварэ нашёл маленький загородный дом в достаточной степени уединённый и стоящий на отшибе. Его фасад оплетала зелень, дом окружал сад, поблизости было тихо, звон монастырских колоколов навевал покой […] Без сомнения, это был не дворец, хотя в Италии так и именуют любезно даже крошечное здание. Это было типичное загородное „casino“, совсем простое с архитектурной точки зрения, с плющом и климатисами по стенам. Мебели не было, её предоставил один еврей»{820}.

Этот особняк находился на берегу р. Адиж и принадлежал графу Жану-Батисту Гаццола (Gazzola){821} и, конечно, ничем не напоминал королевские дворцы. Один из посетителей даже назвал его «не большим, не симпатичным и не подобающим»{822}.

Людовик поселился там с графом д’Аварэ, бароном Флашсланденом, двумя секретарями, хирургом Колуаном (Соlоіп), и четырьмя слугами{823}. Как пишет Люка-Дюбретон, работавший с документами из венецианских архивов, граф Прованский «прогуливался по садику или по улицам с крошечной свитой, и прогулки эти были не часты. В самой Вероне его видели лишь однажды: из окна дворца Мариони он следил за скачками. Он знал правила и воздерживался от всего, что могло бы скомпрометировать гостеприимство Сиятельнейшей республики. Только в воскресенье он вознаграждал себя, превращаясь в короля: он торжественно направлялся прослушать мессу у капуцинов, по выходе [из церкви] эмигранты целовали ему руку, а затем он давал аудиенцию в доме Гаццола»{824}.

Жили скромно. 16 октября 1794 г. Месье делился с принцем Конде:

Наша бедность излишне почётна. […] Вы ошибаетесь, думая, что Англия выделяет мне деньги на жизнь. Я дважды получал кратковременную помощь, но не больше. Я пытался сделать небольшой заём в Вероне или в Генуе, но неудачно. Ничего я не нашёл. Вот уже год я живу изо дня в день, пытаясь сэкономить то немногое, что имею{825}.

В Париже смеялись над бедностью графа Прованского. В апреле 1795 г. в Moniteur писали:

Когда эмигрант просит быть ему [графу Прованскому. — Д. Б.] представленным, первый вопрос, который задаёт вводитель Флаксланд: нуждается ли он в деньгах. Если нуждается, его не представляют, а говорят: «Бог поможет»{826}.

1795 год стал важнейшим годом в судьбе графа Прованского. Ещё десять лет назад мысль о том, чтобы занять французский трон, казалось несбыточной мечтой, теперь же эта мечта становилась реальностью{827}.

На заседании Конвента о смерти Людовика XVII было объявлено 9 июня 1795 г., сообщение в Moniteur появилось 11-го. Граф де Ферран, бывший членом Регентского совета, предполагает в своих воспоминаниях, что быстрее всего новости об этом событии дошли до принца Конде через роялистское агентство в Базеле, и в тот же день принц отправил двоих офицеров с этим известием в Верону{828}. Видимо, так оно и было: историки единодушны в том, что Месье узнал новости 21 июня от графа де Дама и дворянина по имени де ла Жеар (Geard){829}. Сам Людовик XVIII называл впоследствии ту же дату: первое известие о смерти племянника он получил 21 июня, а 24-25-го — подтверждение, после которого сомневаться уже не приходилось{830}.

Граф д’Аварэ записал тогда в дневнике:

Регент спустился ко мне вслед за графом де Коссе{831}. Лицо его меня ужаснуло. Я искал в себе силы справиться с какой-то новой бедой, которую я не смог предотвратить, когда регент после непродолжительного молчания сказал:

— Король умер.

Я остался безгласным, недвижным, затем поспешил к его руке. Граф де Коссе сделал то же самое. Мой господин сжал нас в объятиях. После этого я без колебаний предсказал ему, что беды и преступления на нём и окончатся, и он станет восстановителем Франции{832}.

Получив подтверждение смерти племянника, Людовик XVIII объявляет о своём восшествии на престол иностранным государям, подписывает 24 июня отдельные письма герцогу де Бурбону и герцогу Энгиенскому, а также обращается к архиепископу Парижскому и другим епископам и священникам, удалившимся в Констанцу{833}.

Если для тех, кто планировал реставрацию монархии во главе с Людовиком XVII, в особенности для французских политиков, его гибель стала, как мы видели, катастрофой, для роялистского движения она, напротив, открывала новые перспективы. Георг III писал лорду Гренвилу, что смерть Людовика XVII может быть благоприятна для дела, поскольку Конвент теперь теряет заложника, который мог спасти их жизни. Отныне законный Король не в их власти и может возглавить любое восстание внутри страны{834}.

О том же размышлял и Уикхем:

Чем больше я вижу и слышу об общественном мнении в этой стране, тем больше я удовлетворён тем, что смерть юного Короля станет благоприятным обстоятельством для дела роялизма{835}.

Заместитель английского государственного секретаря по иностранным делам, пересказывавший разговор с вернувшимся из Франции Г. Моррисом, также сообщал, что тот с удовлетворением узнал о смерти юного Короля, чьё заключение, а также пошатнувшийся и извращённый ум угнетающе воздействовали на души людей с правильными наклонностями и помешали многим из них предпринять какие бы то ни было усилия для восстановления монархии. Теперь уже у нового Короля большие преимущества, от правильного использования которых всё и будет зависеть. Если он утвердит свои права на трон, если сделает это со сдержанностью и умеренностью, предложив людям восстановление порядка и хорошего правления и избегая всего, что может вызвать опасения репрессий и мести, люди станут стекаться под его знамёна, а он сможет воссесть на трон своих предков{836}.

Автор доклада, составленного одним из французских эмигрантов и отправленного Екатерине II из Вены, мыслил в аналогичном направлении. Поскольку Людовик XVIII совершеннолетний и не находится в руках республиканцев, смерть Людовика XVII «скорее благоприятна для дела восстановления монархии». Он пояснял, что мальчик обеспечивал депутатам Конвента «безнаказанность совершённых ими преступлений и преобладающее влияние», тогда как теперь ситуация изменилась. Если бы восстановления монархии хотел один Конвент, у его депутатов ещё были бы шансы договориться, но его хочет весь французский народ, и не в силах Конвента «ни эффективно противостоять восстановлению монархии, ни надолго её отсрочить»{837}.

1795 год стал для роялистов поворотным не только из-за воцарения нового государя. С 1792 г. было очевидно, что реставрация монархии могла произойти в случае либо победы антифранцузской коалиции, либо в случае успеха контрреволюционных восстаний внутри страны, а в идеальном варианте, — при сочетании этих двух факторов. Однако к 1795 г. стало ясно, что на коалицию, по большому счёту, надеяться не приходится: она распадалась на глазах. Вторжение во Францию войск интервентов, даже притом, что австрийцы стояли на берегах Рейна и угрожали Эльзасу, могло сыграть лишь роль катализатора, но не более того. Вместе с тем появился третий фактор, о котором уже неоднократно шла речь: усталость населения от шести лет революции. Как говорил Буасси д’Англа в своей знаменитой речи, предварявшей обсуждение проекта Конституции III года Республики: «Мы прожили за шесть лет шесть веков»{838}.

Таким образом, стали иначе восприниматься сами перспективы организованного контрреволюционного движения. Французы освободятся от «тирании» самостоятельно, без помощи иностранцев, нужно лишь скоординировать деятельность всех антиреволюционных сил и завоевать на свою сторону общественное мнение. Более того, сама обстановка во Франции, о которой Людовик XVIII был отлично осведомлён, наводила и его самого, и его окружение на мысли о том, что общественное мнение уже находится на стороне роялистов. А следовательно, поскольку существует лишь один законный король, то и на его стороне.

Источников этой информации было множество: граф Прованский встречался с дворянами, недавно покинувшими страну, и он, и его советники получали множество писем от роялистских агентов, остававшихся во Франции, в Вероне читали французские газеты, включая Moniteur. Кроме того, Месье регулярно снабжал самой свежей информацией уже неоднократно упоминавшийся ранее граф д’Антрэг. Людовик XVIII относился к нему с большой настороженностью и не очень любил. Тем не менее король усердно собирал все сведения о Франции, которые он только мог получить, а авторитет д’Антрэга как давнего и регулярного поставщика таких сведений находился на недосягаемой высоте. Отправившись в эмиграцию ещё в июле 1790 г., д’Антрэг быстро и весьма успешно организовал во Франции шпионскую сеть, чьими услугами с удовольствием пользовались английский, испанский, российский, австрийский, португальский и неаполитанский дворы. С 1793 г. не пренебрегал ими и граф Прованский. Д’Антрэг считался лучшим из лучших, только он славился тем, что может получить сведения напрямую из Комитета общественного спасения{839}.

Восшествие на престол предоставляло Людовику XVIII повод для того, чтобы обратиться к французам со специальным манифестом, в котором можно было бы познакомить мятежных подданных с взглядами нового короля, успокоить тех, кого пугали перспективы реставрации, кратко обрисовать, что сулит возвращение законного государя.

Этот документ вошёл в историю как Веронская декларация. Точная дата её подписания не известна до сих пор. Если посмотреть на опубликованный текст, бросается в глаза, что в нём нет ни числа, ни места, где он подписан, ни даже места издания. Французский историк Люка-Дюбретон объясняет этот парадокс: «Флашсландена предупредили, что ни в коем случае декларация не должна быть ни напечатана, ни датирована в Вероне. Пришлось преодолевать и эту трудность, но король подчинился. Декларация была тайно напечатана в Парме у Бодони, самого крупного итальянского типографа, и датирована в Турине»{840}.

Впрочем, никакого указания на Турин в опубликованном тексте Декларации тоже нет. В конце его указаны лишь месяц и год — июль 1795 г. При этом большинство историков либо, как ни странно, склоняются к тому, что Людовик XVIII подписал её 24 июня{841} — видимо потому, что в этот день были подписаны упомянутые ранее письма, возвещающие о смене монарха, — либо вовсе уклоняются от точной датировки. Большинство, но не все. Э. Левер датирует документ 23 июня{842}. Э. Доде утверждает, что Декларацию обсуждали на Совете 30 июня{843}. Ф. Мэнсел называет в качестве даты подписания декларации 7 июля{844}; маршал де Кастри уверен, что она была подписана на 15 дней позже объявления о восшествии на престол{845}, то есть 9 июля.

Не исключено, что какие-то наброски этого документа существовали и до того. О смертельной болезни Людовика XVII в Вероне было известно ещё по крайней мере с 7 марта{846}. Да и если судить по проектам декларации, которые отправляли графу Прованскому эмигранты{847}, то и необходимость составления манифеста, и скорая смерть десятилетнего короля у многих не вызывали сомнения уже с начала весны 1795 г.

Любопытно, что вопрос об авторстве Декларации до сих пор в историографии, насколько мне известно, специально не ставился{848}. Между тем, сохранилось два свидетельства, исходящих из окружения короля. Один из его соратников рассказывал, что её писали только два человека — сам Людовик XVIII и его секретарь Ж.-Б. Курвуазье{849}, другой — что король составил Декларацию собственноручно{850}. О том же говорил лорду Макартни и Людовик XVIII: он уверял, что сам написал декларацию, как только узнал о смерти племянника{851}. Это похоже на правду: сохранившиеся в «Фондах Бурбонов»{852} архива Министерства иностранных дел документы либо ничем не напоминают финальный вариант текста (их довольно мало, и это явно проекты, присланные со стороны), либо представляют собой, по сути, один и тот же текст, который отшлифовывали и вносили в него правки{853}; он и был впоследствии опубликован в качестве королевского манифеста.

Многие историки уверены, что король не просто выражал в этом тексте собственные взгляды, но и действовал под влиянием своего окружения. На мой взгляд, определить степень такого влияния (равно как, впрочем, и само его наличие) едва ли возможно, тем более что, как правило, этот сюжет затрагивается теми историками, которые осуждают высказанные в Декларации взгляды Людовика XVIII и стараются подчеркнуть, что он шёл на поводу у непримиримых и малоадекватных ультрароялистов. Так, Э. Доде в своей монографии широкими мазками рисует следующую картину: «„Никакого примирения!“ — воскликнул д’Антрэг. Граф де Ферран потребовал, чтобы при восстановлении законной власти было проведено сорок четыре тысячи казней, „по одной на муниципалитет“; граф д’Ультремон мечтал, чтобы „повесили всех, кто остался из членов Учредительного собрания“»{854}.

Доде предусмотрительно не уточняет, к какому времени относятся эти высказывания, откуда взяты и в какой мере принимал их во внимание (если вообще о них знал) новый король. Но если верить воспоминаниям самого графа де Феррана, тот в июне 1795 г. находился при принце Конде в Мюльгейме, с королём не виделся и лишь отправил ему письмо, предлагая объявить о вступлении на трон с территории Франции; впрочем, король эту идею проигнорировал{855}. Шарль-Игнас, граф д’Ультремон (Oultremont) (1753–1803) жил в Антверпене и едва ли мог питать столь смертельную ненависть к депутатам Учредительного собрания, хотя французов ему любить, безусловно, было не за что: их вторжение в Бельгию заставило графа эмигрировать. Никаких свидетельств о его общении с королём мне найти не удалось. Да и сама эта фраза всеми историками цитируется исключительно с отсылками к книге Доде.

Впрочем, для республиканской историографии, в принципе, характерно использование высказываний наиболее радикальных или озлобленных эмигрантов для описания умонастроений всех роялистов, а порой и самого Людовика XVIII. Через несколько лет после публикации книги Доде Л. Мадлен, приводя те же самые цитаты, добавляет, говоря об Ультремоне: «Не разделяя всей страсти этих Маратов правых, „Регент“ позволял им свободно высказываться»{856}. Но как бы он мог это запретить? Под пером Ж. Годшо подборка Доде претерпевает очередную метаморфозу. Годшо утверждает, что с д’Антрэгом и де Ферраном король советовался, хотя цитаты вновь абсолютно те же самые. Он лишь опускает мнение д’Ультремона и для правдоподобия добавляет в этот список Малле дю Пана, с которым принцы действительно не раз консультировались{857}. А авторитетный ныне французский историк М. Винок идёт ещё дальше и переводит историю из активного залога в пассивный: декларацию «посоветовали самые рьяные контрреволюционные ультра, граф д’Антрэг и граф Ферран»{858}.

Помимо этого, «прореволюционно» настроенные авторы чрезвычайно любят приводить в доказательство своих слов яркие высказывания контрреволюционеров, создавая при этом «правильное» впечатление, но не очень заботясь о корректности подобного цитирования. К примеру, в несколько раз переиздававшейся книге Г. Бонно в подтверждение идеи о том, что на момент написания Веронской декларации в окружении Людовика XVIII «преобладали озлобленные сторонники Старого порядка», приводятся слова всё того же де Феррана: «Г-н Малуэ, хотя и честный человек, заслуживает повешения, поскольку чрезвычайно важно продемонстрировать этому типу людей пример наказания опасных воззрений»{859}. Трудно сказать, почему историкам не даёт покоя именно де Ферран, однако Бонно приводит ссылку на конкретную страницу мемуаров графа, и не сложно его перепроверить: на указанной странице эта цитата отсутствует, а поскольку мемуары снабжены указателем, можно без труда убедиться, что подобного высказывания в тексте просто нет{860}.

Приходится встречать в историографии и утверждения о том, что сама тональность Веронской декларации была задана человеком весьма консервативно настроенным и при этом к королю чрезвычайно близким: графом д’Аварэ. «Именно д’Аварэ, — не сомневался Э. Доде, — внушил этот тон своему господину и придал его лицу угрожающее и мстительное выражение»{861}. Огромное влияние д’Аварэ на короля не вызывает сомнений, но возможно ли установить, в какой мере именно его идеи нашли отражение в Декларации? Едва ли. Более того, сохранилась записка д’Аварэ, из которой видно, что граф, в принципе, сомневался в необходимости специальной декларации: «Карл II хранил молчание, когда он унаследовал окровавленную корону отца»{862}.

Одним словом, не существует никаких доказательств того, что Людовик XVIII стремился отразить в Декларации именно взгляды ультрароялистов, тем более находившихся в 1795 г. в десятках и сотнях километров от Вероны (или хотя бы советовался с ними). Однако существуют другие свидетельства: принятие декларации казалось королю настолько важным шагом, что он, не удовлетворившись теми источниками информации, которые были в его распоряжении, решил обратиться к Ж. Малле дю Пану, считавшемуся чрезвычайно авторитетным специалистом по ситуации внутри Франции. Наряду с д’Антрэгом он был одним из основных информаторов Сент-Джеймского кабинета{863}, вёл активную переписку с Венским двором, а также, как предполагает Годшо, возглавлял собственную шпионскую сеть{864}.

С подачи Людовика XVIII граф д’Артуа отправил к Малле дю Пану свое доверенное лицо, графа Ф. де Сент-Альдегонда (Sainte-Aldegonde){865}. Ему было поручено передать журналисту 28 вопросов от принцев, которые позволили бы им удостовериться, что они правильно понимают и оценивают происходящее в стране. Помимо ответов, Малле переправил Людовику XVIII и специально составленный меморандум, содержавший его размышления по основному кругу проблем, волновавших в то время короля в изгнании.

Не стремясь угодить новому монарху, Малле отмечал, что в настоящее время (встреча с де Сент-Альдегондом состоялась в июне, а меморандум датирован 3 июля) Конвент полностью владеет ситуацией, шансы на какое бы то ни было восстание с целью реставрации — не более чем иллюзия, а на победу в гражданской войне — минимальны, поскольку она невозможна без принцев, без вельмож, без влиятельных генералов, которые привлекли бы на свою сторону провинции, армии, офицерский корпус; а там, где не существует никакой соперничающей группировки, которой придавали бы твердость и силу доверие, богатство и личные средства руководителей, её и быть не может.

Бессмысленно, по мнению Малле, полагаться и на победу армий коалиции, поскольку «мало что сравнится с тем презрением, которое питают во Франции к армиям и политике союзников», и «все королевство, не взирая на партии, всегда сплотится против иностранцев, воспринимаемых как враги Франции, а не революции»{866}. Таким образом, любое силовое решение проблемы обречено на неудачу; оно способно лишь отвратить народ от монархии. Не случайно в отправленном в это же время письме маршалу де Кастри{867} Малле специально подчёркивал необходимость «не принимать во внимание иллюзии, романы, преувеличения, секретные бюллетени»{868}.

В этой ситуации единственно разумным выходом было бы, как полагал Малле дю Пан, отталкиваться не от желаемого, а от действительного; исходить не из абстрактного стремления восстановить монархию, а из реальных настроений французского народа. Пытаясь навязать свои взгляды окружению короля, Малле специально подчеркивал:

Все убеждены, что для того, чтобы прийти к хорошей монархии, прежде всего необходимо вновь перебраться через болото 1791 года. Любой другой переход таит слишком много сложностей и опасностей для людей, запуганных двумя годами жестокой тирании{869}.

Иными словами — путь неминуемо лежит через монархию конституционную. Малле предостерегал, что французы настолько привыкли уже не повиноваться монарху, что сама мысль о королевском прощении вызывает у них отторжение — особенно в ситуации, когда монарх бессилен, а люди если и готовы думать о реставрации, то лишь о реставрации по собственной воле.

Пользуясь случаем выдать свои мысли за глас народа, Малле дю Пан утверждал, что «настроения, склонности, взгляды городов и буржуа всех классов» таковы: «ослабление прерогатив народа, отказ от разглагольствований про права человека, существенное усиление власти короля, народное представительство, ограниченное одними лишь собственниками». «Во многих отношениях, — туманно добавлял он, — хотя и по иным причинам, жители деревень более или менее разделяют эти взгляды»{870}.

10 июля Малле дю Пан отправляет королю ещё одно развёрнутое послание{871}, в котором настаивает, что если роялисты и рискнут сделать ставку на военное вторжение, разумно, чтобы реставрация монархии с него хотя бы не начиналась. В первую очередь необходимо «нравственное возрождение короля», чтобы монарх обратился к нации и повлиял тем самым на работу первичных собраний{872}. Малле пытается внушить Людовику XVIII, что суть этого обращения предопределит его эффективность. Отнюдь не достаточно выдержать его в правоверном духе, в согласии с фундаментальными законами и просвещённым общественным интересом; вся его сила будет исключительно в соотношении между этим манифестом и самыми общими чувствами и взглядами.

Исключительно важно, чтобы манифест оказался приемлемым для «собравшейся нации». Несомненно, таким образом, что Малле надеялся прежде всего на мирный путь возвращения королевской власти в момент обсуждения и принятия новой Конституции Франции. В те дни, когда он составлял своё послание, текст Конституции лишь проходил первое чтение в Конвенте; первичные собрания будут созваны намного позже, 6 сентября.

Малле дю Пан предлагал сыграть в тексте декларации на противопоставлении того блага, которое приносила монархия, и тех бед, которые ассоциировались с республикой; напомнить о благодеяниях Людовика XVI и о совершённых против него преступлениях; о высказанном в наказах единодушном стремлении сохранить монархию и бунте 73-х департаментов против республики. Тем самым центр тяжести фактически переносился, как не сложно заметить, с идеи о том, что тысячелетняя монархия — законное и благословлённое богом правление, на то, что она одна способна обеспечить общественное согласие, на её возможность самореформироваться, на те уступки, которые были сделаны Людовиком XVI ради блага его подданных. Призраки 1789–1791 гг. определённо не давали конституционным монархистам покоя.

Малле предполагал, что идеально было бы призвать народ совместно с королём заняться восстановлением «монархии, религии, свободы, собственности, общественного порядка». Сохранились и ответы публициста на заданные принцами вопросы{873}. Их искренность оценить сегодня не легко, однако у меня нет сомнений, что Малле в них стремится склонить Людовика XVIII к принятию своей позиции. К примеру, когда Малле замечает, что «общественное мнение в провинциях склоняется к роялизму расплывчатому и неопределённому, лишённому какой бы то ни было энергии, и раболепно подчиняется тому, что исходит из Парижа», его прогноз видится мне более или менее адекватным реальной политической ситуации лета 1795 г. Когда он тут же добавляет, что общество в целом склоняется к форме правления, аналогичной Конституции 1791 г., «лишённой своей демократической части и усиленной крепким правительством», то рискну предположить, что здесь он намеренно передёргивает карты. Что же до «классового анализа», который за этим следует, так он и вовсе мне видится выдуманным от начала и до конца.

Скорее всего, оба меморандума и ответы на вопросы достигли Вероны, когда Декларация уже была составлена. Тем не менее эти документы видятся мне чрезвычайно интересными сразу в нескольких отношениях. С одной стороны, едва ли король мог не заметить, с какой настойчивостью Малле дю Пан пытается обратить его в свою веру, интерпретируя происходящее во Франции исключительно так, как ему выгодно{874}. С другой стороны, если исходить из того, что нам известно, граф Прованский обращался за консультациями отнюдь не к ультрароялистам. И отнюдь не они, а, напротив, либералы пытались повлиять на то, каким будет итоговый текст декларации, причём Малле дю Пан, вышедший далеко за рамки заданных ему вопросов, был здесь не одинок. Его друг, Т. Ж. Лалли-Толандаль{875} через маршала де Кастри даже отправил в Верону свой проект декларации{876}.

Лалли показалось правильным включить в Декларацию весьма специфическое обоснование прав Людовика XVIII на французский трон:

Эти права до сего дня передавались без перерыва на протяжении девяти веков, на протяжении долгих лет они выражали возобновляемое от царствования к царствованию одобрение французской Нации; в конце концов, эти права весь французский народ признал и подтвердил в последние мгновения свободы, признал их не только без принуждения и единодушно, но и после самого вдумчивого осмысления, с восторгом, вызванным благодарностью и любовью…

Вообще, французский народ постоянно упоминается на страницах этого проекта и является, наряду с монархом, непременным участником управления государством.

Помимо этого, Лалли-Толандаль предлагал показать нации непосредственные выгоды от призвания короля: оно должно привести к миру с европейскими державами. И, наконец, в проекте нащупывался путь к реставрации монархии: от имени короля высказывалось предложение договориться с депутатами Конвента как с представителями французского народа (которые тем самым, что немаловажно, признавались таковыми). Не удивительно, что Людовик XVIII не пошёл по тому пути, на который его толкали конституционные монархисты.

Подписанная им декларация открывалась традиционной для Старого порядка формулой: «Людовик милостью Божьей Король Франции и Наварры, всем нашим подданным»{877}. Однако в 1795 г. эти слова сразу расставляли все точки над і и недвусмысленно говорили о том, что новый король не склонен обращать внимание на те изменения в системе государственной власти во Франции, которые произошли после 1789 г. Декларации Людовика XVI, монарха конституционного, начинались иначе: «Людовик, милостью Божьей и в силу конституционного закона государства, король французов, всем гражданам»{878}.

Таким образом, Людовик XVIII сразу же столкнулся с необходимостью сформулировать своё отношение к предшественникам и их деяниям — задача для него необычайно сложная. Ведь, как мы видели, ещё будучи графом Прованским, он не раз критиковал брата, причём довольно жёстко, и за слабохарактерность, и за недостаток интеллекта, и за то, что тот, по сути, находясь в плену у революционеров, сам разрушает Старый порядок. Среди эмигрантов бытовало мнение, что Людовик XVI предал тем самым интересы династии и в итоге получил по заслугам. Так, находившийся в эмиграции архиепископ Оша восклицал в начале 1792 г.: «Бедняга Людовик XVI! Он заслужил свою судьбу»{879}. Столь же двойственным было и отношение графа Прованского к детям королевской четы. Новый монарх, несомненно, знал о том, что ему приписывает общественное мнение, и вынужден был принимать это в расчёт.

В первом же абзаце Декларации король безудержно восхваляет своего предшественника, «который правил лишь в оковах, но даже одно только детство которого обещало, что он станет достойным преемником лучших из королей». Тем самым монарх явно давал понять, что не ставит под сомнение законное происхождение племянника{880}. Другое дело, что мальчику было всего десять лет, причём последние годы он провёл в тюрьме, отдельно от семьи. Именно это придавало словам из Декларации незапланированный комический эффект. Один из немецких дворян с ехидством писал:

Если бы ваш король посоветовался со своим секретарём, он бы вычеркнул эту ученическую фразу. Как можно править в оковах? Какой акт королевской власти исходил от Совета Людовика XVII и его канцелярии? С какого угара (en quell verre) Людовик XVIII смог разглядеть в пятилетнем ребёнке, отданном в руки бесчестных воспитателей и видевшим лишь их, важные качества, подходящие лучшим из королей?{881}

Ему вторил некогда пытавшийся повернуть свои войска против революционной Франции генерал Дюмурье:

Он не правил, он прозябал в бесчестных оковах. Не получив в детстве ни морального, ни физического воспитания, находясь в плену у чудовищ, как он мог обещать стать достойным преемником лучшего из королей?{882}

К личности Людовика XVI, который, в отличие от своего сына, реально управлял страной, Людовик XVIII обращается в своём воззвании существенно позже, когда речь заходит об исправлении злоупотреблений Старого порядка. Он рисует образ человека не от мира сего, «короля-мученика, послушного богу, который сделал его государем», Людовик XVI предстаёт автором прекрасных «проектов, мудро задуманных им ради блага заблуждающегося народа, который его и погубил». Каковы эти проекты, впрочем, не очень понятно, впрямую говорится лишь о завещании, в котором он «обрисовал нам наши обязанности». И в самом деле, провозглашая: «Всё, что не смог сделать Людовик XVI, завершим мы», следовало быть очень осторожным: ведь тот одобрил и конституционную монархию, и Декларацию прав человека и гражданина, и отмену сословий, и гражданское устройство духовенства и многое другое; не случайно, что в одном из черновых проектов Декларации эта фраза была вычеркнута{883}.

Добродетелям королей противопоставлялась в Декларации эпоха революции:

Кошмарный опыт с необычайной силой просветил вас по поводу ваших бед и их причин. Безбожники и мятежники, соблазнив вас лживыми призывами и обманчивыми посулами, втянули вас в отрицание религии и бунт, и с тех пор на вас обрушился со всех сторон поток катастроф{884}.

Тем самым текст явно оказывался адресован той основной массе населения страны, которая устала от постоянных пертурбаций, но мало что от них приобрела. Ополчившись на членов Учредительного собрания («неверных уполномоченных, предавших ваше доверие»), якобинцев и монтаньяров («подозрительных и свирепых тиранов»), на депутатов Конвента после Термидора («соперничающую клику, в чьи руки перешёл окровавленный скипетр, которая, чтобы захватить власть и пожать плоды своих преступлений, скрылась под маской умеренности»), Людовик XVIII возложил на них вину за то, что французы, «свергнув алтари бога и трон королей, сделались несчастными».

В этой же логике король видел и выход из кризиса: французы сами должны «отвергнуть господство коварных и жестоких узурпаторов, которые сулили счастье, но принесли лишь голод и смерть»; необходимо вернуться к католической религии, «снискавшей Франции благословение небес»; следует восстановить ту форму правления, «которая на протяжении четырнадцати веков составляла славу Франции и отраду французов».

Говорилось в Декларации и о том, что для Людовика XVIII составляло суть этой формы правления; иначе говоря, суть Старого порядка. Уже в цитировавшемся ранее письме к Мунье в феврале 1795 г. граф Прованский писал:

Я не стремлюсь ни к чему иному, кроме как к восстановлению Католической религии и нашей древней Конституции. Я далёк от того, чтобы смешивать, как это слишком часто делали коварные ниспровергатели трона, эту Конституцию с теми злоупотреблениями, которые существовали в управлении [страной]. Единственным желанием покойного короля, моего брата, было их уничтожить; таково же и моё желание. Я буду трудиться над этим, не покладая рук. И если доброта Господа нашего не позволит мне передать Королю, моему племяннику, когда он достигнет совершеннолетия, его власть в полном объёме и управление страной, лишённое злоупотреблений, я смогу, по крайней мере, внушить ему такие принципы, которые легко позволят завершить то дело, которое я для него начну. Но повторю ещё раз: я хочу лишь реформ, я не подниму руку на нашу Конституцию! И мне не ведом компромисс на сей счёт, который был бы совместим с моей честью и благом Государства{885}.

В Веронской декларации король призывал не верить тем, кто станет утверждать, что при Старом порядке конституции не было — «она существует, столь же древняя, как и монархия франков, она плод Гения, шедевр мудрости, следствие опыта». Это чрезвычайно интересный сюжет, ведь действительно при Старом порядке многие юристы полагали, что «существование пространных фундаментальных законов — неизменных и незыблемых установлений, которые не может преступить даже сам король без того, чтобы не поставить под угрозу свою собственную легитимность», давало право говорить о существовании неписанной конституции королевства{886}. Известны случаи, когда короли позволяли себе пренебречь ими в отдельных деталях, но, несмотря на это, отказ от их основополагающих принципов был совершенно немыслим, поскольку тогда сама монархия утратила бы легитимность{887}. От того, к примеру, что принцип передачи престола по мужской линии был официально записан только в 1791 г., ни для кого ничего не изменилось.

Вообще, весь раздел Декларации, описывающий восстановление монархической формы правления, видится тщательно и глубоко продуманным. В отличие от автора одного из проектов, который предлагал чётко объявить, что «основные законы представляют собой конституцию, всё, что им чуждо, всё, что человеческие пристрастия ставят рядом с законами или на их место, — это злоупотребления»{888}, Людовик XVIII даёт понять, что при формальном сохранении всех основ Старого порядка, многое будет изменено и изменено радикально. Хотя будущее государственное устройство рисовалось весьма расплывчато, а обретение им чётких очертаний отодвигалось, как и у монтаньяров, до времени установления в стране мира, это был явный компромисс между старым и новым.

От Старого порядка этот компромисс наследовал форму. Фундаментальные законы монархии неизменны, люди не вправе трансформировать их по собственному желанию, и именно это делает их столь прочными. Королю необходимо вернуть все утраченные им права. Католическая религия должна быть восстановлена. Возродится система трёх сословий, поскольку именно она обеспечивает соподчинение различных частей общества, без которого то не может существовать. В этом ракурсе маршал де Кастри был, несомненно, прав, когда жаловался в одном из писем, что король стремился к восстановлению королевской прерогативы «во всей её полноте, как при Людовике XIV и Людовике XV»{889}.

Вместе с тем король счёл необходимым пояснить, что он придерживается фундаментальных законов монархии по одной вполне конкретной причине: конституция «сама по себе создаёт для нас благотворную невозможность её изменить». Во времена, когда царит «мания нововведений», только древняя конституция, обеспечивавшая королевству процветание на протяжении многих веков, способна «объединить все души», всех подданных. К тому же в силах французов «вернуть ей всю её чистоту, нарушенную со временем, все её могущество, которое время ослабило».

Обозначив таким образом свою позицию и сделав это довольно жёстко, король, тем не менее, постарался, чтобы обрисованные им контуры государственного устройства не воспринимались негативно. Так, Людовик XVIII специально подчёркивал характерный и для Старого порядка принцип верховенства закона над всеми, включая монарха, «чтобы обезопасить мудрость законодателя от козней обольстителей и защитить от злоупотреблений власти свободу подданных». Напротив, большинство черт Старого порядка, которые вызывали бурные дискуссии ещё в 1789 г., король и вовсе постарался в Декларации обойти. Хотя высказывались предложения объявить об отмене «тягостных и одиозных» феодальных прав (тем более что этого требовали ещё в наказах Генеральным штатам){890}, в окончательном тексте о них нет ни слова. Советовали специально отметить, что налоги должны платить все три сословия{891}, однако король указал лишь, что условия установления налогов регулируются конституцией, «чтобы народ мог быть уверен: налоги, которые он платит, необходимы для блага Государства». В остальном экономические вопросы Людовик оставил за рамками Декларации, хотя ему предлагали напомнить о том, что «вашу собственность ранее обеспечивали, как и трон, закон и король», когда их не стало, она сделалась жертвой разбойников{892}.

Кроме того, проекты предусматривали восстановление парламентов, «хранителей такого государственного устройства, которое предоставляет законам истинную защиту от нововведений»{893}. Такой же точки зрения придерживался и герцог д’Аркур, посол Людовика XVIII в Лондоне. Встретившись с ним в начале июля 1795 г., Г. Моррис попытался убедить посла, «что вначале восстановление парламентов вызовет большие трудности со стороны народа, а затем это приведёт к тому, что они окажут сопротивление его [короля. — Д. Б.] мероприятиям»{894}.

Здравый смысл победил: формально в Декларации о парламентах нет ни слова. Король упоминает лишь о «наших палатах магистратов (cours de magistratures), которые всегда были включены в органы правосудия и подавали пример повиновения законам, служителями коих являлись», а также провозглашает, что конституция «доверяет главным корпорациям магистратов (premiers corps de magistrature) сохранение законов, чтобы они следили за их исполнением и напоминали Монарху о его святой обязанности, если он станет заблуждаться». Будут ли это старые парламенты или какие-либо иные органы, совершенно не ясно.

Одновременно планировалось и немало нового — даже если оставить в стороне абстрактную фразу о том, что пороки древней системы управления страной будут исправлены. Так, например, и король, и авторы многочисленных проектов не могли не задумываться над тем, что будет после восстановления монархии с людьми, сделавшими за шесть лет революции успешную военную или чиновничью карьеру. Один из авторов даже предлагал провозгласить «фундаментальным законом государства» (видимо, по аналогии с фундаментальными законами монархии) следующий принцип: «Любому, вне зависимости от сословия, к которому он принадлежит, открыт доступ ко всем званиям, местам, постам, должностям как духовным, так и гражданским, и военным»{895}. Ещё до принятия Декларации государственный секретарь по иностранным делам У. Гренвиль высказывал уверенность, что французские принцы будут следовать своей договорённости с королём Англии о том, что после реставрации монархии будут соблюдены «финансовые обязательства и даже те, что относятся к должностям и наградам»{896}.

Следуя этой же логике, король пояснял, что конституция не закрепляет ни за одним сословием каких бы то ни было политических прав, не характерных для всех; она оставляет доступ ко всем занятиям открытым для французов из любого класса; она в равной мере обеспечивает защиту общества всем людям и всему имуществу — именно так она заставляет исчезнуть в глазах общества и в храме Правосудия всё то неравенство среди жителей единой империи, которое гражданское общество поневоле привносит через их положение и состояние.

Несомненно, здесь не говорилось о равенстве всех сословий, однако нарисованная картина разительно отличается от той, которая была характерна для Старого порядка. По сути, это несколько модифицированные статьи Декларации прав 1789 года о равенстве прав, о равенстве всех перед законом, о равном доступе ко всем общественным должностям. Говорилось в королевской Декларации и о том, что конституция гарантирует французам личную свободу.

Одной из самых серьёзных проблем, которую необходимо было осветить в Декларации, стал вопрос о судьбе французов, поддержавших революцию. Поскольку шансы на реставрацию монархии силами воюющих с Францией держав становились всё более и более призрачными, Людовик XVIII отлично понимал, что если против его возвращения выскажутся власть имущие, страна утонет в крови. Это подталкивало короля к провозглашению широкой амнистии — любопытно, что аналогичную амнистию в знак национального примирения объявит несколько месяцев спустя и Национальный Конвент в самом финале своей работы{897}.

Однако объём того, что необходимо было простить, не мог не впечатлять: от взятия Бастилии до казни Людовика XVI и Марии-Антуанетты. Выходило, что «мятежные подданные» шесть лет грабили и убивали дворян и священников, лишили родины многих верных королю людей, уничтожили помазанного монарха и часть его семьи, а теперь Людовик XVIII должен призвать своих сторонников к забвению прошлого. Как показывает остроумное эссе М. Озуф, Конвент со своей задачей забыть нанесённые им же обиды, отлично справился{898}. Задача же короля оказалась намного сложнее.

Э. Доде повествует об обсуждении этого сюжета соратниками Людовика XVIII следующим образом: «На совете, собранном в Вероне 30 июня 1795 г., чтобы обсудить проект декларации, составленной [его] секретарём Курвуазье, ни во что не ставя политические соображения, на которые ссылались посол Испании граф де Лас Касас, д’Антрэг и другие люди, собранные королём по этому официальному поводу, именно д’Аварэ пылко воскликнул: „Первые слова короля не могут быть иными, кроме как призывающими меч правосудия на головы убийц его брата!“». И монарх якобы поддержал его, заявив: «Мой брат, мой племянник, моя семья, мои подданные требуют отмщения. Неужели, господа, вы не слышали клевету, которая меня преследует? Если я покажусь снисходительным, не преминут сказать: вот, почитайте, видите пронизывающую её радость и триумф честолюбия!»{899}

Трудно сказать, на каких источниках основывался автор, однако не вызывает сомнений, что король не мог позволить себе быть излишне снисходительным. Как он писал Мунье, вы абсолютно правы, делая принципиальные различия между преступлением и заблуждением: первое вызывает ненависть людей справедливых и суровость законов, второе заслуживает более сострадания, нежели негодования, и когда оно демонстрирует добрую волю, было бы несправедливо отказать ему в снисхождении. Я и сам никогда не переставал так думать. Я готов поднять [с колен] и обнять любого, кто, не будучи запятнан никаким преступлением, оказался вовлечён [в Революцию] либо из-за своего невежества, либо из-за слабости, либо из-за ложных идей, кто признает свои ошибки и станет добиваться прощения. Такие чувства испытываю не я один, их разделяют мой брат и вся моя семья. Чудовища, которые соблазнили французский народ ложными обещаниями счастья, дабы угнетать его и наживаться за счёт награбленного, хорошо знают, что подсказывают нам наши сердца, но знают они и то, что, когда эти истины станут известны, всё их здание рухнет под собственной тяжестью, а потому они используют любую ложь, чтобы это предотвратить…{900}

Ссылаясь на пример Генриха IV, который разгромил Лигу, но пощадил лигистов, граф Прованский обещал, что если какие-либо чувства личной мести будут смешиваться с общим стремлением восстановить порядок, я сумею их подавить и использовать королевский авторитет, носителем которого являюсь, чтобы поддержать прочное равновесие между всеми подданными Короля. Но эти чувства снисходительности, это стремление миловать и даже прощать — я нахожу их в сердце моём, в божественных законах. Они не продиктованы усталостью от того положения, в котором я нахожусь, настоятельным желанием выйти из него. Какова бы ни была цена, мой долг и моя честь требуют не поступаться королевской властью, которая мне доверена […] Я расположен быть снисходительным, но это относится лишь к виновным, а не к результатам их преступлений. Мой девиз: терпимость к личностям, нетерпимость к принципам{901}.

Идея амнистии вызывала поддержку у современников, исповедовавших самые разные политические взгляды. Порой она даже рассматривалась не просто как прощение преступников, а как своеобразное подведение черты, за которой закончится Революция. Так, Малле дю Пан писал о необходимости пообещать амнистию тем виновным, которые вернутся к исполнению своих обязанностей, защиту, непредвзятость, распределение должностей по талантам, порядочности и заслугам, не взирая на лица и предшествовавшие взгляды, даже тем, кто, не обагрив руки кровью, впал во временные заблуждения, отдал Францию на разграбление и совершал страшные грехи в то время, когда меньшинство нации оказалось влекомо меньшинством ещё более жестоким{902}.

Необходимость амнистии упоминалась и в различных проектах Декларации, отправленных графу Прованскому. Их авторами, как правило, предусматривалось полное прощение всем, включая цареубийц:

В раздиравшей Францию долгой войне клик, повсюду было видно множество заблуждений и ошибок. Мы предали их забвению все до единой, и мы призываем к такому же забвению всех наших подданных, к взаимному прощению всего нанесённого вреда{903}.

На худой конец предлагалось не грозить цареубийцам казнью, заменив её изгнанием (как это и произойдёт после Реставрации в 1815 г.):

Существуют преступники, чьи злодеяния столь велики, что интерес Нации требует их наказания. Однако Сердце Короля испытывает отвращение к мести и более желает бегства, нежели казни отцеубийц. Кроме того, существуют услуги, которые по важности своей в данный момент могут почти что искупить великие преступления и заставить их забыть{904}.

Иными словами, многие полагали, что интересы реставрации монархии требовали как можно более широкой амнистии, в идеале включавшей и цареубийц (либо всех, либо с некоторыми оговорками). Однако, согласившись с такой логикой, Людовик XVIII потерял бы лицо и оттолкнул бы от себя тех, кто был ему верен все эти годы. Отсюда и проистекает столь задевшая многих двойственность решения этой проблемы в Веронской декларации. В ней говорилось:

Мы не только не видим преступлений в простых ошибках, но и сами преступления, вызванные этими ошибками, заслуживают в наших глазах прощения. Все французы, которые, отвергнув пагубные взгляды, припадут к подножию нашего трона, будут нами приняты; все французы, единственная вина которых состоит в том, что они позволили себя увлечь, найдут в нас не непоколебимого судию, а полного сочувствия отца.

Не забыл Людовик XVIII и провести чёткую грань между сохранившими верность престолу и поддержавшими революцию:

Те, кто оставался верен, несмотря на мятеж; те, кто проявил героическое самопожертвование, разделив с нами изгнание и беды; те, кто уже стряхнул с себя шоры иллюзий и ярмо мятежа; те, кто всё ещё обуреваемы преступным упрямством, но поспешат вернуться к разуму и к исполнению своих обязанностей, все будут нашими детьми: если одни сохранили достоинство и свои права благодаря неизменным добродетелям, другие вновь обретут их через спасительное раскаяние; нашей любви хватит на всех.

В развитие этих мыслей Людовик XVIII счёл необходимым отдельно остановиться на судьбе французской армии. Здесь проблема была не менее сложной: впервые за долгие десятилетия французы получили возможность гордиться своими победами, к тому же около миллиона людей под ружьём могли стать непреодолимым препятствием для реставрации монархии. В то же время это была республиканская армия, убивавшая роялистов и не раз с ними сражавшаяся. В Декларации похвалы армии перемежаются с укорами (впрочем, довольно мягкими):

Кто осмелился бы помыслить, что измена и мятеж могут коснуться той армии, которая издавна была опорой трона и всегда была предана чести и Королю! Её успехи доказали, что отвага не покинула сердца французов, но скольких слёз стоили вам столь пагубные успехи! […] Какой солдат, вернувшись к своему очагу, не находил ещё кровоточащие следы тех бед, которые причинили его победы? И всё же французская армия не может долгое время являться врагом своего Короля: поскольку она сохранила былую храбрость, она вернётся и к своим изначальным добродетелям; поскольку честь не покинула её душу, она вновь обретет её, она последует её призывам.

Однако было бы удивительно, если бы король не сказал в Декларации ни слова о наказании участникам революции. Большинство из них он вверял божественному правосудию и их собственной совести. Большинство, но не всех.

Есть однако злодеяния (которые не могут стереться из нашей памяти, как и из памяти всех людей), есть злодеяния, жестокость которых переходит границы Королевского милосердия. На этом навеки отвратительном заседании, на котором подданные осмелились судить Короля, все депутаты{905}, участвовавшие в процессе, сделались сообщниками. Тем не менее нам хотелось бы верить, что те, чьи голоса имели целью отвести отцеубийственную сталь от его священной главы, стали в один ряд с его убийцами лишь из желания спасти его, и это может послужить поводом их простить{906}. Однако вся Франция призывает обрушить меч правосудия на тех негодяев, чьи святотатственные уста осмелились потребовать его [короля] смерти, на всех тех, кто способствовал ей, на прямых и непосредственных исполнителей его казни{907}, на участников этого кровавого судилища, подавших в его Столице сигнал к судебной расправе и показав её пример, на тех, кто достиг апогея своих преступлений, отправив на эшафот Королеву, проявившую в тюрьме ещё более величия, чем на троне, Принцессу, которую небеса сделали совершенным образцом всех добродетелей, на всех этих чудовищ, о которых грядущее будет вспоминать, лишь содрогаясь от ужаса.

Этот пассаж из Декларации, как правило, рассматривается историками применительно к политическому раскладу лета 1795 г. Документы свидетельствуют, что даже ближайший круг придворных боялся оттолкнуть столь жёсткими и однозначными формулировками участников суда над королём и советовал Людовику XVIII сформулировать свои мысли на сей счёт более обтекаемо{908}. С политической точки зрения королю было бы куда более выгодно — со всеми необходимыми оговорками — обещать цареубийцам помилование и привлечь их тем самым на свою сторону Однако французский историк Э. Фюрейкс справедливо напоминает, что роялисты воспринимали это событие как «„катастрофу“, преступление из преступлений — одновременно национальное отцеубийство, религиозное богоубийство и моральный позор, но в то же время и явленное провидением чудо, поскольку оно давало возможность обратить его в жертву»{909}.

Если стоять на этих позициях, а очевидно, Людовик XVIII вынужден был на них находиться вне зависимости от личного отношения к брату, то становится хорошо видна неуместность всех разговоров о политической выгоде. Тем более что за пару лет до Веронской декларации, провозглашая в январе 1793 г. графа д’Артуа королевским наместником, Месье недвусмысленно писал:

Без сомнения, небеса, — и в этом состоит величайшая надежда наша, — предуготовили нам стать служителями их правосудия, отмстить за кровь брата нашего, которую эти чудовища осмелились пролить с беспримерной жестокостью{910}.

Впоследствии выход будет найден: прощение, которое даровал своим врагам в «Завещании» Людовик XVI, станет для Людовика XVIII моральным обоснованием возможности амнистии цареубийцам. В 1795 г. король либо ещё не додумался до подобной логической эквилибристики, либо надеялся, что она не понадобится: ведь в конце концов английский народ принял, если не одобрил, исключение из амнистии тех, кто способствовал казни Карла I. Имелся и французский прецедент: в 1594 г. Парламент отказался зарегистрировать амнистию убийцам короля.

К тому же существует немало свидетельств (впрочем, не на сто процентов достоверных), что ряду депутатов Людовик пообещал прощение в частном порядке{911}. Однако публично он не мог высказаться иначе: любая снисходительность по отношению к цареубийцам обернулась бы против него.

Пытаясь пройти между Сциллой и Харибдой, одновременно король постарался заверить подданных не только в том, что цареубийцы — единственное исключение из запланированной им всеобщей амнистии, но и в том, что государство не позволит частным лицам мстить кому бы то ни было. Впрочем, эти строки Декларации должны были донести до французов и ещё одну весьма важную мысль: среди тех, кто вернётся с Людовиком XVIII, никто не держит на них зла. Напротив, монарх окружён людьми, желающими блага оставшимся на родине. Принцы, «верные нашему дому», «дорожат вами так же, как и мы вас любим». Не поддержавшие революцию клирики подают пример «забвения обид и любви к врагам». Магистраты «не подвержены страстям, поскольку их долг — подавлять их». Дворянство покинуло страну лишь для того, чтобы лучше её защитить{912}, обнажило шпагу лишь в твёрдой уверенности, что вооружается ради Франции, а не против неё; протягивало вам руку помощи даже тогда, когда должно было сражаться с вами; неистовой клевете противопоставляло терпение среди несчастий, отвагу в боях, человечность, когда одерживало победы, приверженность чести; это дворянство, к которому у вас старались вызвать ненависть, не забывало, что народ должен находить в нём своих просветителей, помощь, поддержку…

И в качестве резюме: «Кто осмелится мстить, когда Король прощает?» Другое дело, что прощение и защита обещаны лишь тем, кто одумается и не станет сражаться с монархом после принятия Декларации.

ГЛАВА 7

ДА ЗДРАВСТВУЕТ КОРОЛЬ?

Однозначно оценить произведённый Декларацией эффект довольно сложно. Складывается ощущение, что республиканским властям она, безусловно, показалась неудачной и не несущей никакой угрозы. В донесении российского агента из Парижа сообщалось, что «каждому депутату отправили по экземпляру. Распространение не встретило никаких препятствий»{913}. О манифесте свободно и откровенно рассказывалось в парижских газетах{914}, включая и проправительственные. Так, например, 19 фрюктидора (5 сентября 1795 г.) в Moniteur появилась большая статья{915} за подписью Труве (Trouvé), одного из постоянных авторов издания, с обширными цитатами из Декларации. В ней, в частности, говорилось:

Если что и должно вызывать презрительный смех и жалость, так это декларация так называемого Людовика XVIII, опубликованная, как говорят, большим тиражом для распространения во Франции, где, как, без сомнения, надеялись, она повлечёт за собой контрреволюцию, которую не смогли совершить знаменитые католические и королевские армии. Чтобы совершить эти чудесные перемены, в ожидании того времени, когда можно будет действовать открыто, использовали манифест, и этот документ, полный более красноречия, нежели здравого смысла, раздавали из-под полы и украдкой подсовывали под двери рыночных торговок. Редкие и бесподобные усилия фантазёров!

Основное внимание в публикации было уделено самому опасному для республиканцев сюжету: провозглашённой королём амнистии. Труве приложил немало усилий, высмеивая обещания милосердия. В особенности его веселили упрёки короля в адрес своих подданных и обещание прощения тем, кто покается:

Не следует ли полагать, что Людовик XVIII рассматривает героев свободы как слуг из комедий, которые просят прощения у своих хозяев за злосчастные удары палкой, которыми те соизволили их почтить?

С удовольствием приводили газеты и слова Малле дю Пана о том, что после Веронской декларации Людовик XVIII «может поставить на Франции крест; он её больше не увидит, разве что на географической карте»{916}. Реакция монаршьенов не удивительна: с начала 1795 г., а в особенности после того, как граф Прованский обратился к Мунье, складывалось впечатление, что Людовик-Станислас сделал немало шагов навстречу конституционным монархистам, и те явно рассчитывали, что к ним прислушаются.

Публикация текста, столь явно не соответствующая их взглядам, была воспринята как оскорбление. Малуэ писал Малле дю Пану из Лондона 5 декабря 1795 г.:

Что же до моральных мер, до политической доктрины, которую надо представить Франции от имени Принцев и держав, все было испробовано, но тщетно; Лалли проделал великолепную работу, но к ней отнеслись с пренебрежением{917}.

Обидевшись, монаршьены приняли Декларацию весьма холодно и не раз постарались публично подчеркнуть её недостатки. Малле дю Пан не преминул заметить в переписке с Венским двором, что Людовик просто не осознавал, что творит:

Недавняя декларация короля Людовика XVIII была в достаточной степени распространена в Париже и произвела весьма незначительный эффект. Невозможно вызвать ни энтузиазм, ни сильные чувства, находясь в бедственном положении. Провозглашенное этим принцем милосердие внесло свой вклад в ослабление предрассудков, однако по всем остальным вопросам он слишком далек от нынешнего состояния дел в королевстве, от состояния умов, перемен, реальных возможностей, которые многочисленны, но сущности и важности которых он не знает благодаря своим советникам{918}.

И прибавлял две недели спустя:

Конституционные монархисты тоже склонились бы к этому принцу, если бы он не провозгласил себя исключительно Королём эмигрантов и восстановителем Старого порядка в его чистом виде. Они были уверены, что потеряют должности и милости, их оскорбляла амнистия, обещавшая им лишь то, что они не будут повешены. Это заставило их умерить свой пыл и разделиться. Часть из них всерьёз посматривала в сторону герцога Орлеанского. Все были полны решимости, если дело дойдёт до восстановления монархии, отвергнуть Людовика XVIII, если он будет упорствовать в благорасположенности исключительно к тем, кто последовал за ним в эмиграцию, если оказанные услуги не искупят в его глазах определённые заблуждения, если он не примет те ограничения королевской власти, которые казались им уместными{919}.

Тем самым Малле дю Пан позиционировал себя по отношению к Людовику XVIII в качестве человека, который вправе ставить королю ультиматумы. Оскорблённый в лучших чувствах журналист словно искал, как бы побольнее уязвить монарха. Резкие высказывания Малле дю Пана не только в конфиденциальной переписке, но и в печати, привели к тому, что Людовик XVIII вплоть до смерти журналиста в мае 1800 г. относился к нему с большой настороженностью. Высказав несколько лет спустя в одном из писем графу де Сен-При немало комплиментов в адрес Малле, Людовик XVIII отметит, что не до конца в нём уверен, а закончит своё послание довольно показательной фразой: «Я предпочел бы его молчание его услугам»{920}.

Когда же Малле дю Пан скончается, Людовик XVIII напишет:

Вот и умер Малле дю Пан. На мой взгляд, все могут сожалеть о его пере, но никто не должен, поскольку добро и зло, которые оно принесло, уравновешивают друг друга. Малле дю Пан был для королевской власти примерно тем же, чем Жан-Жак для религии. Его recto — взгляды самого истинного роялиста, его verso — творение одного из авторов Конституции 1791 г., и что его отличает, так это постоянство этой двойственности. Я пишу это, имея перед глазами последние номера его Mercure britannique, и мысли мои те же, что и десять лет назад, когда я читал его Mercure de France. Так или иначе, политическая литература понесла потерю, которую трудно восполнить{921}.

Между тем, понимая, что прямое выступление против короля лишь усугубит ситуацию, конституционные монархисты прибегли к старому способу объяснения ошибок монарха: во всём виновато его окружение. Написав специальный памфлет, посвящённый Декларации{922}, генерал Дюмурье предпослал ему ехидный эпиграф из Горация: «Так и Телеф, и Пелей в изгнаньи и бедности оба, / Бросивши пышные речи, трогают жалобой сердце!»{923} Генерал шаг за шагом анализирует и стиль, и суть Декларации, приходя к выводу, что вся она, от начала до конца, совершенно неуместна: у Франции не было никакой конституции; парламенты — институт относительно новый, и даже Людовик XV расправился с ним без колебаний; депутатов, которые присутствовали на суде над Людовиком XVI, но проголосовали против казни, следует считать героями{924}; написанный таким тоном манифест резонен, если издавать его в Версале в окружении двухсоттысячной армии, но неприличен из-за границы; смешно восхвалять вандейцев, уже один раз заключивших мир с республикой и признавших её. Чтобы стать отцом Отечества, заключает Дюмурье, необходимо для начала почувствовать себя его первым чадом.

Впрочем, Декларация показалась неудачной даже части преданных сторонников Людовика XVIII. Один из роялистских агентов назвал ее длинной и мало воодушевляющей{925}. Маршал де Кастри был недоволен Декларацией, поскольку с ним не посоветовались{926}. Маркиз Бэкингем, находившийся летом 1795 г. вместе с графом д’Артуа, писал лорду Гренвилю:

Месье показал мне королевский манифест из Вероны, который отнюдь не столь хорош как [манифест] лорда Кларендона из Бреды{927}. Он полон словоблудия, повторов, и содержит много лишнего, как, например, ненужное упоминание герцога Орлеанского, которое может только оскорбить его семью. Широчайшие проскрипции всем судьям, всем участникам и соучастникам убийства Короля, Королевы и принцессы Елизаветы без того, чтобы оставить за собой право простить хотя бы кого-то из немалого числа (как минимум 500) тех, кого эти проскрипции касаются, заявление, что их преступления «переходят границы Королевского милосердия», и наконец очень глупое и совершенно неподобающее выражение о «завоевании» Франции. Мне это показалось столь шокирующим, что я не удержался и изложил это Месье, а он показал мне часть адресованного брату письма, в котором он выступает против тех же самых пунктов, а также информирует его о желании объяснить некоторые из них и изменить слово «завоевание» при переводе на нижнебретонский. А если бы он мог её сократить на четыре пятых, то это только благоприятно сказалось бы на репутации его брата как автора (поскольку он составлял её собственноручно){928}.

Автор одного из писем королю с сожалением отмечал, что Декларация не позволила роялистам добиться успеха на грядущих выборах: «Следовало просто объявить, что Король примет всё, что пожелает Нация, если опыт не показал уже, что это может быть опасно». Теперь же, заключает тот же автор, народ отвернулся от идеи реставрации, поскольку полагает, что монарх хочет восстановить то, что было, в неизменном виде{929}.

Не в восторге от текста был и герцог де Ла Фар, епископ Нанси, входивший на протяжении долгих лет эмиграции в число доверенных лиц графа Прованского. Он вспоминал впоследствии, что и ему, и его единомышленникам представлялось, будто король был введён в заблуждение недобросовестными придворными, скрывавшими от него истинное положение дел во Франции. Епископа тогда поддержали несколько других влиятельных эмигрантов, и они некоторое время обменивались мемуарами с королём и его окружением, пытаясь убедить друг друга{930}.

Скептически был воспринят манифест и в ряде стран антифранцузской коалиции. Она не имела успеха в Сардинии{931}, была холодно принята в Австрии. Барон Тугут писал про неё австрийскому послу в Петербурге графу Кобенцлю{932}:

Очень жалко, что новости, приходящие из Вероны, не соответствуют тому, что было бы крайне желательно для истинных интересов Людовика XVIII, тесно связанных с интересами коалиции, поскольку очевидно, что именно то мнение, которое этот принц о себе создаст внутри Франции, будет во многом определять быстроту совершения изменений, которые необходимы, чтобы союзные державы могли восстановить королевскую власть{933}.

В другом письме говорилось:

Тон её, если я не ошибаюсь, не очень соответствует времени и обстоятельствам. В целом же очевидно, что настаивая подобным поведением на всё тех же ошибках, Месье сам станет на все времена самым непреодолимым препятствием на пути любых усилий, которые коалиция предпримет в его же интересах{934}.

Отдельного и подробного разговора заслуживает позиция Сент-Джеймского двора. Как только в Лондоне стало известно о смерти Людовика XVII, там было составлено сразу два проекта королевской декларации. Первый был написан проживавшим тогда в Англии известным американским политическим деятелем, одним из «отцов-основателей» США Г. Моррисом. Моррис много лет провёл во Франции, в 1792–1794 гг. исполнял там обязанности полномочного посла США и прекрасно знал французские реалии. В его дневнике от 5 июля 1795 г. есть запись о том, что его навещал некто де Бонне (Bonnet) и просил написать манифест для нового короля Франции. Моррис отказался, но тот так уговаривал, что американец, в конце концов, пообещал ему что-то набросать, если позволит время{935}. 8 июля Моррис передал написанный им текст государственному секретарю по иностранным делам лорду У. Гренвилю{936}.

Гренвилю текст понравился, и он высказал надежду, что его успеют доставить вовремя. 11 июля Моррис запишет, что навещал российского посла графа Воронцова и показывал тому черновик манифеста. Воронцов текст также одобрил и посоветовал поговорить с герцогом д’Аркуром, чтобы тот профинансировал его доставку Людовику XVIII{937}. Текст Морриса Людовику XVIII не пригодился, тем не менее весьма интересно посмотреть, какой же проект устроил и английского государственного секретаря, и российского посла. Благо документ этот сохранился и опубликован{938}.

В самом начале проекта декларации заявлялось:

В долгой борьбе группировок, раздирающей Францию, мы повсюду видели плоды ошибок, о которых уже позабыто, и мы призываем всех наших подданных к такому же забвению и к взаимному прощению их вины друг перед другом.

Французам также предлагалось сравнить то положение, в котором они ныне оказались, и то, в котором они были до начала революции. Многочисленные политические эксперименты, должен был заявить король, не принесли успеха, да и предпринимались они в тщетной надежде обрести то благосостояние, которое осталось далеко позади. Синице в руках предпочли журавля в небе. Попытка восстановить доверие к финансам повлекла за собой лишь банкротство. В погоне за свободой обрели лишь рабство; позволили увлечь себя мечтами об изобилии и лишились необходимого; стремились побороть злоупотребления, но увы, лишь злоупотребления и остались. Есть ли, в самом деле, хоть один человек, способный доказать, что он получил от французского народа хотя бы какое-то законное право на обладание властью? Ведь Францию угнетают от имени народа!

Таким образом, Моррис предлагал королю сразиться с революционерами на их же собственном поле, и этим составленный им текст отличался от всех иных проектов, с которыми мне довелось ознакомиться. Следствием теорий, от которых отвернулись уже даже их авторы, продолжал Моррис, следствием воображаемого равенства, за которым погнались французы, стали беззаконие и хаос. Людей бросали в тюрьмы без суда и следствия, казнили на гильотине, не щадили даже детей. Тем не менее революционерам обещалась амнистия, впрочем, как и в Веронской декларации, за одним исключением:

Существуют люди, чьи преступления столь велики, что интересы нации требуют покарать их. Но сердце Короля испытывает отвращение к мести и стремится к согласию более, чем к наказанию.

Любопытно, что в тексте Морриса, который Воронцов отправил в Санкт-Петербург, последний абзац завершался иначе, возможно, в соответствии с пожеланиями Гренвиля: «и скорее желает бегства, чем казни отцеубийц»{939}. Заканчивалась же декларация обещанием последовать примеру Генриха IV и отвоевать свою страну, если королю будет оказано сопротивление.

Хотя лорд Гренвиль и одобрил текст Морриса, у английского правительства было немало собственных мыслей по поводу создания декларации. Тёплых отношений с принцами у него не сложилось, однако англичане полагали, что в условиях, когда континентальные державы одна за другой заключают мир с Францией, а Англия продолжает субсидировать роялистов, Сент-Джеймский двор может ожидать, что Людовик станет прислушиваться к его советам.

Вопрос о том, какая именно декларация будет уместна, не раз обсуждался в британских дипломатических кругах. Так, 25 июня в ответном письме Дж. Хэмпдэн-Тревору (Натрdеп-Тrevor), чрезвычайному и полномочному послу Англии в Турине, посол в Швейцарии Уикхэм соглашался, что какая-то декларация необходима и Тулонской будет достаточно{940}. Речь идёт о манифесте английского правительства, одобренном Питтом{941} в октябре 1793 г., когда Тулон находился в руках англичан. Он не предназначался для публикации, но всё же каким-то образом попал в газеты. Поскольку Питт стремился к установлению во Франции ограниченной монархии, манифест получился весьма расплывчатым и двойственным. С одной стороны, в тексте утверждалось, что английское правительство выступает за наследственную монархию во главе с Людовиком XVII; с другой стороны, предполагалось, что конкретную форму правления французский народ выберет себе сам, когда минуют «времена беспорядков, бедствий и угрозы обществу». При этом документ был составлен так, чтобы было понятно: английское правительство не сомневается, что какие-то изменения формы правления неизбежны и неминуемы{942}. Однако ещё в 1793 г. английские дипломаты и политики критиковали внутреннюю нелогичность этой декларации, а при зачтении её властям Тулона пришлось даже, импровизируя, модифицировать некоторые пассажи, чтобы не оттолкнуть жителей города от своих «спасителей»{943}. Сложно было представить себе, чтобы Людовик XVIII повторил при вступлении на престол основные положения этого текста.

Лорд Гренвиль придерживался иного мнения: нужен новый документ, чётко продуманный, полностью соответствующий текущему моменту. В письме от 22 июня 1795 г. он напоминал герцогу д’Аркуру о готовящейся высадке эмигрантов в Бретани{944} и недвусмысленно предупреждал:

Не стоит скрывать, в какой степени успех этих планов должен зависеть от поведения и от деклараций Короля, поскольку в данный момент речь идёт о примирении всех умов и о том, чтобы успокоить все страхи, проявления зависти, личные интересы и страсти. Вот почему чрезвычайно важно, чтобы Король, заявив с помощью официальной и публичной Декларации о причитающемся ему наследии, открыто высказался по тем вопросам, которые могут создать ему наибольшие препятствия. В подобной бумаге необходимо подчеркнуть добродетели и несчастья покойного короля Людовика XVI, его справедливость, человечность, религиозность и в особенности ту любовь, которую он никогда не переставал испытывать к своему заблудшему народу.

Этому образу добродетельного короля-мученика в Декларации, по мысли Гренвиля, должен быть противопоставлен рассказ о тех бедах и несчастьях, которые потрясали Францию в последние годы. Королю также рекомендовалось пообещать своим подданным восстановление религии, законов, правосудия, а также неотъемлемых прав собственности. Самое важное, подчёркивал Гренвиль, — зафиксировать эти общие принципы, не вдаваясь в частности:

Невозможно в минуту опасности и затронувших всех бедствий вдаваться в детали, обсуждение которых требует спокойного и вдумчивого изучения, а реализация — всеобщего покоя и участия всех партий французской нации{945}.

Особое внимание Гренвиль уделял вопросу о провозглашении амнистии. Впрочем, у англичан не было особых сомнений в том, что милосердие полностью в интересах братьев Людовика XVI. Ещё в ноябре 1794 г. в одной из инструкций дипломат отмечал, что стремление конституционных монархистов (в частности, Малле дю Пана) представить принцев полными чувств мести, не подтверждается никакими доказательствами:

Очевидно, их интерес заключается в абсолютно обратной линии поведения, и они не могут закрывать на это глаза. На самом деле, они уже выразили правительству согласованные и глубочайшие заверения в том, что неизменно выступали за примирение и умеренность, соответствующие их публичным заявлениям{946}.

Исходя из этого в послании д’Аркуру Гренвиль настоятельно советовал:

Было бы крайне важно, говоря об отвратительных убийствах, которые обесчестили Францию, о казни Короля, Королевы и Мадам Елизаветы, изо всех сил позаботиться о том, чтобы эти преступления были приписаны не основной массе французского народа, а нескольким личностям, которые тем самым станут виновными в этих жестокостях, проявленных по отношению ко всем слоям их соотечественников, и которые единственно и должны будут искупить свои злодеяния, понеся справедливое и показательное наказание.

А для всех остальных, по мысли Гренвиля, следовало по примеру Генриха IV и в соответствии с взглядами Людовика XVI объявить всеобщую амнистию.

Возможно, было бы также желательно не лишать полностью надежды всех тех, кому в Собрании, где никогда не было свободных дискуссий, не хватило должной смелости, чтобы противостоять цареубийству. И можно было бы дать эту надежду, [написав], что даже для них великие услуги смогут искупить величайшие преступления{947}.

6 июля 1795 г. в письме Уикхэму Гренвиль сообщил о том, что планирует не ограничиться отправкой новому королю одного только текста — государственный секретарь намерен был послать к Людовику XVIII с конфиденциальной миссией специального человека. «Одной из целей этой миссии станет рекомендация, высказанная самым настойчивым образом, принять некую публичную декларацию о прощении и желании объединить все партии»{948}. Более подробно об этом сообщал российский посол граф Воронцов. Посланник Гренвиля должен был в первую очередь «склонить Е.В. к милосердию и к забвению прошлого, а также ко всему, что могло бы успокоить виновных внутри Франции, число коих столь огромно, что было бы крайне опасно толкать их к отчаянию», и, кроме того, напомнить, что, «по большей части, именно посредством амнистий и забвения прошлого Генрих IV Французский и Карл II Английский вернули свои короны». При этом Гренвиль не оспаривал идею не распространять амнистию на депутатов, голосовавших за казнь Людовика XVI, но полагал, что, «помимо этих чудовищ, амнистия должна быть всеобщей без какого бы то ни было исключения»{949}. Помимо этого, существовали планы предложить убежище в Англии всем членам Конвента, которые поспособствуют восстановлению монархии, а затем попробовать всё же убедить короля Франции гарантировать им безопасность{950}.

Посланником английского государственного секретаря по иностранным делам стал отправленный в Верону опытный английский дипломат лорд Дж. Макартни (Macartney){951}, только что вернувшийся из Китая. Не исключено, что одной из причин его назначения было то, что, как рассказывал Артуру Юнгу один из епископов, знавших лорда Макартни ещё задолго до революции, тот «говорил по-французски лучше, чем можно было бы представить себе для иностранца, лучше, чем многие хорошо образованные французы»{952}. В данной Макартни инструкции{953}, датированной 10 июля 1795 г., задача его миссии была сформулирована следующим образом: «Завоевать доверие Короля и насколько возможно повлиять на его поведение по всем принципиальным вопросам, которые могут возникнуть». В ней также высказывалась надежда на то, что в настоящее время принцы уже осознали свои ошибки и пожалели о тех оскорблениях, которые наносили в разные годы Георгу III.

Всевозможные заверения в этом были даны здесь герцогом д’Аркуром от имени обоих принцев, что они осознают: только благодаря Англии они могут надеяться на восстановление внутреннего мира и должного порядка в их несчастной стране, и что они хотят с этой целью полностью вверить себя в руки Его Величества, оставив за Ним руководство их действиями.

Таким образом, миссия Макартни стала следствием невольного заблуждения лорда Гренвиля, принявшего заверения д’Аркура за чистую монету. Поскольку англичане предполагали, что ошибки графа Прованского проистекали из-за наличия плохих советчиков, им показалось логичным направить к королю советчика хорошего.

Вновь возвращается лорд Гренвиль и к теме декларации. В этом плане инструкция тем более любопытна, что если в письме к д’Аркуру излагалась официальная позиция, то в тексте, адресованном Макартни, описывалось, к чему дипломат должен был Людовика XVIII подтолкнуть. Самым главным Гренвилю по-прежнему казался вопрос об амнистии. Он считал необходимым объявить о прощении всем, кроме тех, кто голосовал за смерть Людовика XVI, но и для них предусмотреть лазейку: отказаться от того, чтобы их казнить, и пообещать некоторым прощение в случае правильного поведения.

Вторым сложнейшим моментом Гренвилю виделся вопрос о форме правления, поскольку по нему существовало множество разногласий среди роялистов. С его точки зрения, было бы крайне неразумным высказаться так, чтобы, с одной стороны, оттолкнуть конституционалистов и всех сторонников ограниченной монархии, а с другой — прямо сейчас определяться, чем именно она будет ограничена, поскольку вместо того, чтобы объединить роялистов, это придётся по душе лишь небольшой их группе. Самым мудрым было бы, полагал Гренвиль, если бы король смог убедить отложить этот вопрос до более спокойных времён и чётко дать понять, что никакие важные изменения не будут проведены без того, чтобы посоветоваться с народом, собрав в каком-то виде его представителей, «что может быть необходимо и для того, чтобы исправить былые недостатки, и для того, чтобы утвердить и обеспечить счастье и процветание Франции».

Третьим принципиальным моментом был для Гренвиля вопрос о частной собственности. Он напоминал Макартни, что система ассигнатов построена на конфискации имущества короны, церкви и землевладельцев. Очевидно, что эти конфискации королём одобрены быть не могут «без потрясения основ всей собственности в Европе». В то же время нельзя забывать, что ассигнаты — это основа всей нынешней собственности французов, и их интересы также должны быть учтены, что, впрочем, облегчается всеобщим отсутствием доверия к бумажным деньгам. Кроме того, возвращение собственности духовенству и эмигрантам отбросит страну в то состояние, против которого выступали во многих наказах депутатам Генеральных штатов, поскольку вернёт и феодальные права, а ведь они послужили причиной многих крестьянских восстаний. Здесь он советовал поступить так же, как и с ограничениями королевской власти: сказать, что невозможно во время гражданской войны выстроить систему, которая устроит всех, и пообещать, что права французов будут учтены.

В очень сжатом виде эти идеи и были отражены в проекте декларации, который вёз с собой Макартни{954}. После краткого вступления начинается он с провозглашения амнистии. После этого следует пространное описание того, что пережила страна за шесть лет, и обличение системы, породившей деспотизм, рабство, банкротство. Возрождение монархии объявляется «волей Нации». А затем в кратком и довольно невнятном абзаце говорится о том, что есть преступления, которые должна быть наказаны, но и здесь указано, что король не испытывает желания отомстить «отцеубийцам»{955}.

Таким образом, те мысли, которые высказывал Гренвиль, частично были не так уж и далеки от текста, опубликованного Людовиком XVIII. Его трактовка амнистии практически совпадает с английской, образ короля-мученика, обещание восстановления законов и религии — всё это в Веронской декларации есть. Другое дело, что король Франции затронул и многие иные вопросы, которые в Лондоне предпочли бы обойти, в том числе вопрос о форме правления. Его текст значительно более пространный, но одновременно и более конкретный, более величественный и более торжественный, чем тот, что предлагали англичане. Нет сомнений, что лаконичный английский вариант вызвал бы меньше критики, но всё же от уверенного в своих силах монарха подданные ожидали иного.

Не исключено, что по той же самой причине Людовик XVIII не послушался и тех голосов в его собственном окружении, которые призывали по минимуму конкретизировать что бы то ни было. Маршал де Кастри в пространном письме от 6 июня делился с королём своими мыслями следующим образом:

Я убеждён в настоятельной для вас необходимости предать гласности ваши чувства по поводу той формы правления, которая должна будет установиться во Франции, чтобы заранее убрать препятствия, опередить события и предотвратить их течение в ложном направлении… Учитывая состояние дел во Франции, очевидно, что невозможно сразу же перейти к прочной монархии […] Искусная политика состоит в умении выбрать правильный момент{956}.

Неудивительно, что когда в Великобритании прочитали текст Веронской декларации, англичане почувствовали себя не менее оскорблёнными, чем монаршьены, и точно также не скрыли своего раздражения. Воронцов сообщал Екатерине II, что королевский манифест произвёл здесь очень плохое впечатление, а лорд Гренвиль полагает, что этот документ совершенно не соответствует положению, в котором находится составивший его принц: его едва можно было бы соблюсти даже находясь с 200-тысячной армией в сердце Франции и владея половиной территории страны. Кроме того, что он слишком длинен и отвечает на вопросы, которые никто не задаёт, он создаёт впечатление сохранения недоверия по отношению к наименее виновным, но часто наиболее боязливым и слабым характером.

Как ни странно, Гренвиль воспринял тот фрагмент Декларации, где говорилось об амнистии, как призыв покарать всех сотрудничавших с режимом и заявил Воронцову, что тем самым в число виновных попадает чуть ли не более 40 тысяч человек{957}. Из послания Воронцова видно, что декларация привела английское правительство в состояние полной растерянности. «Милорд Гренвиль, — пишет русский посол, — с горечью говоря со мной на эту тему, не мог понять, почему Король Франции столь поторопился опубликовать этот Манифест», не дождался лорда Макартни, который вёз к нему английский проект декларации, или хотя бы предварительно не посоветовался с иностранными державами. Эту точку зрения поддерживал и Г. Моррис, считавший, что новый король не должен был предпринимать никаких публичных действий, не посоветовавшись с помогающими ему державами и особенно с Англией, которая предпринимает наибольшее количество усилий{958}.

Полагаю, Людовик XVIII сделал это отнюдь не случайно. Ещё до объявления о смерти Людовика XVII один из ближайших сподвижников графа Прованского, епископ Арраса, по его словам, предлагал до публикации согласовать проект декларации с английским, австрийским и петербургским дворами{959} — как мы видели, принцу и в голову не пришло последовать этому совету. Стремление англичан выстроить власть во Франции по образу и подобию Британии не вызывало у Людовика XVIII симпатий, несмотря на настоятельный совет Екатерины II «ни на чём не настаивать (de п'être difficile sur rien) и следовать указаниям лорда Гренвиля»{960}. Несколько лет спустя он назовёт привезённый Макартни проект «жалким»{961}. К тому же ближайшее окружение как раз в это время убеждало короля, что ему следует ориентироваться не на Англию, давнего врага его страны, а на Испанию, где правили его родственники{962}. Базельский мир, заключённый 22 июля между французской республикой и испанским правительством, покажет величайшую иллюзорность этих настроений, однако на момент подписания декларации Людовик XVIII позволил себя убедить. В итоге в ответ на письмо Гренвиля, в котором содержалось множество советов по составлению манифеста, Людовик отправил в Лондон Веронскую декларацию, приписав: «Король предвосхитил желания Е. Б. В. [Его Британского Величества. — Д. Б.] относительно декларации, о которой говорил милорд Гренвиль»{963}. Едва ли это письмо смогло утешить английское правительство.

С той же самой позицией столкнулся и добравшийся наконец до Вероны лорд Макартни. Он был чрезвычайно доволен и тем приёмом, который ему оказал Людовик XVIII, и тем вниманием, которое ему уделяют: он имел с королём несколько бесед наедине, одна из которых длилась около трёх часов{964}. О мыслях французского короля по поводу декларации посол сообщал в Лондон следующее:

Он заявил, что рад был обнаружить, что его мнения столь соответствуют чувствам моего двора, что он предвосхитил наши идеи в отношении его прокламации […] Документ был обрисован им самим как только он уверился в смерти своего племянника […] Он говорил об этом манифесте с такой привязанностью, что практически заставил меня заподозрить, что это он — настоящий отец этого творения […] и это заставляет делать любые замечания по нему весьма деликатно и сдержанно, и более того, поскольку он кажется абсолютно убеждён, что он [манифест. — Д. Б.] был составлен полностью в духе записки, переданной Вашей Светлостью герцогу д’Аркуру 22 июня с. г. Я счёл своим долгом указать ему на некоторые его части, которые кажется выражены менее приемлемым образом, нежели могло бы быть, и я взял на себя смелость показать ему набросок манифеста, который я привёз с собой из Англии, во многом отличающийся от его. Он прочитал его очень внимательно и затем сказал, что он очень сожалеет, что я не прибыл тремя неделями ранее, поскольку тогда он смог бы согласовать со мной некоторые изменения в его собственном документе{965}.

Таким образом, для Макартни было совершенно очевидно, что английский проект и Веронская декларация — совершенно разные тексты, а вот заверения Людовика XVIII посол, судя по всему, принял за чистую монету. Но сама мысль о том, что декларация принята в полном согласии с идеями англичан, приближённым короля, видимо, так понравилась, что епископ Арраса потом повторил её и в Турине, добавив на сей раз, что англичане её видели и одобрили{966}.

Окружение Людовика XVIII высказывало и иные резоны: король не дождался Макартни, поскольку понятия не имел, с чем тот к нему едет. Да и в принципе нужно было спешить, чтобы использовать благоприятный момент: во Франции уже начали раздаваться голоса, что если регент долго не обращается к народу, то он отказался от своей страны. К тому же готовилась высадка на французском побережье: наиболее благоприятный момент, чтобы объединить французов вокруг армии, которая собиралась выступить от имени короля{967}. Тезисы не самые убедительные, но французы сочли их достаточными, справедливо полагая, что угодить англичанам можно было бы разве что, делая всё по их указке. «Нет сомнений, что люди такого сорта хотели бы, чтобы действовали только через них, — писал один из эмигрантов, — и испытывают величайшее недоверие ко всем, кто им противоречит»{968}.

Положительных откликов на Декларацию звучало значительно меньше, но всё же и их было немало. К примеру, в Национальном архиве Франции хранятся письма М.-Ж.-Б.-Н. д’Эна (Aine), барона Священной Римской империи, бывшего высокопоставленного королевского офисье и дипломата, служившего и Людовику XV, и Людовику XVI. С 1789 г. барон с семьёй находился в эмиграции. В своих письмах из Лондона д’Эн восхищался Декларацией, замечал, что она «позволила всем подданным узнать отеческие чувства, которые к ним испытывает Е. В.»{969}. Барон писал, что Декларация была встречена аплодисментами, «ею были очарованы все те из нас, кто не скрывает своей верности, все приверженцы древних принципов, все преданные своим государям». Более того, с его точки зрения, «и англичанам она понравилась, как и нам», а критиковали Декларацию «лишь оппозиционные листки, находящиеся под влиянием французских и английских якобинцев»{970}.

Декларация встречала понимание не только у эмигрантов. Посол Людовика XVIII граф Эстерхази сообщал, что Екатерина II сказала ему, будто бы «прочитала её дважды, нашла её восхитительной» и дала указание опубликовать в Санкт-Петербурге для сведения проживающих в России французов{971}. Даже Г. Бабёф, которого трудно упрекнуть в симпатиях к монархии, написал в своём «Трибуне народа»: «Прокламация Людовика XVIII не была кровожадной, она предвещала верноподданным если не курицу в каждом горшке, то все же золотые горы»{972}. Впрочем, оценить репрезентативность всех этих как отрицательных, так и положительных отзывов на декларацию весьма непросто, поскольку о реакции тех, кому она была предназначена, — основной массе населения страны — мы ничего не знаем.

Историография оказалась к Веронской декларации весьма сурова. Хотя авторы многочисленных трудов по истории Революции по большей части уделяют политике Людовика XVIII всего несколько строк, Веронскую декларацию они, как правило, стороной не обходят, справедливо видя в ней краткое, яркое, сжатое и публичное изложение взглядов монарха и его ближайшего окружения. «Те из них [роялистов], которые эмигрировали и которые группируются в Вероне вокруг бывшего графа Прованского, желают безусловного восстановления прежнего строя»{973}, не сомневался Матьез. Людовик XVIII «обещал восстановить во Франции старый порядок»{974}, «желал восстановления неограниченной королевской власти» и явно показывал, что «никаких политических компромиссов не допустит»{975}, соглашались советские историки. «Верх одержали абсолютисты, — рассказывал о лете 1795 г. известный французский историк А. Собуль, — сторонники возврата к старому порядку». В своём манифесте, продолжает он, Людовик XVIII «обещал восстановить сословия, парламенты, преимущественное положение церкви и покарать убийц короля»{976}. Фюре вписывал Декларацию в более широкий контекст: «Сможет ли на сей раз восстановленная монархия опереться на усталость в стране при условии, что пройдёт часть пути ей навстречу? Брат Людовика XVI и его окружение оказались к этому не готовы. Напротив, подписанная в Вероне королевская прокламация поставила при возвращении в порядок дня наказание цареубийц и возрождение сословий»{977}.

Более того, некоторые авторы были уверены, что Декларация и не могла быть удачной, учитывая то, какие люди её составляли: «Роялисты-эмигранты как-то мало отдавали себе отчёт в том, до какой степени они за несколько лет революции стали чужды и не нужны новой Франции, психологически чужды, потому что социально не нужны»{978}. Многим историкам Декларация представлялась манифестом, подтверждающим неизменность взглядов наиболее твердолобых роялистов — «сторонников полной и абсолютной контрреволюции, в том виде, в котором её отстаивали начиная с 1789 г. первые эмигранты в Турине и в Кобленце: враждебной всякому компромиссу с Революцией, отказывающейся от каких бы то ни было политических и социальных преобразований, рассматривающей в качестве максимально возможной уступки программу, объявленную Людовиком XVI 23 июня 1789 г., и предполагающей восстановление абсолютистского режима»{979}. Аналогичным образом думают и авторы современного французского труда по истории Революции: «Первые эмигранты, последовавшие за братьями короля […] требовали всеобъемлющей контрреволюции, желая ограничить уступки теми, которые провозгласил Людовик XVI в своей тронной речи 23 июня 1789 г. Их цель — восстановить, в случае необходимости силой, абсолютную монархию и „дедовские“ прерогативы первых двух сословий Старого порядка. Идея „очистительного“ насилия […] так же не чужда ни Пильницкой декларации (июль 1791 г.), ни декларации из Хамма (январь 1793 г.), ни Веронской (июнь 1795 г.), которыми граф Прованский, ставший Людовиком XVIII, вновь продемонстрировал непримиримость, загнав роялистское течение в политический тупик»{980}. «Объявляя о своей непримиримости, — уверена Э. Спэрроу, — Людовик ещё больше увеличил свою непопулярность и отсрочил реставрацию на двадцать лет»{981}.

Нарисованная историками картина не может не вызывать удивления. У графа Прованского уже был опыт издания деклараций, осознавал он и всю уникальность ситуации, сложившейся в середине 1795 г.: наконец-то он мог написать то, что считал нужным, не заботясь о возможных последствиях для членов королевской семьи, остававшихся в заточении в Париже{982}. К тому же он впервые обращался к французам в качестве короля, да ещё и в такой момент, когда шансы на реставрацию монархии казались (и не только ему) весьма значительными. Получается, что граф Прованский, который уже долгие годы хотел занять королевский трон, умудрился в самый ответственный момент — один ли, под влиянием ли своего окружения — принять чрезвычайно странный (чтобы не сказать больше) документ.

Отрицательная оценка Веронской декларации тем более удивительна, что, как мы выяснили, граф Прованский был настолько осведомлён о том, что творилось во Франции, насколько это было возможно, к тому же он стремился получать информацию из разных источников. Декларация не писалась в спешке: Месье успел и получить проекты со стороны, и тщательно поработать над формулировками. Он отнюдь не был безусловным поклонником Старого порядка и не раз демонстрировал способность к компромиссу. В чём же тогда причина того, что текст воспринимался как столь неудачный?

Как мне видится, анализировать Веронскую декларацию имеет смысл, лишь учитывая несколько разнонаправленных факторов, каждый из которых оказал на итоговый документ своё влияние. Собственно, именно сочетание этих факторов и оказалось для короля роковым.

Прежде всего, нет уверенности, что в том положении, в котором он находился, королю в принципе следовало публиковать столь развёрнутый текст. Хотя необходимость принятия манифеста, приуроченного к восшествию на престол, кажется довольно очевидной, современники порой указывали на некоторую двусмысленность: что может провозгласить король, лишённый трона? Так, бывший придворный Марии-Антуанетты Ж.-М. Ожеар рассказывал, что как-то летом 1795 г. он ужинал у принца Карла Лотарингского, и один швабский дворянин зачитал им рукопись под названием «Письмо дворянина своему соседу барону де Флашсландену». В нём говорилось, что эта декларация, по меньшей мере, не ко времени. Прежде чем говорить о прощении и милосердии, нужно, чтобы Людовик XVIII оказался на территории Франции, королём и победителем […] На вашем месте я бы посоветовал вашему государю на данный момент воздержаться от любых письменных заявлений и, в особенности, от демонстраций королевской власти; это довольно рискованно, и он может тем самым поставить в неудобное положение те правительства, которые предоставляют ему убежище{983}.

Если в этом анонимном памфлете подчёркивалась прежде всего неудачность момента для официального манифеста, то авторы писем графу Прованскому обращали его внимание и на величайшую сложность неких принципиальных заявлений в ситуации, когда положение роялистов настолько шатко, что они не могут себе позволить потерять даже гипотетических сторонников. Так, составитель одного из проектов сетовал, что в Декларации, с одной стороны, хорошо было бы подробно описать будущее государственное устройство, но с другой, — «это чрезвычайно деликатный сюжет», поскольку разные сторонники восстановления монархии видят её будущее по-разному.

Особенно неразумно было бы оттолкнуть на этом этапе конституционалистов{984}.

Кроме того, окружение короля было осведомлено об опасениях французов, что впоследствии либо сам монарх откажется от своих обещаний, либо парламент запретит ему их выполнить{985}. Не случайно в ряде проектов предлагалось включить в текст дополнительные гарантии того, что в будущем король не передумает. Один из них даже предлагал провозгласить в отдельной статье:

Его Католическое Величество Людовик XVIII клянётся отныне своим королевским словом, что всё объявленное ниже — его истинные и чистосердечные намерения, которые он обещает утвердить во время своей коронации{986}.

Всё это вызывало сомнения в необходимости срочного составления столь ответственного документа. Однако Людовик решил иначе: «Одна из моих первейших обязанностей — обратиться к моим подданным, ободрить добрых, успокоить нерешительных; такова цель декларации{987}». «Он был настроен объявить о своих намерениях до того, как кто бы то ни было успеет дать ему советы или потребовать от него обязательств»{988}, резонно замечает А. Сорель.

Главная претензия критиков Декларации: будущее государственное устройство слишком сильно напоминало Старый порядок (хотя, безусловно, и не настолько, насколько принято считать в историографии). Это оказалось, пожалуй, основным просчётом короля в ситуации, когда стремление к восстановлению монархии было отнюдь не столь безусловным, как это показывали бюллетени д’Антрэга. Французам важно было не просто восстановить традиционную или законную власть, но и понять, что эта власть готова им предложить.

Объяснений этому просчёту, на мой взгляд, несколько. Прежде всего, никаких «канонических», общепризнанных черт Старого порядка не существовало. Король явно выделил для себя те константы, которые составляли в его глазах суть монархии — фундаментальные законы королевства, опора на католическую религию, сословная структура общества. Были придворные, которые уговаривали графа Прованского использовать момент, обещать всё, что угодно, лишь бы расширить сферу своего влияния. Ещё в начале июня маршал де Кастри писал Месье по поводу будущей декларации, что даже Генриху IV пришлось на время поступиться принципами, хотя он и завоевал своё королевство; причём уступка эта была временной, и к концу жизни у него было предостаточно власти. К тому же де Кастри напоминал, что если бы графа Прованского посадили на трон иностранные державы, едва ли уступки были бы меньше{989}. Но пойти на это означало для Людовика перестать быть королём.

Иные составные части Старого порядка явно были для Людовика XVIII не столь важны, могли стать поводом для дискуссий, что-то он готов был поменять и сам. В декларации это обозначено очень ясно, однако большинством и современников, и историков осталось почти незамеченным. Сам я должен, скорее, согласиться с Ф. Мэнселом, отмечавшим, что Декларация представляла собой значительный прогресс по сравнению с тем, что граф Прованский провозглашал ранее: «Несмотря на то, что ему советовали, Людовик не упоминает о парламентах, специально подчёркивает полное равенство всех перед законом и равный доступ ко всем должностям, нет никакого специального упоминания о конфискованных землях эмигрантов, а наказание грозит только цареубийцам»{990}. Видели эту эволюцию и некоторые современники. Как писал, к примеру, в сентябре 1795 г. Хэмпдэн-Тревор, английский посол в Турине, Малле дю Пану: «Г-н гр. де Лиль{991} видит вещи иначе, нежели Месье, Регент Франции»{992}.

Другое дело, что при этом Людовик XVIII смотрел, по сути, из 1789 г., анализировал причины революции. Декларация не учитывала многое из того, что революция изменила, причём изменения эти отнюдь не казались французам пагубными: признание народного суверенитета, перераспределение земельной собственности, отказ от принципа назначаемости в пользу выборности, уничтожение титулов и сословий. Практически, только Декларация прав человека и гражданина нашла явное отражение в Веронской декларации. Любопытно при этом, что и в республиканской системе координат тот же принцип народного суверенитета, явным образом провозглашённый в Конституциях 1791, 1793 и 1795 гг., исчезает уже к 1799 г. Уходит в прошлое и безусловный принцип выборности, восстанавливаются дворянство и титулы. Но всё это происходит постепенно, позднее и тем режимом, который обладал кредитом доверия.

Ещё одним просчётом короля стало описание будущего, которое ждёт Францию, лишь в общих чертах. Возможно, правильнее было бы действительно выпустить более краткую декларацию наподобие Бредской. Но в длинном, подробном и неспешном тексте отсутствие ответов на ряд ключевых вопросов слишком бросалось в глаза. В архиве сохранилось, к примеру, послание некоего аббата Вайяра де Руа{993}, ознакомившегося с Декларацией полтора года спустя, но посчитавшего необходимым донести до монарха своё мнение. Он не сомневался, что Людовик XVIII в столь важном документе должен был посвятить французов во все мельчайшие детали грядущей государственной системы:

Ваше Величество объявил о возвращении древней Монархии, подтолкнул народы вернуться к ней, но не сообщил никаких подробностей по этому поводу, не объявил ни о каких изменениях в системе управления государством; ваш народ может подумать, что вы хотите восстановить откупа и габель, эд и притеснения их сборщиков, интендантов и их чиновников […] взимание двадцатины и прочая, и прочая.

Аббат привлекал внимание короля к тому, что народ может судить о древней Конституции французской монархии исключительно по её проявлениям на практике, в системе управления, тогда как именно эта система казалась ему столь порочной, что он уничтожил её в ходе революции. Вайяр также советовал успокоить людей по поводу тех вещей, которые вызывают у них наибольшие опасения: объявить, что Людовик XVIII не отменит ассигнаты, пообещать, что налоги не будут увеличены (поскольку бюджет и раньше был дефицитным, а за годы революции долги только накопились), посулить армейским офицерам сохранение за ними должностей, даровать прощение и богатства депутатам и чиновникам, чтобы они не настраивали людей против монархии, объяснить, что с восстановлением дворянства и духовенства не произойдёт возвращения «феодальных прав» и т. д. Аналогичные предложения можно было встретить (хотя и в весьма небольшом количестве) в отправленных в Верону проектах. Так, один из авторов предлагал успокоить тех, кто успел воспользоваться предоставленными Революцией социальными лифтами: объявить, что после реставрации армия на треть будет комплектоваться республиканскими офицерами, половина земель церкви останется у новых владельцев, половина сеньориальных прав будет отменена{994}.

Ничего этого сделано не было по вполне понятной причине: Людовик XVIII не рассматривал Декларацию ни как своё credo, ни как документ, должный обрисовать в деталях будущее государственное устройство. Это именно декларация, призванная сформировать определённый образ короля в глазах его подданных, а подданные хотели весьма разного. Этот образ должен был привлечь как эмигрантов, мечтающих о реванше, так и тех, кто оставался внутри страны, некогда приветствовал революционные преобразования, делал карьеру в армии и администрации. Один неверный шаг, и король настраивал против себя часть французов. Стоило, к примеру, упомянуть о восстановлении полномочий парламентов, и для многих это стало бы признаком безусловного возвращения к системе Старого порядка. Но стоило не упомянуть о них, и это вызвало бы возмущение десятков магистратов, хранивших монарху верность, участвовавших в делах роялистского подполья на местах, сражавшихся в эмиграции.

Когда в первые годы революции граф Прованский заигрывал с новыми властями, роялисты перешёптывались за его спиной, но терпели. Теперь же это могло оттолкнуть от короля тех, кто лишился дома, собственности, родных и близких. Но и вычеркнуть прошедшие шесть лет, сделать вид, что их не было, Месье не мог, не говоря уже о том, что вернуться во Францию без поддержки новых, революционных элит к 1795 г. стало казаться несбыточной мечтой.

Эта проблема была тем более сложной, что Людовик XVI сделал выводы из истории Карла I{995} и предпочёл до последнего договариваться с депутатами. Этот путь привёл его на эшафот. Мог ли теперь Людовик XVIII сам повторить путь брата, пойдя на компромисс с республиканцами? После эмиграции граф Прованский не раз осуждал Людовика XVI за слабохарактерность, за то, что тот один за другим одобряет революционные декреты, отменяющие сословия, разрушающие Старый порядок, утверждающие конституционную монархию. Тогда Месье казалось, что лишь твёрдая позиция может сплотить вокруг него эмигрантов, и он чётко позиционировал себя как сторонника наведения порядка в стране. Однако к 1795 г. многие роялисты начали задумываться, подходящая ли он для этого фигура. Он не проливал кровь врага, не сражался с республиканцами на поле боя, не вёл войска в атаку. Напиши он Декларацию в ином тоне, не услышит ли он то же самое обвинение в слабохарактерности, которое ранее бросал в лицо брату?

Иными словами, почти каждый тактический ход, испробованный графом Прованским в прошлом, ныне приводил к необходимости выбора: либо отказаться от той линии, которую он проводил ранее, либо придерживаться её с риском лишиться изрядного числа сторонников. Как справедливо писал тот же Хэмпдэн-Тревор:

Если он будет говорить с достоинством и честно — станут кричать о тирании, о деспотизме, если он сделает уступки, будет говорить о новых основах конституции — закричат об измене, о лицемерии. Timeo danaos et dona ferentes{996}{997}.

Создание образа сильного короля оказалось удивительно не ко времени. Вероятно прав и Ф. Мэнсел, напоминавший, что у короля не было детей, и это заставляло его рассматривать управление государством как своеобразное «семейное дело». Король понимал, что точно так же, как Людовик XVI своим одобрением декретов Учредительного собрания создал для преемников практически тупиковую ситуацию, так и он сам рискует одобрить те принципы реставрации, которые впоследствии не сможет принять его наследник — граф д’Артуа. А открытое выступление младшего брата против Декларации рисковало окончательно разрушить и без того весьма хрупкое единство контрреволюционного лагеря. Людовик XVIII не хотел, резюмирует Мэнсел, «подобно Людовику XVI в 1787–1788 и 1791–1792 гг., или подобно Иосифу II в 1789–1790 гг., в надежде на шаткий и непрестижный трон проводить политику, которая саботировалась бы значительной частью правящей элиты»{998}.

Сыграло ли свою роль то, что король, как полагал Мэнсел, эмоционально был на стороне эмигрантов: «Людовик в определённом смысле оказался рыбой среди потока, захваченной течением эмоций, реакций и иллюзий неистовой эмиграции — миром столь неистовым и эмоциональным, что французские эмигранты написали больше писем, статей, памфлетов, книг и проектов, чем написала в прошлом любая группа сходного размера; беда была в том, что у них было слишком много свободного времени и они были уверены в своей правоте»?{999} Едва ли. Несомненно, само восхождение на престол не могло не вызывать у Людовика множества эмоций, однако, как и в начале Революции, он понимал, что политика, пользуясь известным выражением, — это «искусство возможного»: не испытывая симпатии к конституционным монархистам, он демонстрировал согласие выслушать их и пойти им навстречу.

Шквал негодования критиков Декларации вызвал и вопрос об амнистии. Неужели Людовик XVIII не понимал, спрашивали они, что неготовность пойти на компромисс с цареубийцами ставит крест на возможности реставрации мирным путём?

Дело здесь, как мне видится, не в том, что король неправильно оценивал текущий политический расклад. Его конфликты с братом и намёки на незаконное происхождение его детей — до 1789 г. всё это казалось амбициозным фрондёрством на грани или даже за гранью хорошего тона. Когда же и Людовик XVI, и Мария-Антуанетта сложили головы на эшафоте, а сын их, как было объявлено, скончался в тюрьме, придерживаться прежней линии поведения стало бы роковой ошибкой. Месье и без того обвиняли, что он сделал всё, дабы погубить своего брата и его наследника. Даже спустя много лет Б. Барер не забудет, что, слыша об обещаниях графа Прованского отомстить за смерть своего брата, «все прекрасно понимали, как следует воспринимать эти братские чувства, кои Месье и граф д’Артуа столь ярко проявляли до 1789 года»{1000}. Если бы Людовик XVIII пощадил «цареубийц», он сам бы стал «цареубийцей». Таким образом, туго завязанный узел взаимоотношений между Людовиком XVI и его братьями после казни монарха в январе 1793 г. не развязался, как можно было бы ожидать, он затянулся ещё туже.

Изучать Веронскую декларацию и её влияние на события 1795 и последующих годов как во Франции, так и за её пределами без учёта всех этих факторов едва ли возможно. Более того, складывается впечатление, что одни авторы, повторяющие, будто этим документом Людовик XVIII «вновь объявил войну Революции»{1001}, просто не читали её текста. Другие же, как и многие современники, увидели в Декларации лишь часть того, что было в ней заложено. Верх одержали абсолютисты и сторонники возврата к Старому порядку? Действительно, никаких ограничений власти короля Декларация не предусматривает, однако обещанный ею политический режим — это уже далеко не Старый порядок. Король продемонстрировал, что не способен пройти часть пути навстречу своим мятежным подданным? Отнюдь нет, хотя тех шагов, что он сделал, оказалось явно не достаточно, чтобы привлечь общественное мнение на его сторону. Декларация демонстрировала враждебность всякому компромиссу с революцией? Напротив, она этот компромисс предлагала. Людовик XVIII заявлял о своей решимости «восстановить сословия, парламенты, господствующее положение католической церкви»?{1002} Мы видели, что это не так.

На мой взгляд, Веронская декларация оказалась неудачной не потому, что якобы сулила возвращение к Старому порядку. Король сказал в ней, с одной стороны, слишком много, а с другой — слишком мало. Слишком много, потому что чётко обозначил то, что для него важно, и не все были готовы это принять. Слишком мало, потому что его готовность к компромиссу оказалась намечена лишь пунктиром, что позволило критикам не обратить на неё внимания.

Пройдёт немного времени, и Людовик XVIII научится обещать индивидуальное прощение даже цареубийцам. Не забудет заявить о том, что те чиновники, солдаты и офицеры, которые поклянутся ему в верности, останутся на своих местах. Задумается о том, как примирить и объединить многократно расколотое духовенство. Но Веронская декларация 1795 года так и войдёт в историю как самый крупный его просчёт.

ГЛАВА 8

В ПОИСКАХ МЕЖДУНАРОДНОГО ПРИЗНАНИЯ

Объявив о восшествии на престол принцам крови и армии Конде, Людовик XVIII, как это предписывала традиция, должен был отправить соответствующие послания и монархам других стран. Так началась новая глава в его взаимоотношениях с европейскими державами, и для короля в изгнании они оказались не менее важны, чем взаимоотношения с мятежными подданными.

Тому было несколько причин. Во-первых, как уже говорилось, в странах антифранцузской коалиции роялисты видели ту силу, которая способна сломить сопротивление республики. Во-вторых, большинство европейских стран не признали графа Прованского Регентом королевства, сделав вид, что это вопрос спорный. Отсутствие официального признания было не только унизительным, но и лишало принца части легитимности. В середине 1795 г. предполагалось, что с этой ситуацией будет покончено: фундаментальные законы французской монархии не допускали дискуссий о том, кто займёт престол. В-третьих, как полагал А. Сорель, постоянно существовали опасения, что страны коалиции, в случае успеха, могут захотеть расчленить Францию, тогда как признание короля Франции давало определенные гарантии против этих планов — так и произойдёт в конце наполеоновских войн{1003}.

И наконец, немалую проблему представлял непрестанный поиск финансирования. До революции Месье был единственным членом королевской семьи, который не только любил тратить деньги, но и умел их зарабатывать: за несколько лет ему удалось увеличить доход от своего апанажа в шесть раз. Кроме того, он активно занимался деловыми операциями на капиталистический лад (Ф. Мэнсел даже называет его «самым большим капиталистом из всех Бурбонов»){1004} и жил на широкую ногу. Теперь же ему приходилось на всём экономить и делить средства, которые ему удавалось получить от правительств различных европейских стран, между содержанием свиты и поддержкой своих агентов внутри Франции. В итоге у Людовика-Станисласа оказалось немало долгов, кредиторы даже пытались помешать ему покинуть Хамм и Верону{1005}.

Лорд Макартни сообщал, что Людовик XVIII получал деньги от Англии, Австрии, Испании, Пруссии и России{1006}, а также от Неаполя. С точки зрения Ф. Мэнсела, основные средства на жизнь графа Прованского в эмиграции поступали от Англии и России. От англичан он получил £ 6000 в 1792 г. и по 12 000 в 1794 и 1795 гг. Екатерина II в 1793 г. отправила в Хамм обоим братьям 1 444 689 ливров, что составило 80 % их годового дохода. Во время своего первого пребывания в Митаве Людовик XVIII ежегодно получал 200 000 рублей от Павла I. Кроме того, до 1807 г. он получал 85 000 ливров в год от короля Испании — они в основном шли на оплату агентов и на пенсионы. Небольшие суммы поступали также из Португалии и Австрии{1007}. Большую часть этих денег он получал безвозмездно, лишь австрийская помощь была оформлена в виде займа. Это казалось веронскому двору тем более возмутительным, что, как считалось, у Габсбургов оказались деньги и драгоценности Людовика XVI и Марии-Антуанетты на огромную сумму{1008}.

Таким образом, официальное признание означало для Людовика XVIII возможность возглавить сопротивление республике, подтвердить свою легитимность, обеспечить будущее Франции и упрочить своё финансовое положение.

Самым большим препятствием к этому была, как это ни покажется парадоксальным, война между Францией и державами антифранцузской коалиции. Изначально Европа не хотела войны и не стремилась к ней.

В советской историографии Пильницкую декларацию 1791 г. воспринимали как «манифест, провозгласивший интервенцию против революционной Франции»{1009}. В том же ключе искажалось и всё восприятие войн Франции со странами Первой коалиции. Было принято считать, что в 1792 г. «в обстановке грубых провокаций со стороны эмигрантов и поддерживавших их правительств европейских государств было понятно желание патриотов революционной Франции дать отпор вызовам, которые ей бросали в лицо». К тому же «глава английского кабинета Питт и действовавшие с ним заодно провокаторы из лагеря феодально-абсолютистских монархий Европы всячески стремились развязать и ускорить интервенцию против революционной Франции»{1010}. Признаться, мне так и не удалось найти в западных работах аналога этих взглядов; даже Матьез, на которого советские историки в значительной степени ориентировались, ясно показывал, что это Франция подталкивала европейские державы к войне, несмотря на всё их стремление её избежать{1011}.

Действительно, как писали ещё в XIX в., со стороны императора Леопольда II и прусского короля Фридриха Пильницкая декларация 1791 г. была «предложением революции мира», пусть и на условиях, которые Франция, очевидно, не могла принять. Иными словами, декларация позволяла сохранить status quo{1012}. Большинству европейских стран Франция (по различным причинам и поводам) объявляла войну первой. Соответственно, перед державами коалиции стояли преимущественно практические вопросы: как защититься от французской агрессии (или угрозы их интересам) и что они могут получить от этой войны.

Французские принцы отлично понимали сложившуюся ситуацию. Практически с того же 1792 г. все их усилия были направлены на то, чтобы играть самостоятельную роль в европейской политике. У них были войска, пусть и не очень многочисленные, но не было точки опоры, политического центра, равно как не было и средств. Напротив, европейские державы делали всё, чтобы сохранить лицо и представить себя сторонниками легитимной власти во Франции, но одновременно не позволить принцам превратиться в такую самостоятельную силу. С одной стороны, это привносило ненужные осложнения в их отношения с Францией; с другой — могло помешать получить те дивиденды, на которые они рассчитывали.

Обе стороны играли свои роли: союзные монархи делали вид, что поддерживают Людовика XVI, а затем Людовика XVII и Людовика XVIII; в ответ принцы делали вид, будто верят в силу и бескорыстность этой поддержки. «Сир, намерения суверенов, оказывающих вам помощь, — писали они 10 сентября 1791 г. Людовику XVI, — столь честны, столь чисты, сколь и усердие, которое мы склоняем их проявить; ни государству, ни вашему народу нечего бояться»{1013}.

К моменту свержения Робеспьера война между Францией и державами первой антифранцузской коалиции шла уже два года. Победы сменялись поражениями, пока наконец к началу 1794 г. республике не удалось переломить ситуацию на фронтах. Интервенты были отброшены за Рейн, возникла угроза выхода Пруссии из коалиции, и в апреле 1794 г. Великобритании и Голландии пришлось даже взять на себя обязательства по финансированию её дальнейшего участия в войне. Кампания 1794 г. оказалась ещё более неудачной: союзники потеряли часть германских земель, Бельгию и Голландию, где была провозглашена Батавская республика. Перспектива очередного раздела Польши отвлекала от войны Пруссию, Австрию и Российскую империю. Коалиция начала разваливаться.

5 апреля 1795 г. Пруссия в Базеле подписала с республикой сепаратный мир, граница стала проходить по Рейну. Одновременно шли так и не увенчавшиеся успехом переговоры с Австрией, а премьер-министр Англии Питт с трудом противостоял намерениям парламента навязать аналогичное соглашение Георгу III. 22 июля там же, в Базеле, был заключён мир с Испанией — пролог к заключённому 18 августа 1796 г. и направленному против Англии Сан-Ильдефонскому договору, по которому Франция и Испания становились союзниками. В ответ Англия согласилась субсидировать Австрию, обе страны по-прежнему оставались сердцем коалиции.

Все эти события были тем фоном, на котором развивались отношения Людовика XVIII и других роялистов с европейскими державами. И ключевыми сюжетами, которые волновали короля и его окружение больше всего, безусловно, стали вопросы о признании Людовика XVIII законным правителем Франции и о готовности оказать ему поддержку для реального вступления на престол. В обычное время признание нового монарха Франции стало бы простой формальностью, однако в 1795 г. это ставило многие державы в весьма щекотливое положение.

Прежде всего, на фоне переговоров о мире и заключения мирных договоров заявление Людовика XVIII о вступление на престол ставило правительства многих стран перед выбором: либо признать его и тем самым похоронить все надежды на долгожданный мир, либо не признавать — и нарушить давнюю монархическую традицию. При этом необходимо учитывать, что многим государям новый король Франции приходился родственником. Он был кузеном императора Священной Римской империи, королей Испании и Неаполя, курфюрстов Саксонии и Баварии, герцога Пармского, племянником курфюрста Трира, зятем короля Сардинии{1014}. Положение усугублялось и тем, что, как мы уже видели, не было полной уверенности, что Людовик XVII действительно скончался. Об этом сообщил Конвент, но можно ли было ему доверять, особенно на фоне ходивших в то время многочисленных слухов о том, что сыну Людовика XVII так или иначе удалось скрыться из Тампля? Известно, например, что 11 июля 1795 г. министр иностранных дел Австрии барон Тугут писал графу Стархембергу{1015}:

Вплоть до сегодняшнего дня преждевременное признание Месье кажется нам представляющим больше неудобств, нежели преимуществ. В некотором роде даже удивительно, что Месье поторопился принять титул короля, поскольку, если внимательно разобраться, не существует, на самом деле, никакой законной уверенности в смерти сына Людовика XVI.

Далее в том же письме говорится, что законный наследник трона «может ещё появиться, если он будет ясным и законным образом установлен»{1016}.

Не удивительно, что в этой ситуации многие государи выбирали третий путь: не отвечать ни «да», ни «нет» и выжидать, как развернутся события.

Одной из немногих стран, не имевших прямой заинтересованности искать благорасположения Франции, оказалась Российская империя. Не имея с ней общих границ, Россия могла не опасаться вторжения французских войск, одерживавших в Европе одну победу за другой. Не имея и территориальных претензий к Франции, она могла позволить себе выступать за ту или иную форму правления в этой стране относительно бескорыстно{1017}. В итоге сложившаяся к 1795 г. ситуация оказалась для многих современников парадоксальной: хотя испанских монархов связывали с графом Прованским родственные узы, хотя Англия тратила немало средств на поддержку борьбы роялистов против Республики, именно Россия стала главным инициатором признания нового короля Франции.

Историки расходятся во мнении, питала или нет Екатерина II личную симпатию к Людовику XVI и его братьям, однако с самого начала Революции она проявила себя последовательной сторонницей легитимной монархической власти. После казни Людовика XVI все дипломатические отношения с Францией были разорваны, контакты с республиканцами — запрещены, а французские подданные на территории Российской империи должны были или принести присягу на верность королю Франции или покинуть страну{1018}.

В этом свете неудивительно, что граф Прованский и граф д’Артуа возлагали особые надежды на помощь России. Осенью 1792 г. граф д’Артуа выразил желание посетить Санкт-Петербург и поручил представлявшему там интересы принцев графу Эстерхази испросить соответствующее разрешение у Екатерины II. В своих воспоминаниях граф рассказывает о реакции императрицы следующим образом:

Она сказала мне, что рассматривает это путешествие как бессмысленное и что деньги, которые на него потребуются, можно было бы потратить и получше, но что, тем не менее, если принц настроен его совершить, она с удовольствием познакомится с ним, и он будет хорошо принят{1019}.

Не поленившись лично отправиться в Санкт-Петербург весной 1793 г., граф д’Артуа вернулся оттуда окрылённым: Екатерина пообещала ему отправить в Нормандию или Бретань 15 тысяч русских солдат и осыпала подарками{1020}, в число которых — весьма прозрачный намек — входила и шпага. Императрица также оплатила его проезд, проживание и возместила дары, которые он по обычаю делал влиятельным лицам{1021}. 25 марта принц писал из Петербурга: «Чувствую себя как у феи: всё красивое, всё величественное, всё новое»{1022}.

Победы французских войск в 1794 г. и заключение мира с республикой частью стран антифранцузской коалиции произвели на Екатерину сильное впечатление; договоры с Республикой она восприняла как предательство. Когда в Петербурге получили от короля Пруссии извещение о мире, то, как сообщал в Лондон английский посол, ответ Её Императорского Величества […] был составлен в самой колкой, хотя и цивильной манере и выражал изумление Её Императорского Величества, что Король поздравляет Её с событием, которое, как Он знает, абсолютно противоречит Её принципам, с которыми она рассматривала и всегда будет рассматривать с ужасом гнусных людей (негодяев) и цареубийц, с которыми Его Прусское Величество счёл возможным вести переговоры. Вместо счастия и спокойствия для остальной Европы, которые Его Прусское Величество ожидает от этого события, есть множество оснований опасаться обратного, в особенности в отношении доминионов Его Прусского Величества{1023}.

Когда 20 мая 1795 г. Австрия и Англия подписали Венский договор об оборонительном союзе{1024}, Российская империя выразила желание к нему присоединиться. 28 сентября в Санкт-Петербурге была подписана декларация о тройственном союзе{1025}. Любопытно, что в европейской литературе, рассказывая об этой декларации, обычно указывают, что Россия обязалась выставить против Франции 30 000 человек{1026}; в тексте, опубликованном Мартенсом, ничего подобного нет.

Тем не менее Екатерина II не могла не задуматься об эффективности своей политики. Граф де Сен-При, побывавший в Санкт-Петербурге во второй половине 1795 г., рассказывает в своих воспоминаниях о встрече с императрицей:

Она достаточно сухо сказала мне, что опыт показывает: невозможно добиться порядка во Франции, используя только силу, и необходимо ждать, пока внутренние неурядицы приведут французов к желанию вернуть Дом Бурбонов. «Кто может мне посоветовать, — добавила она, — влезть в эту драку, из которой только что вышли Пруссия и Испания». Я возразил: «Я, мадам, осмелюсь сказать Вашему Величеству, что это дело достойно вас, что ваше имя объединит тех союзников, которые вышли из коалиции вопреки их истинным интересам и благодаря преступному малодушию». Я отлично видел, что не убедил её{1027}.

Де Сен-При добавляет, что не убедил императрицу в том числе и потому, что Платон Зубов настраивал её на новый раздел Польши, и ещё одна война, которая могла бы повлечь за собой большие расходы, России была ни к чему. К тому же в это время в Петербурге стало известно, что австрийские войска готовы к заключению перемирия, а Англия начинает зондаж по поводу переговоров о мире.

Трудно однозначно судить о причинах, по которым русские войска в 1793–1795 гг. так и не были отправлены на завоевание для Бурбонов французского трона{1028}. С одной стороны, сама идея могла показаться чрезвычайно странной. Всего за несколько лет до знаменитого перехода Суворова через Альпы, 17 ноября 1794 г., влиятельный придворный П. В. Завадовский писал А. Р. Воронцову: «Австрийцы же, между тем, просят нелепаго, чтобы мы дали 40 тысяч войска и генерала Суворова на чужую издержку против французов […] Замашка ни с которой стороны ни у места и Тугут глупо бредит»{1029}. С другой стороны, если верить вице-канцлеру графу И. А. Остерману то императрица «так и не приняла более непосредственно участия в военных действиях единственно в силу препятствий, чинимых восстанием в Польше»{1030}. Хотя эти слова были написаны в 1795 г., второй раздел Польши в 1793 г. также должен был помешать императрице сдержать своё слово, не говоря уже о том, что было не совсем понятно, есть ли у России достаточное количество кораблей, чтобы перебросить войска на западное побережье Франции. Реальной и существенной была и турецкая угроза: последняя война закончилась в 1791 г., но Османская империя не смирилась с поражением.

Так или иначе, к 1795 г. Российская империя перестала делать ставку на военную силу В рескрипте Екатерины II, датируемом 30 августа 1795 г., говорилось, что восстановление монархии во Франции видится ей «посредством умножения в сём государстве Королевской партии»{1031}. Одновременно русское правительство делало всё для того, чтобы оказать Бурбонам посильную дипломатическую поддержку.

Задача оказалась не из легких: на фоне побед французской армии братья Людовика XVI все меньше воспринимались, как реальный фактор международной политики. После сообщения о смерти Людовика XVII в бюллетене из Константинополя отмечалось:

В соответствии с тем принципом, что короли во Франции никогда не умирают, эмигранты провозгласили некоего Людовика XVIII. Правда, они пока не сказали, тот ли это Людовик XVIII, что известен как Капет под именем Месье, или тот, которого зовут граф д’Артуа{1032}. Таким образом, король эмигрантов — это ещё один король in petto{1033}{1034}4.

Тем не менее, как только известие о смерти Людовика XVII достигло Санкт-Петербурга, российская дипломатия приложила все усилия, чтобы добиться у европейских держав скорейшего признания нового французского монарха. И переписка российских послов позволяет нам лучше понять, что происходило в это время в дипломатических кругах европейских столиц.

Наибольшую холодность проявила Пруссия. Со времён Семилетней войны отношения между Бурбонами и Гогенцоллернами были весьма натянуты. Вступление Пруссии в антифранцузскую коалицию ничего в этом плане не изменило. Когда в 1793 г. Фридрих-Вильгельм II командовал объединёнными войсками, принц Конде попросил его включить солдат своей армии в соглашения об обмене пленными; в противном случае их ожидал расстрел на месте. Король Пруссии отказался, мотивировав это нежеланием вмешиваться во внутренние дела Франции. Его слова: «Доблесть французских эмигрантов должна быть для нас для всех верным залогом того, что они никогда не попадут живыми в руки своих врагов», трудно было расценить иначе как издевательство{1035}.

Накануне заключения мира с Французской республикой, российский поверенный в делах в Генуе Лизакевич докладывал в Петербург о любопытном разговоре, свидетелем которого стал его агент. Весной 1795 г. Камбасерес рассказывал, что 25 марта Бартелеми, руководитель французской делегации на переговорах в Базеле, написал ему о своей беседе с послом Пруссии К. А. фон Гарденбергом. Тот будто бы заметил, что в Париже «среди тех, кто мыслит», существуют три партии: одна — за Генриха Прусского, вторая — за герцога Шартрского и третья «думает о маленьком мальчугане, дав ему в регенты принца Конде». «Его спросили, какую из этих трёх партий он предпочитает. Смеясь, он ответил: „Республику“»{1036}. Таким образом, Гарденберг дал понять, что претендентов на престол много (в том числе и прусский принц), но его королевство останется верным будущим соглашениям.

В результате Пруссии пришлось балансировать между принципом монархической солидарности и стремлением ничем не задеть Францию. В шифровке из Берлина от 22 мая (2 июня) 1795 г. русский посол Алопеус сообщал, что Гарденберг, который к тому времени вернулся на родину, в личной беседе выразил уверенность, что «во Франции будет восстановлена монархия, имея в виду монархию конституционную». При этом он подчеркнул, что «ему кажется невозможным, чтобы один из эмигрировавших принцев взошел на престол»{1037}. Впоследствии он счёл уместным смягчить свою позицию, ничего по сути в ней не меняя. Как докладывал Алопеус в послании от 16 (27) июня, в новой беседе Гарденберг заявил, что, по его мнению, «несмотря на то, что французских принцев мало любят во Франции, состояние дел полностью изменится, если Месье прибудет в Вандею, чтобы возглавить роялистов»{1038}. По всей вероятности, ему было отлично известно, что Англия активно противодействовала этому желанию Людовика XVIII, а без неё оказаться на берегах Франции король не мог.

Чтобы продемонстрировать лояльность республике, Фридрих-Вильгельм II даже отказался объявить траур по случаю смерти Людовика XVII. На недоуменный запрос русского посла поступил ответ, что поскольку этот принц не был признан Королем Пруссии в качестве Короля Франции, то траур по нему мог бы быть объявлен лишь как по Дофину, однако в соответствии с этикетом, основанным на законе 1734 г., в этом случае не объявляется траур даже по принцам прусского королевского дома, скончавшимся до достижения 12-ти лет.

«По крайней мере, это то объяснение, которое мне дал граф де Гаугвиц{1039}», — добавлял Алопеус в некоторой растерянности{1040}.

Однако Фридрих-Вильгельм II решил на официальном уровне ситуацию не обострять. Получив письмо Людовика XVIII, король Пруссии, по-прежнему титулуя его графом Прованским, направил ему ответ, содержащий выражение дружбы и заинтересованности в том, чтобы французская нация в скором времени признала те великие обязательства, которые возлагают на неё принцы дома Бурбонов, и пожелал ему счастья на долгие лета{1041}.

Когда же Людовик XVIII послал королю Пруссии второе письмо, то получил на него, как пишет Алопеус, «очень сердечный ответ»{1042}. Ответ, но не признание, хотя едва ли можно было ожидать большего при том, что король Пруссии, постоянно поглядывая в сторону Франции, неохотно принимал в своих землях эмигрантов, ещё менее охотно поддерживал их финансово, а в 1797 г. даже запретил носить на его территории кресты Ордена Св. Людовика{1043}.

Подобного же курса придерживалась и часть других германских государств. Так, например, 1(12) августа полномочный министр в Мюнхене И. Тункель доносил в Петербург из Баварии:

Мне сказано, что дядя умершего Короля французского сообщил двору здешнему о приёме его престола, и что отсюда ответствовано токмо с выражением желания о лутшем жребии для него и для фамилии Королевской, не давая в грамоте ему титул величества{1044}.

Немногим раньше, 28 июня (9 июля), генеральный консул России в Остенде И. Фациус докладывал графу Остерману из Ашафенбурга, что курфюрст Майнца получил письмо о вступлении Людовика XVIII в свои права и теперь раздумывает, дать ли аудиенцию его посланнику, поскольку Ратисбонский сейм только что принял решение о начале мирных переговоров с Францией{1045}.

В этих условиях чрезвычайно принципиальной оказывалась позиция Австрии — не случайно Екатерина II отдала распоряжение российским дипломатам в этой стране предпринять соответствующие шаги ещё до получения официального сообщения о смерти дофина{1046}. Однако в депеше от 27 июля (7 августа) русский посол в Вене граф Разумовский сообщал графу Остерману, что письмо Людовика XVIII с извещением о вступлении на престол оставлено императорским двором без ответа «вплоть до дальнейшего развития событий», а сам обмен подобными письмами рассматривается австрийцами как несвоевременный{1047}.

Вообще, отношения Людовика XVIII с Венским двором были, пожалуй, самыми сложными. И дело здесь не только в личной неприязни, хотя в своё время граф Мерси д’Аржанто немало сделал, чтобы рассорить его и с Марией-Антуанеттой, и с Марией-Терезией, а Иосифу II он и без того никогда не нравился. В историографии встречаются утверждения, что с того времени, как принцы оказались в эмиграции, именно Австрия ставила палки в колёса всем их инициативам — начиная от стремления возглавить армии эмигрантов и заканчивая отказом признать графа Прованского Регентом Франции{1048}. Ещё император Леопольд писал своей сестре:

Принцами и их окружением невозможно ни воспользоваться, ни гордиться, ни помочь им; а сами они стремятся лишь вызвать затруднения или скомпрометировать{1049}.

Унаследовав эту политику, Франц II не отвечал ни на одно письмо графа Прованского{1050}. В 1795 г. Вена демонстративно объявила траур не по Людовику XVII, а по сыну Людовика XVI{1051}, то есть, соответственно, и Марии-Антуанетты.

Людовик XVIII платил австрийцам взаимностью. Когда король упоминал Франца II в своих письмах, почти всегда при этом чувствовалось неприкрытое раздражение. Сообщая графу де Сен-При о докладе, полученном от находящегося в Вене епископа Нанси, Людовик отмечал:

Он сказал мне, что император Франц II говорил ему приятнейшие вещи на свете, но вы прекрасно знаете, как часто эти приятнейшие вещи оказываются verba et voces{1052}{1053}.

В 1795 г. лорд Макартни рассказывал, что все при Веронском дворе были уверены, что бездействие императора и его нежелание помогать принцу Конде вызвано тем, что Людовик XVIII не предложил Австрии какие бы то ни было территориальные уступки, которые могла бы Франция сделать после окончания войны в счёт возмещения ущерба{1054}. Не сложно увидеть этот подтекст и в письме Людовика XVIII Францу II от 14 июля 1795 г.:

Я часто высказывал Вашему Величеству моё справедливое желание выйти наконец из бездействия, столь же гибельного для меня, сколь и для успеха того дела, которое Ваше Величество отстаивает с такой энергией. Ведь именно убеждая французский народ, что Ваше Величество и его союзники желают завоевать Францию, они [руководители республики. — Д. Б.] находят солдат, и находят их тем больше, чем дольше существует такое мнение. Уже два года назад я предвидел эти последствия. Есть ещё время, чтобы разрушить это пагубное заблуждение, но для этого понадобятся огромные усилия […] Моё присутствие, моё возвращение во Францию во главе этих уважаемых войск, моё воссоединение с их достойным командующим будут, как я осмелюсь настаивать, самым прочным залогом чистоты намерений Вашего Величества, на которые столь часто клеветали{1055}.

А. Сорель полагает, что именно из-за территориальных претензий Венский двор и отказывался признавать нового короля, и очень много пишет о том, как в окружении Людовика XVIII ненавидели Австрию, говорили об «австрийской клике», да и сам король отрицательно относился к договору 1756 г. и полагал, что Австрия нацелена на присоединение Эльзаса, Лотарингии и Фландрии{1056}.

Впрочем, всё это не подкрепляется практически никакими доказательствами. На мой взгляд, основная причина отказа в признании Людовика XVIII королём была в ином: из всех европейских правительств Вена оказалась наиболее скептична в оценке шансов Людовика-Станисласа вернуться в свою страну. Хэмпдэн-Тревор, английский посол в Турине, сообщал коллеге:

Венский двор не испытывает доверия к французским принцам, и можете быть уверены, что кабинет куда больше озабочен установлением во Франции ЛЮБОГО правительства, с которым можно было бы заключить разумный мир, чем (как, возможно, должно было бы быть) восстановлением древней и законной монархии{1057}.

Его оценки очень близки к истине. Австрийский канцлер Тугут, основываясь на словах вернувшихся из французского плена, полагал, что Конвент, безусловно, непопулярен, но вполне в состоянии удержаться у власти. «Повсюду настроены против Конвента, — говорил он в беседе с русским послом графом Разумовским, — повсюду желают стабильного правительства и более прочной власти, но ничто не указывает ни на любовь к дому Бурбонов, ни на желание восстановить их в правах». И добавлял: «Здесь уверены, что принцы не имеют никакой партии внутри страны»{1058}. Во время другой встречи с послом канцлер заявил, что во Франции «к сожалению, никакого интереса не проявляется к принцам и, в особенности, к личности Месье», а следовательно, восстановить Людовика XVIII на престоле возможно, только выиграв войну{1059}.

О том же писал Тугут 6 сентября 1795 г. австрийскому послу в России графу Кобенцлю:

К сожалению, даже если где-то внутри страны и не далеки от того, чтобы желать возвращения королевской власти, правда заключается в том, что никто не любит Месье и не хочет видеть его на троне{1060}.

Если все союзники вознамерятся вместе взяться за дело, отмечал он, возможно, будет иметь смысл предложить прежде всего выяснить, не следует ли для успеха этого важного предприятия склонить Месье от имени дворов главных стран, входящих в коалицию, отказаться от своих прав и передать их монсеньеру графу д’Артуа или даже монсеньеру герцогу Ангулемскому, чьи достоинства, как уверяют, внушают большие надежды{1061}.

В разговоре с российским послом Тугут выдвинул и ещё один аргумент против признания Людовика XVIII. «Он мне сказал, — докладывал Разумовский, — что крайне не удовлетворен поведением этого Принца и в особенности людей, которые его окружают; среди них нет никого, кто хоть немного был бы в курсе дел»{1062}. Подобная ремарка не удивительна: первым же своим дипломатическим шагом Людовик XVIII нанёс серьезное оскорбление австрийскому двору, поскольку письма с извещением о его вступлении на престол были сначала направлены герцогу Фердинанду Миланскому (и это при том, что Милан официально входил в Империю), потом — королю Пруссии и лишь затем в Вену Тугут, сообщавший об этом графу Кобенцлю, отмечал, что это несколько странный шаг — прежде всего направить письмо тому, кто считается одним из лучших друзей Франции{1063}.

При анализе дипломатической переписки становится заметно, что повышенная активность Петербурга начинает вызывать у Австрии все большее раздражение. В середине августа Тугут в сердцах напишет Кобенцлю:

Как только обстоятельства позволят, чтобы русская армия приблизилась к берегам Рейна, Людовик XVIII будет без промедления признан […] Иными словами, именно от Екатерины II зависит возрождение трона Бурбонов{1064}.

Однако в разговоре с Разумовским канцлер выдвинул совсем другие аргументы. В депеше от 19 (30) августа посол передавал его слова:

Признание Короля Франции нельзя ни на секунду ставить под сомнение, однако оно никак не может произойти в данной ситуации; оно произойдет лишь тогда, когда, ступив на французскую землю, он объединит вокруг себя достаточно многочисленную партию, чтобы оказать решающее влияние на общественное мнение, которое, как хвалится этот Принц, он уже расположил в свою пользу{1065}.

Несмотря на это, в конце сентября Остерман направляет Разумовскому большое письмо, в котором просит вновь встретиться с Тугутом и подействовать через него на императора для скорейшего признания Людовика XVIII, поскольку именно сейчас это исключительно важно для того, чтобы оказать поддержку роялистам внутри Франции. Желая добиться для Людовика XVIII разрешения на участие в военных действиях, Остерман отмечал, что король во главе австрийской армии «будет выполнять сугубо представительские функции, однако его имя и титул будут полезны для успеха этой армии и её вторжения в страну»{1066}.

Поскольку почта Кобенцля перлюстрировалась, Остерман был осведомлен и о том, что Тугут не прочь подобрать более подходящего претендента на французский трон. Поэтому вице-канцлер специально подчеркивал, что Екатерина II считает эту идею «самой гибельной, какую только можно измыслить и в особенности предать гласности, поскольку она ведет к уничтожению прав всех Государей»{1067}.

В октябре во время новой встречи с Тугутом Разумовский ещё раз поднял вопрос о признании Людовика XVIII. На этот раз в качестве основного аргумента против этого шага австрийский министр иностранных дел выдвинул стремление имперских земель к миру, о чем раньше{1068} говорилось лишь вскользь. Теперь же канцлер не преминул напомнить послу, что «все германские сословия продемонстрировали сильное желание договориться с Францией», к чему их подталкивает крушение надежд на то, что монархия во Франции будет восстановлена изнутри, силами самих французов, а ландграф Гессенский уже даже подписал мир{1069}.

Барон Тугут не лукавил: ещё в мае по его распоряжению граф Лербах, ведущий австрийский специалист по дипломатии внутри Священной Римской империи, объехал, начиная с Мюнхена, столицы десяти главных южногерманских государств. В его докладе говорилось, что только Гессен, с подачи Пруссии, собирается в конце августа заключить сепаратный мир с Францией, тогда как остальные готовы и дальше оставаться в орбите австрийской политики, но при одном условии: император продемонстрирует ясное и недвусмысленное стремление к миру. В дни заключения Базельского мира Франц II ещё не дал этим государствам определенного ответа: с одной стороны, он подтвердил, что полон решимости защищать империю и надеется, что и остальные последуют его примеру, с другой — заверил, что по-прежнему собирается выполнять решение Рейхстага от 22 декабря 1794 г. и искать пути к миру с Францией.

3 июля 1795 г. Рейхстаг принял новое постановление, не изменившее, впрочем, эту ситуацию: осудив Пруссию за сепаратный мир, он по-прежнему подтвердил стремление прекратить войну с Францией, но только одновременно всей империей — и, соответственно, Австрии по-прежнему было поручено вести переговоры{1070}. «Одно только признание Месье Королем, — отмечал Тугут 6 сентября 1795 г., сделанное в данный момент с нашей стороны, неминуемо поднимет против нас всю империю»{1071}.

Таким образом, летом 1795 г. у Австрии не было практически ни единого стимула стремиться к признанию Месье королем Франции: личность нового монарха австрийский кабинет не привлекала, вера в то, что он реально сможет восстановить во Франции монархию, отсутствовала, а шансы, что это признание существенно осложнит как внутри-, так и внешнеполитическую ситуацию, были весьма велики. Австрия мгновенно испортила бы дипломатические отношения с Францией и лишилась бы права прохода через имперские земли на запад для своих войск{1072} — отсюда высказываемая Тугутом идея подождать хотя бы до конца военной кампании 1795 г.{1073} Не удивительно, что новому монарху было отказано даже в разрешении прибыть в Германию и лично возглавить армию Конде{1074}.

Однако Австрию волновала позиция не только Франции и германских земель — не меньшее, если не большее значение имели для неё добрые отношения с Англией, которая теперь оставалась одним из немногих её союзников в войне с Францией{1075}. Необходимость согласовывать с ней свою политику по отношению к Месье Тугут прямо называл «неоспоримым обязательством»{1076}. В разговорах с Разумовским он также обмолвился о договоре между Венским и Сент-Джеймским дворами о том, что признание нового короля Франции будет проведено ими в одно и то же время и только по взаимному согласию{1077}. По его словам, англичане, как и австрийцы, уверены, что лучше всего это сделать после прибытия Людовика XVIII во Францию и получения доказательств, что реставрация реальна{1078}. Это тем более любопытно, что в письмах Остермана тому же Разумовскому как в июле{1079}, так и в декабре{1080} 1795 г. выражалось твердое убеждение, что английское правительство полностью разделяет стремление России добиться скорейшего признания Людовика XVIII.

Что же происходило на самом деле? Отношение Англии и к Франции, и к перспективам реставрации Бурбонов было во многом неоднозначным и, несомненно, менялось со временем. Начало Французской революции стало для Англии полной неожиданностью. Английские политики в большинстве своём оказались не способны ни правильно оценить масштаб происходящих изменений, ни сделать адекватные прогнозы. После взятия Бастилии английский посол во Франции доносил в Лондон, что «революция завершена, и она оказалась не слишком-то бурной»{1081}.

Даже после выхода знаменитой книги Э. Бёрка Великобритания сохранила приверженность политике невмешательства{1082}. Тому было немало причин, самая главная из которых заключалась в оценке лидеров кабинета внешнеполитической ситуации. По их мнению (и это оказалось верным), разумнее всего было дать Франции возможность ослаблять саму себя, не подавая при этом никаких поводов для войны. В то же время считалось неразумным до стабилизации ситуации идти навстречу предложениям французов, высказанным в 1792 г. устами Талейрана: заключить союз, возобновить торговый договор 1786 г. и предоставить заём в три-четыре миллиона фунтов стерлингов. В разорённой революцией Франции не видели угрозы, но одновременно и не собирались ей помогать. Эту позицию не изменили ни начало войны, ни свержение монархии. И лишь французские планы по поводу Бельгии и Нидерландов и обещание освободить все угнетённые народы заставили англичан осознать, что политика нейтралитета была ошибкой. Так постепенно Георг III и Питт стали приходить к тому, что военные действия должны продолжаться до тех пор, пока революция не будет подавлена{1083}.

При этом у англичан не было оснований симпатизировать ни Людовику XVI, которого считали одним из главных виновников поражения в недавней войне с северо-американскими колониями, ни Марии-Антуанетте, активно использовавшей, как считалось, Австрию в интригах против Англии{1084}, ни графу д’Артуа, наделавшему столько долгов, что он едва рисковал появляться на английской земле, ни графу Прованскому. Так, например, в письме лорда Гренвиля послу в России сэру Чарльзу Уитворту от 17 января 1794 г. поведение обоих братьев называлось «опрометчивым и неблагоразумным». Гренвиль был возмущен тем, что граф д’Артуа всеми способами оттягивает переговоры с Англией, а граф Прованский отправился в Тулон, известив его об этом лишь в момент отплытия. Для Георга III это было особенно оскорбительно, если учесть, что Тулон в тот момент был занят английскими войсками{1085}. 24 марта 1794 г. Питт даже заявил, что война ведётся вовсе не для того, чтобы навязать французскому народу монархию{1086}.

К концу 1794 г. страсти немного улеглись, и на первый план вновь вышли политические интересы. В ноябре 1794 г. Гренвиль в инструкции Уикхэму специально отмечал, что король Англии не выступает за какую-то конкретную форму правления во Франции, однако поскольку Конвент напал на него и он усматривает в деятельности республиканских партий путь к разрушению гражданского общества в Европе, то Георг III был бы за заключение мира с правительством, основанном на легитимных принципах. Единственный вариант, который ему здесь видится, — «реставрация монархии в лице несомненного Наследника Престола». При этом указывалось, что восстановление на троне Людовика XVII должно повлечь за собой возвращение принцев и передачу власти в руки человека, готового обеспечить стране стабильность. «Никаких личных возражений не может быть по закону против Месье, а любой иной план полон непреодолимых преград»{1087}.

Хотя англичане, как и австрийцы, опасались, что граф Прованский не столь популярен, как им хотелось бы, выводы они делали иные. Даже когда Хэмпдэн-Тревор делился с Уикхэмом 26 мая 1795 г. своим пессимизмом по поводу перспектив роялистского движения во Франции, он добавлял:

Мне грустно говорить об этом, но даже среди роялистов есть ярко выраженная антипатия к Его Королевскому Высочеству Месье, и всё же, если придавать делу законный оборот, нам не стоит забывать, что Месье — de jure Регент Франции{1088}.

De jure, но не de facto. Отлично понимая это, в те же дни лорд Гренвиль писал, что вопрос о признании братьев Людовика XVI Регентом и наместником королевства очень сложный, требует согласования с венским двором и что в настоящее время такое признание способно лишь ухудшить ситуацию «и причинит величайший ущерб общему делу». Несмотря на это, британский кабинет осознаёт, что «в правильный момент и при благоприятных обстоятельствах» оно может принести пользу{1089}.

Казалось бы, если признание Регентом можно было откладывать до бесконечности, признание Людовика XVIII королём такой возможности не предоставляло. 24 июня в письме к Георгу III Людовик XVIII сообщил о смерти своего племянника, объявил о своём «восхождении на трон, который весь в крови после бедствий моей семьи» и выразил надежду на то, что сможет его укрепить при помощи бога и могущественных союзников{1090}.

В большом и очень эмоциональном письме из Лондона от 12 (23) июня 1795 г. граф Воронцов сообщал:

Как только мы получили известья о смерти несчастного Короля Франции юного Людовика XVII, я пытался встретиться с лордом Гренвилем, и три дня назад я его видел. Я посчитал своим долгом сказать ему, что если когда и существовал король по праву, то это, естественно, Людовик XVIII […] что ни для одной державы невозможно не принять его уведомления о вступлении на Престол.

Ссылаясь на примеры Генриха IV и Карла II, Воронцов, ещё не зная этого наверняка, выражал полную уверенность, что Екатерина II уже признала нового короля{1091}.

Насколько нам известно, в эмигрантских кругах поначалу не сомневались в том, что официальное признание последует незамедлительно. «Британские министры, — писал герцог де Серан (Sérent){1092} 28 июня 1795 г., не переставали повторять, что и желание Англии, и ее интересы требуют, чтобы монархия во Франции была наследственной». Хотя далее герцог осторожно высказывает опасение, что нынешний момент могут посчитать для признания не совсем подходящим, он решительно заявляет: «Отныне не может быть места для колебаний. Необходимо высказаться или в пользу Республики, или Монархии (monarchie pure)»{1093}.

Однако передав лорду Гренвилю официальное письмо из Вероны, посол Людовика XVIII герцог д’Аркур вскоре получил ответ, который едва ли его обнадежил:

Право наследования неоспоримо, и совершеннолетие Принца […] его проживание вне Франции и в особенности его личный характер внушают дополнительную уверенность в тех преимуществах, которые принесет Франции и всей Европе его восстановление на троне его предков. Англия должна страстно стремиться к этому, и ее правительство будет в этом участвовать, прилагая все силы, которые позволят обстоятельства.

Тем не менее далее Гренвиль продолжал:

Не может быть и речи о том, чтобы силой навязать Франции извне форму правления, которая явно противоречила бы взглядам ее населения. Этот народ, обманутый пустыми химерами, которым он столько пожертвовал, должен, наконец, продемонстрировать желание вернуться к прежним порядкам и обратиться к своему законному Государю{1094}.

Это примерно соответствовало тем мыслям, которые высказывал Тугут: если французский народ сам согласится на реставрацию монархии и захочет вернуть на трон Людовика XVIII, Англия его признает, если нет — то нет. «Из официальной ноты, которую лорд Гренвиль вручил герцогу д’Аркуру и которая датирована 22 июня», видно, отмечал маршал де Кастри в письме к Эстерхази, что Британский кабинет в самой вежливой форме и основываясь на успехе, который ожидается внутри страны, а также на опасении повредить благоприятному движению общественного мнения в сторону монархии, намеревается пока не признавать Людовика XVIII королем Франции{1095}.

В ответном письме д’Аркуру Людовик XVIII не скрывал своего раздражения. Министр не сомневается в моих правах на престол, писал король, исходя из этого, следовало бы ожидать увидеть следом официальное признание, и можно лишь изумляться, что милорд Гренвиль, напротив, думает, что это признание следует отложить{1096}.

Единственная надежда, которая оставалась после такого ответа Гренвиля — надавить на английский кабинет через российских дипломатов. В беседах с государственным секретарём по иностранным делам посол попытался прибегнуть к ещё одному доводу: признание Людовика XVIII — это способ прервать мирные переговоры Франции с Австрией и Испанией{1097}. Но убедить англичан ему не удалось. В письме к Уикхэму от 6 июля лорд Гренвиль, с одной стороны, отмечал, что права Месье на престол «без сомнения, признаются Его Величеством как неоспоримые», но с другой, оставался уверен, что момент для каких бы то ни было шагов в сторону формального признания было бы выгоднее отложить до того времени, когда оно может быть произведено Державами в согласии и когда внутри страны сформируется Партия{1098}.

Поскольку Англия не торопилась признавать Месье, в депеше от 31 августа (11 сентября) Воронцов докладывал, что при личной встрече с лордом Гренвилем он вновь вернулся к этому вопросу. На сей раз английский дипломат постарался сделать вид, что не понимает важности официального заявления правительства, отметив, что его страна и без того поддерживает французских эмигрантов; к тому же Георг III отправил к новому королю своего посла — лорда Макартни{1099}. Двусмысленность этого аргумента была для Петербурга очевидна. В эмигрантских кругах приезд Макартни действительно воспринимался как знак официального признания{1100}, аналогичным образом рассматривало это и правительство Венеции{1101}, однако в России было известно, что сразу же по прибытии в Верону Макартни заявил, что не имеет никакого официального статуса и лишь «должен остаться в Вероне для переписки по делам военных операций»{1102}.

В данной Макартни инструкции{1103} содержался совет убедить короля, что признание зависит от успеха экспедиции в Бретани: пока англичане не увидят, насколько серьёзной поддержкой принцы обладают на самом деле, они не хотели брать на себя никаких формальных обязательств. Но как только «в Бретани или сопредельных провинциях появится достаточно сильная роялистская партия, чтобы находиться на самообеспечении», процесс сдвинется с места. Пока же Сент-Джеймский двор был готов только принять графа д’Артуа и оказать ему помощь в высадке на побережье. Со своей стороны Людовик XVIII сообщил Макартни, что Екатерина II его уже признала, как признавала его Регентом, и теперь признание его ещё и со стороны Георга III было бы крайне полезно для дела реставрации монархии во Франции, подтолкнуло бы к аналогичному шагу другие европейские державы, а также усилило бы позиции роялистов внутри страны{1104}.

Макартни доложил о разговоре в Лондон, но никакого эффекта это не возымело. Получая информацию о ситуации во Франции и зная, что правление Конвента подходит к концу, англичане полагали, как писал Питт Гренвилю 16 октября, что это вскоре изменит положение Месье […] В частности, как я думаю, моральные обязательства заставляют нас ему объяснить, что нынешний кризис в Париже либо будет способствовать продолжению анархии, и тогда сложится новая ситуация, благоприятная для его проектов, либо возникнет новое правительство, с которым наша страна может посчитать необходимым вести переговоры. Мы всегда с удовольствием увидим восстановление монархии{1105}.

И всё же российское правительство не оставляло надежд склонить Георга III к официальному признанию Людовика XVIII. Петербург оказывал на Воронцова такое давление, что ему даже посочувствовал австрийский посол граф Стархемберг, отмечавший в письме Кобенцлю в начале ноября 1795 г., что в нынешних условиях Воронцову просто физически невозможно добиться того, чего от него требует Санкт-Петербург:

Признание Людовика XVIII стало абсолютно несвоевременным вопросом, никогда английское министерство не осмелится даже намекнуть на него нации, уже изнурённой войной и возмущенной тем, что та всё ещё продолжается{1106}.

Одновременно с дипломатическими демаршами в Лондоне российское правительство не оставляло надежд склонить на свою сторону Уитворта, с которым в Петербурге неоднократно на эту тему беседовали{1107}. В одном из разговоров в ноябре 1795 г. Остерман упрекнул его, что Англия с самого начала не заявляла, что ведет войну «для восстановления Бурбонского Дома». Посол ответил, что «народ не согласился бы тогда на вступление в войну с Францией»{1108}. Остерман к этому аргументу отнесся весьма скептически.

Любопытно при этом, что Екатерина II действиями Воронцова была вполне довольна{1109}, а вот Людовик XVIII, по всей видимости, так и не смог простить своему послу, что тот не добился официального признания. Герцог д’Аркур был человеком весьма известным по обе стороны Ла-Манша. В 1792 г. он эмигрировал в Англию, где благодаря своему кузену, лорду Аркуру, оказался хорошо интегрирован в британское общество. Поэтому было решено, что именно он будет представлять интересы принцев при английском дворе. Со временем, однако, Людовик XVIII начал испытывать явную усталость от пассивности семидесятилетнего аристократа. Современники относились к герцогу в его бытность при Версальском дворе весьма благосклонно, хотя один из них впоследствии отмечал, что ему не хватало «энергичности и характера»{1110}. О том же писал и Людовик XVIII:

Герцог д’Аркур, будучи от природы ленивым, не мог, тем не менее, стерпеть, когда ему помогали в его работе, а в особенности не переносил, когда создавалось ощущение, что им руководят.

Король с раздражением отзывался о его любви «украшать улицу»{1111} (то есть совершать поступки бессмысленные, ориентированные исключительно на внешний эффект), но всё же сохранял за герцогом его пост. Впрочем, едва ли другой посол сумел бы что-то изменить.

Позиция Англии была тем более сложной, что, несмотря на постоянно декларируемое стремление продолжать войну с Францией, её правительство понимало, что война эта обходится английской экономике слишком дорого, а гипотетическая победа отодвигается всё дальше и дальше. Распад Первой антифранцузской коалиции также не способствовал оптимизму. К тому же завоевание Францией Нидерландов привело к тому, что 9 января 1795 г. Великобритания практически начала войну с Нидерландами, отдав распоряжение задержать все голландские корабли в английских портах. В итоге всю первую половину 1795 г. Питту пришлось противостоять многочисленным попыткам парламента навязать королю мирные переговоры с Францией (с этими предложениями выступали такие видные виги, как Ч. Дж. Фокс и Ч. Грей), заверяя, что ресурсы республики истощены, однако и он не исключал теоретической возможности начать эти переговоры{1112}.

Во второй половине года давление и парламента, и общественного мнения стало настолько сильным, что Великобритании пришлось приступить к зондированию французского правительства{1113}. Лорд Гренвиль не скрывал этих намерений от российского посла, поставив его в известность о том, что английский народ стремится к миру с Республикой, что делает в данный момент формальное признание Людовика XVIII невозможным{1114}. 29 октября карету направлявшегося в парламент Георга III окружила толпа, в которой было, по словам Воронцова, «более двухсот тысяч всякого рода черни», кричавшей: «Мир, мир и не надобно короля!»{1115}. Естественно, что в таких условиях английское правительство вовсе не стремилось отрезать себе путь к отступлению, и вновь в конце октября, затронув тему признания, Воронцов услышал всё те же аргументы, к которым теперь добавился ещё и мир Франции с Испанией{1116}.

Первый раунд переговоров с Францией проходил в Берне с 29 октября 1795 г. по 26 марта 1796 г. Уикхэм вёл их с Бартелеми, несколько лет проработавшим в посольстве в Лондоне{1117}. Франции предлагалось вернуться в границы 1789 г., однако переговоры были прерваны, когда Республика выдвинула встречные требования возвращения всех захваченных колоний и стала настаивать на сохранении «естественных границ» по Рейну, Пиренеям, Альпам и океану. Все надежды на то, что Франция истощена, опровергла кампания 1796 г., когда Гош высадился в Ирландии, и только плохая погода и плохое руководство флотом привели к неудаче{1118}. К тому же 5 октября 1796 г. Испания объявила войну Англии{1119}.

Второй раунд переговоров проходил с 18 октября 1796 г. в Париже, куда в качестве полномочного посла был отправлен Джеймс Харрис, первый граф Мальмсбери (Malmesbury){1120}. Это был опытнейший дипломат, до того работавший в Мадриде, Берлине, Санкт-Петербурге и Гааге. Однако переговоры вновь зашли в тупик, и после смерти Екатерины II 19 декабря Мальмсбери было предписано покинуть Париж в течение 48 часов{1121}: Республика больше не видела резонов вести с Англией разговоры о мире, тем более что войска коалиции терпели поражения по всем фронтам. После того как в марте 1796 г. командующим Итальянской армией был назначен генерал Н. Бонапарт, победы французов на территории Италии заставили итальянские государства одно за другим прекратить сопротивление войскам Директории. На Аппенинском полуострове появились зависимые от Франции «республики-сёстры», а к 1797 г. под угрозой оказалась уже территория самой Австрии.

К 1797 г. положение Великобритании ещё более ухудшилось. В феврале её ждал финансовый кризис, с апреля по июнь — волнения моряков, в апреле же по Леобенскому договору Австрия прекращала боевые действия. Мальмсбери пришлось вновь отправиться на переговоры с французами в Лилль. Камнем преткновения были колониальные владения: Англии и Португалии, с одной стороны, Франции, Нидерландов и Испании, с другой. Кроме того, Франция требовала, чтобы Георг III отказался от претензий на французский престол (которые всё ещё отражались в его титуле), и мечтала о передаче ей кораблей взамен утраченных в Тулоне{1122}.

12 августа Португалия, чьи интересы так старательно защищал Мальмсбери, также подписала мир с Францией, ни слова не сказав об этом своему союзнику. В августе же у англичан возникло ощущение, что французы намеренно затягивают переговоры; судя по всему так и было в преддверии 18 фрюктидора. После переворота французская делегация в Лилле была заменена, после чего англичанам был фактически выдвинут ультиматум: Франция требовала возвращения всех английских завоеваний. 18 октября Мальмсбери покинул Лилль{1123}. В этот же день Франция подписала Кампоформийский мирный договор с Австрией. С выходом из коалиции Франца II она прекращала своё существование. Не исключено, что Франция выбирала, с кем будет заключён мир — с Австрией или с Англией и после переворота выбор был сделан в пользу Австрии{1124}.

Параллельно с переговорами в Лилле разворачивалось действие ещё одной интриги. К англичанам доходили сведения о том, что Португалия обязана мирным договором крупной взятке, предложенной её послом. В начале переговоров к Мальмсбери обратился некто Поттер (Potter), заявив, что он действует от имени Барраса, который за 500 000 ливров готов обеспечить заключение мира. Заподозрив мошенничество или ловушку со стороны Директории, посол отказался. Позднее появился другой посредник, запись об этом есть в дневнике лорда Мальмсбери:

Некто г-н Мельвил (Melville), американец из Бостона, повторил предложение Барраса. Он сказал, что мир с Португалией был заключён за деньги (10 или 12 миллионов), переданных Директории. От нас он хочет 15 миллионов. Естественно, его предложение было отвергнуто […] Он, сказал, что Ларевельер-Лепо денег не берёт, но Баррас и Ребель берут{1125}.

Мелвил показался более заслуживающим доверия и его согласились принять в Лондоне. Там он имел встречу с Питтом и заверил его, что если купить Барраса и Ребеля, то за дополнительные 1200 тыс. фунтов стерлингов Англия сохранит Цейлон, а ещё за 800 тыс. — и Кейптаун. Так до сих пор и неизвестно, были ли у Мельвила соответствующие полномочия, но Питт начал изыскивать средства{1126}. Премьер-министр даже докладывал о нём Георгу III и получил согласие на продолжение переговоров. К концу октября 1797 г., после переворота 18 фрюктидора, эти переговоры закончились крахом{1127}. Отчаявшись заключить мир, Англия вынуждена была настроиться на продолжение войны.

Однако постепенно правительство Великобритании и само стало приходить к тому, что заключение мира не решит стоящих перед страной проблем. В английском Национальном архиве сохранился показательный документ, созданный в 1799 г. и озаглавленный «Невозможный мир». В нём говорилось, что «Закон о призыве»{1128} принят Французской республикой не как временное установление, а как «фундаментальный закон», на котором будет основываться страна, и в случае длительного всеобщего мира он существенно укрепит вооружённые силы Франции. Если и вторая коалиция закончится заключением мирных договоров, третья не соберётся никогда. Кроме того, каждому королю всё равно придётся держать свою армию наготове, но только теперь, в случае нападения, у них не будет союзников. Да и смогут ли короли спокойно спать рядом с республикой, одновременно цареубийственной, атеистической и воинственной? А Французская республика, потерпит ли она существование королей? Говорите о мире, обсуждайте договоры, подписывайте, пойте Те Deum с одной стороны, организуйте праздники на Марсовом поле с другой, вы всегда будете в состоянии войны.

Да и если мир будет заключён, окажутся ли готовы короли Европы пустить на свои земли французов, швейцарцев, итальянцев и голландцев, которые будут распространять революционную литературу и революционные взгляды? Сейчас, когда французская армия ещё ослаблена войнами и несколько призывных возрастов уже выбиты, говорилось в документе, когда Франция вынуждена тратить силы на Египет, Ирландию, Бельгию, Вандею, она не в силах даже подавить восстания в департаментах. В чём же смысл давать республике передышку? Тем более у неё было всего два способных генерала, и один сейчас в Кайенне, а другой — в Каире{1129}. Не говоря уже о том, что мир заставит роялистов, которые сейчас находятся внутри страны и готовы оказать поддержку державам коалиции, задуматься, что им делать? Прекращать сопротивление? Эмигрировать?{1130}

Таким образом, Великобритания оказалась единственной страной, которая продолжала в 1794–1799 гг. сопротивление Франции. Но и она Людовика XVIII так и не признала. Этот удар оказался для него весьма болезненным. В 1799 г. король с горечью напишет о зависти, которая со времён Филиппа I и Вильгельма завоевателя, а в особенности Филиппа Красивого и Эдуарда I всегда существовала между Францией и Англией, и в полной мере существует до сих пор, хотя я от души убеждён в искреннем желании английского правительства увидеть французскую монархию восстановленной. Я полагаю, что оно поддерживало, а возможно, и оплачивало начало революции, но я уверен, что оно в конечном счёте почувствовало, что и само находится в опасности. Но это чувство сопровождалось двумя другими, которые мешали ходу событий: 1° спесь, которая убеждала его, что оно может всё сделать само, 2° та старая зависть, которая заставляет её бояться, что монархия унаследует силы, которые развернула республика. Как иначе объяснить эти слова, которые столь неосторожно вырвались у Баярда{1131}: «Всё для короля, ничто при помощи короля»{1132}.

По его мнению, всю дорогу Англия проводила именно эту политику: помогать роялистскому движению, но по минимуму поддерживать его самого.

Другой болезненный удар дипломатия графа Прованского получила в Испании. Он оказался тем более унизительным и неожиданным, что ближайшее окружение Месье прилагало немало усилий, чтобы заставить его ориентироваться прежде всего не на Великобританию, а на помощь испанских Бурбонов{1133}. Как считалось, в королевском Совете главным сторонником этого являлся герцог де Ла Вогийон, бывший в своё время послом Франции в Мадриде. Одним из аргументов, заставивших графа Прованского прислушаться к де Ла Вогийону, было признание Испанией его прав на регентство{1134}. Заключение Испанией мира с Францией произвело в эмигрантской среде эффект разорвавшейся бомбы. «Если бы Карл III вернулся в мир, я абсолютно уверен, что он покраснел бы, узнав о мире, заключённом его сыном»{1135}, писал один из роялистов. Малле дю Пан иронизировал:

Редкое и прекрасное зрелище: внук Людовика XIV клянется в братских чувствах и достигает согласия с последователями Равальяка, пролившими кровь короля Франции, его сына, жены и сестры{1136}.

Граф д’Аварэ сообщал Шаретту из Вероны 13 августа 1795 г.:

Он [король] оказался лишён способов реализовать свою самую благородную, самую искреннюю и самую благоприятную для вас цель — присоединиться к вам. Испания, потомки Людовика XIV и Филиппа V, заключила мир, и отныне все стремления доставить Короля в Вандею через Средиземное море тщетны. Нам остаются одни англичане, лишь они доставляют нас во Францию, если только, что маловероятно, мы не сможем уговорить русские корабли взять на себя это благородное дело{1137}.

Документы показывают, в какой степени роялистам хотелось верить, что заключение Испанией мира с Францией — часть некоего тайного плана испанского правительства. Нет сомнения, сообщали в письме из Парижа в конце июля 1795 г., что у договора с Испанией есть секретные статьи, а «основа секретного договора — это восстановление монархии во Франции»{1138}. Стараясь загладить свою вину, Испания даже восстановила отменённую за несколько лет до того праздничную службу в день Святого Людовика (раньше её проводил французский посол). Российский генеральный консул в Риме также предположил по этому поводу, что в мирном договоре между Испанией и Францией есть секретная статья о восстановлении монархии{1139}.

Разумеется, в этих условиях об официальном признании не могло быть и речи. Единственное, чего Людовик XVIII добился, это весьма двусмысленной формулировки, о которой сообщал в Петербург российский посланник при Венецианской республике А. С. Мордвинов:

Его Величество король Гишпанский, посредством Венецианского посла в Мадриде, поручает Его Величество короля Французского в дружбу и благосклонное к нему расположение венецианского правления{1140}.

Иными словами, испанский двор хотя бы не отказывал Людовику XVIII в королевском титуле. Небезынтересно, что российский поверенный в делах в Генуе Лизакевич отмечал, что письмо, которое король Испании вручил направлявшемуся в Верону принцу Нассау{1141}, было адресовано «Моему брату, племяннику и родственнику Лудовику XVIII, королю французскому и наваррскому»{1142}, а лорд Макартни, присутствовавший при получении письма, специально отмечает в донесении в Лондон, что оно было адресовано просто Людовику XVIII без дополнительных титулов.

Рассказывает Макартни и о содержании письма: испанский король объяснял, что был вынужден заключить мир, жаловался на тяжёлое экономическое положение страны (почему, в частности, отказывался увеличить выплаты французскому королю), объяснял, что не может в настоящее время открыто заявить о своих чувствах к французскому родственнику, но как только тот восстановит во Франции монархию, готов тут же возобновить Семейный пакт. Людовик, по словам Макартни, признавал, что Испании приходится не сладко, но то, что Мадридский двор сначала много пообещал, а потом ничего не сделал и даже не предупредил, что ведёт с Францией переговоры о мире, воспринималось королём очень тяжело. «Что же до будущей дружбы, он надеется, что она ему не понадобится к тому времени, когда они вознамерятся её предложить»{1143}. Впрочем, Людовик XVIII отметил, что король Испании всегда хорошо к нему относился, а заключению мира страна обязана придворным интригам королевы и Годоя, чей титул «Князь Мира» вызывал у монарха улыбку.

12 августа 1795 г. в Мадриде посланник Людовика XVIII герцог д’Авре (Havre){1144} встретился с Князем мира и передал в Верону слова герцога де Алькудиа: «Чувства Испании к Королю и монархии совершенно не изменились, но положение Франции вам известно, как известно и наше». Единственный совет, который Годой дал королю: оставаться в Вероне и позаботиться о собственной безопасности{1145}. В самом начале осени Воронцов сообщал Екатерине II о том, что герцог д’Аркур показал ему письмо графа д’Аварэ, встречавшегося в Мадриде с Мануэлем Годоем: тот по-прежнему настаивал на том, что Король Испании полностью признал права Его Величества Короля Франции, и что он всегда готов в полной мере их поддерживать с того самого момента, когда Его Величество будет восстановлен на своем Троне.

Чтобы оправдать заключение сепаратного мира, испанцы заявляли д’Аварэ, что изо всех сил стремились добиться на переговорах восстановления во Франции монархии, и ставили себе в заслугу решение Конвента об освобождении дочери Людовика XVI. Сообщающий об этом Екатерине II граф Воронцов не удержался от собственного комментария: «Никогда не видано было, чтобы столь смешное смешивалось с такой жестокостью»{1146}. Ситуация была настолько прозрачной, что российские дипломаты даже не предпринимали в Испании никаких шагов, направленных на признание французского монарха{1147}, и весьма настороженно относились к попыткам испанцев убедить Петербург в благорасположении Карла IV к Людовику XVIII, которое в полной мере должно было проявиться опять же лишь после того, как тот реально обоснуется на французском престоле.

Заключённый Испанией мир, а затем, в апреле 1796 г., и союзный договор с Францией привели к тому, что Людовик XVIII окончательно перестал рассматривать эту страну как своего главного союзника. Графу де Сен-При удалось убедить Людовика XVIII, что «узы крови не смогли привязать Мадридский двор к французскому Дому, и нужно поддерживать с ним дружескую переписку, не выказывая ему доверия и не советуясь о делах»{1148}.

Но что говорить об Испании, если даже в Ватикане христианнейшему королю удалось добиться признания с огромным трудом. Объявляя Папе Римскому о вступлении на престол, Людовик XVIII обещал восстановить во Франции католическую веру и просил у Папы благословения, подписав грамоту: «Ваш преданнейший сын»{1149}. Эта грамота была передана через испанского посла дона Хосе-Никола де Азара (Azara), который, по такому случаю, получил у Папы трёхчасовую аудиенцию, но как сообщал в Петербург генеральный консул России в Риме граф В. И. Кассини 4 (15) июля, тщетно этот посол пытался склонить Св. Отца к признанию, бесполезны были протесты и вкрадчивость, и с той, и с другой стороны споры были очень оживлёнными, однако так до сих пор ничего и не произошло. О причинах этого сопротивления невозможно догадаться…{1150}

Дело сдвинулось с мёртвой точки только в середине июля. Сначала была выпущена памятная медаль, на которой изображён на лицевой стороне Папа, а на обороте Папа же, но сидящий на троне и с любовью приемлющий Епископов французских, при чём следующая надпись: «Изгнанному духовенству французскому оказует гостеприимство и промышляет ему содержание»{1151}.

Затем последовало и признание{1152}, хотя даже в начале августа содержание официального ответа из Ватикана ещё не было предано гласности. «Папа опасается, — пояснял Кассини, — что, опубликовав ответ, рассердит французов, по отношению к которым надеется играть роль нейтральной державы»{1153}. Впрочем, официальное признание Людовика XVIII Папой Римским мало что меняло в перспективе: после Кампоформийского мира Директория провозгласила Римскую республику и перевезла Папу на территорию Франции.

На фоне нерешительности Папы неудивительным становится и отношение к Месье других итальянских государств, которое хорошо видно на примере Сардинии. Казалось бы, она должна была одной из первых признать права Бурбонов, связанных с династией родственными узами. Тем не менее 16 (27) июня полномочный министр России в Турине граф Г.О. фон Штакельберг сообщал графу Остерману, что касательно признания Людовика XVIII сардинский «двор ещё не принял никакого решения и похоже, что он хочет подождать, какую сторону примут как другие дворы, так и сам Месье». В Турине предполагали, что он покинет Верону и направится либо к Конде, либо в Испанию{1154}. При дворе Людовика XVIII подозревали, что столь дурное для Франции влияние на короля Сардинии оказывает его министр, Граниери (Granieri), которого называли «якобинцем» и даже предполагали отправить епископа Арраса, чтобы попытаться его нейтрализовать{1155}. В конце декабря 1795 г. последовало новое оскорбление: Людовик XVIII попросил своего тестя дать графу д’Артуа статус чрезвычайного посланника, чтобы тот, отправившись в Лондон, мог получить защиту от кредиторов, однако король Сардинии отказал, и пришлось просить Екатерину II{1156}.

Не признала Людовика XVIII и Венеция: выяснив, что король направил извещения о вступлении на престол в Санкт-Петербург, Вену, Лондон и Мадрид, здесь предпочли подождать сведений о решении этих дворов{1157}. Позднее, уже в 1796 г., когда Венеция вышлет Людовика XVIII со своей территории, реакция Петербурга на это событие будет весьма резкой и незамедлительной. В письме к Мордвинову, посланному из Санкт-Петербурга 13 мая 1796 г., вице-канцлер Остерман отметит сожаление императрицы о том, что «Сенат до такой степени подчинился повелительному тону французских цареубийц»{1158}. А в ноте, направленной в то же время русским правительством Венецианскому сенату, будет выражена полная поддержка всем требованиям изгнанного монарха{1159}.

Таким образом, Людовику XVIII ничего не оставалось, кроме как делать хорошую мину при плохой игре. Весьма показательно в этом отношении его письмо{1160}, отправленное 9 января 1796 г. из Вероны Екатерине II:

Я постиг те советы, которые она [императрица. — Д. Б.] пожелала мне дать, и я уже постарался извлечь из полученного пользу и с искренним удовлетворением увидел одобрение Вашим Императорским Величеством всех моих принципов и границ моего милосердия в декларации, которую я посчитал должным адресовать французскому народу В записке, переданной герцогу д’Аркуру Милордом Гренвилем 22 июня, я обнаружил ту искренность и благорасположение, которые мне пообещало Ваше величество, поскольку там не только мои права признаны неоспоримыми, но и самым законным и щедрым образом высказано намерение принять участие в восстановлении Французской Монархии, облеченной законной властью, в возрождении религии и возврате собственности. Его Британское Величество подкрепило содержащиеся там заверения, оказав содействие Роялистам в Вандее и Бретани и постаравшись предоставить моему брату возможность их возглавить.

Как мы видим, Людовик-Станислас чрезвычайно ценил поддержку Екатерины II{1161}. Но интересно и другое: Людовик XVIII предпочел сделать вид, что Англия его признала, хотя в его письме речь идёт о том самом ответе Гренвиля д’Аркуру, который был процитирован выше и едва ли допускал двойное толкование.

В то время как король Англии признал его, отмечал далее Людовик XVIII, Император, как кажется, удвоил сдержанность, с которой он всегда ко мне относился. Я не могу ни жаловаться на его намерения, ни тем более быть им судьей, поскольку мне никогда не удавалось их постичь, однако Ваше Императорское Величество несомненно признаёт, что я не могу оставаться безразличным к многочисленным демаршам Венского Двора, таким как неодобрение, высказанное им по поводу различных положений моей декларации, к подозрению, которое она вызвала, к отказу Императора предоставить мне возможность приблизиться к тем районам, где моё присутствие со дня на день может стать принципиальным […]

Сам же он, как говорилось далее, намерен был прекратить бездействие, которое меня унижает, давит на меня, вредит и моей чести, и моему делу — и отправиться на поиски моего Трона или же моей могилы в то единственное на земле место, которое для меня предназначено, во Францию.

При таких отношениях с императрицей, казалось бы, что уж в России его признание королём Франции не должно было встретить никаких проблем. Однако и здесь всё было не так просто, хотя на сей раз не по чужой вине.

О смерти Людовика XVII в Санкт-Петербурге стало известно из доставленных в столицу газет самое позднее 22 июня (3 июля){1162}. Екатерина II поторопилась объявить о признании Месье новым королём Франции, но когда прошел месяц, а никаких официальных бумаг так и не было получено, петербургский двор осознал, что сам поставил себя в смешное положение. Ситуация казалась тем более пикантной, что посланник принцев, граф Эстерхази, не мог дать по этому поводу никаких разъяснений.

Наконец, 17 (28) июля Эстерхази, не выдержав, написал в Верону одному из приближенных Людовика XVIII, барону де Флашсландену, о том, что без официального извещения Петербургский двор не может даже объявить траур по покойному монарху. «Сама Императрица выразила мне своё удивление, — отмечает посол, — по поводу того, что от Короля нет никаких известий, тогда как, с одной стороны, его письмо г-ну принцу де Конде опубликовано во всех газетах», а с другой — граф Румянцев успел получить депешу из Вероны, отправленную после вступления Месье на престол, где тот уже именуется Людовиком XVIII{1163}.

Дальнейшая переписка графа Эстерхази показывает, что он решительно не понимал, что происходит. Недоуменные письма барону де Флашсландену и герцогу де Серану{1164} отправляются им одно за другим по мере того, как в Петербурге становится известно, что новый монарх постепенно извещает весь мир о своем вступлении на престол. Весь мир, кроме России.

Не совсем ясно, чего граф Эстерхази пытался достичь своими упреками притом, что ответ на свои запросы он вполне мог получить и месяца через два. Тем не менее ровно через неделю после первого послания он снова пытается побудить окружение Людовика XVIII вспомнить о России, укоряя его в том, что король Пруссии получил официальное извещение, но Людовика XVIII всё равно не признал, тогда как Екатерина II с удовольствием признала бы, но, увы, не получила извещения{1165}. 27 июля (7 августа) Эстерхази делится с Флашсланденом своей радостью: он узнал, что курьер отправлен! Может быть, предполагает он, двор из экономии поручил ему сначала проехать через Вену?{1166}

Однако 3 (14) августа курьер всё ещё не прибыл. Эстерхази в отчаянии пишет Флашсландену:

Я уж и не знаю, дорогой барон, какому святому мне молиться, поскольку не получил никакого письма ни от вас, ни от Короля; в этом есть что-то необъяснимое, и что тем более неприятно, так это то, что газеты полны письмами Короля к другим государям.

Посол даже пытается заняться математическими выкладками:

Представив себе, что новости [о смерти Людовика XVII. — Д. Б.] потребовалось 15 дней, чтобы до вас дойти, вот уже два месяца, как она вам известна, а даже обычной почте хватает месяца, чтобы известья достигли нас{1167}.

Примерно в том же духе составлено и отправленное им четырьмя днями позже послание герцогу де Серану:

Я не знаю, чему приписать столь необычное молчание; даже если бы курьер пал замертво, я бы уже успел обычной почтой получить с десяток писем с того дня, когда о Событии{1168} стало известно в Вероне. Это причинило мне немало неприятностей, и сама Императрица не скрыла от меня своё удивление, поскольку здесь известно, что Король написал уже всем{1169}.

Из переписки видно, что смущение, которое испытывал Эстерхази, чувствовали и другие приближенные Людовика XVIII. Так, например, епископ Арраса, узнав, что официальное сообщение так и не дошло до Петербурга, просит графа Штакельберга передать Остерману, что этот Принц не способен пренебречь столь существенной обязанностью и (как только поступили новости о смерти его племянника) отправил Её величеству Императрице письмо, задержать которое могла лишь ненадежность почты{1170}.

Официальное извещение (отправленное из Вероны, если верить дате, 24 июня) достигло Санкт-Петербурга{1171} лишь 13 (28) августа, и Екатерина II смогла, наконец, объявить четырехнедельный траур по скончавшемуся королю Франции{1172}.

На мой взгляд, эта ситуация весьма показательна: лишённый привычного для монархов бюрократического аппарата и курьерской службы король у других европейских государей вызывает порой удивление, а порой и неприязнь. И его счастье, что эти промахи не повлияли (по крайней мере, внешне) на отношение к нему Екатерины II: когда русское правительство направляет Мордвинову инструкции посетить Людовика XVIII в Вероне и поздравить его, то специально указывается, что он должен сразу же доложить Её Императорскому Величеству о том, как была воспринята его миссия{1173}.

И здесь проявилась ирония судьбы: принять поздравления от Екатерины II королю довелось только год спустя. После того как под нажимом Франции Людовику XVIII было предписано покинуть Верону, Остерман поручил встретиться с ним уже полномочному министру России во Франции И. М. Симолину. В депеше, отправленной из столицы 17 июля 1796 г., говорилось:

Императрица пожелала, чтобы вы сопроводили это действие заверениями в самой искренней дружбе{1174} и всем тем, что позволит Королю Франции лучше почувствовать тот интерес, который к нему не перестает испытывать Её Импское В., а также искренность её желания, чтобы те же чувства разделяли союзные ей Державы{1175}.

Борьба за признание Людовика XVIII королём Франции отражает лишь один аспект взаимоотношений этого монарха и французских роялистов с европейскими державами.

Как бы Людовик XVIII ни старался обеспечить международную поддержку своим начинаниям, как бы ни зависел от других стран политически и финансово, сколько бы ни заявлял, что надеется «на помощь Господа и своих могущественных союзников»{1176}, какую бы ставку роялисты ни делали на вооружённые силы антифранцузской коалиции, они никогда не забывали о том, что до Революции Франция была великой державой, которую многие мечтали ослабить. С первых же революционных лет велись разговоры о том, как и чем придётся платить за помощь иностранцев в подавлении мятежа, поскольку 1789 год, по сути, перечеркнул все союзы, которые заключались Францией с европейскими странами. В памяти ещё была жива фраза, которую произнёс Фридрих II в разговоре с английским дипломатом после захвата Силезии: «Не говорите мне о величии души! Государь должен иметь в виду только свои выгоды»{1177}.

Особой опасности следовало ожидать со стороны германских государств. Когда ещё в 1790 г. барон де Ролл (Roll){1178}, посланец графа д’Артуа, беседовал с герцогом Брауншвейгским, тот сказал, что за определённые уступки на границах Франции он немедленно придёт на помощь королю{1179}. Когда Людовик XVI стал вести в начале 1792 г. переговоры о вооружённом вмешательстве Пруссии, Фридрих-Вильгельм II сразу же поставил вопрос о том, что хочет в качестве компенсации герцогства Юлих и Берг{1180}, владельцу которых должно было быть выделено возмещение за счёт Эльзаса{1181}.

Впрочем, на Эльзас претендовала Австрия. Маркиз де Бутийе (Bouthillier){1182}, один из высших штабных офицеров в армии Конде, с горечью писал в своих мемуарах: он не обвиняет императора в том, что тот любил Революцию во Франции и разделял её принципы, однако не может простить ему желание поживиться за счёт Франции. Всё доказывает, отмечал он, что с 1790 г. истинная цель Австрии — расчленение Франции: «Мы видели в момент вторжения в Эльзас обращения к жителям этой провинции с поздравлениями, что они снова стали немцами»{1183}. Граф де Ферран также писал в мемуарах про прокламацию, выпущенную в 1793 г. генералом Вурмзером{1184}, где тот напоминал эльзасцам, что они немцы{1185}. В 1795 г., по мнению Доде, и принц Конде, и его офицеры, постоянно общавшиеся с австрийцами, полагали, что Австрия хочет присоединить к империи как минимум Эльзас, а как максимум — Лотарингию и Франш-Конте{1186}. Поглядывали австрийцы и на север Франции. В письме от 28 ноября 1795 г. лорд Макартни передавал свой разговор с членом королевского Совета маркизом де Жокуром: они обсуждали, что как бы Австрия ни хотела получить Лилль и Валансьен за поддержку Людовика XVIII, Франция никогда их ей не отдаст{1187}. В то же время маркиз де Бомбель (Bombelles){1188} записал в дневнике, что Бланк (Blanc), гражданский комендант Констанца, оказал мне знак доверия и признался, что Венскому двору обещан ряд мест в нашей Фландрии и нашей Эно{1189}, так же как безраздельное владение Эльзасом, но что Лотарингия останется Людовику XVIII{1190}.

Всё это заставляло относиться к помощи австрийцев с немалой настороженностью, а Людовик XVIII также воспринимал дом Габсбургов «если и не как бесспорного врага, то, по крайней мере, как коварного союзника»{1191}.

Хотя Великобритания не имела с Францией общих границ, отношение к ней было не более благожелательным: весь XVIII век шла борьба за колонии, и французы не забыли поражения в Семилетней войне. Англичанам же казалось, что те огромные деньги, которые они тратят на поддержку роялистского движения, позволят поставить точку в долгом морском соперничестве обеих держав. Мадам де Кампан в своих воспоминаниях напоминала слова Марии-Антуанетты о Питте:

Этот человек — смертельный враг Франции, он берёт жестокий реванш за недальновидную поддержку версальским кабинетом американских повстанцев. Он хочет, уничтожив нас, навсегда обеспечить превосходство своей страны на море…{1192}

Дело явно было не только в отсутствии любви королевы к Великобритании. В данной лорду Макартни инструкции{1193} предлагалось донести до Людовика XVIII мысль о том, что и Англия, и Империя ожидают от Франции, после воцарения там короля, возмещения за «неспровоцированное нападение», то есть за то, что Франция начала войну первой. В качестве компенсации и за это, и за оказанную поддержку они мечтали о территориальных приобретениях в колониях{1194}.

Одним словом, французы не знали, кого из союзников следует более опасаться. А. Карре, издавший дневник адъютанта принца Конде маркиза Эймера де ла Шевальри (Aymer de la Chevalerie){1195}, отмечал, что «эмигранты рассматривали Англию, как своего извечного врага». В то же время «в армии Конде, как и в Лондоне, полагали, что контрреволюция под руководством австрийцев приведёт к расчленению Франции»{1196}. В январе 1796 г. в письме к графу де Сен-При Людовик XVIII просил выяснить намерения России на этот счёт:

Какова истинная цель тройственного союза и склонна ли Императрица согласиться либо на расчленение Франции, либо на изменение её конституции, либо, наконец, на смену династии?{1197}

Весной 1797 г. роялистские агенты в Париже высказывали королю опасения, что иностранные державы разделят Францию, как Польшу{1198}.

Впрочем, эмигранты спокойно использовали разговоры о гипотетических территориальных уступках как аргументы в политическом торге с другими странами. Как писал в мае 1794 г. граф Эстерхази принцу Конде, если бы державы коалиции признали графа Прованского Регентом и призвали его к армиям, которые вторгаются во Францию, это позволило бы ему реализовать свою власть и сделать законными и прочными те уступки и жертвы, на которые Франции придётся пойти{1199}.

Дополнительное измерение всем этим планам и опасениям придавали успехи республиканских войск. В то время как великие державы думали о том, чтобы увеличить свои территории за счёт Франции, роялисты прикидывали, сможет ли восстановленная монархия сохранить завоевания Республики, и ради этого готовы были поменьше опираться на иностранную помощь. Летом 1795 г. один из английских дипломатов докладывал в Лондон о беседе с Г. Моррисом. Тот полагал, что воцарение Людовика XVIII нереально без участия европейских держав, а это создаёт совершенно новую ситуацию во внешней политике: король вынужден будет опираться на Англию и Австрию, и те смогут потребовать плату за свою помощь. Англии он предлагал взять её деньгами, а до того времени, как долг окажется выплачен, оккупировать ряд французских городов.

Он настаивал на том, что это вещь чрезвычайной важности не только потому, что это позволит нашей стране и Австрии приглядывать за Францией, но и с точки зрения предотвращения планов Пруссии, которая, очевидно, имеет своей целью вызывающий наибольшие опасения план увеличения территории в Германии, что может быть возможным лишь в союзе с Францией, причём Францией, в чьём владении останутся приграничные территории, включая Фландрию, а также протянувшейся от Рейна до океана{1200}.

Несколькими месяцами позже на те же темы беседовали в Вероне лорд Макартни и епископ Арраса. Напомнив, что с XV по XVII в. Англия и Франция были в хороших отношениях, прелат выступил за то, чтобы разорвать договоры с Австрией и установить союз с Англией, предоставив той торговые преференции. Он предполагал, что расходы Англии должны быть возмещены (здесь он совпадал с Моррисом), тогда как территориальные уступки Австрии едва ли приемлемы, а та вряд ли согласиться без них обойтись. В ответ Макартни заявил, что Франция и так расширилась больше, нежели это в её интересах и в любом случае, Великобритания не одобрит её экспансии за Рейн, поскольку уже присоединение Эльзаса и Лотарингии не вызывает у англичан восторга{1201}.

К 1799 г. в этом плане ничего не изменилось. В докладе, подготовленном в апреле по заказу английского правительства, говорилось, что от Людовика XVIII следует ожидать восстановления Франции в границах 1789 г., и давался совет создать на границах с Голландией ряд укреплённых пунктов, которые бы занимали войска стран коалиции{1202}. В то же время один из влиятельных эмигрантов барон де Монтьон (Montyon){1203} с опасением писал графу де Сен-При из Лондона, что если король будет возведён на трон какой-либо из иностранных держав, то кажется весьма вероятным, что Франции придётся отказаться от своих завоеваний{1204}.

Все эти разговоры не только создавали немалое напряжение в отношениях между роялистами и европейскими державами, но и подогревали нарождающийся французский национализм — здесь республиканцы и роялисты разделяли одни и те же убеждения и предрассудки{1205}. «Среди эмигрантов и среди революционеров, в Совете принцев и в манифестах Комитета общественного спасения услуги, оказанные англичанами, рассматривались как вероломные»{1206}.

Те же мысли постоянно звучат в переписке современников и в многочисленных мемуарах. В первой половине 1795 г. герцог д’Аркур в послании графу Прованскому утверждал, что пока страны коалиции не признали его Регентом, французы «видят в союзниках лишь естественных врагов Франции, против которых они столько воевали в предыдущих войнах»{1207}. Ж.-М. Ожеар рассказывал, что когда он обсуждал Веронскую декларацию с Карлом Австрийским, тот сказал, что Людовик XVIII должен говорить и действовать во главе армии, и армии французов. Может ли он надеяться во Франции на лучший приём, если прибудет вместе с иностранцами? Опыт последних трёх лет свидетельствует об обратном{1208}.

В перехваченном республиканцами письме, адресованном Шаретту графом д’Аварэ 13 августа 1795 г., говорилось о том, что отныне надежду переправить его во Францию король может возлагать в основном на Англию, но одновременно в задачу генералу входило «смягчить тот отрицательный эффект, который может произвести во Франции явное доверие, оказываемое англичанам»{1209}. Множество свидетельств, мягко говоря, настороженного отношения окружения Людовика XVIII и других роялистов к англичанам можно найти и в мемуарах де Пюизе{1210}, а также в сохранившейся переписке{1211}. Показательно в этом плане также письмо одного из эмигрантов, который прямо заявлял: «По мне, так лодка угольщика более надежна для Бурбона и в особенности более пристойна, нежели английская эскадра»{1212}. В сентябре 1795 г. сам Людовик XVIII писал Шаретту о провале различных планов реставрации извне: «Это для меня лишнее доказательство того, что Провидение желает, чтобы я был обязан короной лишь моим отважным подданным»{1213}.

В январе 1796 г. Мадам Руаяль сообщала Людовику XVIII из Вены:

В Париже умирают от голода и ворчат на правительство. В провинциях не хотят больше ассигнатов; там ненавидят всё, что исходит из Парижа и в полный голос хвалятся дворянским происхождением. Настроения очень сильно изменились, однако иностранцев ненавидят, и не без причины, и всё ещё заблуждаются по поводу своего государя, когда видят его воюющим против своих подданных{1214}.

В письме лорду Гренвилю от 8 марта 1797 г. Уикхэм отмечал, что во Франции проявляется ярко выраженная подозрительность по отношению к любому иностранному вмешательству и прочно укоренённое в умах всех французов убеждение, что воюющие ныне с Францией державы не имеют иных целей, кроме уничтожения или разделения их страны{1215}.

Эти чувства разделяли с роялистами и конституционные монархисты. Малуэ позднее вспоминал:

Будучи сторонником гражданской войны во Франции, я встал бы на сторону французов-роялистов против республиканцев, однако вооруженная коалиция против Франции — это для меня совсем иное дело. Я с грустью наблюдал за покорением моей страны иностранцам; победа партии Конвента казалась мне не менее одиозной{1216}.

Таким образом, то, что изначально казалось роялистам формальным актом, не представлявшим никакой проблемы — признание воцарения законного монарха из династии Бурбонов, в итоге оказалось лакмусовой бумажкой, наглядно показавшей тот объём противоречий, которые накопились в отношениях между графом Прованским и европейскими странами. То, что из великих держав короля признала только Россия, можно трактовать и как провал его дипломатии, и как успех дипломатии Французской республики.

Однако, как мы видели, ситуация была значительно более многофакторной. Людовик XVIII, с одной стороны, надеялся на иностранную помощь, ожидал её и просил о ней, а с другой — постоянно думал о том времени, когда придётся платить по счетам. Европейские монархии в большинстве своём не питали к Бурбонам тёплых чувств и рассчитывали использовать Французскую революцию в своих интересах. Победа над Республикой должна была стать не только и не столько победой над Революцией, сколько победой над давним соперником. Никто не был заинтересован в сильной Франции, и это удивительным образом сближало интересы республиканского правительства и короля в изгнании. Весьма показательна в этом отношении фраза, произнесённая Людовиком XVIII в разговоре с лордом Макартни, когда тот осторожно попытался прощупать, как король видит будущие компенсации странам коалиции. Английский дипломат с изумлением услышал, что Людовик XVIII согласен лучше видеть Францию могущественной республикой, нежели изувеченной монархией, к тому же очевидно, что любые территориальные уступки вызовут всеобщее восстание французов, каких бы политических убеждений те ни придерживались{1217}.

Взаимное недоверие между Людовиком XVIII и странами коалиции привело к тому, что победы французских армий стали вызывать у короля смешанные чувства. Они, несомненно, уменьшали его шансы на реставрацию извне, заставляли его опасаться за свою безопасность и всё больше удаляться от французских границ, но одновременно внушали ему законное чувство гордости соотечественниками, весь XVIII в. терпевшими одно поражение за другим, и заставляли задумываться о том, как сделать так, чтобы монархия унаследовала успехи Республики.

По сути, для этого был лишь один путь: добиться реставрации собственными силами, в минимальной степени использовав войска коалиции. Та информация, которая доходила из Франции до Людовика XVIII, убеждала его, что, в отличие от первых лет существования Конвента, это вполне возможно. К тому же со второй половины 1794 г. стали идти активные разговоры о мире, а к середине 1795 г. от коалиции осталось совсем немного: Англия, не готовая бросать в бой свои войска, Австрия — союзник весьма ненадёжный, и Россия, находящаяся за несколько тысяч километров. Всё это привело к тому, что уже с конца 1794 г. в планах короля начинается переориентация на иной сценарий восстановления королевской власти: не извне при некоторой поддержке изнутри страны, а изнутри при некоторой поддержке извне.

ГЛАВА 9

УПУЩЕННЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ

Объявив лидерам контрреволюционного движения и европейским державам о вступлении на престол, Людовик XVIII сразу же принялся за ревизию и реорганизацию того наследства, которое ему досталось. Отныне он был полноправным королём Франции и нёс полную ответственность как за успехи, так и за провалы борьбы с Революцией. Ещё весной 1795 г. граф де Ферран, имевший среди эмигрантов репутацию консерватора, направил графу Прованскому мемуар, в котором настаивал на том, что реставрация во Франции удастся, лишь если действовать изнутри страны{1218}. В Вероне всё больше приходили к тем же выводам.

В первую очередь внимание Людовика XVIII было приковано к восточным департаментам, которые казались наиболее перспективными в плане организации антиреспубликанского восстания, поскольку на восточных рубежах Франции стояли австрийские войска и армия Конде. Взойдя на трон, король отправил в неё больше сотни крестов Св. Людовика{1219}, чтобы выразить свою поддержку верно сражавшимся за восстановление монархии дворянам.

В июне 1795 г. в Верону был вызван граф де Преси (Précy){1220}, прославившийся обороной Лиона от войск Конвента. Король обнял его при встрече, выказал графу немало уважения{1221} и поручил несколько дипломатических миссий. 11 июля ему было присвоено звание бригадного генерала (maréchal de camp){1222}. Все эти милости тем более объяснимы, что англичане стремились вбить клин между де Преси и королём, чтобы контролировать графа и сделать его зависимым от них. В мае 1795 г. английский посол в Турине писал:

Г-ну де Преси известна непопулярность Месье, и хотя он едва ли может избежать переписки с ним и демонстрации должного уважения к этому несчастному принцу, он не должен связывать себя какими-либо чёткими обязательствами на сей счёт: я предотвратил его приезд в Верону и порой говорил ему, что «возможно, стоит работать скорее для Месье, чем вместе с ним»{1223}.

Тем не менее де Преси будет верно служить Людовику-Станисласу вплоть до прихода к власти Бонапарта, который заключит графа в тюрьму. После выхода на свободу контакты де Преси с королём станут менее тесными, однако и в 1814 г. семидесятидвухлетний офицер примет от монарха пост командующего национальной гвардией Лиона.

По письмам лорда Макартни, отправленным во второй половине 1795 г., видно, что, получая информацию о слабости власти Конвента, о том, что народ недоволен его правлением и стремится восстановить монархию, король делал ставку на одновременный удар извне и изнутри. Прежде всего, он добивался разрешения австрийцев прибыть к армии Конде. Узнав о смерти Людовика XVII, граф де Ферран даже разработал следующий план. Он предлагал королю появиться в первой же деревеньке на французской территории со стороны Юры (а на этой границе, как он полагал, у роялистов было много сторонников) и издать прокламацию, объявляющую Конвент распущенным и призывающую в Безансон всех членов Учредительного собрания, которые не голосовали позднее за казнь короля. По мысли де Феррана, если Людовик XVIII начнёт своё царствование именно с этого, он покажет тем самым подданным, насколько он им доверяет, и продемонстрирует, что не мыслит реставрации без их участия{1224}. Нет никаких свидетельств о том, что план этот королём был одобрен, однако воссоединение с войсками Конде позволяло добиться двух целей сразу: с одной стороны, с наименьшими трудностями и быстрее всего оказаться на территории Франции, с другой — продемонстрировать подданным, что король не сидит сложа руки, поскольку это уже начало вызывать в роялистской среде нежелательные разговоры о пассивности нового монарха. Как писал жене находившийся в это время в России граф Эстерхази, Король в Вероне ест, переваривает пищу и не действует […] Когда оружие в руках Шаретта вернёт Королю корону, нужна будет энергичность, чтобы её носить, таланты, чтобы восстановить порядок, а я вижу слабость и любовь к переговорам на месте твёрдости и необходимой деятельности{1225}.

И хотя российская «разведка» доносила, что, на самом деле, Людовик XVIII лишь делал вид, что собирается отправиться к принцу Конде{1226}, планы эти были абсолютно реальны. Принц даже подталкивал Людовика к тому, чтобы явиться к войскам, не спрашивая австрийцев (как мы увидим, впоследствии он так и сделает). В сентябре он писал епископу Арраса:

Что нам следует делать в настоящий момент? Король заточён в Вероне, в землях державы, которая открыто держит посла у его мятежных подданных. Признаюсь, мне это кажется чудовищной непристойностью. Король Пруссии недавно сказал в узком кругу: «Король Франции напрасно старается, он никогда не выкарабкается, если только не станет настоящим французским дворянином, во главе своего дворянства и своих верных подданных и не начнёт сражаться рядом с ними и как они». Должны ли мы с ним согласиться, мой дорогой епископ? Прав ли он? Пусть спорят, пусть колеблются, пусть переворачивают [с ног на голову] всё, что хотят, всё равно мы к этому придём. Я отлично знаю, что идеи Версаля всегда этому противоречили, но сердце моё кровью обливается за Короля. В Вероне не находятся на высоте положения, жертвуют основами королевской власти ради мелочей, относящихся к её достоинству. И что? Я бы сказал, что само это достоинство стало бы в глазах Европы стократ больше, если бы тот, кто им облечён, принёс бы его в жертву энергии своей души. Но как, скажут, Король может оказаться в армии Императора, когда тот ему отказывает даже в убежище?! Именно потому, что тот ему в нём отказывает, у Короля нет иного выхода, кроме как обеспечить самому себе единственный ему подходящий. Пусть Король превратится в графа де Лиля в том единственном месте, где он может обнажить свою шпагу, и точно вам говорю, что граф де Лиль{1227} скоро вновь сделается Королём со шпагой в руках{1228}.

Ведь если Император разрешил сражаться в армии Конде любому французскому дворянину, пояснял принц, какие у него основания запретить это графу де Лилю? Действительно, формально Людовик XVIII, пребывая за границей «инкогнито», под так называемым заменяющим титулом (titre de remplacement), имел право поступить подобным образом, однако в 1795 г. эти планы не реализовались.

В то же время король уделял особое внимание роялистскому подполью в восточных департаментах. За него отвечали де Преси и маркиз де Дигуан (Digoine){1229}, и осенью 1795 г. они были заняты подготовкой восстания{1230}, находясь в постоянном контакте с Уикхэмом{1231}. Макартни докладывал в Лондон:

Каждый день мы получаем сообщения о всё возрастающем недовольстве в большинстве французских провинций и о возможности всеобщего восстания против нового правительства. Я льщу себя надеждой, что эта ситуация может быть благоприятной для дела Короля, особенно при том, что королевским агентам во Франции были даны инструкции объяснять и трактовать отдельные части Манифеста таким образом, чтобы устранить любые сделанные в его адрес возражения{1232}.

По имевшимся у британского посланника сведениям, Сент-Джеймский двор получал информацию о назревавшем восстании и из независимых источников{1233}. Планировалось, что мятеж начнётся, как только король окажется на территории Франции, но этому препятствовало нежелание австрийцев видеть его в рядах армии принца Конде. В бумагах Уикхэма сохранились даже проекты сделать Лион столицей Франции (чтобы тот предложил остальным частям королевства к нему присоединиться), в начале июня 1795 г. они были одобрены Георгом III, однако Уикхэму посоветовали согласовывать свои действия с принцем Конде{1234}. В конце июня 1795 г. Уикхэм писал:

Я считаю, что обязан поощрять усилия объединённых сил извне, поддерживая связь с роялистами изнутри, и предоставить в будущем этим последним возможность выйти на сцену, когда представится подходящая возможность, особенно обращая внимание на то, чтобы они не начали действовать, пока не будут поддержаны извне{1235}.

Таким образом, австрийцы оказывались хозяевами положения. Армия Конде им подчинялась, они могли перебрасывать её с места на место по собственному желанию, а отказывая Людовику XVIII в праве к ней прибыть, de facto блокировали тот вариант реставрации монархии, который казался наиболее перспективным и новому королю Франции, и английскому правительству. Это, безусловно, лишний раз заставляло усомниться в искренности Франца II, но ничего с этим сделать Людовик XVIII не мог.

15 ноября принц Конде неожиданно получил письмо от фон Вюрмзера{1236} с требованием (принца особенно задело, что это не было ни предложением, ни просьбой), как только он окажется на французской территории, издать приложенную к письму декларацию, не меняя ни единого слова. В ней, в частности, принц должен был заявить, что король абсолютно уверен, будто империя не стремится ни к завоеванию Франции, ни к территориальным приобретениям за её счёт. Конде с возмущением отказался от такой декларации и запросил полномочий у Людовика XVIII. Мнения Совета разделились{1237}, и он не успел ещё прийти к единому решению, как Конде сообщил, что планы австрийцев переменились и вопрос отпал сам собой вместе с шансами французов форсировать Рейн и вступить на территорию Франции{1238}. Приближалась зима и с надеждами встретить её на родине королю пришлось распрощаться.

Стремление Людовика XVIII прибыть к армии Конде имело и ещё одно объяснение: пока король оставался в Вероне, принц считал себя ответственным за работу роялистских агентов в восточных департаментах. Координация действий между его армией и силами сопротивления республике внутри страны была, безусловно, необходима, однако Конде вмешивался и в иные вопросы, а с принцем крови поневоле приходилось считаться. Весьма характерно в этом плане послание Уикхэма лорду Гренвилю от 25 мая 1795 г.{1239}, в котором он сообщал, что во Франш-Конте появился маркиз де Монсьель (Мопсіеl) с письмом, содержавшим определённые предложения, адресованные состоятельным людям провинции. Целью этих предложений было формирование союза для восстановления монархии, католической религии и возвращения конфискованных земель. Однако из армии принца Конде стали поступать требования изгнать Монсьеля из Франш-Конте, поскольку никаких переговоров с таким человеком якобы вести невозможно. Рассказавший всё это Уикхэму французский дворянин не сомневался, что речь идёт о позиции даже не самого принца, а скорее его окружения.

Английскому послу пришлось разбираться в этой истории, и он выяснил, что Антуан-Мари-Рене, маркиз де Терье де Монсьель (1757–1831) был человеком весьма заметным. Он происходил из старого дворянства Франш-Конте, избирался в 1790 г. председателем администрации департамента Юра, затем стал в 1792 г. преемником Ж. М. Ролана на посту министра внутренних дел. Несмотря на то что современники знали об особом доверии к де Монсьелю со стороны Людовика XVI{1240}, и одно время даже ходили слухи о назначении его наставником дофина{1241}, и он сам, и круг его друзей воспринимались как революционеры и конституционалисты. Поговаривали, что именно планы де Монсьеля и его соратников Бертрана де Мольвиля, Малуэ, Малле дю Пана и Клермон-Тоннера сформировать вооружённые части для защиты короля, которые не ассоциировались бы ни с иностранцами, ни с эмигрантами, спровоцировали и 20 июля, и 10 августа 1792 г.{1242}

Уикхэму, несмотря на его отличные отношения с монаршьенами, пришлось занять довольно жёсткую позицию: при личной встрече он прямо спросил, готовы ли де Монсьель и его друзья в должной форме выразить свою покорность принцам. В ответ бывший министр внутренних дел дипломатично заявил, что прежде чем предпринимать такие шаги, он должен быть уверен, что они не будут «с презрением отвергнуты». Дальнейший разговор, по сути, превратился в обсуждение сделки: Уикхэм убеждал де Монсьеля, что принцы не будут давать никаких частных гарантий, поскольку уже заявили публично о готовности всех простить; его собеседник просил посодействовать в освобождении генерала Лафайета, Уикхэм, в свой черёд, не отказывал, но увязывал это содействие с подчинением принцам. Любопытно при этом, что 1814 г. Монсьель встретил в свите графа д’Артуа.

Другой эмигрант, готовивший восстание во Франш-Конте, некто Фавернэ (Favernay), также вызвал негодование принца Конде, потребовавшего от Уикхэма не иметь с ним дела, поскольку тот якшался с конституционалистами и даже с самим Малле дю Паном. «Аналогичным образом, — вздыхал Уикхэм, — у меня забрали практически всех, кого я использовал для работы по Франш-Контэ»{1243}. В том же письме посол жаловался, что принц Конде наотрез отказался обратиться с письмом поддержки к монархистам в Лионе и департаменте Юра, которого настойчиво добивались англичане, поскольку по статусу те должны обратиться к нему первыми. Лионцы же в итоге стали страшиться возвращения эмигрантов не менее, чем возвращения якобинцев{1244}.

На западе основную ставку Людовик-Станислас делал на вандейцев и шуанов. В 1793 г. монтаньяры не раз говорили о том, что из Вандеи распространяется «микроб гражданской войны»{1245}; теперь это должно было стать реальностью.

1 февраля 1795 г., будучи ещё графом Прованским, он направил Шаретту послание, в котором говорил о «своём восхищении, своей признательности, горячем желании присоединиться к нему, разделить его невзгоды и славу» и призывал к согласованным действиям «между тем, чьи подвиги сделали его вторым основателем монархии, и тем, кто по рождению своему призван править»{1246}. Определённую двусмысленность ситуации придавало то, что именно в это время Шаретт вёл переговоры о заключении мира с Республикой, о чём Месье, разумеется, не знал. Тем не менее, даже заключив мирный договор в Ля Жоней, Шаретт ответил принцу с не меньшей теплотой:

Послание, которым почтили меня Ваше Королевское Высочество, привело в восторг мою душу. Как, я испытаю счастье увидеть вас, сражаться под вашим командованием за прекраснейшую из целей!

Очевидно, просто поставить на этом точку было невозможно, поскольку войска вандейцев уже сложили оружие. Поэтому далее Шаретт осторожно добавляет:

Возможно, монсеньёр, кто-то уже пытался бросить тень на что-то из того, что я сделал. Возможно, они извратили мои истинные мотивы. Но если я загляну в себя, я увижу в глубине своего сердца честь настоящих французских рыцарей. […] С чистой совестью я скажу своим цензорам: «Кабинетные политики, вы, которым не ведомы законы необходимости, кто судит лишь по видимости, приезжайте же, чтобы узнать, какие неумолимые обстоятельства заставили это сделать меня и моих отважных товарищей по оружию, приезжайте, чтобы оценить те выгоды, которые могут из этого проистечь во всех отношениях». Сейчас действия не согласованы, но если партии будут лучше связаны между собой, операция станут лучше скоординированы, мы ведь сможем ожидать, что они станут и более эффективными{1247}.

У Месье не было иного выхода, кроме как принять эти слова за чистую монету. Став королём, он 8 июля 1795 г. направил вандейцу новое послание:

Я получил, месье, с удовольствием, которое вам не трудно себе представить, свидетельство вашей преданности, а о вашей верности и говорить нечего: если бы у меня были хотя бы малейшие сомнения на сей счёт, я был бы не достоин, чтобы мне служили и вы, и ваши храбрые товарищи по оружию.

Провидение поместило меня на трон. Первый и наиболее достойный способ, которым я могу воспользоваться своей властью, — это узаконить ваше командование [войсками. — Д. Б.], которое до сих пор опиралось лишь на вашу храбрость, подвиги и доверие моих отважных и верных подданных. Таким образом, я назначаю вас командующим моей католической и королевской армией. Подчиняясь вам, она будет подчиняться мне самому{1248}.

Людовик XVIII предполагал, что «перемирие», как он называл договор с Республикой, остаётся в силе. Ещё не зная, что Шаретт вновь взялся за оружие, король планировал его к этому подтолкнуть. Роялистские агенты также во многом связывали свои планы с вандейским мятежом. «У нас нет и не должно быть другой надежды, кроме как на волнения внутри страны, на Шаретта и на тот ужас, который он должен внушать Конвенту»{1249}, писал один из них.

Назначение Шаретта главнокомандующим должно было, по мысли монарха, положить конец постоянному соперничеству между вождями восстания. К тому же ещё до того, как взойти на трон, он позаботился о том, чтобы английская помощь, позволявшая мятежникам продержаться, шла в регион исключительно под его патронажем. Для этого и для лучшей координации действий вандейцев и шуанов между собой он направил во Францию Элеонора Франсуа Эли, графа де Мустье (Moustier) (1751–1817) — профессионального военного и дипломата, в своё время бывшего послом Франции в Трире, Лондоне, США и Пруссии, а в 1791 г. отказавшегося от поста министра иностранных дел. В 1792 г. он уже выполнял важную дипломатическую миссию по поручению Месье, теперь же на него возлагалась роль посредника между вандейцами и Сент-Джеймским двором. Людовик хотел, чтобы английская помощь доставлялась нужным людям в нужное время, а у англичан создавалась иллюзия, что они контролируют этот процесс. Судя по английской дипломатической переписке, граф оказался весьма успешен{1250} и пользовался доверием даже у Питта{1251}. Год за годом при посредничестве де Мустье англичане продолжали финансировать повстанцев в Вандее.

Между тем основной движущей силой плана активизации Вандейского мятежа стал граф де Пюизе. Он провёл немало времени в Бретани, пытаясь скоординировать восставших, а в сентябре 1794 г. пересёк Ла Манш, чтобы получить поддержку Сент-Джеймского кабинета. 30 октября он представил английскому правительству доклад о состоянии дел в регионе, в котором продемонстрировал слабость республиканских войск и пообещал, что если 10 000 солдат высадятся в Сен-Мало и двинутся быстрым маршем на Ренн, Бретань охватит всеобщее восстание. Де Пюизе предлагал объявить затем о взятии провинции под контроль от имени Людовика XVII и рекомендовал королю Англии выступить гарантом всеобщей амнистии. Одновременно он заручился согласием на экспедицию в Бретань со стороны графа Прованского и графа д’Артуа{1252}.

Казалось, энергии де Пюизе хватило на то, чтобы преодолеть все препятствия, за исключением весьма скептического отношения к нему сообщества эмигрантов. Графу не забыли ни близость к конституционным монархистам, ни участие в «федералистском мятеже». Когда в начале 1795 г. было решено, что он возглавит десант, среди французов, обретших пристанище в Лондоне, это вызвало всеобщее возмущение. Одна из современниц впоследствии вспоминала:

Бывшие генералы, храбрый г-н д’Эктор{1253}, все бывшие военные, отличившиеся в войне в Америке, отказались служить под командованием бесталанного интригана, не умеющего воевать, чьи взгляды были неправильными уже в первые дни революции и чья храбрость ставилась под сомнение. Г-на де Пюизе обвиняли в том, что по приказу Лафайета он явился в Ратушу, чтобы сообщить об аресте короля в Варенне{1254}.

Проекты, аналогичные идеям де Пюизе, рассматривались и в Вероне. 20 февраля 1795 г. маркиз де Ла Розьер{1255} представил графу Прованскому несколько мемуаров, посвящённых кампании этого года. Один из них являл собой подробнейшую роспись перемещения всех армий с целью не дать французам завоевать Нидерланды{1256}, во втором подчёркивалась необходимость активных военных действий на территории Бретани{1257}. Там же выражалось сомнение в успехе армий коалиции, если отвлекающий манёвр на побережье Франции не повлечёт за собой гражданскую войну в пределах королевства. Этот манёвр не только сделался настоятельной необходимостью, он должен быть проведён настолько масштабно, серьёзно и решительно, насколько это возможно, и для этого нужно, чтобы он был реализован в зоне досягаемости роялистов Вандеи, известных под именем шуанов.

Для этого планировалось высадить на побережье Бретани между реками Луарой и Вилен 25 000 англичан под командованием графа д’Артуа, и одновременно организовать выступления в Лангедоке и Франш-Конте.

Складывается впечатление, что если роялисты внутри страны в первой половине 1795 г. делали основную ставку на реставрацию мирным путём, пытаясь использовать Людовика XVII, то граф Прованский, напротив, ожидал, что восстановление монархии произойдёт при помощи оружия, и видел для этого все необходимые предпосылки. На мой взгляд, довольно характерно, что, отвечая на реплику лорда Гренвиля о том, что во Франции нет сейчас достаточного количества роялистов, Людовик XVIII не пытается продемонстрировать, какое количество французов, включая политиков, стремится к возвращению монархии. Он говорит об ином:

…вот уже на протяжении трёх лет во Франции существует католическая и королевская армия, которая не перестаёт сражаться за законную королевскую власть, которая все эти три года сопротивляется тем силам, которые бросают на неё бунтовщики…{1258}

Предложенные маркизом де Ла Розьером планы постоянно дополнялись и корректировались, но суть их оставалась неизменной: удар с востока активизирует роялистов во Франш-Конте, удар с запада приведет в движение вандейцев и шуанов.

В конце концов было решено, что десант на восточное побережье, на полуостров Киберон, состоится летом 1795 г., причём исключительно силами эмигрантов{1259}, английские войска участия в нём принимать не будут. Первоначально планировалось привлечь и русских офицеров-волонтеров, но и от этого отказались{1260}.

История Киберонской экспедиции хорошо известна{1261}, и нет необходимости подробно на ней останавливаться. 17 июня корабли с 4500 солдатами и офицерами отплыли от берегов Великобритании, 25-го бросили якорь в Киберонском заливе. Десант сопровождался постоянными конфликтами как среди руководителей экспедиции, так и между ними и шуанами. Роялистам противостояли войска под командованием Л. Гоша, который уже к утру 21 июля смог нанести противнику решающее поражение. Части эмигрантов, включая де Пюизе, удалось вернуться на корабли, несколько сотен попало в плен и было казнено республиканцами.

К этому хотелось бы добавить несколько комментариев. Прежде всего явной ошибкой стало стремление де Пюизе опереться исключительно на силы французов. В теории, учитывая отношение к иностранному вмешательству, оно было абсолютно верным. В воззвании де Пюизе говорилось:

Французы! Во имя Господа, во имя вашего Короля и ваших законных принцев, мы пришли к вам со словами мира. Да не слышен более будет глас ненависти, мести и недоверия! Мы пришли не затем, чтобы проливать кровь, но затем, чтобы заставить уважать ваши права.

Далее специально отмечалось, что экспедиционная армия «полностью состоит из французских войск»{1262}. Как докладывал Воронцов в Санкт-Петербург, г-н де Пюизе и все видные французы требовали, чтобы первый десант состоял только из французов без каких-либо английских войск, чтобы страна увидела, что ее не собираются завоевать для иностранцев{1263}.

Но на практике это не сработало: поддержка десанта шуанами по ряду причин оказалась слишком скромной. А те операции, которые должны были произойти синхронно, не реализовались и помочь экспедиции не смогли. Планировалось, в частности, что корпус Конде перейдёт границу и углубится в ту часть Франции, где роялисты были наиболее сильны (в качестве вариантов рассматривались Франш-Конте, Дофине и Прованс){1264}. Из доклада прекрасно информированного американского посла во Франции, будущего президента США Джеймса Монро Государственному секретарю от 1 августа недвусмысленно следует, в Париже также планировалось поддержать высадку какими-то действиями{1265}. Готовился и второй экспедиционный корпус, на этот раз состоявший из англичан. Уже 6 (17) июля в депеше Воронцова говорилось об отправке на Киберон 5 тысяч англичан и сообщалось, что планируется отплытие ещё 7–8 тысяч под командованием лорда Мойра{1266} через восемь-десять дней{1267}. Из письма от 31 августа (11 сентября) мы узнаем, что войска лорда Мойра должны были насчитывать 15–18 тысяч человек, но при получении известия о мире между Францией и Испанией английское правительство приняло решение о переброске корпуса в Вест-Индию. В состоявшейся после этого беседе с Воронцовым лорд Гренвиль специально подчеркнул, что у Англии просто физически нет больше войск, поскольку в армию не существует принудительного призыва{1268}.

Также активно разрабатывались планы доставки во Францию одного из принцев, чтобы он мог на месте возглавить мятеж. Наиболее вероятной кандидатурой здесь был граф д’Артуа, принявший после провозглашения его брата королём, титул Месье. Герцог де Ла Фар передавал разговор с английским послом:

Благополучная высадка Месье в Вандее в короткие сроки изменит весь ход дел […] будет иметь решающее значение, три великие державы тогда уже не откажутся признать Людовика XVIII, поскольку в этом случае у Короля будет то, что представляет собой настоящую королевскую власть, а именно территория, подданные, армия, суды, доходы от налогов, одним словом, будет всё, что нужно суверенам Европы, чтобы его признать […] Послу на это нечего было возразить{1269}.

Не отказываясь окончательно от планов прибыть к армии Конде, Людовик XVIII думал и о том, не стоит ли предпочесть берега Рейна Вандее. В западную Францию было добраться, несомненно, сложнее, однако это позволяло положиться на помощь не австрийцев, а англичан. 30 июня король пишет Георгу III большое собственноручное письмо:

Возвышенная и благородная душа Вашего Величества, его прозорливость, которая с первых мгновений революции во Франции позволила ему оценить опасность, даёт мне основания быть абсолютно уверенным, что я найду у него ту же поддержку, которую находил Король, мой племянник. Ваше Величество хочет положить конец бедам моего королевства, но, как бы ни было велико его могущество, скажу ему по правде, что этого можно достичь, только опираясь на законную власть, которая единственная может объединить всех добрых французов и заставить увидеть в войсках Вашего Величества лишь союзников и друзей. Ваше Величество знает желание моих верных подданных из Бретани и Пуату, я настоятельно прошу его ему последовать и доставить им моего брата. Но ничего не будет сделано, если я вскоре не прибуду сам. Это моё единственное желание, мой долг, и именно к Вашему Величеству я обращаюсь со всем доверием, дабы достичь сей цели, столь необходимой для блага моего королевства{1270}.

20 июля он развивал те же мысли в послании принцу Конде. К этому времени де Пюизе уже доложил в Верону, что высадка прошла успешно и что присутствие там монарха «может оказать положительное, а быть может, и решающее влияние» на ситуацию в регионе.

В то же время я получил письмо от лорда Гренвиля, который очень любезно заявил мне, что Король Англии отправляет мне корабль и фрегат, чтобы я мог встать во главе роялистов. Заверяю вас и заверьте от моего имени мою верную армию, что если я и удаляюсь от неё, то лишь для того, чтобы лучше ей послужить, и что мы встретимся в центре королевства{1271}.

По всей видимости, дело обстояло не столь радужно, поскольку в беседе с лордом Макартни Людовик XVIII также пытался прозондировать эту возможность{1272}, а его окружение пыталось выяснить у дипломата, не смогут ли англичане подобрать и переправить туда подобающую королю лошадь{1273}. Российский поверенный в делах в Генуе Лизакевич сообщал в шифрованной депеше от 2 (13) августа 1795 г., что Маккартни якобы готов был предоставить Людовику XVIII английскую эскадру, чтобы переправить того в Вандею, где Англия и обещала признать его королем. И Людовик XVIII якобы даже намеревался туда отправиться{1274}. В действительности англичане предпочитали, чтобы сначала в Вандее оказался граф д’Артуа, и готовы были этому поспособствовать. Ф. Мэнсел пишет, что Англия предлагала королю вместо этого переехать в Гибралтар, однако Людовик XVIII счёл это бессмысленным{1275}. И тут ситуация была несколько иной: Гренвиль считал, что лучше всего Людовику XVIII было бы, если его вышлют из Вероны, поселиться в Империи или Испании, а на худой конец в Риме. И отмечал, что он готов предложить как вариант Гибралтар, но этот вариант не очень желателен, учитывая неминуемые конфликты с испанским правительством{1276}. После заключения мира с Испанией, Людовик XVIII вновь напишет Георгу III письмо с просьбой перевезти его по морю в Бретань{1277} и вновь получит отказ{1278}. В послании герцогу д’Аркуру король сетовал:

Они боятся за мою жизнь, но что значит этот страх по сравнению с моей честью и моей славой? За что британское министерство должно чувствовать большую ответственность, за жизнь человека или за судьбы королевства? Какой выбор! Как их можно сравнивать?!{1279}

К концу сентября российским дипломатам стало известно, что в Вандею собирается отправиться епископ Арраса, а король принял решение лично там появиться лишь в случае успеха своего брата{1280}, однако иных следов этого замысла мне обнаружить не удалось.

В то же время российская дипломатическая переписка позволяет нам шаг за шагом проследить за реализацией планов графа д’Артуа. Интерес к ним был тем более велик, что Месье подавал их как реализацию наказа Екатерины II, полученного несколько лет назад. Российский полномочный министр в Турине граф Штакельберг доносил вице-канцлеру графу Остерману 22 сентября (3 октября) 1795 г.:

Я уполномочен передать Её Императорскому Величеству заверения в том, что Монсеньер граф д’Артуа, как только прибудет в Вандею, станет полностью следовать инструкциям, которые Она дала ему при отъезде из Санкт-Петербурга{1281}.

Сразу после смерти Людовика XVII Воронцов сообщает о намерении графа д’Артуа через две-три недели высадиться во Франции{1282}. Но из депеши от 3 (14) июля мы узнаем, что принц ещё даже не прибыл в Англию, хотя за ним и был специально отправлен фрегат{1283}. Позднее, 24 июля (3 августа), Воронцов сообщит, что д’Артуа организует близ Портсмута вторую экспедицию из французских эмигрантов и англичан{1284}, которая в середине августа была задержана отсутствием попутного ветра{1285}. И только 15 (26) августа граф д’Артуа с 4 тысячами солдат отправляется к Шаретту, который должен был подготовить его высадку{1286}. Но и в середине{1287}, и в конце сентября{1288} из Лондона докладывали, что Месье, добравшийся, наконец, до французских берегов, всё ещё ждал известий от Шаретта. К этому времени высадка д’Артуа уже воспринималась как попытка реванша за Киберон, когда появление принца крови на французской территории должно было призвать всех роялистов под его знамена{1289}.

Затягивание начала активных действий не могло не вызвать удивления в Санкт-Петербурге. Характерно, что граф д’Артуа посчитал необходимым в этой ситуации оправдаться перед Екатериной II и даже направил к ней своего посла герцога де Серана. В письме к императрице Месье утверждал, что узнав об отказе перебросить во Францию корпус лорда Мойра, он через герцога д’Аркура просил английское правительство «выделить ему фрегат или куттер, или даже рыбацкую лодку», но его побоялись отпускать одного и решили придать ему 3 тысячи английских солдат{1290}.

Следует отметить, что эмигранты настолько не сомневались в успехе экспедиции, что д’Артуа хотел даже взять с собой сына, герцога Ангулемского, и только слова герцога д’Аркура о том, что Франция может лишиться наследника престола, заставили его отказаться от этой идеи{1291}. Кроме того, в начале сентября в Портсмут прибыл герцог де Бурбон с тем, чтобы позднее присоединиться к д’Артуа{1292}. Тем не менее, так и не сумев высадиться на французский берег, принц вынужден был возвратиться в Англию, хотя в депеше графа Воронцова от 30 октября (10 ноября) содержится любопытное упоминание о новых планах отправить д’Артуа на один из островов поблизости от Франции, из чего посол делает вывод, что англичане всё ещё не отказались от идеи переправить брата короля в его родную страну{1293}.

То, что граф д’Артуа так и не ступил на французскую землю, нанесло немалый удар по его репутации, ведь высадка принца на берег была важна для европейских держав ещё и в качестве своеобразной лакмусовой бумажки: она должна была показать, в какой мере Бурбоны пользуются поддержкой внутри страны{1294}. В исторической литературе нередко цитируется письмо, отправленное Шареттом Людовику XVIII (по легенде, оригинал видел граф де Вобан{1295}):

Сир, трусость вашего брата всё погубила. Если бы он высадился на побережье, он бы либо всё проиграл, либо всё спас. Его возвращение в Англию предопределило то немногое, что нам оставалось, мы смогли лишь погибнуть без всякой пользы для службы вам{1296}.

Позднее, правда, родилась легенда о том, что это капитан английского корабля не дал графу д’Артуа совершить высадку на берег, едва ли не насильно увезя его обратно в Великобританию{1297}.

Хотя из сегодняшнего дня киберонская экспедиция видится достаточно локальным и не самым важным эпизодом многолетней борьбы с Французской революцией, для 1795 г. её разгром вызвал весьма значимые последствия. Англия не имела более ни сил, ни желания направлять войска на континент, а роялисты именно её обвиняли в провале экспедиции. «Стоит надеяться, что киберонская авантюра раскроет [всем. — Д. Б.] глаза, — писал один из них. — Но цель выполнена: дворянство уничтожено»{1298}.

Кроме того, попытка высадки, несмотря на все предосторожности графа де Пюизе, дала Конвенту возможность лишний раз подчеркнуть, что роялисты тесно сотрудничают с интервентами, и постараться на этой почве сплотить нацию. 3 мессидора (1 июля) Дульсе де Понтекулан, выступая в Конвенте от имени Комитета общественного спасения, заявил:

До сих пор республиканцы сражались ради славы; сегодня все французы сражаются ради своих интересов. Республиканцы, англоманы 89-го, конституционалисты 91-го, всех вас ждёт одна и та же судьба, вы должны собраться под одним знаменем. Шагайте же все, шагайте же все вместе, дабы уничтожить палачей, у которых лишь одно желание — месть, и которые не более склонны прощать тех, кто, говорив о свободе, стал мечтать о невозможной монархии, нежели самих основателей французской республики{1299}.

В среде эмигрантов ответственность за провал Киберонской экспедиции была возложена на Пюизе. Герцог де Серан писал принцу Конде: «Этот человек показал себя неспособным, и ему отказывают даже в качествах, необходимых для лидера политической группировки»{1300}. Тем не менее Людовик XVIII и граф д’Артуа долго не могли решиться, какую позицию им занять, поскольку всё ещё надеялись его использовать. Месье писал:

Положение г-на де Пюизе по-прежнему довольно непрочно, он разрабатывает прекрасные проекты, но рассчитывать на него не приходится, поскольку он может быть как очень полезен, так и очень вреден. Кроме того, я убеждён […] что с того дня, когда я соединюсь с Шареттом, его не придётся больше бояться, и тогда он, возможно, сможет по-настоящему принести пользу{1301}.

В другом послании он добавлял:

Суть в том, что Пюизе стал человеком необходимым, и отстранить его может быть очень рискованно. У него нет военных талантов, но, согласно всей собранной информации, выходит, можно не опасаться, что он предаст [наше] дело.

Кроме того, к нему расположена часть лидеров сопротивления в Бретани{1302}.

Сам граф де Пюизе отнюдь не чувствовал себя виноватым, мечтал после смерти Шаретта и Стоффле стать бесспорным лидером вандейцев и шуанов и даже отправил Людовику XVIII в апреле 1797 г. большое письмо, которое сложно назвать иначе как ультиматумом. В нём де Пюизе заявлял, что сможет по-прежнему быть полезным королю только при выполнении ряда условий. Монарх должен был написать официальную бумагу о том, что удовлетворён оказанными ему услугами, выписать графу патент наместника, дать полномочия ему одному без посредников вести переговоры по поводу роялистского движения с английским правительством и назначить главой военной и гражданской администрации в Бретани, а также в примыкающей к ней части Нормандии, Мэне и Анжу. И наконец, предоставить в его распоряжение «большое число патентов о присвоении различных званий»{1303}.

Требования эти шокировали и короля, и его брата; ультиматум принят не был{1304}. Как отмечал в начале 1798 г. граф д’Артуа, г-н граф де Пюизе много раз предлагал Королю уйти в отставку и просил принять её, если ему не предоставят не только в отношении Бретани, но и в отношении всего королевства неограниченные полномочия, которые в определённом смысле сделали бы королевскую власть абсолютно незначительной, и Его Величество решил эту отставку принять{1305}.

Провал высадки на Кибероне не только нанёс роялистам существенный ущерб, но и заставил их понять, что одно локальное восстание, сколь бы значимым оно ни было, не в силах воспламенить всю Францию, и ни появление принца крови, ни ненависть к Конвенту здесь ничего не меняют. Оно также показало, что на настоящий момент у эмиграции нет сил для того, чтобы отвоевать страну. Необходимо терпение, кропотливая работа по координации всех роялистских группировок и чётко продуманные планы. Но более всего необходимо завоевать на сторону монархии местное население.

Восстание в восточных департаментах так и не началось, генерал Гош без труда справился с высадившейся на Кибероне армией эмигрантов. Однако всё это не означало, что то стремление к восстановлению монархии во Франции, о котором шла речь применительно к первой половине 1795 г., не сохранялось в полной мере и после смерти Людовика XVII. «Без сомнения, число роялистов росло»{1306}, писал про это время Ш. Лакретель, очевидец происходивших событий. Он явно не преувеличивал, то же самое тревожило и депутатов Конвента. 21 сентября Инар, находившийся в миссии в департаменте Вар, делился с Сийесом своими мыслями: «Именно нынешняя организация Республики и недействующая социальная машина в целом составляют силу роялизма и приведут к тому, что он может рано или поздно восторжествовать»{1307}.

Об опасности роялизма непрестанно писали и газеты. 1 фрюктидора III года (18 августа 1795 г.) в опубликованной в Moniteur статье говорилось:

Из Парижа. Все знают — как в Париже, так и по всей республике, каким новым опасностям подвергаются прямо в эту минуту патриоты и республика. Внутри страны все клики объединились, эмигранты возвращаются, шуаны и дети Иисуса{1308} появились в этой коммуне. Все их действия учитывают ту почётную бедность, которую французский народ столь долго терпит ради свободы.

Со всех сторон аристократия поднимает голову и дышит старым ядом даже на батальоны вооружённых сил. Наконец, говорят, что все партии, имевшие своих главарей с самого начала революции, пришли в движение, тогда как национальная партия остаётся нема и подавлена […]

Вот короткое воззвание, которое распространяется в этот момент в деревнях вокруг Парижа и которое уже добралось до департамента Сена-и-Уаза:

«Французский народ, возвращайся к религии твоего законного короля, и у тебя будут мир и хлеб»{1309}.

Вместе с тем, читая различные газеты той эпохи, трудно избавиться от ощущения, что многие из них если и не симпатизировали роялистам, то по крайней мере делали все, чтобы вызвать подобные симпатии у населения. «До каких пор вы будете оставлять общественное мнение на милость газет, продавшихся аристократии и роялизму?» — спрашивал один из жителей Нерака в письме в адрес Комитета Общественного спасения{1310}. И его не сложно понять.

Для того чтобы быть в курсе всех новостей монархического движения, не надо было состоять в переписке с эмигрантами — хватало чтения газет. Там были опубликованы и подробные сведения о Веронской декларации, и обращение принца Конде к армии по случаю смерти Людовика XVII{1311}, и сообщение о том, что Конде отслужил заупокойную мессу по скончавшемуся мальчику{1312}, и даже письмо Папы Пия VI к Людовику XVIII{1313}. Широко обсуждались и роялистские мятежи — такие как восстание в Руане{1314}. Способ подачи материала также весьма показателен: в статье о Веронской декларации читаем, например, что новый король «обещает снисходительность и прощение: он требует восстановления древней монархии, которую представляет как единственный гарант свободы и собственности»{1315}. А памфлетисты могли позволить себе и большее, вплоть до того, чтобы высказаться в пользу Бурбона «как государя легитимного (какой бы худой монарх он ни был)»{1316}.

«Роялизм завоевывал общественное мнение, — отмечают Фюре и Д. Рише. — Слабо маскируясь, он утвердился практически в большинстве газет»{1317}. Однако подобная ситуация требует, на мой взгляд, отдельного комментария. Как могло случиться, что Конвент, жестко подавляя все выступления против своей власти и осознавая роялистскую опасность, одновременно закрывал глаза на промонархическую пропаганду?

Прежде всего, несомненно, велась и контрпропаганда, другой вопрос, в какой мере она достигала своего результата. На стремление связать воедино революцию, республику, отсутствие реальной свободы и нестабильность депутаты Конвента отвечали точно нацеленными контрударами. Выступая в Конвенте 1 фрюктидора (18 августа 1795 г.) от имени Комиссии одиннадцати, Боден говорил:

Для вас, роялистов, которые не могут представить себе Францию без господина, перед которым вы склоняете свои рабские головы, настало время дерзко поднять их на глазах остальной нации. Испробуйте по отношению к ней все интриги и все способы соблазнить её, чтобы вернуть обратно под то же ярмо. Представьте ей картину революционных бедствий: наша кисть не затушевывает её, мы делаем всё, чтобы с ними бороться и чтобы не допустить их возврата. А вы, что предложите вы своей родине? Новую революцию со всеми её ужасами, примеров которых вы немало найдёте и в истории монархии, которая вам видится, тем не менее, единственным убежищем от революционных волнений и единственным способом обеспечить всеобщее спокойствие{1318}.

Революционные пропагандисты пытались сыграть и на иных струнах: для того ли народ делал Революцию и преодолевал все трудности, чтобы сейчас добровольно отказаться от своих завоеваний? В качестве одного из примеров можно привести расклеенное в Париже{1319} и тогда же появившееся в прессе{1320} письмо некоего солдата Северной армии по имени Фронд, в котором говорилось:

Король для тех, кто сражался с тиранами и победил их! Для того чтобы вы добились своего, вам надо извести всех патриотов, назвав их террористами. Да, мы внушаем ужас (terreur){1321} всем врагам нашей революции{1322}.

Правда, эффект прокламации скорее всего был снижен опубликованными тогда же сомнениями в том, что этот текст действительно написан солдатом; его авторство приписывали депутату Конвента Ж.-Б. Лувэ{1323}.

Ещё одним инструментом контрпропаганды было принижение значимости роялистского движения. Настоящий роялизм — иллюзия, замечал Bulletin républicain. Те, кто кричат о его опасности, хотят лишь анархии и гражданской войны. «Кто будет сегодня настолько сумасшедшим, настолько лишенным здравого смысла, чтобы поверить в возвращение старого порядка вещей таким, каким он был?»{1324} Промонархические настроения становились и объектом для шуток. Так, Le Censeur des journaux публикует из номера в номер диалоги между «Роялистом» и «Умеренным» такого, например, содержания:

Р.: Говорят, что надо быть либо идиотом, либо мошенником, чтобы верить в возможность республики.

У.: А мне кажется, что надо быть и тем, и другим разом, чтобы такое говорить{1325}.

Важнее, однако, иное: вопрос о цензуре был непосредственно завязан на проблемы свободы печати. Когда 12 флореаля (1 мая 1795 г.) по докладу М. Ж. Шенье был принят декрет, предусматривавший изгнание из страны за речи против Конвента или в пользу восстановления монархии и направленный в том числе против свободы печати{1326}, в прессе разразился скандал. Галлэ в из Courrier universel саркастически восклицал:

Говорят, что свобода писать, положившая начало революции, совершенно бесполезна для того, чтобы революцию закончить. Она даже опасна. Да, опасна — для тиранов. Поскольку только она может их победить. Станут ли писать опытные заговорщики — они же самих себя выдадут? Роялисты не те, что пишут{1327}.

Каждая попытка применения закона, направленного против журналистов, тут же вызывала ответную реакцию{1328}. «Свобода печати — самая великая, самая лучшая и самая полная школа, которую мы только можем иметь, к тому же она меньше всего нам стоит»{1329}, говорилось в одном из памфлетов. Вероятнее всего, власти осознали, что позволить себе и дальше настраивать против Конвента общественное мнение они просто не могут: закону суждено было работать вполсилы.

Кроме того, и среди депутатов многим претила сама мысль об ограничении свободы прессы, и они нередко высказывались подобно Бодену:

Пишут, что шуанские и анархические журналы продолжают безнаказанно нападать на законодателей и правительство. По правде говоря, граждане, мне кажется, что вы слишком мало верите в стабильность республики и конституции{1330}, если вы опасаетесь, устоят ли они перед чтением памфлета{1331}.

Цензура устойчиво ассоциировалась с временами диктатуры монтаньяров, когда свобода слова была существенно ограничена. В архивах сохранился любопытный диалог, присланный одним из российских информаторов во Франции. По его словам, он весной 1795 г., будучи в Бургундии, обратился к встреченному им крестьянину с вопросом: «Ну что, вы наконец-то счастливы после падения Робеспьера?» И услышал в ответ: «Увы, месье, при Робеспьере мы страдали и не осмеливались об этом сказать, а после его смерти мы страдаем и смеем об этом говорить». «Вот в двух словах современное положение дел во Франции», — добавляет агент{1332}, и при всей его очевидной тенденциозности приведенные слова видятся мне достаточно показательными.

К тому же промонархическими публикациями отличались не только критически настроенные по отношению к властям издания — вносили свой вклад даже самые что ни на есть республиканские газеты. Пора от войны с роялистами перейти к переговорам, призывал Courier républicain. «Речь идёт не только о том, чтобы с ними говорить, чтобы давать им уроки, — необходимо также и слышать их, выслушивать их возражения, их претензии»{1333}.

Немало и иных примеров. Так, в конце июня La Sentinelle Лувэ опубликовал большую статью, посвященную связям членов Клуба кордельеров с принцами Орлеанского дома. Её автор пребывал в уверенности, «что со 2 сентября{1334} до 9 термидора Республики не было, что все преступления, совершенные на протяжении этих двух лет, были совершены заговорщиками» — имелось в виду, что «столькие злодеяния, не имеющие ничего общего с республикой, были направлены против нее и были злодеяниями роялистов». В их же интересах проводился и террор{1335}.

Так, старая идея о том, что Робеспьер был хорошо замаскировавшимся роялистом получала второе рождение. Автор одного из памфлетов той эпохи прямо писал, что «преступная факция роялистов» старалась добиться «возвращения какого-нибудь Робеспьера»{1336}. Правый и левый фланги в сознании обывателя начинали смыкаться, отношение к роялизму переставало быть однозначным, приобретая вместе с размытостью и амбивалентность. «Якобинцы называли республикой лишь право всё разрушить и разграбить», — писал Лакретель, им не нужна была законная власть. Военные всё ещё выступали за республику, хотя и подразумевали под ней военную диктатуру. Приобретателей национальных имуществ устраивал режим, который обеспечит им сохранность собственности. «Таким образом, когда Конвент грезил о новой форме республики, во Франции уже не было больше республиканцев»{1337}.

Однако, как и ранее, очень сложно сказать, кто же во Франции «был». Роялизм по-прежнему нередко оставался латентным, никаких чётко оформленных группировок или партий не существовало, никто из политиков не высказывался за восстановление королевской власти открыто. Это создавало парадоксальную ситуацию: не было сомнений, что многие стремятся к восстановлению монархии, но кто эти многие, сколько их, как далеко протирается их влияние, оставалось не понятным и позволяло трактовать ситуацию весьма по-разному.

Из Вероны, если основываться на словах лорда Макартни, она виделась следующим образом:

Мне было сказано, что, на самом деле, среди революционеров нет никакой группы ни в достаточной степени единой, ни в достаточной степени честной и преобладающей, чтобы Король мог вести с ней переговоры, но, если таковая и существует, то у Месье, который находится на месте{1338}, есть право с ней договариваться […] До отплытия Месье из Англии агенты Короля в Париже получили разрешение толковать его манифест и говорить, что, хотя он не мог избежать исключения из амнистии всех цареубийц, могут быть услуги такой природы, что позволят им претендовать до определённой степени на его милосердие{1339}.

Макартни полагал, что, ежели такая группа найдётся, она может стать основой для революции, благоприятной делу монархии. И добавлял:

Впрочем, нет ничего невозможного, благодаря общей легкомысленности французского характера, в том чтобы реставрация короля могла произойти (как они сами говорят) путём аккламации, и что крик: «Да здравствует Король!», раздававшийся некогда в Париже, отзовётся эхом со всех концов королевства{1340}.

Конституционные монархисты в те же дни нередко склонялись к мысли, что население выскажется отнюдь не за возвращение легитимного короля, а за тех, кто сможет предложить наиболее привлекательный компромисс между республикой и монархией. По словам Лакретеля, и сторонники Старого порядка, и приверженцы Конституции 1791 года оказались не способны завоевать на свою сторону общественное мнение, поскольку, с одной стороны, тот режим, который возник во Франции уже при Людовике XV, не имел ничего общего с традиционной французской монархией, а с другой — та «хилая, униженная, бессильная королевская власть», которую устанавливала конституция, не могла удерживать народ в повиновении. По его мнению, пережив революцию и Террор, общество нуждалось в личных свободах, юридических гарантиях, свободе печати и твёрдой руке. «Взгляды гг. Малуэ, Мунье, Лалли, Клермон-Тоннера, те взгляды, к которым к концу своей политической карьеры пришли Мирабо и Барнав, которые столь красноречиво высказывал Казалес (Cazales){1341}», только они оставались актуальны в 1795 г. и именно их развивали журналисты{1342}.

Впрочем, в документах эпохи можно найти немало и других точек зрения. К примеру, основываясь на сообщениях более сотни австрийских офицеров, находившихся в плену во Франции и выполнявших задание сообщать на родину о переменах во французском общественном мнении, австрийский канцлер барон Тугут заключал:

Все сходятся на том, что на самом деле практически большинство французов недовольны Конвентом и нынешним положением вещей, что большинство желает иметь руководителя, статхаудера, президента, короля или кого-нибудь другого, кто мог бы гарантировать и поддерживать собственность и общественный порядок. Но что, к сожалению, ничто не свидетельствует о каком-либо интересе к принцам и в особенности к личности Месье. Все члены той партии, которая зовётся роялистской, разделены между собой на бесчисленное количество группировок […] От них не приходится ожидать каких-либо усилий в пользу принцев, никто не надеется восстановить Месье на троне его предков иначе как при помощи вооружённой силы и благодаря военным успехам…{1343}

Иными словами, по его мнению, французы стремятся вовсе не к монархии, а в принципе к сильной власти, которая сможет решить их проблемы.

По прошествии двух с лишним сотен лет выяснить, чьи оценки были ближе к реальному состоянию дел во Франции, не представляется возможным. Очевидно лишь, что после объявления о смерти Людовика XVII те сторонники монархии, которые были интегрированы в республиканский административный аппарат или сидели на скамьях Конвента, никуда не исчезли. Веронская декларация не оставляла им пространства для манёвра и вынуждала перестраиваться на ходу.

Какое-то время, по всей видимости, они надеялись всё же обойтись без Людовика XVIII. Малле дю Пан 16 июля 1795 г. писал:

в Париже ведутся переговоры между республиканцами и конституционалистами, им обещают всеобщее забвение, готовность делиться должностями и прибылями, что в обмен на немецких пленных Конвент потребует Лафайета и, наконец, возвращение эмигрантов-конституционалистов и возврат их имуществ{1344}.

Эти переговоры, если они действительно велись, ничем не закончились, и тем, кто был не против закончить революцию возвращением к монархии, но не стремился делать ставку на роялистов в эмиграции, пришлось переориентироваться на другой сценарий: одобрить Конституцию III года республики и воспользоваться ею для того, чтобы одержать победу на выборах.

Конвент принял проект новой конституции 5 фрюктидора (22 августа), первичные собрания собрались 20 фрюктидора (6 сентября), а 1 вандемьера (23 сентября) об одобрении конституции народом было торжественно объявлено с трибуны Конвента. Её обсуждение депутатами было весьма бурным, однако оно показало, что на самом деле поле для манёвра у республиканцев было весьма невелико. Им нужно было угодить и тем социальным слоям, на которые опирались монтаньяры, и тем, которые полагали, что страной должны управлять «лучшие», то есть обладающие собственностью.

Другое дело, что одним из главных, совершенно незапланированных, неожиданных для современников и плохо осмысленных ими последствий термидорианского переворота стало появление возможности для компромисса, в том числе и между различными группировками республиканцев. Выступая под лозунгом: «Ни короля, ни анархии», под которой понимали диктатуру монтаньяров, в ходе дискуссии о новой конституции депутаты постарались опытным путем выяснить, что из преобразований, произошедших за шесть лет с начала революции, возможно сохранить, а от чего придётся отказаться. Об этом прекрасно сказал Бачко: «Термидор — этот тот ключевой момент, когда Революция должна взять на себя бремя своего прошлого и признать, что она не сдержала всех своих изначальных обещаний. В частности, этот тот момент, когда ее действующие лица провозглашают, что не хотят ни начинать ее вновь, ни исправлять ее. Термидор — это момент, когда у революционеров остается лишь одно желание, когда их вдохновляет лишь одно побуждение: закончить, наконец, Революцию»{1345}.

В качестве идейного фундамента сохранялась философия Просвещения. Конституция провозглашала «правами человека в обществе» свободу, равенство, безопасность и собственность, запрещала эмигрантам возвращаться в страну, гарантировала спокойствие приобретателям национальных имуществ, санкционировала единство и неделимость Франции, новое административное деление и новую систему мер и весов. Всеобщее равное налогообложение, равенство всех перед законом, запрет произвольных арестов, отсутствие сословий и привилегий, свобода печати, свобода совести, неприкосновенность жилища — всё это было прописано в Конституции. Исполнительная власть, как и двумя годами ранее, была подчинена законодательной: депутаты избирали Директорию и контролировали её. Немаловажный пласт революционных преобразований увековечивало de facto и само сохранение Республики — гражданскую регистрацию рождений, браков и смертей, новую денежную систему, работу социальных лифтов: военные сохраняли приобретённые в годы Революции звания, гражданские чиновники — свои должности.

Впрочем, существовало и немало изменений. Исчезло упоминание о «естественных и неотъемлемых правах человека», был зафиксирован отказ от государственного обеспечения нетрудоспособных, всеобщего образования, права на сопротивление угнетению (и тем более права на восстание). Провозглашалось, что «носителем суверенитета является французский народ в целом», однако вводились двухступенчатые выборы и имущественный (а с отсрочкой и образовательный) ценз. Конституция 1793 года устраняла народ от законотворчества завуалировано — право отклонять законопроекты едва ли можно было в полном объёме реализовать на практике; в 1795 г. это было сделано более откровенно. Как некогда фейяны, создатели Конституции III года решили положиться на то, что собственники в наименьшей степени склонны к социальным экспериментам и будут защищать Республику, поскольку им есть что терять.

Исполнительная власть стала более сильной, чем в 1793 г., хотя вручить её одному человеку депутаты, помня о монархии, так и не решились. Помня о диктатуре монтаньяров, ослабили и законодательную власть, её разделили между двумя палатами: Советом пятисот и Советом старейшин. И наконец в качестве своеобразного предохранителя в Конституции был прописан сложный механизм её пересмотра (гл. XIII), не позволявший сделать это быстрее, чем за 9 лет.

Выступая в Конвенте, один из главных творцов этой конституции, П. Ш. Л. Боден, говорил:

Пришло время, когда за иллюзиями следует реалистичность, когда добросовестность приходит на смену шарлатанству […] Необходимо показать Франции и Европе, что, предлагая нации план конституции, вы не ограничиваетесь пустыми теориями, что вы полностью уверены в возможности ввести её в действие{1346}.

Текст 1795 г., несомненно, был куда более реалистичным, чем в 1793 г. Но всех ли мог устроить этот компромисс? Очевидно, что он оставлял за бортом сторонников реставрации монархии, хотя и давал им надежду сформировать Законодательный корпус по итогам выборов. Как писал несколько лет спустя Малле дю Пан, «в 1794 г., после свержения Робеспьера, если бы революционеры были более независимыми и более просвещёнными, они могли бы учредить призрак монархии, который в одно мгновение и удовлетворил бы Нацию, и нейтрализовал на время усилия роялистов»{1347}. Этого не произошло, общество по-прежнему оставалось расколото, а из этого следовало, что за будущее и долгожданную стабильность республиканцам попрежнему придётся сражаться. И первым таким сражением должны были стать грядущие выборы в новый Законодательный корпус.

Ещё в мае 1795 г. лорд Гренвиль писал:

Кажется вероятным, что хотя идея первичных собраний абсолютно забыта в настоящее время, к ней вскоре снова прибегнут, и в этом случае можно получить величайшие выгоды от любого изменения общественного мнения, которое обратило бы выборы в пользу роялистов{1348}.

«Думающие роялисты могли верить, что только продолжительное существование Конвента преграждало им путь к власти. Предполагалось, что новый конституционный порядок (сколь бы несовершенным он ни был), устранит это препятствие»{1349}. Как писал из Лондона Малуэ Малле дю Пану: «Именно от нового Собрания следует ожидать какого бы то ни было улучшения нашей судьбы»{1350}.

На грядущие выборы делали ставку как многие из тех, кто ранее предполагал использовать в своих целях Людовика XVII, так и конституционные монархисты. Малле дю Пан докладывал Венскому двору 6 сентября 1795 г.:

В столице уже ведётся работа для того, чтобы предопределить избрание выборщиков; многие конституционные монархисты вступили в борьбу, и их активно поддерживает весьма большое количество граждан{1351}.

В то же время выборов с нетерпением ждали и сторонники Людовика XVIII{1352}. Роялисты не осмелятся в открытую атаковать Конвент, писал в начале сентября Le Censeur des journaux, однако они прикрываются выборами, будучи уверенными, что новая ассамблея также захочет составить конституцию; и так от конституции к конституции неизбежно вернутся к конституции 1788 года{1353}.

Будучи прекрасно осведомлённым о роялистской угрозе и опасаясь, что республиканцы на выборах не победят, Национальный Конвент предпочёл сыграть на опережение. Воспользовавшись тем, что Конституция III года предусматривала ежегодное обновление Законодательного корпуса на одну треть, Комиссия одиннадцати предложила распространить это правило и на 1795 г. О её планах было известно ещё в июне{1354}, однако окончательно решение было принято два месяца спустя и закреплено в двух декретах — от 5 и 13 фрюктидора (22 и 30 августа 1795 г.), вошедших в историю как «декреты о двух третях»{1355}, поскольку они предписывали обязательное переизбрание в новый Законодательный корпус двух третей членов Конвента. Выступая 1 фрюктидора (18 августа) с пространным докладом на эту тему член Комиссии одиннадцати Боден выдвинул следующий аргумент:

Отставка Учредительного собрания в достаточной степени научила вас, что полностью обновленный законодательный корпус, который должен заставить работать ещё неопробованную конституцию, — верный способ с ней покончить{1356}.

Слова Бодена о «стремлении к новшествам, особенно сомнительном, когда форма управления страной уже установлена», были понятны всем его коллегам, роялистская угроза ни для кого не представляла секрета. Это заставило Конвент поддержать и конечный вывод оратора: «Национальный интерес и конституция в равной мере накладывают на нас обязанность сохранить две трети членов Конвента в новом законодательном корпусе»{1357}. Противникам этой меры даже не дали высказаться.

Декреты вызвали в стране бурю негодования, в прессе писали о попрании свободы выборов{1358}. Общий настрой народа был, согласно полицейским донесениям, таков: «Не переизбирать этих мошенников»{1359}. В столице сочиняли издевательские песенки{1360}. Не вызвали декреты восторга и у тех членов Конвента, которые склонялись к монархии{1361}. В шифровке из Лондона граф Воронцов выражал надежду, что «насильственный способ, которым две трети Конвента захватили власть, сделает больше для восстановления легитимного Короля Франции, чем было сделано до сих пор»{1362}. Тем не менее, поскольку было принято решение вынести их на референдум вместе с текстом Конституции, оставалась ещё надежда, что народом они будут отвергнуты.

В результате в первичных собраниях и собраниях выборщиков развернулась острая политическая борьба, истинный размах которой очень сложно оценить, если учесть, что открыто высказываться за возвращение монархии по-прежнему было запрещено. Впрочем, в первой половине сентября 1795 г. роялистские агенты докладывали из Парижа, что контрреволюционеры чувствуют себя в первичных собраниях вполне комфортно:

Тех, кого считали роялистами и добрыми католиками не просто терпели, но и принимали их по-дружески и со всей обходительностью. Многих выбрали председателями и секретарями собраний; а если некоторые роялисты высказывались в пользу монархии, это не вызывало никаких столкновений, и отмечают, что те, кто преобладал в собрании, всего лишь стремились доказать, что такое рвение неосторожно{1363}.

Если верить Малле дю Пану, в столице монархистам даже удалось соорганизоваться. В письме Уикхэму от 25 сентября Малле сообщал, что те люди, которые в настоящее время действуют в Париже, «давно известны ему», и он готов дать личные гарантии «их честности, рвения и достойного использования любой оказанной им помощи». По его словам, в Париже создано некое «Роялистское общество» (Société des Royalistes), «подготовившее и предвидевшее нынешнее положение дел», и он состоит в переписке с заместителем председателя одной из парижских секций, уже ставшим выборщиком. Его портрет, как это видится Малле, — это практически собирательный образ тех монархистов, которые участвовали в движении против Конвента:

Он был администратором в первом Парижском Муниципалитете{1364}, выступавшим до 5 октября 1789 г. за нарождающуюся и умеренную Революцию. Затем он высказал явное неодобрение Конституции 1791 года. Хотя в 1792 году он не уставал проповедовать [необходимость] прочного союза всех монархистов против республиканцев, он стал, как и большинство честных людей, жертвой триумфа последних, был вынужден скрываться, оказался разорён и долгое время провёл в тюрьме. Он полагает, что основой всякой реставрации может быть лишь система, заложенная национальными наказами 1789 г. и королевской Декларацией от июня того же года. Он никогда не примыкал ни к одной клике, однако уверен в необходимости объединения всех, кто желает покончить с Революцией и Республикой, кто делает ставку на постепенные преобразования и на возрождение истинной Монархии, кто отказывается от резких шагов и абсолютных идей.

Я имею все основания надеяться, что мнение этого человека — это мнение Общества и большинства тех, кто работает на благо восстановления Монархии. Всех роялистов или прежних конституционалистов, несмотря на партийные различия, объединяет главная цель — сначала свергнуть Конвент, создать заслуживающий доверия Законодательный корпус, и воспользоваться этим, чтобы сразу же обратиться к Нации с предложением восстановить королевскую власть. Все остальные вопросы — о природе этой королевской власти и о том, будет ли реставрация полной или частичной — мудро откладываются ради поддержания нынешнего единства взглядов и усилий{1365}.

Дошли до нас и сведения о различных роялистских планах, которые должны были реализоваться в масштабах всей страны. 7 фрюктидора (24 августа) в письме, направленном в Конвент, один из жителей Кальвадоса сообщал, что в соответствии со сведениями многих патриотов, достойных самого большого доверия, кажется очевидным, что эмиссары аристократии отбыли из Парижа, чтобы доставить их сторонникам в департаментах план, который был ими принят, чтобы помешать одобрению Конституции{1366}.

Упоминания об этом загадочном «плане» встречаются и в прессе, правда, значительно позже. 23 сентября в Le Censeur des journaux рассказывалось, что 12-го из Лондона прибыл план, 15-го отправленный в департаменты. Приводятся и обширные цитаты, суть которых следующая: прикрываясь революционной фразеологией, дестабилизировать ситуацию, а затем «воспользоваться общей неразберихой, чтобы призвать Монсеньера графа д’Артуа»{1367}. 4 октября La Sentinelle также сообщал о некоторых инструкциях, на сей раз отправленных графом д’Артуа своим доверенным лицам в Париже. В них якобы предусматривалось принятие Конституции одновременно с провалом декретов, объявление заседаний секций непрерывными, постоянное апеллирование к народному суверенитету{1368}.

Насколько эти «планы» (или «план») реальны, а насколько воображаемы? Если бы не письмо из Кальвадоса, можно было бы без труда заподозрить журналистов в желании обвинить роялистов в происходящих событиях, — текст, приведенный в La Sentinelle, и без того достаточно сомнителен. В то же время нельзя не заметить поразительное соответствие этих «планов» реальности. Уже 13 фрюктидора (30 августа) Боден говорил в Конвенте: «Роялизм впервые неожиданно объявил себя ярым защитником суверенитета того же самого народа, который он хотел поработить»{1369}.

По письмам с мест, десятками приходившим в различные комитеты Конвента летом — осенью 1795 г., легко проследить, что роялисты выбрали единственно возможную тактику: они поддерживали принятие конституции, активно выступали против «декретов о двух третях» и старались провести максимальное число разделявших их идеи выборщиков и, соответственно, депутатов. «Представители, — предупреждали членов Конвента в одном из таких посланий, — повсюду торжествуют аристократия и фанатизм. Наши выборщики — не кто иные, как священники, дворяне, сеньоры, преступные аристократы»{1370}. По всей стране «хотят вновь воздвигнуть трон на трупах республиканцев», сообщали из другого департамента. Везде «отцы защитников родины — мишень для постоянных оскорблений родственников и друзей неприсягнувших священников и эмигрантов». Первичные собрания заполнены «бывшими дворянами»{1371}.

Депутатам сообщали об активном участии роялистов в выборах, об их доминировании в той или иной коммуне{1372}, о том, что они с удовольствием голосуют за конституцию и, естественно, против декретов{1373}. Из Лиона сообщали, что «роялисты одобрили конституцию, зная, что без декретов она не продержится». В тех первичных собраниях, которые декреты отвергли, сторонники монархии преобладали. И Париж, считает тот же корреспондент, был против декретов, поскольку в нем доминируют «клики и сторонники Старого порядка»{1374}. Рассказывали также, что в ряде бюллетеней рядом с вопросом о том, одобряется ли конституция, были записаны слова: «Мы хотим короля»{1375}.

В Вероне также внимательно наблюдали за тем, что происходит в Париже. Один из агентов сообщал, что он установил связи с депутатом Конвента Саладеном и рядом его коллег. С точки зрения агента, «если конституция будет принята и, в особенности, если две трети членов Конвента останутся в следующем Законодательном корпусе, малейшая надежда на благоприятные изменения должна быть надолго оставлена». Однако есть шанс, что этого не произойдёт, поскольку «настроение секций великолепно, их просвещают и подбадривают авторы — друзья порядка и Монархии»{1376}. Но на этом пути было и непреодолимое препятствие:

Я должен признать, что прокламация Короля, которую я только что прочитал, удивила и расстроила меня; я боюсь, что она принесёт немало вреда и что те, кому она угрожает, будут рассматривать её как прокламацию герцога Брауншвейгского{1377}, и как бы она не произвела тот же эффект{1378}.

Неназванный по имени член Конвента якобы заявил агенту следующее:

Мы все убеждены (по крайней мере те, кто обладает здравым смыслом), что Республика в нынешнем виде не просуществует и шести месяцев. Обременённая бедностью и победами, находясь между Королём и якобинцами, она лишена выбора. Единственный выбор для меня и трёх сотен моих коллег — это быть повешенным, а не гильотинированным за то, что голосовали за смерть Короля. Тщетно мы будем признавать наши ошибки, тщетно станем стараться их исправить, повсюду мы видим надпись над адом у Данте: «Оставь надежду всяк сюда входящий».

«Я попытался убедить его, — докладывал агент, — что Король Франции, без сомнений, простит даже столь преступные ошибки, если ему будут оказаны весомые услуги, которые станут неоспоримым доказательством искреннего раскаяния и временных, практически невольных заблуждений. Он заверил меня, что если Людовик XVIII даст письменные доказательства такого прощения, которое, пусть даже неопубликованное, можно будет передать пяти или шести его коллегам, он уверен, что более чем половина с удовольствием выскажется за исправление ошибок и восстановление законного правителя Франции»{1379}.

Официальные результаты референдума{1380} были для республиканцев весьма благоприятными: за Конституцию проголосовало более миллиона человек, против — меньше пятидесяти тысяч, один департамент, Мон-Терибль, её отверг. За декреты высказалось чуть более двухсот тысяч, против — немногим более ста{1381}, 19 департаментов их отвергли. И Конституция, и декреты были объявлены одобренными французским народом, хотя даже одно только то, что лишь четверть, высказавшихся за конституцию, проголосовала за «декреты о двух третях», говорило само за себя и вызывало множество вопросов.

Именно референдум по Конституции III года и «декретам о двух третях» Ларевельер-Лепо, будущий член Директории, считает временем разрыва между роялистами и «Фрероном, Тальеном, Баррасом и др. […] не раз, начиная с 9 термидора, усердно служившими их делу». Почувствовав свою силу, роялисты отвергли декреты и стали угрожать депутатам Конвента карами за их поведение в прошлом, а также «выбрали в оба совета одних роялистов, которые, в свою очередь, должны были выбрать одних роялистов в Директорию». Это-то и привело к перегруппировке в среде термидорианцев, когда, испугавшись, вчерашние пособники роялизма оказались вынуждены «примкнуть к истинным друзьям свободы»{1382}.

Хотя депутатов Конвента нередко обвиняли в том, что они приняли «декреты о двух третях», опасаясь за собственную жизнь и не желая отказываться от власти{1383}, их роль в предотвращении падения республики видится несомненной. Это убедительно доказывает специальное исследование, предпринятое Ж.-Р. Сюратто с целью определить политическую ориентацию вновь избранных депутатов. Предупредив об известной погрешности своих подсчётов, он пришёл к выводу, что из 234 депутатов, избранных свободно (то есть не подпадавших под декреты), в Законодательный корпус прошло 49 «контрреволюционеров» и 68 «умеренных роялистов», тогда как республиканцев — всего 56{1384}, то есть вдвое меньше. Не рискуя интерполировать эти данные на выборы в целом и гадать, что было бы, если бы не «декреты о двух третях», замечу, тем не менее, что победа монархистов выглядела весьма убедительно. Однако в отношении членов Конвента, получивших места в Совете пятисот и Совете старейшин, цифры совсем иные: 44 роялиста и 389 сторонников республики. Малле дю Пан писал графу де Сент-Альдегонду:

Собрание выборщиков назвало […] в новую треть гг. д’Амбрэя (d’Ambray){1385}, бывшего генерального адвоката парламента, человека выдающихся достоинств; Лафона-Ладеба (Lafont-Ladebat){1386} и Мюрера (Muraire){1387}, роялистов из Законодательного собрания; Жибера де Мольера (Gibert des Molières){1388}, некогда нотариуса; Порталиса (Portalis){1389} старшего, выдающегося адвоката парламента Экса, честного роялиста, и Ле Кутёль де Кантлё (Le Couteulx de Canteleu){1390}. Законодательный корпус будет чудовищем Горация{1391}: там можно будет увидеть аристократа, заседающего рядом с якобинцем, конституционалиста рядом с творцами 10 августа, представьте себе этот хаос{1392}.

Роялистам оставалось уповать лишь на то, что Законодательный корпус должен ежегодно обновляться на одну треть — и действительно в 1797 г. придёт час их реванша.

ГЛАВА 10

13 ВАНДЕМЬЕРА: КОМУ ВЫГОДНО?

К этому же времени, к осени 1795 г., относится и последнее парижское народное восстание эпохи Французской революции — восстание 13 вандемьера IV года республики (5 октября 1795 г.). В столице голосование по «декретам о двух третях» проходило особенно тяжело: их одобрила лишь одна секция из сорока восьми. Кроме того, секции сразу же отвергли все поставленные Конвентом ограничения по срокам созыва первичных собраний, равно как и запрещение сноситься друг с другом. После решения Конвента признать декреты вступившими в силу на депутатов посыпались обвинения в узурпации народного суверенитета, в ряде секций были высказаны предложения объявить заседания непрерывными и покарать зарвавшихся законодателей — как минимум урезав их полномочия. Противостояние вылилось в то, что за 20 дней до окончания работы Конвента парижские секции восстали. Депутаты призвали на помощь войска, в подавлении мятежа принимал активное участие Бонапарт, заслуживший даже прозвище «генерал вандемьер». Попытка вооружённого противостояния Конвенту закончилась поражением восставших.

Таким образом, сам ход событий видится хорошо известным. Тем не менее восстание 13 вандемьера представляется мне, пожалуй, одним из самых запутанных восстаний Революции. Свидетельства о нём столь противоречивы, что их весьма сложно принимать на веру, и в результате достоверность едва ли не каждой крупицы наших знаний может быть поставлена под сомнение.

Основная проблема возникает отнюдь не с хронологией событий и не с причинно-следственными связями между ними, а с их интерпретацией. За две сотни лет описание обстоятельств, связанных с восстанием 13 вандемьера, в общих чертах устоялось, и ныне в нём практически не встречается разночтений. Большинство авторов общих работ выстраивает повествование в следующей логике: «Роялистское восстание 13 вандемьера […] опередило назначенные на 20-е выборы и увенчало собой волнение, проявлявшееся в Париже на протяжении предшествующих месяцев. 20 фрюктидора (6 сентября 1795 г.) парижская секция Лепелетье — секция Биржи и спекуляций — приняла акт о гарантиях, а секция Фонтана Гренель объявила свои заседания непрерывными{1393}. Первичные собрания, в которых преобладали роялисты, исключили из своих рядов санкюлотов и бывших террористов. Брожение усилилось после публикации результатов плебисцита: 18 парижских секций оспорили его результаты. 9 вандемьера (1 октября) одновременно узнали о роялистском мятеже в Шатонёф-ан-Тимрэ и Дрё 27 фрюктидора (13 сентября) и о его подавлении; секция Лепелетье призвала к восстанию. 11 вандемьера (3 октября) по меньшей мере семь секций объявили себя восставшими. Конвент провозгласил себя заседающим непрерывно, назначил чрезвычайную комиссию из пяти человек (в число которых вошёл Баррас) и обратился с призывом к санкюлотам: 12 вандемьера (4 октября) был отменен декрет о разоружении бывших террористов и сформировано три батальона патриотов 89-го года{1394}. Восстание получило развитие в ночь с 12 на 13 вандемьера при пособничестве командующего вооруженными силами генерала Мену; была создана Центральная комиссия; большая часть Парижа оказалась в руках восставших; Конвент был осаждён»{1395}.

Таким образом, восстание однозначно признается роялистским и объясняется тем, что роялисты, недовольные принятием «декретов о двух третях», смогли взять под свой контроль ряд секций. Но нельзя не заметить, что это «роялистское» восстание не ставило перед собой никаких роялистских целей: в тексте Собуля нет ни слова о требованиях восстановить монархию, о стремлении призвать на французский трон Людовика XVIII, вообще о каких бы то ни было антиреспубликанских лозунгах мятежников.

Это не единственная странность, которую можно найти в работах авторов, признававших восстание 13 вандемьера роялистским, а именно этот эпитет обычно прилагается к нему в историографии вплоть до сегодняшнего дня{1396}. Так, например, Фюре и Рише писали: «Правые были разобщены. Убеждённые роялисты испытывали презрение к этому брожению. Агенты графа д’Антрэга — Бротье и де Помель{1397} — были враждебны движению, которое отстаивало суверенитет народа. По противоположным причинам, которые должны были привести к сходным результатам, мудрецы Собрания и салонов отговаривали от незаконных действий. Мадам де Сталь заявила Лакретелю, что движение секций может привести к гражданской войне и удушить в зародыше эволюцию в сторону умеренности»{1398}.

Иными словами, и убеждённые роялисты (сторонники Людовика XVIII), и конституционные монархисты (по крайней мере часть из них) были против восстания. Но какие же роялисты тогда в нём участвовали? «Золотая молодежь», — отвечали Фюре и Рише, однако это звучало не очень убедительно. Впоследствии Фюре отказался от данной концепции, и в его книге «Революция» мятеж 13 вандемьера определяется уже как «восстание умеренных секций Запада, ведомых золотой молодежью»{1399}.

Если же обратиться к книге А. З. Манфреда, то мы увидим ещё одно логическое противоречие. На страницах, предшествующих рассказу о восстании 13 вандемьера, автор отмечает: «Роялистская партия не представляла собой чего-либо единого. Напротив, не было ничего более пестрого, противоречивого, разноголосого, чем партия сторонников монархии»{1400}. Но далее, по словам Манфреда, эта «партия» действует как единое целое: роялисты надеются на конституционный путь восстановления монархии, «дальше мечтаний о кровавом возмездии сплочённость роялистов не шла», «эта мысль в течение сентября воодушевляла всех сторонников монархии». И, наконец, при описании кануна восстания появляется, очевидно, ещё более сплоченная группа людей, именуемых «заговорщиками» — именно они дают сигнал началу восстания. Но кто эти «заговорщики»? Как они соотносятся с «роялистами»? Об этом книга умалчивает.

Ещё труднее приходится тем авторам, которые ставят своей целью объяснить, почему восстание считается роялистским, если никаких реальных данных, позволяющих судить о числе сторонников монархии среди восставших, не существует. Скорее, наоборот: сомнительно, чтобы среди 35 тысяч разоружённых после мятежа парижан они преобладали. «Роялисты смогли умело обмануть и объединить вокруг себя недовольных, консервативных республиканцев, всех, кто отвергал декреты»{1401}, пишет Э. Дюкудре. Быть может, но, опять же, какие именно роялисты, если далее говорится, что они делились на конституционалистов и абсолютистов? По мнению Ж. Лефевра, восстанием 13 вандемьера «руководили контрреволюционеры, но его поддерживали конституционные монархисты и все те, кто надеялся избавиться от депутатов Конвента»{1402}. Бесспорно, поддерживали, но кто же эти «контрреволюционеры», что руководили восстанием? За что они выступали? Е. В. Тарле высказывается ещё осторожнее: «Роялисты были далеко не одни, — поясняет он, — они находились даже и не на первом плане ни при подготовке дела, ни при самом выступлении. Это-то и делало в вандемьере положение Конвента особенно опасным»{1403}. Однако мне видится, что после этого тезиса вопрос о движущих силах восстания едва ли становится яснее.

Таким образом, несмотря на общую логику повествования, по двум ключевым группам вопросов согласия у авторов нет. Лежал ли в основе мятежа заговор? Как именно роялистам удалось направить толпу на Конвент?{1404} Составляли ли они костяк этой толпы? И — с другой стороны, что за люди организовали восстание 13 вандемьера? Одним кажется, что конституционные монархисты{1405}, другим — что «откровенные роялисты»{1406}, третьим — что «чистые роялисты»{1407}, четвертых вовсе не занимает эта проблема{1408}.

Естественно было бы предположить, что если авторы общих трудов по истории Революции могут себе позволить не концентрировать внимание на перечисленных вопросах, просто присоединившись к той точке зрения, которая кажется им наиболее убедительной, то авторы специальных трудов по истории контрреволюции и роялизма такой возможности лишены. Одной из первых книг на эту тему стала монография П. Тюро-Данжена «Роялисты и республиканцы». Он оценивал восстание 13 вандемьера следующим образом: роялисты сами себе навредили. Им следовало подождать того момента, когда благорасположенность общественного мнения принесла бы им победу на выборах, а вместо этого они пошли на вооруженное противостояние. По мнению автора, и ультра, и конституционалисты выступали в этом движении сообща, став временными союзниками. И сообща потерпели поражение. Вместе с тем, называя конкретные имена, Тюро-Данжен, по сути, доказывает лишь участие в мятеже отдельных сторонников монархии, но никак не роялистский характер движения в целом{1409}.

Иной точки зрения придерживается Ж. Годшо. На его взгляд, мятеж подготовили исключительно конституционные монархисты, лишившиеся из-за декретов о двух третях возможности прийти к власти легальным путем. Правда, и здесь рассказ о ходе событий заменяет какую бы то ни было систему доказательств{1410}.

При подобном разнообразии мнений, неудивительно, что автор третьей крупной монографии по этому сюжету (а работы, посвященные контрреволюции, вплоть до сегодняшнего дня весьма немногочисленны), Д. Сазерлэнд, предпочёл и вовсе не выносить на сей счет никакого суждения, ограничившись постановкой проблемы, которая видится мне абсолютно корректной: «Это было едва ли не самое странное из всех парижских восстаний. Если оно было роялистским, то это ни разу не было признано ни в петициях, ни в декларациях инсургентов. Если оно просто было направлено против декретов Конвента о двух третях, то его успех помог бы роялистам, однако агенты Претендента{1411}, находившиеся в городе, отрекались от него, как от творения монархистов конституционных. Если протест был направлен против террористов, выходит, что секции весьма умело использовали разговоры о народном суверенитете и праве на восстание в антинародном деле. Если восстание резонно представляется „буржуазным“, получится, что самую большую единую категорию составляли ремесленники и подмастерья. Люди, зарабатывавшие на жизнь своими руками, составляли почти треть арестованных, чей род занятий был известен»{1412}.

Впрочем, и Сазерлэнд, словно забыв, что сам только что написал, в конце концов называет 13 вандемьера «частью некоординированного, но реального наступления роялистов»{1413}.

Попробуем ещё сильнее уменьшить масштаб и посмотреть работы, посвященные непосредственно самому восстанию. Первое, что бросается в глаза: если к другим известным journées Революции историки то и дело возвращались, постоянно их переосмысливая, то мятеж 13 вандемьера удостоился на Западе лишь одной монографии — небольшой книжечки Анри Зиви на полторы сотни страниц, опубликованной уже более века назад{1414}. Это тем более странно, что значение данного события, как мне видится, выходит за рамки, собственно, переходного периода от Термидора к Директории. По меньшей мере, оно заставляет задуматься о той новой роли, которую начинает играть в это время армия: с 1795 г. и далее, вплоть до установления режима Консульства, армия будет всё активнее вмешиваться в политику.

Работа, проделанная А. Зиви, не может не вызывать уважения. Проанализировав широчайший круг источников (в том числе и немало архивных), он вписывает восстание 13 вандемьера в следующую логику: декреты о двух третях вызвали повсеместное возмущение, и прежде всего ими были недовольны те, кто хотел воспользоваться Конституцией III года для восстановления монархии. Роялистов в стране существовало немало, однако «в общественном мнении роялистские настроения проявлялись лишь в виде неоформившихся тенденций и опасений республиканцев»{1415}. Утверждение само по себе довольно спорное, поскольку подразумевает, что республиканцы видели перед собой не реальную угрозу, а страшились неких фантомов, которые существовали преимущественно в их воображении.

Не менее любопытно то, что пишет Зиви далее: «Тем не менее существовали роялисты скрытые и куда более активные. После 9 термидора ими стали перековавшиеся монтаньяры, термидорианцы, Тальен, Фрерон, которые атаковали с трибун и в прессе террор и террористов. Но вскоре их ряды пополнили и иные: писатели, журналисты объединили с ними свои усилия в рамках общей мощной кампании. Окончание революционного режима, возвращение порядка и свободы наряду с законным и умеренным правительством — так выглядела единая цель их усилий. В их писаниях и газетах не было и следа роялизма; если их обвиняли в роялизме, они живейшим образом протестовали. Однако делали это исключительно из расчета и осторожности: время для роялистской пропаганды ещё не наступило, и закон был суров. Подстрекательство к восстановлению королевской власти наказывалось смертной казнью»{1416}.

Получается, что лучший специалист по восстанию 13 вандемьера признает: бесполезно искать в документах роялистскую составляющую, её там нет. Но где же тогда она есть?

С моей точки зрения, здесь мы имеем дело с определённым логическим парадоксом. Действительно, баталии вокруг сохранения или отмены революционного порядка управления разворачивались нешуточные{1417}. Вот только что может служить доказательством роялистских намерений множества авторов, недовольных диктатурой монтаньяров, если сами эти авторы оказались достаточно предусмотрительны, чтобы эти намерения замаскировать? Лишь косвенные свидетельства и умозаключения, которые приходится принимать на веру. Так, скажем, рассуждая о писателях и журналистах, выступавших против наследия Террора, Зиви отмечает: «Почти все они были роялистами. Мнения Лакретеля{1418} и Воблана, роль некоторых из них в восстании 10 августа и позднее при Реставрации в достаточной степени это доказывают»{1419}. Вот только мнения, на которые ссылается Зиви, были высказаны спустя много лет, а при Реставрации Людовику XVIII служили весьма разные люди (и в их числе, как известно, бывший якобинец Ж. Фуше). Да и отношение к восстанию 10 августа и судьбам монархии едва ли во многих случаях может считаться убедительным доказательством, поскольку Людовика XVI в 1792 г. поддерживало множество людей (в частности, из группировки Бриссо), которые впоследствии перешли на республиканские позиции.

Ситуация оказывается тем более запутанной, что роялисты, о которых пишет Зиви, настолько умело скрывали свои убеждения, что о них не знали даже шпионы Людовика XVIII. Эти сторонники монархии «не были связаны ни с королем, ни с его агентами, которые не были уверены в их чувствах. Это были завсегдатаи салонов, куда они привлекали депутатов Конвента и льстили им»{1420}. Более того, «они отнюдь не были контрреволюционерами»{1421}. В своих газетах эти сторонники монархии постоянно писали о том, что «декреты о двух третях» нарушают «неотъемлемый суверенитет народа», нападали на сторонников Террора. Один из их лидеров, по словам Зиви, ещё в конце весны выдвинул лозунг: «Смерть убийцам, объединимся вокруг Конвента!»{1422}. По сути, выходит, что если не знать этих роялистов поименно, то до осени 1795 г. их едва ли можно отличить от многих термидорианцев, а после принятия «декретов о двух третях» — от тех десятков тысяч французов, которые были недовольны стремлением Конвента остаться у власти.

Приводимые Зиви цитаты, на мой взгляд, полностью подтверждают эту мысль. Вот, например, что писал о тех днях Лакретель почти два десятилетия спустя:

Для того чтобы действовать в полном согласии, было принято решение ограничиться оборонительным союзом против увековечивания тирании Конвента. Не было выработано никакого политического проекта: старались избегать высказываний о форме государственного устройства, которую следует принять. Все думали о законном короле; однако ни одни уста не произнесли его имени, ни одно перо его не написало{1423}.

За пределами этих попыток обозначить промонархическую ориентацию весьма небольшой группы людей других доказательств роялистского характера восстания мы у Зиви не найдём — подозреваю, именно в силу его научной добросовестности. Он признавал, что «решающим влиянием» в секциях (но в каких?) пользовалась буржуазия — «адвокаты, судьи, преподаватели, литераторы, торговцы. Однако значительное число поданных голосов и согласие секций в отношении декретов указывают также на истинно народное волеизъявление»{1424}. В этом ракурсе весьма сомнительным представляется вывод автора о том, что «восстание 13 вандемьера стало окончанием вызванного роялистами конфликта, развернувшегося между Конвентом и парижскими секциями»{1425}. Не роялисты вызвали этот конфликт, а, как справедливо пишет далее сам Зиви, «его спровоцировало несогласие с декретами о двух третях».

К тому же в развитии этого конфликта, если следовать за ходом рассказа Зиви, роялисты едва ли играли ведущую роль. Те документы Конвента, которые приводятся в монографии при рассказе о предыстории и ходе восстания, практически не говорят о роялистской угрозе. Основные усилия роялистов были сосредоточены, по словам автора, на том, чтобы развязать войну между секциями и правительством, но ничто не позволяет судить об успешности их призывов: большинство секций «не стремилось к открытому бунту», и взяться за оружие их заставил «страх перед ненавистными террористами»{1426}. Напротив, желания роялистов явно шли вразрез со стремлениями секций: «секции не помышляли ни о чём, кроме совместной обороны; роялисты готовили атаку на Конвент»{1427}. Однако и сам ход выступления секций против Конвента — так, как он показан у Зиви, — не позволяет сделать вывод о том, что роялистам удалось привлечь на свою сторону общественное мнение: секции решились нанести удар по депутатам лишь после того, как те склонились к использованию армии, чтобы привести парижан к повиновению. Тем более удивительным мне видится итоговый вывод работы: оппозицией руководили роялисты, они были её «генеральным штабом». Роялистскими были и несколько секций, хотя и не все{1428}.

За годы, прошедшие после публикации монографии Зиви, восстание 13 вандемьера было удостоено в западной историографии всего нескольких статей, практически не меняющих наших представлений об этом событии. Исключением в этом недлинном ряду является этюд X. Митчелла «Вандемьер, переоценка»{1429}, посвященный роли в мятеже так называемого Парижского агентства. Как пишет Митчелл, поскольку решение вынести на голосование декреты о двух третях «вызвало горечь в кругах умеренных республиканцев и конституционных монархистов», Парижское агентство не стало активно участвовать в секционном движении. И оно, и «роялисты из Вероны правильно предположили, что оппозиция Конвенту возникла не из-за приверженности чистым принципам роялизма, а из решимости не допустить продления полномочий Конвента»{1430}. Далее становится видно, что автор во многом исходил из идеи о том, что роялисты, в принципе, находились в противостоянии с конституционными монархистами. Это действительно является общим местом работ по истории контрреволюции, однако требует доказательств. По крайней мере, как мы видели, Людовик XVIII, хотя и не питал к конституционалистам большой симпатии, активно шел с ними на сотрудничество.

В российской и советской историографии монографии, посвященной восстанию 13 вандемьера, так и не появилось, хотя и был опубликован ряд небезынтересных статей. Первым, кто обратился к его исследованию, стал известный российский историк Н. И. Кареев, вышедший на этот сюжет благодаря своим занятиям парижскими секциями в годы Революции{1431}. Отталкиваясь от уже приведенной выше мысли Зиви о том, что восстанием руководили какие-то совершенно особые роялисты, и опираясь на собственный опыт работы во французских архивах с документами парижских секций, Кареев в статье «Было ли парижское восстание 13 вандемьера IV года роялистическим?» проанализировал два основных источника — опубликованные Оларом полицейские отчеты времен термидорианского Конвента и те секционные материалы, с которыми ему довелось поработать самому.

Кареев не сомневается, что, если верить полицейским донесениям, у нас нет никаких сведений о роялистской агитации в стенах секций, да и само участие роялистов в подготовке мятежа передаётся, скорее, в виде слухов, нежели фактов, и соседствует с отчетами об активности бывших «террористов». Далее он подчеркивает: «Ни секция Лепелетье, ни другие секции ничем не проявили своего роялизма. Напротив […] они защищали народовластие и свободу выборов […] Не отрицая, что роялисты ловили рыбу в мутной воде в эти дни раздражения против Конвента, мы вовсе не нуждаемся в предположении, что без агитации с их стороны не было бы движения 13 вандемьера. Секциям не в первый раз было приходить в столкновение с Конвентом, и нарушение свободы выборов с последовавшим потом освобождением сидевших по тюрьмам террористов были достаточной причиной для секций, где возобладали умеренные элементы, чтобы ополчиться против распоряжений Конвента»{1432}.

Как известно, значительная часть документов секций погибла во время Парижской Коммуны, и в их числе протоколы секции Лепелетье — о том, что там происходило, мы можем судить лишь по косвенным источникам. Однако часть документов замешанных в мятеже секций всё же сохранилась. «Читая эти протоколы, иногда очень обстоятельные, — отмечает Кареев, — я в них не находил решительно ничего роялистического»{1433}. Отсюда и итоговый вывод статьи: «Специально роялистического характера восстание 13 вандемьера отнюдь не имело»{1434}.

В другой своей работе, вышедшей годом позже, Кареев вернулся к данному сюжету, задавшись на сей раз целью рассказать, какова же была на самом деле логика развития событий. Он убедительно показал, что восстание 13 вандемьера было вызвано не столько интригами роялистов, сколько противостоянием между Конвентом и секциями, спровоцированным декретами о двух третях: «Не роялисты начали в секциях поход против фрюктидорских декретов […] Вся аргументация против них имела чисто республиканский характер и для того, чтобы её придумать, вовсе не нужно было иметь какую-то заднюю мысль, с каковою будто бы „переодетые“ или „замаскированные роялисты“ предприняли свою кампанию против Конвента»{1435}.

Вместе с тем, стремясь доказать свою точку зрения, Кареев, как мне кажется, бросается в другую крайность, соглашаясь считать роялистами лишь сторонников восстановления Старого порядка в полном объеме, каковыми были далеко не все эмигранты и каковым не был даже сам Людовик XVIII: «Что значило в то время принадлежать к роялистическому лагерю? Это значило желать возвращения не только Бурбонов, но и эмигрантов, возвращения им их привилегий и имуществ, проданных в другие руки, возвращения и церковных имений, желать наказать всех, кто только принимал какое-либо участие в событиях революции, вознаграждения частями французской территории иностранных государств, помогавших реставрации Бурбонов»{1436}.

Этот образ (и здесь Кареев абсолютно прав) действительно рисовали с трибуны Конвента, однако всякая попытка принять его за чистую монету и попытаться распространить на всех сторонников монархии видится мне ошибочной. Ведь тем самым решительно сбрасываются со счетов и конституционные монархисты (которым в историографии XX в., в отличие от историографии XIX в.{1437}, чаще всего и приписывается организация мятежа), и тысячи людей по всей Франции, имевших более или менее осознанное желание вернуться к монархии и идеализировавших былые времена стабильности, покоя и процветания.

Вторым и последним отечественным историком, специально уделившим внимание восстанию 13 вандемьера, был К. П. Добролюбский, автор ряда работ о Термидоре. Полагая, что Кареев предпринял «неудачную попытку пересмотра вопроса о роялистском характере вандемьерского мятежа»{1438}, Добролюбский вернулся к традиционной интерпретации восстания. По большому счету, его обширная статья является синопсисом книги Зиви с добавлением множества других свидетельств историков и современников, которые можно было собрать, работая в советских библиотеках. Автор приводит их единым блоком, хотя, по сути, они распадаются на три группы: тех, кто не сомневался, что мятеж организовали роялисты, тех, кто подозревал, что сторонники монархии могли бы им воспользоваться, и тех, кто «не признал позднее, что мятеж 13 вандемьера угрожал республике»{1439}.

Среди приведенных Добролюбским свидетельств особенно любопытным показалось мне следующее: «Одна из лево-республиканских газет находила следующие убедительные доказательства роялистских замыслов секции{1440}: цвета лилии, вышитые на отворотах рукавов и впереди на рубашках у убитых мятежников, маленькие белые ротные значки в стволе их ружей; многие имели банты из белых лент на своих саблях и шпагах. В числе мертвых признали людей грубо одетых, но с очень тонкими чертами и с вышитыми на одежде цветами лилии […] В бумагах секции Лепелетье нашли образец циркуляра к департаментам, где во имя короля требовалась помощь людьми и припасами. Другая газета передавала о слухах, что в зале заседаний секции Лепелетье нашли белое знамя и переписку с врагами отечества»{1441}. Похоже, словосочетание «убедительные доказательства» автор употребляет без тени иронии.

Подводя итог этому историографическому экскурсу, можно отметить, что интерпретация мятежа 13 вандемьера как роялистского в историографии доминирует, но при этом среди историков нет согласия ни в том, к какому течению внутри роялизма принадлежали эти сторонники возвращения королевской власти, ни за что именно они выступали, ни какова была степень их влияния на подготовку восстания. Различные работы явно не стыкуются друг с другом: по крайней мере трудно представить себе, чтобы роялисты, столь тщательно скрывавшие свое участие в организации мятежа, вдруг решили украсить себя соответствующей символикой, да и едва ли такое потрясающее доказательство роялистских симпатий мятежников не было бы упомянуто в докладах, сделанных в Конвенте в ходе и после подавления восстания. Лишь Зиви пытался каким-то образом доказать постулат о роялистском характере движения, и всё же его характеристика роялистов, которые «отнюдь не были контрреволюционерами», вызывает больше вопросов, чем ответов.

С другой стороны, аргументы Кареева представляются весьма убедительными. Мне удалось найти в историографии лишь две попытки их опровергнуть. Первым это попробовал сделать К. П. Добролюбский, но его мысль о том, что «для определения характера движения важны не столько субъективные заявления самих участников движения, сколько объективное значение мятежа»{1442} переводит, на мой взгляд, спор исключительно в плоскость интерпретаций, делая его тем самым бессмысленным. Вторая реплика принадлежит В. М. Далину, заметившему, что «монархические элементы в отдельных случаях могли даже, успешно маскируясь, поднимать на борьбу против термидорианцев население некоторых демократических секций» — именно это обстоятельство, по его мнению, и ввело в заблуждение Кареева{1443}. Однако «успешная маскировка» опять же не позволяет этих роялистов выявить, а на чем Далин основывал свое мнение, он, к сожалению, никак не пояснил.

Как хорошо известно, с первых же месяцев Революции огромное влияние на формирование общественного мнения и на восприятие политических событий рядовыми французами стали оказывать пресса и памфлеты, широко расходившиеся по стране. Во времена диктатуры монтаньяров, когда была уничтожена свобода печати, этот процесс претерпел характерную пертурбацию: граждане быстро усвоили, что точка зрения, исходящая от властей (и, в частности, от Конвента), является единственно правильной, а воспроизведение её свидетельствует о политической благонадежности. Свою роль сыграли и стремительные изменения в оценке тех или иных лидеров — вчерашний народный трибун мог, как Дантон, в одночасье оказаться изменником и предателем. «Люди прекрасно поняли, — отмечает Бачко, — насколько опасно высказывать сомнение по поводу разоблаченных в Париже „заговоров“; элементарная осторожность требовала от них встать на сторону победителей. Монополия на информацию и господство центральной власти над общественным мнением оставляли им весьма узкое поле для самовыражения — выспреннюю риторику восхваления и обличения»{1444}.

В этом ракурсе особый интерес для нас представляет сформулированная в Конвенте официальная точка зрения на восстание 13 вандемьера, поскольку именно она должна была неминуемо наложить свой отпечаток на восприятие событий современниками. По публикациям того времени заметно, что, хотя на протяжении всего 1795 г. в Конвенте не переставали говорить об опасности, угрожающей республике со стороны приверженцев восстановления монархии, в начале конфликта между секциями и депутатами Конвент колебался, как именно оценить недовольство парижан: было очевидно, что противостоять представителям народа могут лишь враги народа, но какие враги? Роялисты или «террористы»?

Как это ни парадоксально, первое время активно использовались оба ярлыка. Так, например, 11 фрюктидора (28 августа) оратор секции Майль говорил у решетки Конвента:

Если требуешь, чтобы притеснители родины предстали перед судом, слышатся обвинения в стремлении восстановить новый терроризм. Если не позволяешь некоторым навязчивым памфлетистам себя дурачить, они называют тебя роялистом.

В ответ же председатель Конвента лишь вновь напомнил, что депутаты восторжествовали и над роялизмом, и над анархией. «По всей Франции, — сказал он в ответ на другое выступление, — раздаются крики против сторонников анархии и роялизма». Тибодо, в свой черёд, — посоветовал парижанам подождать голосования по Конституции и не докучать Конвенту, а свободно выразить свое мнение в первичных собраниях{1445}.

Активно возрождался и характерный для времен Жиронды антипарижский дискурс: членам секций раз за разом повторяли, что столица не имеет права выступать от имени всей Франции{1446}. Небезынтересно при этом, что у депутатов не вызывал ни малейшего удивления тот факт, что секции, считавшиеся в 1793 г. оплотом санкюлотов, в одночасье стали восприниматься как прибежище роялистов. «Вожаки секций могут перерезать мне горло в эпоху 30 фрюктидора точно так же, как они объявили меня вне закона после 31 мая, — провозгласил 27 фрюктидора (13 сентября) Л. М. Ларевельер-Лепо, вынужденный покинуть Конвент во времена диктатуры монтаньяров. — Однако я заявляю, что не боюсь ныне угроз неистового роялизма точно так же, как 31 мая я не боялся воплей исступленной анархии». Уподобляя одно движение против Конвента другому, он отмечал, что действия мятежников и интриганов осенью 1795 г., и весной 1793 г. ничем не отличаются друг от друга{1447}.

Вместе с тем уже в это время отдельные депутаты Конвента явно стремились перейти от обороны к наступлению. 28 августа в ответ на претензии секций Ж.-Л. Тальен обрушился на петиционеров с усыпанной бранью речью{1448}. Смысл ее заключался в том, что против Конвента злоумышляют люди, которые заседали когда-то в Законодательном собрании — они хотят восстановить монархию, но не переживут возвращения «ни кровавого терроризма, ни одиозного роялизма». Иными словами, он полагал, что Конвенту противостоят конституционные монархисты (и в частности, Лакретель, который выступал в тот день от имени секции Елисейских Полей).

Постепенно обвинения секций в роялизме начинают превалировать. Однако, поскольку между депутатами не было согласия, какие именно сторонники королевской власти осмеливаются перечить национальному представительству, выступавшие нередко прибегали к максимально абстрактным ярлыкам для своих противников — «недоброжелатели, интриганы»{1449}, никак не конкретизируя их политическую ориентацию. В конце концов общим местом становится мысль о том, что в Париже действуют «роялисты и агенты заграницы»{1450}, а к 19 сентября в Конвенте начинают раздаваться голоса о том, что все происходящее — результат обширного заговора, направляемого из-за рубежа:

Посмотрите на географическое расположение Шартра, волнения в Вернее, в Шатонёфе, в Ножане и их окрестностях; задумайтесь о близости этих городов к районам, опустошаемым шуанами и намеченным в качестве места сбора сил под командованием д’Артуа, и о том, что Англия готовится изрыгнуть на наши побережья, — и вы убедитесь, что эти вероломные люди хотят, чтобы Париж оказался в Вандее или же Вандея в Париже{1451}.

В то же время, несмотря на непрестанно звучавшие с трибуны Конвента обвинения членов секций в роялизме, депутаты не спешили их повторять в своих обращениях к жителям Парижа, что может говорить как о том, что эти взгляды ещё не стали магистральной точкой зрения, так и о стремлении не раздражать лишний раз население столицы. «Парижане, — говорилось в обращении Конвента от 3 вандемьера (25 сентября), — чувствуете ли вы, что кинжалы интриганов, подстрекателей, анархистов и убийц вовлекают вас в бездну гражданской войны?» — о роялистах здесь ни слова{1452}. Вечером 12 вандемьера (4 октября) в новом призыве Конвента по-прежнему прослеживается очень четкое противопоставление: на одной стороне — «все республиканцы», «друзья свободы, друзья закона, конституции и мира», «воины-граждане и граждане-воины» или, на худой конец, «люди, введенные в заблуждение», а на другой — «порочные честолюбцы», «горстка роялистов-заговорщиков»{1453}.

Именно горстка — депутаты постоянно стремились подчеркнуть, что Конвент вступил в конфликт отнюдь не с секциями, а с небольшой кучкой недовольных, пытающихся натравить граждан на правительство. Особенно ясно это прозвучало в заслужившей аплодисменты реплике Л. Лежандра 22 фрюктидора (8 сентября):

Взяв слово, я хочу обратиться отнюдь не к первичным собраниям, не к множеству честных людей, уважаемых торговцев, почтенных работников, которые их составляют, но к апостолам роялизма, которые поддерживают ажиотаж, к интриганам, которые направляют собрания{1454}.

На мой взгляд, противопоставление «роялисты» — «республиканцы» окончательно складывается к 11–12 вандемьера, когда депутаты принимают решение опереться на санкюлотов{1455}. Его основные контуры были уже намечены в докладе от имени Комитета общественного спасения, произнесенном 11 вандемьера одним из главных творцов Конституции III года, П. К. Ф. Дону. По его словам, суть нынешнего кризиса — в необходимости совершить выбор между монархией и республикой. Осознавая это, «внутренние и внешние враги французской свободы» объединили свои усилия, чтобы вернуть «наследственный деспотизм». В то же время даже в недрах восставших секций «подавляющее большинство жителей остается не затронутыми этим (incorruptibles)»{1456}.

После подавления восстания к описанию мятежа были добавлены новые краски. В обращении, принятом Конвентом в ночь с 13 на 14 вандемьера, говорилось о раскрытии «одного из самых обширных заговоров» в истории Революции, который давно уже готовился роялистами. Хотя по-прежнему утверждалось, что «несколько одержимых интриганов обманули легковерные массы» (и поставили в свои ряды почти тридцать тысяч человек), восставшие именовались «приспешниками Людовика XVIII»{1457}. Если верить депутатам, заговор был весьма разветвленным, нити его уходили в департаменты, где роялисты надеялись последовать примеру своих сторонников в столице{1458}, и тянулись далее в Лондон{1459}.

В предварительном виде официальная точка зрения была оглашена вечером 14 вандемьера в докладе Мерлена (из Дуэ) от имени Комитетов общественного спасения и общей безопасности{1460}. В нём было торжественно объявлено о «блестящей победе, только что одержанной республикой над объединенными роялизмом и анархией»: Жерминаль и Прериаль не были забыты, санкюлотам, на всякий случай, спешили напомнить, что у Конвента два главных врага, а не один. Но уже не оставалось сомнений, что на сей раз удар был нанесён по роялизму. В докладе говорилось про большое количество первичных собраний Парижа, в которых разнузданные роялисты, священники, не признающие закон, и приговоренные по этой причине к депортации, и даже эмигранты дерзостью и коварством приобрели влияние, ставшее, в известном смысле, непреодолимым.

После доклада Мерлена за распространение официальной точки зрения взялся уже Комитет общественного спасения. Так, например, в его письме, отправленном 16 вандемьера (8 октября) представителям народа при армиях Республики, вновь отмечалось, что «роялизм и анархия — в равной степени враги общественного порядка», и утверждалось: «Даже в самом сердце Парижа роялисты и шуаны развязали гражданскую войну»{1461}.

И, наконец, свою окончательную форму позиция Конвента обрела 30 вандемьера (22 октября) в докладе Барраса{1462}, в котором подробно освещался ход вооруженного противостояния между властями и мятежниками. К нарисованной Мерленом картине роялистского заговора Баррас добавил лишь три штриха. Поскольку незадолго до выступления Барраса был арестован член Парижского агентства П. Ж. Лемэтр, состоявший в переписке с графом д’Антрэгом, и перехвачена его корреспонденция, опубликованная впоследствии по распоряжению Конвента{1463}, Баррасу показалось удобным связать предшествовавший 13 вандемьера «заговор» с деятельностью Лемэтра и заявить, что «заговорщики» состояли в переписке с «австрийским комитетом в Базеле», а также «с английскими агентами в Вандее» и с принцем Конде. Однако, как убедительно показал Митчелл в упомянутой выше статье, планы Лемэтра привлечь на свою сторону более сотни депутатов Конвента, видимо, существовали только в голове самого агента — никакими доказательствами их реализации ни современники, ни историки не располагали{1464}.

Помимо этого, Баррас обмолвился, что в захваченной штаб-квартире секции Лепелетье найдены «символы королевской власти», впрочем, сами эти символы представлены Конвенту не были и никаких уточнений не последовало. Да и указанной штаб-квартирой войска овладели уже после того, как её покинули мятежники, имевшие достаточно времени вынести оттуда всё, что их компрометировало, и было бы странно, если бы они этого не сделали. Рискну предположить, что Баррас в данном случае пошёл по тому же пути, по которому пошли депутаты после 9 термидора. Тогда они распускали слухи о том, что Робеспьер хотел жениться на дочери Людовика XVI, в Ратуше захвачена (и даже продемонстрирована Конвенту) печать с цветком лилии, Робеспьер пользовался чехлом от пистолета опять же с изображением лилии и с надписью «Великому монарху», его сторонники обещали республиканцам «нового короля» и т. д.{1465}

На сей раз «доказательств» не потребовалось, поскольку в итоге было решено не омрачать репрессиями последние дни работы Конвента, хотя Баррас фактически именно к этому и призывал. «Я слышал, что восставшие разоружены, — отмечал он, — однако их сторонники, их сообщники, их бесстыжие покровители всё ещё могущественны». Вместе с тем, очевидно, существовала и расширенная версия этой трактовки событий, со всеми дополнительными подробностями, — она была запущена в прессу и именно на нее ссылается в своей работе Добролюбский. При желании можно найти и другие ее следы. Так, например, Journal du bonhomme Richard от 17 вандемьера рассказывал: «Говорят, что в зале заседаний секции Лепелетье обнаружили белое знамя и переписку с врагами отечества. Очевидцы утверждают, что видели карты в форме восьмиугольника, которые предполагалось распространить, и на них было написано имя Людовика XVIII»{1466}.

И, наконец, третий штрих, которым украсил Баррас свой рассказ о мятеже, — оглашенный им «договор тиранов, заключенный в Париже и ратифицированный в Базеле» (разумеется, без уточнений о том, кто и как его заключал, что, вкупе с содержанием, не может не вызывать сомнений в его подлинности). В этом небольшом документе оказались собраны едва ли не все положения, способные скомпрометировать в глазах французов саму идею реставрации монархии. «Договор» предусматривал отторжение у Франции всех территорий, завоеванных в ходе революционных войн, «объявление всеобщего банкротства, из которого исключались иностранцы и верные французы», возвращение эмигрантов и восстановление их «имуществ, титулов, прав, привилегий», осуждение членов «патриотических партий» во всех революционных парламентах, смертная казнь для цареубийц и т. д.

Чем же — помимо решения сугубо политических задач — руководствовались депутаты, обвиняя членов парижских секций в роялизме? На мой взгляд, основную роль здесь сыграли три фактора.

Первый — «кто не с нами, тот против нас». Откровеннее всего, это, пожалуй, прозвучало в реплике депутата П. А. Гарро вечером 13 вандемьера:

В течение четверти часа я был пленником мятежников; я видел среди них множество заблудших граждан, которые кричали: «Долой террористов!» Но я также видел и роялистов, которые кричали: «Долой две трети! Долой Конвент!» Иными словами, тот, кто не желает представительного правления, желает короля{1467}.

Вторым фактором стало ощущение депутатов, что Париж переполнен эмигрантами, неприсягнувшими священниками, бывшими дворянами. 5 вандемьера (27 сентября) некий эмигрант был опознан и задержан прямо среди граждан, пришедших в Конвент с петициями (правда, Тальен признал в нем бывшего офицера Бургундского полка, а Баррас — Аквитанского){1468}. Как соотносилось это ощущение с реальностью, ныне ответить, разумеется, не просто, замечу лишь, что в докладах полицейских агентов этот мотив практически не звучит: и эмигранты, и противники Республики в Париже, естественно, были, однако полиция ничего не сообщала о какой-либо их особой активности или повышенной концентрации.

И, наконец, с трибуны Конвента прозвучало единственное свидетельство в пользу роялистского характера восстания, с ним выступил священник-расстрига П. Паганель: «Я встретил одного из мятежников на лошади; к эфесу его шпаги было прикреплено белое знамя длиной в полтора фута»{1469}. Нет оснований ему не доверять, но почему тогда ни в официальных докладах, ни у других депутатов, сражавшихся с мятежниками, нет более ни единого упоминания о столь явной принадлежности восставших к роялистам — ведь эти факты сыграли бы на руку Конвенту?

Помимо этого, в выступлениях депутатов можно без труда увидеть и многие иные мотивы, которые «прорастут» позднее в историографии — например, утверждения о том, что противники Республики голосовали за Конституцию, чтобы потом победить на выборах и ее отменить{1470}, что журналисты, выступавшие против Конвента, сплошь были роялистами{1471}, а Париж был наводнен шуанами и эмигрантами{1472}. И хотя в Конвенте всё же возобладал взгляд на восстание 13 вандемьера как на плод обширного международного роялистского заговора, невольно обращает на себя внимание крайняя лаконичность ораторов в отношении деталей и доказательств этого заговора. По сути, за редким исключением, их не приводится вовсе. Обратимся к другим источникам.

Круг документов, привлечённых Кареевым, настолько уже, чем в работе Зиви, что невольно возникает вопрос: неужели этих свидетельств достаточно для столь уверенного отрицания русским историком роялистского характера восстания? Однако, как ни парадоксально, расширение этого круга — например, за счёт прессы, памфлетов, писем и мемуаров современников — не дает никакой определенности.

И дело даже не в том, что роялисты, как считал Зиви, умело скрывали свои намерения, а в том, что при всем желании эти тексты невозможно свести к единому знаменателю (или хотя бы к нескольким общим знаменателям). При этом нередко точка зрения современников менялась в зависимости от официальной позиции Конвента. Так, например, офицер, находившийся в Париже в отпуске, писал 7 вандемьера своему генералу, что секции однозначно выступают не за новую форму правления, а за республику и новый парламент{1473}. Содержание письма того же автора от 15 вандемьера уже несколько иное: «Невозможно поверить в существование какой-либо факции или в результат какого-либо заговора», — однако, отмечал при этом офицер, «я знаю, что многие роялисты хотели изменить форму правления, и что они присоединились к взбалмошным людям, совершившим восстание»{1474}.

Если проанализировать прессу до оглашения официальной версии причин мятежа, то наличие у журналистов повышенного интереса к событиям за границей, в штабах роялистов, в королевской семье несомненно. И всё же едва ли можно на этом основании записывать их в скрытые роялисты, как это делает ряд авторов. Ведь тогда получится, что промонархическую линию проводил даже Moniteur, публиковавший, к примеру, заметки о жизни Бурбонов{1475}. В прессе, безусловно, встречались упоминания о роялистской активности в Париже и в стране, однако их частота, на мой взгляд, была ничуть не выше, нежели в предыдущие месяцы. Во второй половине октября картина уже иная, но, как мне видится, большинство изданий действовало по схеме, многократно проверенной в ходе Революции: придерживаться обозначенной победителями линии и не затруднять себе жизнь поисками дополнительных доказательств.

Иными словами, как после 9 термидора вслед за Конвентом журналисты охотно повторяли, что Робеспьер — «омерзительное чудовище» и лишь с его смертью Республика оказалась спасена{1476}, так и осенью 1795 г. они принялись тиражировать официальную версию о предотвращении роялистского заговора. Причём восстание нередко интерпретировалось как плод объединенных усилий всех роялистов, и немалая роль в мятеже приписывалась именно загранице (что, как мы видели, однозначно противоречит исследованиям этого сюжета):

Пусть Англия, которая, возможно, сейчас радуется тому, что развязала гражданскую войну и уничтожила Конвент, вкусит позор за продолжительное нарушение ею прав человечества. Сожалея, без сомнения, о золоте, которое столь тщетно расточала, она, потерпев поражение, будет радоваться крови, пролитой 13 вандемьера, поскольку это кровь французов{1477}.

Другая характерная черта подобных газет — стремление показать, что роялисты стремились поднять весь Париж против Конвента, однако на самом деле сторонников монархии среди граждан — считанные единицы:

Вот к чему привели интриги двух или трех отверженных в [каждой] секции! И что же! Пусть кровь стольких граждан, введенных ими в заблуждение, падет на их преступные головы. Это они — и только они — обесчестили и залили кровью Париж{1478}.

Нетрудно заметить, что этот пассаж полностью соответствует положениям докладов Мерлена (из Дуэ) и Барраса, но никак не проясняет вопрос о том, каким образом «двое или трое отверженных» смогли добиться отклонения декретов первичными собраниями.

Если же посмотреть те издания, авторы которых обещали привести собственные свидетельства роялистского характера мятежа, то мы увидим, что за исключением нескольких экзотических «фактов», подобных приведенному Добролюбским рассказу о роялистской символике на одежде мятежников, таковых доказательств просто нет. Хорошим примером здесь может послужить № 34 газеты «Трибун народа» Гракха Бабёфа{1479}, чьи республиканские симпатии едва ли могут вызвать сомнения.

Бабёф обещает рассказать, «что на самом деле означали события 13 вандемьера» и подтвердить свой рассказ документами. С его точки зрения, «бараноподобная часть Конвента помогла вырыть ту страшную пропасть, в которую свободная Франция пала, где она томится и блуждает начиная с 9 термидора». Антинародная политика многих, если не большинства, депутатов не вызывает у него ни симпатий, ни сомнений. Именно она привела Францию на край пропасти, именно благодаря ей едва не был реализован план «народа богачей», ставившего своей целью «добиться бесповоротного закрепления рабства французского народа». «Народ богачей» однозначно приравнивается Бабёфом к сторонникам восстановления монархии, хотя резоны этого утверждения не приводятся{1480}.

«Документы», на которые опирается Бабёф, — это преимущественно выдержки из прессы и материалы Конвента, и те тезисы, которые пытается обосновать ими автор, вызывают немало сомнений. Так, например, он утверждает, что роялисты вели целенаправленную кампанию по дискредитации Конвента — но как тогда следует оценивать постоянно звучавшую со страниц его собственной газеты нелицеприятную критику депутатов? Бабёф называет тех, кто выступал против Конституции III года, роялистами — однако и сам он не раз высказывался против содержавшихся в ней «убийственных для народа мерзостей»{1481}. К тому же о каком именно восстановлении монархии идёт речь? Бабёф заявляет: «Близится момент, когда будет торжественно провозглашено восстановление французской монархии, а вместе с ней будет восстановлено прежнее деление на сословия и весь старый режим в целом»; причем, «Людовик XVII или XVIII будет обязан своей драгоценной короной исключительно благородным усилиям его славных рыцарей». Вот только что дало автору основание полагать, будто 13 вандемьера должно было завершиться восстановлением Старого порядка, он умалчивает.

Если обратиться к воспоминания депутатов Конвента, то и в них восстание 13 вандемьера также, как правило, признаётся роялистским. При этом зачастую в рассказ вплетаются такие детали, которые заставляют усомниться в твёрдости памяти или искренности авторов. К примеру, по утверждению Тибодо, «до последнего момента волнения не выходили за пределы секций […] народ предавался обычным трудам и не принимал никакого участия в этих дискуссиях». Но кто же тогда дискутировал на улицах города (в донесениях полиции есть тому немало свидетельств), если не народ? И реакцию секций на вооружение «террористов» действительно сложно понять, если считать, что «правительственные комитеты дали оружие всего нескольким людям»{1482}. Ведь, как пишет сам Тибодо на следующей странице, таких людей было полторы тысячи, то есть четверть или даже больше от того числа, которое оказалось в распоряжении Конвента в день восстания. Другой депутат, монтаньяр Бодо в своих заметках о мятеже выражал уверенность, что «Людовик XVIII должен быть лучше, чем кто-либо ещё, посвящён в тайну секций 13 вандемьера»{1483}, однако это полностью противоречит имеющейся у историков информации. Баррас же «вспоминал», что в парижские первичные собрания «устремились все эмигранты в надежде свергнуть Республику»{1484} — словно в работе первичных собраний мог принять участие любой человек со стороны.

Воспоминаниям депутатов, считавших мятеж 13 вандемьера роялистским, противостоят мемуары других членов Конвента, не усматривавших в этом движении тесной (а то и вовсе никакой) связи с роялизмом. Провести здесь какую-то более или менее чёткую границу в зависимости от политических взглядов не представляется, на мой взгляд, возможным. Так, например, Левассёр, убежденный монтаньяр, в своём довольно подробном рассказе о событиях 13 вандемьера{1485} (впрочем, не был их очевидцем, поскольку с апреля 1795 г. находился в тюрьме) не говорит ни слова о роялистском характере мятежа. С другой стороны, и Камбасерес, которого, кстати, самого иногда обвиняли в симпатиях к монархии, считал роялизм восставших фантазией ряда членов Конвента, в том числе и входивших в правительственные Комитеты. Эти депутаты, вспоминает Камбасерес, «раздраженные оскорблениями в свой адрес […] и убежденные, что те подсказаны роялизмом, преисполнились решимости пойти на крайние меры»{1486}. По мнению Камбасереса, хотя сторонники монархии и участвовали в восстании, в секциях Конвенту противостояли прежде всего «факционеры» и «смутьяны». Он уверен, что «секция Лепелетье всегда была очагом восстаний. В нее входили беспокойные умы, готовые взять на себя инициативу в революционных неистовствах»{1487}. Этот день, заключает он, обманул надежды и тех, кто хотел бы свергнуть республику и тех, кто хотел бы увековечить революционный порядок управления{1488}.

Тот же разброс мнений мы встречаем и у других современников, хотя чем дальше они находились от Конвента, тем больше высказывалось сомнений в том, что мятеж был организован роялистами. «Роялисты вот уже несколько лет пытаются доказать, что это восстание парижан было благородным порывом в пользу Бурбонов, — писал впоследствии такой весьма осведомленный очевидец, как граф де Лавалетт, ставший в 1796 г. адъютантом Бонапарта и беседовавший к тому же со многими непосредственными участниками событий, — я утверждаю, что это не так. Действительно, в секциях было сделано несколько инсинуаций в пользу королевской семьи, но столь слабых, столь отвлечённых (détournées), что на них обратили мало внимания»{1489}. Небезынтересно свидетельство и генерала О. Даникана, командовавшего в дни мятежа войсками секций:

Заметьте, что крики «Да здравствует Республика!» тысячекратно повторялись по всему городу перед дулами артиллерийских орудий, которые должны были перебить республиканцев. Это не помешало факционерам нагло заявлять, что отовсюду слышались крики «Да здравствует король!». Таким образом, эти убогие были уверены, что вся Франция томится в ожидании королевской власти: они беспрестанно обвиняли граждан всех состояний в том, что те — бесчестные роялисты, Шуаны и т. д.{1490}

Далеки от единства мнений и сами роялисты — непосредственные участники и свидетели мятежа. Так, Лакретель, отнюдь не стремившийся в годы Империи демонстрировать свою любовь к монархии Бурбонов, вспоминал, спустя полтора десятка лет после вандемьерских событий:

Открылся такой простор для интриг, что нет сомнений в том, что агенты либо заграницы, либо принцев сыграли в них свою роль. Изначальный импульс от них не исходил, однако они уже успели во всеуслышание приписать себе эту сомнительную честь; их влияние могло стать, хотя тогда ещё не стало, доминирующим{1491}.

Мысли барона Ида де Невиля во многом шли в том же русле, хотя он ничего не писал об агентах принцев, поскольку сам был одним из них:

Нынешние писатели […] выдвинули идею о том, что 13 вандемьера было следствием интриг роялистов. Это утверждение самому себе противоречит; не интригами удалось поднять столицу, так что следует признать в этом движении решающее влияние практически единодушного общественного мнения. Я не буду заходить так далеко, но все мои современники, как и я, знают, что монархия была одним из пристанищ, к которым обращались взгляды тех, кто ощущал нужду найти лекарство от бесчисленных бед, которые едва миновали. Таким образом, не роялизм сотворил 13 вандемьера, но он внёс в него свой вклад; и, по всей вероятности, он воспользовался бы успехом, если бы восстание им увенчалось{1492}.

М. Дюма{1493} отмечал в своих мемуарах, что он не станет описывать восстание, поскольку этой уже блестяще сделал А. Тьер, но считает нужным внести коррективы в его выводы: «Он преувеличивает значение роялистской партии и преимущества, которые эта партия могла бы извлечь из успеха восстания»{1494}.

Сохранившиеся документы роялистов позволяют перепроверить подобные воспоминания, однако анализ и этих источников сопряжен с множеством дополнительных трудностей. Очевидно, скажем, что в интересах различных промонархических групп, действовавших во Франции и поставлявших информацию двору Людовика XVIII, было преувеличивать как собственную значимость, так и склонность французов к восстановлению монархии — хотя бы для того, чтобы не оскудевал поток субсидий.

Так, в своей статье Митчелл, ссылаясь на донесение Лемэтра от 12 сентября 1795 г., отмечал: «Появлялось всё больше свидетельств того, что движение в Париже было плодом деятельности странного сплава партий, включая известных не эмигрировавших конституционалистов, таинственным образом связанных с их сторонниками среди эмигрантов, из которых самыми видными были Малле дю Пан и Малуэ; умеренных, группировавшихся вокруг мадам де Сталь; некоторых членов Конвента, прежде всего Буасси д’Англа; и даже посла в Швейцарии Бартелеми»{1495}. По словам Лемэтра, этот «сплав партий» пользовался поддержкой Австрии, ну а поскольку донесение должно было попасть в руки англичан, то агент подчеркивал, что, если Англия не объявит прямо о своей поддержке Людовика XVIII, результатом этого движения может стать возвращение к Конституции 1791 г.

Донесение Лемэтра вызывает двойственные чувства. С одной стороны, Малуэ действительно состоял в переписке с Буасси д’Англа{1496}, которого, как и Бартелеми, многие подозревали в симпатиях к монархии. С другой стороны, описание Лемэтром этого широкого и опасного союза различных политических группировок явно преследовало цели, далекие от служения истине. К тому же в исторической литературе мне не удалось найти никаких свидетельств того, что мадам де Сталь была в это время близка с группировкой Малле дю Пана или с Буасси д’Англа, да и накануне восстания 13 вандемьера она не только не участвовала в «движении в Париже», но и, напротив, если верить свидетельству Лакретеля (впрочем, позднейшему), изо всех сил отговаривала сторонников монархии от противостояния с Конвентом{1497}. Одним словом, едва ли этому донесению можно безоговорочно доверять, тем более что никаких следов существования столь широкого «блока» по другим источникам не просматривается.

Помимо версии Лемэтра, можно обратиться к свидетельствам самого Малле дю Пана. Однако и он в данном случае едва ли может считаться беспристрастным свидетелем, поскольку активно уговаривал англичан предоставить субсидии некоему комитету в Париже, состоявшему из конституционалистов и роялистов{1498}.

В письме от 6 сентября 1795 г. к венскому двору Малле дю Пан сообщал: «Наиболее умеренные республиканцы не сумели объединиться с конституционалистами, поскольку Жиронда, бесноватые, якобинцы упорствуют в своем противодействии этому объединению»{1499}. Всего неделю спустя ситуация виделась им уже иначе:

Подавляющее большинство бывших конституционалистов, патриотов 1789 года{1500}, все роялисты, не верящие в вооруженную контрреволюцию, некоторое количество колеблющихся или умеренных республиканцев сформировали, организовали и направляют этот порыв против отвратительного нынешнего собрания{1501}.

Впрочем, «этот порыв» в описании Малле — отнюдь не вооруженное противостояние Конвенту, а стремление быстро и четко провести выборы, объявить, что полномочия депутатов истекают 1 октября и распустить собрания выборщиков.

В отчёте о восстании 13 вандемьера, отправленном 24 октября, Малле говорит о сторонниках монархии уже существенно меньше. Мятеж подается им, как «сопротивление гнету узурпаторов, запятнанных многочисленными преступлениями». Напротив, провал выступления как раз и объясняется деятельностью роялистов. В подавляющем большинстве секций, отмечает Малле дю Пан, преобладали люди мудрые, однако секции Лепелетье и Французского театра примкнули к роялистам — скорее пылким, нежели умелым, и к прибывшим извне эмиссарам, которые раньше времени втянули секции в наступательные действия, для которых у тех ещё не было достаточно сил{1502}.

Между тем складывается ощущение, что столь подробное освещение конфликта между Конвентом и секциями вкупе с акцентированием участия в нем роялистов оставалось уделом тех, кто имел в этих событиях личную заинтересованность. Один из соратников Питта граф Морнингтон с отвращением писал в конце 1795 г. государственному секретарю по иностранным делам лорду Гренвилю о «силе, которая была использована, чтобы принудить народ принять эту Конституцию, и характерах тех, кто перерезал горло народу декретами от 5 и 13 фрюктидора»{1503} — о роялистах в его письме нет ни слова. Английская разведка также рассматривала восстание как движение прежде всего против Конвента. В справке о состоянии революционных партий во Франции, подготовленной по заказу английского посла в Турине 6 октября 1795 г., говорилось о том, что секции тайно направляет некий Комитет, состав которого не известен. На стороне этого Комитета меньшинство Конвента. Перспективы победы оценивались высоко: армия далеко, к тому же ряд солдат испытывает к Конвенту те же чувства, что и секции. Против Конвента готовы восстать Шартр, департаменты Луаре, Эр и Луара, Сена и Уаза. Вместе с тем в справке отмечалось, что это не движение за Людовика XVIII и эмигрантов: «Декларация этого государя произвела непоправимый эффект. Она оттолкнула от него подавляющее большинство конституционалистов, которые одни только сегодня и могут восстановить монархию». Монархисты, которые в нём участвуют, делают это ради собственной безопасности, а секции и вовсе озабочены иным{1504}.

Нет упоминаний о роялистах и в материалах, поступавших в российскую Коллегию иностранных дел: так, например, в письме непосредственного участника восстания, руководителя военной организации одной из парижских секций, переправленном в Санкт-Петербург посланником России во Франции Симолиным, говорилось только о выступлении против тирании (pouvoir usurpé){1505}. Лишь 9 (20) октября в депеше из Франкфурта от Симолин сообщает, что в Париже говорят о планах провозгласить короля{1506}.

Дошедшие до нас документы недвусмысленно говорят о том, что если сторонники монархии и участвовали в восстании, то это не те роялисты, чью деятельность направляли из-за рубежа. Лакретель вспоминал: «Всех увлекала неявная форма роялизма, которая казалась совместимой с лучше всего осознаваемыми принципами свободы. Новое чувство проявлялось спонтанно: его не породили никакие интриги из-за границы»{1507}. События развивались слишком быстро, эмигранты на них просто физически не успевали отреагировать. 4 октября 1795 г., то есть накануне мятежа, Уикхэм писал, что хотя среди выборщиков есть немало «истинных и убеждённых» сторонников монархии, хотя те очень активны, «нельзя скрыть, что на настоящий момент большинство составляют люди, которые до сих пор являются или были раньше сторонниками одного из правительств и партий, которые столь долго уводили Францию с правильного пути». Если Конвент будет свергнут, именно к ним перейдёт власть{1508}. Далее в том же письме он высказывал опасения, что если король немедленно не установит контакты с лидерами оппозиции Конвенту, не предоставит своим агентам в Париже права говорить от его имени, то в результате Конвент может быть свергнут, а к власти придут умелые и амбициозные политики, которые запросят за реставрацию монархии непомерную цену{1509}. Английский посол в Турине рекомендовал Макартни посоветовать королю дать де Преси разрешение действовать от его имени{1510}. Пока оба письма были получены в Вероне, восстание уже оказалось подавлено.

Не удалось мне обнаружить следов повышенного внимания к восстанию и в сохранившихся документах в «Фондах Бурбонов»: лишь в одной анонимной записке побывавшего в Париже агента говорилось о том, что «дух секций великолепен, они просвещены и поощрены писателями — друзьями порядка и Монархии»{1511}. Окружение короля явно не имело никакого отношения к тому, что происходило в Париже, а епископ Арраса и вовсе предполагал, что это исключительно дело рук конституционалистов{1512}. 15 ноября лорд Макартни напишет из Вероны, что известье о подавлении восстания «не произвело большого впечатления на здешний маленький двор»{1513}. А сам Людовик XVIII в начале января 1796 г. скажет: «Не приходится многого ожидать от городских распрей в секциях и муниципалитетах, которые, как это часто уже было, меняют тиранов, не тиранию»{1514}.

Впрочем, немало сложностей вызывает попытка выявить не только степень участия сторонников монархии в восстании 13 вандемьера, но и самих этих сторонников. Можно лишь повторить то, что говорилось ранее о подозреваемых в роялизме депутатах Конвента: мы можем судить о credo того или иного персонажа исключительно по оставленным им самим свидетельствам или совершенным поступкам. И то в данный конкретный момент времени, поскольку роялист образца 1791 г. легко мог стать в 1793 г. республиканцем, в 1802 г. — бонапартистом, чтобы вновь превратиться в роялиста после Реставрации (или даже не дожидаясь ее).

Соответственно, когда речь идёт о политической ориентации в годы Революции, свидетельства мемуаристов (особенно если воспоминания были опубликованы после Реставрации) исключительно сложно принимать на веру. В то же время, если не считать тех роялистов, которые таились в подполье и снабжали сведениями принцев или западные державы, люди, находившиеся на виду, вели себя с сугубой осторожностью, и те доказательства своей приверженности королевской власти, которые они приводят задним числом, далеко не так очевидны. Например, в монографии Зиви в качестве доказательств роялистских убеждений графа де Воблана приводится та же цитата из его мемуаров, к которой я обращался, рассказывая, что он предлагал ввести во Франции двухпалатный парламент и единого главу правительства{1515}. Де Воблан по праву считается одним из активных участников восстания 13 вандемьера; 26 вандемьера он был назван в числе его организаторов и заочно приговорен к смерти{1516}, и у нас нет оснований сомневаться в его роялизме. В то же время такие предложения выдвигал тогда отнюдь не он один{1517}. Первая из этих идей, как известно, даже нашла отражение в Конституции III года, а за вторую выступали авторы многих писем в Конвент. Неужели все они также были роялистами?

Даже участие признанных роялистов в восстании 13 вандемьера выглядит порой далеко не однозначным. В качестве примера здесь можно привести судьбу одного из лучших журналистов той эпохи, уже упоминавшегося ранее Рише-Серизи. Будучи арестован во времена диктатуры монтаньяров и проведя 11 месяцев в тюрьме, после освобождения в октябре 1794 г. он начал издавать весьма популярную газету L’Accusateur Public, тираж отдельных выпусков которой доходил до 10 000 экземпляров{1518}. 3 вандемьера IV года (25 сентября 1795 г.) Тальен обвинил его с трибуны Конвента в роялизме. Будучи выборщиком секции Лепелетье, Рише-Серизи принял активное участие в восстании, входил в его руководящие органы. Однако после подавления восстания он трижды (!) был оправдан судами различной юрисдикции, несмотря на явное стремление властей, кассировавших один приговор за другим, добиться его осуждения.

В одном из памфлетов того времени Рише-Серизи писал:

Вы относитесь ко мне, как к заговорщику? Но я один. Вы обвиняете меня в продажности? Но я беден, и мои писания приводят клики в отчаяние. Вы обвиняете меня в амбициозности? Пребывая в расцвете лет, я никогда не занимал должностей, так стремлюсь ли я к ним при новом правительстве? Без сомнения, когда рабы пресмыкаются перед вами, прикрывшись республиканскими ливреями, мой путь не тот, что к ним [должностям. — Д. Б.] ведёт. Почему же тогда я иду на риск подвергнуться вполне предугадываемым бедам и столь очевидной опасности? О, если вы любите родину, вы найдете ответ в своих сердцах{1519}.

Таким образом, свидетельства и современников, и авторов мемуаров противоречат друг другу, что позволяет, при желании, найти среди них подтверждение любых, даже диаметрально противоположных точек зрения на события 13 вандемьера. Пожалуй, объединяет их лишь одно — отсутствие сколько-нибудь весомых доказательств роялистского характера мятежа. По сути, мы имеем дело с интерпретациями, причем та их часть, в которой слышатся обвинения членов парижских секций в роялизме, явно восходит к официальной точке зрения, сформулированной по горячим следам с трибуны Национального Конвента. Между тем обращение к документам той эпохи создает впечатление, что и сами обвинения, и контекст, в котором они были высказаны, за два с лишним века основательно подзабылись.

Уже на этапе обсуждения Конституции III года Республики законодатели старались выстроить систему, которая позволила бы предотвратить угрозу как справа, так и слева — и от роялистов, и от «анархистов». Трудно сказать, какая опасность заботила депутатов больше: пожалуй, до восстаний в жерминале и прериале они воспринимались как равноценные, впоследствии же на первый план стала выходить угроза реставрации монархии, казавшаяся всё более актуальной.

Как мы видели, роялистская опасность во Франции на протяжении всего 1795 г. отнюдь не была иллюзией. Но что происходило с роялистскими настроениями в Париже в дни мятежа? Ответить на этот вопрос позволяет капитальная работа, проделанная в свое время А. Оларом: в книге «Париж во времена термидорианской реакции и при Директории» он привел с разбивкой по дням отчёты полицейских осведомителей о настроениях горожан. Эти донесения не производят впечатления приукрашивающих действительность и считаются в исторической литературе заслуживающими доверия.

Как уже отмечалось, именно эти отчеты стали одним из главных источников для Кареева, однако они заслуживают того, чтобы обратиться к ним вновь. И не только потому, что Кареев рассмотрел их довольно бегло, но — главное — из-за того, что, как писал Добролюбский, «в противоположность Н. Карееву Е. Тарле, на основании полицейских же донесений, правильно называет мятеж 13 вандемьера „роялистическим“»{1520}. Это побудило меня вновь просмотреть под соответствующим углом зрения все приведённые у Олара документы за период с 5 фрюктидора III года (от принятия первого «декрета о двух третях») и до 14 вандемьера IV года (то есть до того времени, пока в этих отчётах ещё говорили о мятеже).

Донесения полиции показывают, что парижан тогда волновали вопросы снабжения города продовольствием, концентрация войск близ столицы, люди активно обсуждали Конституцию, возмущались «декретами о двух третях», росло раздражение против депутатов Конвента. Но до 18 сентября агенты полиции докладывали о полном спокойствии, царившем в городе, и лишь с этого дня в отчетах появляются упоминания о том, что «умы весьма разгорячены вследствие скверных и печальных обстоятельств, в которых мы находимся»{1521}.

В полицейских донесениях можно увидеть и следы активности роялистов (или, по крайней мере, заподозрить таковую):

Недоброжелатели распространяли слух, что один из представителей народа знакомил сегодня с Конституцией в военном лагере под Парижем и что ни один солдат не захотел вместе с ним кричать: «Да здравствует Республика!»{1522}

Есть сведения о появлении в Версале листовок, «приглашающих верных подданных Людовика XVIII, которым от его имени были обещаны прощение и защита, примкнуть к правому делу»{1523}. В городе можно было услышать слова, явно направленные против республики (хотя сложно сказать, выражали ли они настроения граждан, или же это была роялистская пропаганда):

В кафе квартала Ле Аль несколько нормандцев, торговцев маслом и яйцами, говорили, будто невозможно, чтобы Республика удержалась, что Франция слишком плохо управляется и что большая часть департаментов против республиканского правительства{1524}.

Поговаривали в столице и о разнообразных планах, имевших целью реставрацию монархии. Так, например, в одном кафе полицейский агент слышал о плане роялистов победить на выборах, а потом добиться нового голосования по Конституции III года с тем, чтобы её отвергнуть. Предлогом для повторного референдума должна была послужить невозможность открытого выражения гражданами своей воли в первичных собраниях из-за засилья террористов. Ну, а после того, как Конституция будет отвергнута, откроется дорога к восстановлению королевской власти{1525}. Есть и иные донесения: «Вчера около девяти часов вечера и у ворот Сен-Мартен, и на мосту Менял группы, состоявшие из рабочих, не одобряя поведение секций, говорили, что в них доминируют роялисты»{1526}, и именно роялистам рабочие подчас приписывали выступления в секциях против «декретов о двух третях»{1527}. Нетрудно заметить, что слухи, как это обычно бывает, противоречили друг другу: с одной стороны, роялисты вроде бы выступали за принятие Конституции III года Республики, чтобы использовать ее далее в своих целях; с другой — «во многих толпах […] говорили, что роялисты прилагали немало усилий, дабы низвергнуть здание новой Конституции, однако им этого не удалось»{1528}.

Если же не касаться слухов, то, хотя ряд агентов и зафиксировал промонархические высказывания парижан, те оставались довольно спорадическими{1529} и терялись в потоке донесений, убеждавших, что народ не ставит под сомнение республиканские ценности. В то же время роялисты были отнюдь не единственными, кто активно действовал в то время в столице. Агенты доносили: «Страсти разгораются; сторонники факций мечутся из стороны в сторону; порядочные люди выжидают»{1530}; «возмутители спокойствия всех мастей, роялисты, фанатики, террористы и другие, готовятся к тому, чтобы дать полную волю страстям и чувству мести, питающим друг друга»{1531}; «недоброжелатели действуют по всем направлениям, чтобы извлечь выгоду из сложившихся обстоятельств»{1532}.

Говорят, что в беспорядках в Пале Эгалитэ в равной мере виноваты роялисты и террористы, чьи факции, хотя и занимают совершенно противоположные позиции, стараются, каждая на свой манер, извлечь выгоду из анархии и достичь поставленных перед собой целей, выбирая один и тот же путь{1533}.

Осведомители наблюдали и за работой первичных собраний в секциях, однако, за редким исключением{1534}, никто из них не отмечал там проявлений каких бы то ни было промонархических настроений: они докладывали, что секции в общем и целом за Конституцию, и лишь «декреты о двух третях» воспринимаются более или менее негативно. Небезынтересно, что даже одна из самых упорных в своем противостоянии с властями секций — секция Лепелетье — и та допускала возможность компромисса с Конвентом и переизбрание части его депутатов в новый Законодательный корпус. Так, 18 сентября в ней обсуждался проект обращения к департаментам страны и к армиям, в котором депутатов Конвента подразделяли на три части, причем первая из них состояла из «людей порядочных, достойных переизбрания»{1535}. Более того, когда пресса воспроизводила звучавшие в Конвенте утверждения о том, что в секциях окопались роялисты, это вызывало у парижан живейшее возмущение{1536}.

Анализ полицейских донесений наглядно показывает, что атмосфера в секциях накалялась отнюдь не усилиями роялистов. Той осенью в Париже имел место целый ряд факторов, способствовавших росту социальной и политической напряженности.

Первый — всё более углубляющийся продовольственный и финансовый кризис, заставлявший парижан тем сильнее волноваться, что зимой проблемы со снабжением вот уже несколько лет подряд принимали катастрофический характер. Роялист Питу даже писал позднее: «13 вандемьера стало продолжением 2 прериаля, народ требовал хлеба, смерти для биржевых игроков и отчета по государственным имуществам»{1537}.

Доклады агентов пестрят сообщениями о проблемах с продовольствием:

Непомерная дороговизна всех товаров до крайности обременяет народ. Цены на продовольствие растут с каждой минутой; все громко возмущаются, жалуются и приходят в отчаяние от того, что такое положение дел все длится и длится. Следствием его становится всеобщее недовольство{1538}.

Мало того, во второй половине сентября по Парижу активно ходили слухи о том, что нормы выдача хлеба вскоре будут сокращены{1539}.

По данным, приведенным Добролюбским в работе об экономике Франции при Термидоре, «в начале октября ливр [фунт. — Д. Б.] хлеба стоил 30 ливров, вздорожав в 24 раза по сравнению с концом марта, при соответствующем обесценении ассигнаций в 7 1/2 раз, и в 150 раз по сравнению с 1790 г., при обесценении ассигнаций в 50 раз»{1540}. Сходные тенденции были характерны для цен на мясо, зелень, свечи, мыло, дрова, уголь и множество других товаров, не говоря уже о тех, что доставлялись из колоний. С июля по октябрь 1795 г. курс ассигнаций, упавший почти вдвое за предыдущие четыре месяца, продолжал стремительно снижаться: «Ассигнации обесценились ещё почти на 60 %, потеряв в общей своей стоимости 98,64 %»{1541}. Несомненно, от роста дороговизны больше страдали жители бедных районов, но не только: обвал курса ассигнатов едва ли не в первую очередь затрагивал рантье, да и в полицейских донесениях подчеркивалось, что практически полное исчезновение доверия к Конвенту характерно для выходцев «из всех классов»{1542}.

На этом фоне в Париже, как и по всей стране, давала о себе знать (не только перед выборами, но и на протяжении всего 1795 г.) ностальгия по былым временам, ассоциировавшимся после стольких лет революционных бурь со стабильностью и отсутствием проблем со снабжением{1543}. Немалое число граждан, докладывали агенты, измученных и уставших от того, что их беспрестанно дурачат и внушают ложные надежды, позволяют себе заявлять, что при старом порядке хлеба хватало даже после плохих урожаев, тогда как ныне, при всем изобилии, не хватает всего и вся. Эти речи сопровождаются жалобами и оскорблениями нынешнего правительства{1544}.

Ощущение грядущих перемен (выборов, роспуска Конвента) порой сопрягалось с мечтой о возврате в «потерянный рай»:

Распространяется надежда на монархическую форму правления, со всех сторон слышатся разговоры о том, что нельзя, чтобы все оставалось как есть, что пришло время перемен, что нельзя жить при Республике с ассигнатами, которых не принимают земледельцы{1545}.

Замечу, кстати, что находились и граждане, для которых таким раем была эпоха правления монтаньяров: «Возле ворот Мартен одна женщина заявила, что сожалеет о временах гильотины и мечтает, чтобы та работала постоянно»{1546}.

Ностальгические воспоминания об ушедших временах сопрягались с все более возраставшей неприязнью народа к власть предержащим. Конвент обвиняли не только в неспособности вывести страну из кризиса, но и вообще во всех смертных грехах. Его депутатов открыто называли ворами и казнокрадами, им припоминали разгул Террора, покорность «децемвирам»{1547} и даже сентябрьские убийства{1548}. Парижане отчаянно надеялись, что с роспуском Конвента ситуация начнет стремительно улучшаться.

И здесь в полной мере проявлялось действие второго фактора: в Париже царило ощущение, что результаты голосования по «декретам о двух третях» были беззастенчиво сфальсифицированы. В собраниях секций то и дело появлялись люди из других городов с сообщениями о том, что объявленные Конвентом цифры не соответствуют истинному положению дел{1549}. Такие сведения приходили, в частности, из Бордо и Страсбурга; говорили также, что Лион проголосовал «за» лишь благодаря десятитысячной армии, расположенной в его стенах{1550}. Как может быть, спрашивал у Конвента представитель секции Хлебного рынка, что по всей Франции против декретов проголосовало всего 95 тысяч человек, если только в отвергшем декреты Париже голосовало 75 тысяч?{1551} В столице ходили даже слухи, что декреты отвергло три четверти департаментов{1552}.

Каков же был действительный процент фальсификаций? Ответить на этот вопрос крайне сложно, поскольку, несмотря на неоднократные просьбы представителей секций и даже требования некоторых депутатов{1553}, результаты голосования по декретам в первичных собраниях так и не были опубликованы. Трудно сказать, сыграла ли здесь решающую роль незаинтересованность Конвента в оглашении истинных цифр, или же его просто испугал огромный объем работы, как о том заявил 4 вандемьера Р. Корнило (Cornillau), входивший в Комитет по декретам{1554}, но это, пожалуй, явилось одним из самых слабых мест в позиции Конвента, что впоследствии неоднократно толковалось не в его пользу{1555}.

Однако едва ли суть была именно в этом: в конце концов, результаты референдума по Конституции VIII года также были фальсифицированы, но Бонапарту это не только не помешало, а скорее, даже помогло. Дело в другом: Конвент стремительно терял доверие граждан — многие парижане не верили, что он способен навести порядок в стране, не верили в бескорыстность депутатов, не верили даже в сообщения о победах на фронтах{1556}.

Третьим негативным фактором стала угроза возвращения к временам диктатуры монтаньяров, которую все более явственно ощущали парижане, причем особенно болезненно — жители зажиточных районов города. Чем больше Конвент выказывал готовность опереться на санкюлотов, тем более реальной выглядела эта угроза{1557}. Порой секции даже принимали постановления вновь арестовать недавно выпущенных из тюрем «террористов»{1558}. Особое возмущение вызвало решение депутатов вооружить санкюлотов: так, например, секция Обсерватории приостановила исполнение этого постановления «под тем предлогом, что одни лица, о которых идет речь в этом постановлении, изобличены в грабежах и растратах, другие — в том, что стреляли из ружей в своих братьев»{1559}. Не пройдет и года, как Даникан напишет: «Национальный Конвент! Вновь вооружив террористов, ты узаконил наше восстание»{1560}.

Особенно часто «террористам» припоминали сентябрьские убийства 1792 г.{1561}, участников которых Конвент в те дни, как считалось, выпустил из тюрем. Messager du soir, следуя своей привычке подшучивать над всем и вся, даже опубликовал 29 сентября ироничную переделку «Марсельезы»:

Вперед, победители второго сентября,

Ускользнувшие из рук закона.

Хлыщи, надушенные амброй,

Вновь торжествуют.

К оружью, вот наши жертвы!

Надо поднатужиться,

Если мы хотим перебить

Всех свидетелей наших преступлений!

К кинжалам, мои друзья!

Построим эшафоты!

Покроем же, покроем французскую землю

Трупами и палачами{1562}.

Однако многим парижанам было не до смеха: ходили слухи о возрождении Якобинского клуба и возвращении Террора{1563}.

И — наконец — четвертый фактор. Конвент, в известном смысле, стал заложником революционной риторики, постепенно менявшей начиная с выборов в Генеральные Штаты, самоощущение народа, и опыта, который приобрели жители Парижа в ходе восстаний 1789–1795 гг. Разговоры о народе-суверене, ощущение, что народ не всей Франции, а даже одной только её столицы настолько всемогущ, что может в одночасье решить судьбы власти, не прошли даром. Робеспьер и его сторонники проделали огромную работу по ослаблению Коммуны и секций, однако восстания в жерминале и прериале III года Республики показали, что парижане всё ещё представляют собой грозную силу. И оказалось достаточно «декретов о двух третях», которые трактовались как покушение на право народа свободно изъявлять свою волю, чтобы это вызвало всеобщее возмущение и желание поставить Конвент на место.

В то же время законодатели считали, что лишь они имеют право говорить от имени всего народа Франции; Жерминаль и Прериаль ожесточили их, но не сделали осторожнее. И хотя поначалу в обращениях к жителям столицы депутаты были довольно умерены, их пренебрежительное отношение к приходившим в Конвент представителям секций и резкие выступления, звучавшие с трибуны Конвента, вызывали в народе живейшее возмущение: парижанам казалось, что на них клевещут перед лицом всей Франции. «Вы распространяли, развешивали повсюду самую ужасную клевету против парижан; вы лишали нас всякой возможности на нее ответить и объясниться перед департаментами, обрывая любые связи»{1564}, говорилось в воззвании секции Лепелетье, принятом в ответ на обращение Конвента от 3 вандемьера.

Сочетание всех этих факторов привело к тому, что и без роялистской пропаганды обстановка в Париже к концу сентября накалилась. 19 сентября в докладах полиции впервые появилось предупреждение о грядущем восстании{1565}, однако главной его причиной тогда назывались отнюдь не интриги роялистов, а ненависть к торговцам, земледельцам и, наконец, к правительству, которое не может положить конец перебоям в снабжении и росту дороговизны{1566}.

В то же время можно взглянуть на эти донесения и под другим углом зрения. В многочисленных конфликтах и стычках, которые вспыхивали на улицах Парижа между сторонниками и противниками декретов о двух третях, обе стороны, естественно, использовали характерную для того времени лексику. Порой журналисты даже подтрунивали над этим:

Парижские новости. 1 вандемьера. В Конвенте говорят только о роялистах. Никогда, быть может, в этом старинном королевском дворце не было столько разговоров о королях, сколько [их ведется] с того времени, как короля в нем не осталось. И что? Я сам, с фонарем Диогена в руке, повсюду искал роялистов, но так ни одного и не встретил. Предлагаю два номера Sentinelle{1567} с бесплатной доставкой тому, кто покажет мне роялиста — живого или мертвого; и четыре — тому, кто покажет мне патриота 89 года…{1568}

В 1795 г. недовольные политикой Конвента зачастую именовали своих оппонентов «террористами», «анархистами» и «кровопийцами». Те же, в свою очередь, привыкнув ассоциировать Конвент с Республикой (никакого иного политического опыта у французов тогда просто не было), щедро раздавали противникам ярлыки «роялистов»{1569}:

С одной стороны говорили, что Конвент вдохновляется чистейшими намерениями, что он, оставаясь на посту, не имеет иной цели, кроме поддержки здания конституции, которое рухнет, если оставить его в руках людей посторонних, а, может быть даже, недоброжелательных и заинтересованных в распространении новой доктрины. Отсюда страшные угрозы в адрес вожаков секций, которых называли фанатиками и роялистами. С другой стороны [раздавались] самые отвратительные угрозы национальному представительству; его не стеснялись обвинять во всех бедах, которые обрушились на Францию{1570}.

Рассказывая о столкновении между «золотой молодежью» и оравшими «Марсельезу» пьяными офицерами, Messager du soir сообщал, что в ответ на обвинения молодых людей в роялизме офицеры услышали: эти роялисты единодушно проголосовали за Конституцию и не больше стремятся к королевской диктатуре, чем к военной!{1571}

Аналогичную картину можно было видеть и на заседаниях секций:

…Внутри ряда секций разворачивается возмутительная борьба между якобинцами и гражданами, которых те преследовали; они именуют друг друга роялистами и террористами […] Это столкновение мнений порождает ожесточенные споры, предвещающие и даже провоцирующие гражданскую войну{1572}.

Если принять во внимание изложенные выше факты, то и логика событий осенних дней 1795 г. видится иначе, нежели в открывавшей эту главу цитате из Собуля. Брожение в секциях началось прежде всего из-за проблем со снабжением столицы и стремления Конвента всеми правдами и неправдами остаться у власти. Диалог с депутатами — пусть даже и на повышенных тонах — продолжался до последнего: по декрету от 1 вандемьера первичные собрания должны были разойтись 10-го, собрания выборщиков — 20-го вандемьера. Таким образом, 10 вандемьера неизбежно становилось той датой, когда секциям предстояло решить, идти ли на открытое столкновение с Конвентом. Подливали масло в огонь и выступления ряда депутатов, называвших тех, кто голосовал против «декретов о двух третях», роялистами; изрядно разозлила парижан и угроза перенести заседания Конвента в Шалон-на-Марне и привести в боевую готовность войска в соответствии с законом от 1 жерминаля{1573}. Сыграло свою роль и то, что буквально накануне голосования влиятельный депутат Э. Л. А. Дюбуа-Крансе нецензурно оскорбил петиционеров — представителей секций Парижа{1574}.

И всё же после прочтения полицейских донесений складывается ощущение, что к началу октября парижане уже несколько устали от разговоров, связанных с «декретами о двух третях» и работой первичных собраний: проблемы с продовольствием и присоединение Бельгии к Франции в тот момент занимали их куда больше{1575}. И если бы Конвент в этой ситуации повел себя более терпимо, не исключено, что восстания бы не произошло.

Однако продолжение в Конвенте антипарижской риторики и его расправа с волнениями в тех коммунах парижского региона, которые состояли в переписке с секциями, вновь активизировали конфликт. Собрания секций восприняли происходящее как возвращение к временам диктатуры монтаньяров и Террора. Одновременно стало очевидно, что Конвент не остановится перед применением силы.

В обращении секции Лепелетье к другим секциям Парижа говорилось:

Кровь течет в Дрё, это кровь граждан. Они обращают к нам залитые слезами глаза, они протягивают к нам искалеченные руки, они взывают к нам. Позволим ли мы их удушить? […] Будет ли невинная кровь литься без конца по вине убийц и палачей? […] Придем же на помощь нашим братьям!{1576}

Призыв лишить Конвент всех прав и больше не подчиняться ему прозвучал во Французском театре на собрании части парижских выборщиков 11 вандемьера (части — поскольку по декрету Конвента выборщики не имели права собираться раньше 20-го). Но и там он не получил поддержки: сославшись на отсутствие кворума, выборщики отложили решение этого вопроса и больше к нему не возвращались. Ни о каком восстановлении монархии на этом собрании речи ни шло; напротив, по данным Комитета общей безопасности, председательствующий провозгласил в своей речи: «Как можно думать о восстановлении монархии? Эта форма правления отслужила свое. Те, кого она прельщает, смогут лишь развязать гражданскую войну»{1577}. Со своей стороны, Конвент также явно был настроен решить дело миром: зная о готовящемся собрании выборщиков, он не чинил ему никаких препятствий, лишь принял декрет, по которому завершившим выборы первичным собраниям предписывалось разойтись, а выборщикам запрещалось собираться досрочно. Одновременно, Конвент провозгласил амнистию всем, кто нарушил закон в связи с работой первичных собраний. И выборщики действительно разошлись, не дожидаясь прибытия войск.

Таким образом, первый раунд противостояния закончился вничью, однако семь наиболее активных секций решили не мириться с поражением и уже вечером 11 вандемьера объявили себя восставшими. Для разрешения сложившейся ситуации Конвент назначил комиссию из пяти своих членов и призвал под ружье верных ему санкюлотов. Время ненасильственных действий кончилось: мятежникам не оставалось ничего другого, кроме как попытаться взять Конвент штурмом и силой заставить депутатов сложить свои полномочия.

Есть ли в материалах полиции доказательства того, что за этим, в первую очередь, стояли роялисты? Отнюдь. Накануне мятежа слова об активизировавшихся в секциях роялистах там действительно появляются, вот только принадлежат они не работавшим на улицах агентам, а составителю резюме полицейских сводок и носят, скорее, политический характер, нежели говорят о каких бы то ни было конкретных фактах.

Первый раз это происходит 11 вандемьера:

Наконец, секция Лепелетье сбросила маску и, решив отправить своих выборщиков во Французский театр, приняла постановление, продиктованное возмущением и анархией, а роялизм разнес его по остальным первичным собраниям{1578}.

В столь же отвлеченном контексте отсылки к роялизму звучат ещё трижды: 12-го («по счастью, гений свободы бдит, и пагубные вопли роялизма не были услышаны большинством секций»; «партия выборщиков, усиленная шуанами, журналистами, богато одетыми дамами»{1579}) и 14-го вандемьера («густая вуаль, накинутая злым умыслом, роялизмом и анархией на глаза всех классов граждан, наконец сорвана»{1580}).

Однако от 12–14 вандемьера в Национальном архиве сохранились не только полицейские донесения, но и множество докладных записок, составленных агентами Комитета общей безопасности. Если судить по публикации Олара, то за секциями и военными действиями наблюдали очень пристально, а парижане не чинили работе агентов никаких препятствий. Однако в этих донесениях нет никаких следов тех историй, связанных с роялистской символикой, которые попали в газеты и в доклад Барраса. Да и в принципе упоминаний о промонархических настроениях в секциях всего три, из которых, пожалуй, заслуживает внимание одно:

Лепелетье. Частные лица, располагавшиеся в штаб-квартире, на улице Фий-Тома, приглашали проходивших мимо зайти и взять оружие и порох, чтобы сражаться с Конвентом и террористами, говоря, что лишь король может сделать нас счастливыми{1581}.

Второе сообщение доводит до сведения Комитета общей безопасности разговоры рабочих о том, что секциями руководят роялисты{1582}. В третьем пересказывается слух о том, что «роялисты, чтобы повлиять на нестойкие умы, показывали многим луидоры; речь идёт о том, что это были луидоры с изображением Месье и с именем Людовика XVII»{1583}. Деньги с именем Людовика XVII действительно выпускались, хотя вызывает серьезное сомнение существование золотой (!) монеты с именем короля и портретом регента.

В качестве итога можно сказать следующее. Полностью осознавая, что рассуждения о характере того или иного восстания неизбежно носят довольно условный характер, нельзя не отметить, что ни у современников, ни у историков, по сути, нет никаких оснований называть восстание 13 вандемьера роялистским.

Являлись ли роялисты его тайными организаторами? Каких-либо доказательств этому нет. Хотя среди лидеров секций люди, сочувствовавшие идеалам монархии, действительно были, то, что они играли существенную роль в подготовке восстания, представляется весьма сомнительным: по крайней мере, у нас нет никаких свидетельств их решающего влияния. Участвовали ли роялисты в мятеже? Несомненно. Однако с уверенностью можно говорить о присутствии в рядах восставших лишь очень небольшого количества сторонников монархии, чьи политические симпатии на тот момент подвластны четкой идентификации. Было ли восстание на руку приверженцам монархии? Безусловно: разгон Конвента и отмена «декретов о двух третях» позволяли монархистам (прежде всего конституционным) надеяться на преобладание в новом Законодательном корпусе. Располагал ли Конвент свидетельствами о том, что мятеж был делом рук роялистов? Едва ли: эти свидетельства никогда не были обнародованы — в качестве таковых была представлена лишь переписка Лемэтра, правда, сейчас нам известно, что речь шла в основном об умозрительных конструкциях.

Впрочем, как это ни парадоксально, и той и другой стороне было выгодно объявить мятеж делом рук роялистов: сторонникам Конвента это позволяло оправдать «декреты о двух третях» и применение войск против жителей Парижа, а сторонникам монархии давало возможность создать преувеличенное представление о своем влиянии, якобы позволившем вывести на улицы столицы двадцать с лишним тысяч человек. Так и родилась легенда об этом последнем массовом вооруженном движении эпохи Французской революции, живущая уже более двух столетий.

Через несколько дней после восстания, 26 октября 1795 г. Национальный Конвент окончил свою работу и самораспустился, уступив место Директории. Все планы роялистов, связанные с всеобщим недовольством его долгим правлением и надеждами воспользоваться сменой политического режима, так и остались нереализованными. И тому видится несколько причин.

Прежде всего, чрезвычайно грамотно действовали лидеры термидорианского Конвента. Они воспользовались переломом в ходе войны, достигнутым ещё во времена диктатуры монтаньяров, чтобы заключить мир с рядом держав коалиции, расколов её и полностью устранив внешнюю угрозу. Это и отвечало чаяниям населения, и позволило стране получить желанную передышку, и во многом лишило эмигрантов поддержки. Они сделали ставку на завершение Революции, предложив конкретный, практический и прагматический политический проект, тот компромисс, который в общем и целом устраивал сторонников республики. Они не пожалели сил, чтобы решительно устранить угрозу и «справа», и «слева», проявили при этом изрядную гибкость и не побоялись доверить оружие санкюлотам.

Немалую роль сыграло и объявление о смерти Людовика XVII: оно положило конец планам мирной реставрации монархии, при которой власть могла бы оказаться в руках наиболее искусных республиканцев и умеренных конституционалистов. Была ли эта смерть естественной или намеренной, она полностью изменила имеющиеся на тот момент политические расклады.

И наконец, в этом раунде противостояния действия роялистов оказались куда менее успешными, чем деятельность республиканцев. Взойдя в июне на престол, Людовик XVIII ещё только начал работу по координации деятельности всех контрреволюционных сил. Веронская декларация, составленная им на основе той информации, которой он располагал, оттолкнула от него участников Революции. Отдалённость от Франции не позволила королю использовать благоприятную ситуацию, сложившуюся во Франции к концу 1795 г. Роялистам предстояла долгая работа над ошибками.

ГЛАВА 11

«ПОДВЕРЖЕН БЛИЗКОЙ ДРУЖБЕ И ПОСТОЯНЕН В НЕЙ…»

Падение Старого порядка и уничтожение в 1792 г. самой королевской власти, разумеется, разрушили и ту структуру придворных и государственных должностей, которая существовала до Революции. Пути видных придворных и государственных деятелей разошлись: кто-то поддержал первые революционные преобразования, запятнав тем самым себя в глазах эмигрантов, кто-то остался во Франции или погиб во времена Террора. Подбирая себе окружение, Людовик-Станислас вынужден был, таким образом, решать весьма непростую задачу. Знаковые фигуры прежних царствований способствовали утверждению его легитимности, верные соратники из его собственного Дома ожидали наград за лояльность. При этом чтобы никого не обидеть, принцу приходилось учитывать и те должности, которые дворяне занимали ранее в его Доме или же в Доме короля, тем более что часть из них было принято передавать по наследству или по крайней мере оставлять в пределах одного рода.

Напротив, в формировании своего Совета Людовик XVIII был абсолютно свободен. Не углубляясь в полную реорганизаций и пертурбаций историю этого учреждения (или, вернее, группы учреждений){1584}, отмечу лишь, что 9 августа 1789 г. различные Советы были слиты в единый Государственный совет. Насколько можно судить, ни до 1795 г., ни после никаких формальных решений о назначении того или иного человека в Совет или министром не принималось. Конкретным людям поручались отдельные направления работы, их и считали «министрами», а тех, с кем король обсуждал решения перед тем, как их окончательно принять, — членами Совета.

Небезынтересно, что до восхождения на престол окружение графа Прованского составляли в значительной степени не те люди, которые будут активно работать в качестве его советников как короля. Оказавшись за границей на два года позже графа д’Артуа, в первые годы эмиграции граф Прованский вынужден был иметь дело с дворянами, которых его брат уже собрал вокруг себя; не случайно в то время говорили, как правило, о «Совете принцев».

Ожеар в своих мемуарах рассказывает о разговоре, состоявшемся у него с Мадам после неудачного бегства короля в 1791 г. Придворный вспоминает, что она жаловалась на интриганов, окружающих братьев короля в Кобленце и настраивающих принцев против Людовика XVI. Те, кто находится в эмиграции, рассказывала она, пишут презрительные письма оставшимся на родине, упрекая их в том, что они не присоединились к принцам. Заявляют, что все военные чины и ордена Св. Людовика, которые давались после июля 1789 г., не действительны, поскольку король был не свободен в своих действиях, и запрещают их носить. Они сформировали Совет, состоящий из де Калонна, первого министра, епископа Арраса — канцлера, де Водрёя{1585} — военного министра и принца Конде. И, по ее словам, было решено, что если принцы вернут корону Людовику XVI, тот не будет иметь право отправить в отставку хотя бы одного члена Совета без согласия остальных{1586}. Мадам якобы даже сказала: «Это просто Совет короля Пето!»{1587}. Здесь она явно перефразировала популярное выражение «двор короля Пето», которое обозначало анархию, беспорядок, шумное сборище, кавардак. В этом значении употребляет его и Мольер в «Тартюфе»: «Ничего не уважают, каждый говорит громко, Да это просто двор короля Пето!»{1588} По словам молодого маркиза де Буйе, де Калонн фактически являлся главой Совета, однако практически всё в то время решал граф д’Артуа, поскольку Месье «был запятнан, в глазах эмигрантов, конституционным грехом»{1589}.

Таким образом, из четырёх членов этого «Совета» двое — де Калонн и де Водрёй — несомненно, были креатурами графа д’Артуа, а принц Конде явно вошёл в него, поскольку командовал армией эмигрантов. К тому же де Калонн делал всё, чтобы принизить авторитет Месье{1590}, а репутация де Водрёя была далеко не безупречной. Ожеар вопрошал:

Был ли граф де Водрёй когда-нибудь человеком, интересующимся чем-то, кроме собственных удовольствий? Чем он управлял? Выбрать в качестве первого министра человека, изгнанного из Советов Короля, отвергнутого собственным сословием, обвинённого […] в крупных растратах, сбежавшего из королевства и тем самым восставшего против своего государя?{1591}

Другой современник охарактеризует графа как «друга г-на де Калонна, связанного с графом д’Артуа через кружок Полиньяк и более отличавшегося приятностью манер и живостью ума, нежели политическими и военными достоинствами»{1592}.

Единственным из четырёх, кто и дальше останется в окружении Людовика-Станисласа, был Луи-Франсуа-Марк-Илер де Конзье (Conzie) (1736–1804) — епископ Сент-Омера (1766), а затем Арраса (1769). Он также считался человеком графа д’Артуа, эмигрировал вместе с ним в 1789 г. и повсюду сопровождал принца, с которым познакомился ещё при Старом порядке{1593}. «Конзье, — пишет о нём К. Латрей, — старый друг философов и мадам дю Дефан{1594}, галантный прелат, дравшийся на дуэли с офицером гвардии», в Кобленце выполнял роль канцлера графа Прованского. «Легкомысленный, болтун, невежа, грубиян, но энергичный, умный и сжигаемый амбициями», он всегда выступал как сторонник использования англичан для того, чтобы помочь эмигрантам вернуться в страну{1595}.

Епископ Арраса был хорошо интегрирован в эмигрантскую среду, считался близким другом принца Конде. «По характеру и образованию он политик и, хотя и не похож на придворного, имеет надлежащий стиль и ловкость»{1596}, полагал лорд Макартни. В другом письме он дополняет эту характеристику следующими словами: «Это человек церкви, пользующийся великолепной репутацией […] с возвышенной и страстной душой и с головой, весьма ориентированной на политику»{1597}. К тому же прелат был удобным инструментом, позволявшим поддерживать через него более близкие отношения с церковью.

В 1793 г. Месье объявляет себя Регентом, и состав «Совета» меняется. «Когда в 1793 г. Людовик XVIII взял на себя руководство роялистской партией, — рассказывает один из французских историков, — людьми, к которым он обратился за помощью, были Мальзерб (Malesherbes){1598} и Видо де ла Тур (Vidau de la Tour){1599}, которые не эмигрировали, Сен-При, либеральный министр в 1788–1790 гг., Мольвиль (Molleville){1600}, бывший конституционным министром в 1791–1792 гг. […] Если в ноябре 1793 г. он призвал в Совет таких непримиримых, как граф де Ферран и д’Утремон (Outremont){1601}, так это, скорее всего, потому, что все остальные не захотели или не смогли оказать ему необходимое содействие»{1602}. Впрочем, хотя в историографии, как мы видели, когда речь шла о подготовке Веронской декларации, графа де Феррана действительно принято считать «непримиримым», расстался с ним граф Прованский, я полагаю, не по этой причине.

Антуан-Франсуа-Клод, граф де Ферран (Ferrand) (1751–1825) принадлежал к дворянству мантии. Ещё в юности он получил место в Парижском парламенте и проявил себя ярым противником реформы Мопу. Хотя в 1788 г. он стал одним из первых, кто выступил от имени Парижского парламента за созыв Генеральных штатов, уже в сентябре 1789 г. граф отправился в эмиграцию. Там он поначалу входил в Совет принца Конде. Впоследствии он вспоминал, что был тем более тронут назначением в регентский совет, что один из его предков уже состоял в аналогичном органе после смерти Людовика XIV{1603}. Граф перестал быть советником принца только в 1795 году{1604}.

В сентябре 1793 г. де Ферран опубликовал памфлет «О возвращении монархии», на следующий год вышедший вторым изданием. В этом тексте явно просматривается стремление бить революционеров на их же идейном поле. Так, граф не оспаривает понятие «общей воли», однако полагает, что революция её регулярно искажала, превращая в «национальную волю». Истинный «глас народа» звучал, по его мнению, лишь в наказах в Генеральные штаты{1605}. Все эти размышления довольно далеки от образа ультрароялиста. Далеки от него и те соображения, которые граф де Ферран будет высказывать позднее. Когда двор переедет в Верону, он обратится к барону де Флашсландену с посланием, призывающим графа Прованского пойти на компромисс с рядом депутатов Учредительного собрания{1606}, а в 1796 г. в письме графу де Модену (Modene){1607} напишет:

Отец семейства идёт навстречу блудному сыну; это отеческое деяние может и должно быть совершено с королевским достоинством. Я хорошо знаю, что в государственных делах следует начинать с того места, на котором они остановились, а не пятиться назад в прошлое{1608}.

Скорее всего, дело было не в личной неприязни Месье (мы знаем, что после Реставрации граф входил в окружение короля{1609}), а в том, что они не сходились во взглядах. Как с горечью писал де Ферран, «идеи, которыми я делился, ни разу не были приняты»{1610}.

Провозгласив себя королём, Людовик XVIII существенно пересматривает своё окружение и формирует совсем иной Совет. Как мне видится, тому было несколько причин. Прежде всего, король осознавал, что отныне он не имеет права руководствоваться лишь собственными пристрастиями, его задача — объединить всех роялистов, а это означало приближение к себе людей, придерживавшихся различных политических взглядов. Как писал один из аристократов, «если принцы имели предрассудки, если их имел Месье, Король их иметь не должен»{1611}. Кроме того, пока граф Прованский не считался полноправным монархом, он вынужден был не только делить своё окружение с графом д’Артуа, но и в принципе в значительной степени ориентироваться на пристрастия и конфликты, существовавшие в эмигрантской среде, поскольку его статус оставался весьма неопределённым. Брат Людовика XVI, действующий помимо его воли, самопровозглашённый Регент королевства не мог себе позволить идти против течения.

В 1795 г. ситуация изменилась: Людовик XVIII сделал Совет очень компактным, но зато смог пригласить в него тех, кому доверял и кого хорошо знал. Его ближайшим соратником стал барон Жан-Франсуа-Анри де Флашсланден (Flachslanden, Flaschlanden, Flaschslanderi) (1734–1797), происходивший из эльзасского дворянского рода. Рыцарь Мальтийского ордена, после смерти в 1756 г. старшего брата Жозефа-Конрада, предназначенного для военной службы, он оставил духовную карьеру и нашёл свое призвание в армии. Участник Семилетней войны, кавалер Ордена Св. Людовика (1770), бригадный генерал (maréchal de camp) (1780), перед Революцией он уже командовал расквартированной в Эльзасе пехотной бригадой. В конце 1780-х гг. барон стал участником Ассамблей нотаблей (1787, 1788) и депутатом Генеральных штатов от дворянства Кольмара. Эмигрировав в 1791 г., он сражался в рядах армии принцев, а затем вошёл в Совет графа Прованского{1612}. Нередко пишут, что теперь он исполнял при Месье обязанности канцлера{1613}.

Барона де Флашсландена историки нередко путают с его братом, Жаном-Батистом-Антуаном де Флашсланденом (1739–1825), который до Революции занимал должность бальи Мальтийского ордена. В 1787 г. он стал председателем Собрания провинции, считался «человеком, очень открытым для реформ»{1614}, был избран депутатом от третьего сословия в Генеральных штатах{1615}, но уже с сентября 1790 г. не участвовал в работе Собрания, хотя его отставка и не была принята из-за того, что у него не было заместителя. С 1791 г. он оказался в эмиграции{1616}. Хотя Людовику XVIII служил старший брат, то и дело приходится читать, что именно Жан-Батист-Антуан выполнял при короле роль канцлера{1617}; особенно часто одного брата за другого принимают составители научного аппарата к книгам о революции{1618}.

Макартни оценивал де Флашсландена весьма высоко:

Барон Флашсланден — старый офицер, около шестидесяти, но сильного и крепкого телосложения, резковатый, с манерами честного военного, упрямый, привлекательный и полный сил. Он в фаворе у своего господина и, думаю, заслуженно — за способности, оказанные услуги и привязанность{1619}.

Те же, кто был обойдён должностями, смотрели на барона куда более критично. Один из них, к примеру, говорил, что де Флашсланден «сух и считает себя более способным, чем есть на самом деле»{1620}.

Другим соратником Людовика XVIII был Шарль-Эжен-Габриель де Ла Круа де Кастри (de La Croix de Castries) (1727–1801). Его род, принадлежавший к старинному лангедокскому дворянству, восходил к XIV в. Участник Семилетней войны, кавалер Ордена Св. Духа, почётный член Академии наук, при Старом порядке он не раз занимал губернаторские должности, побывав губернатором Монпелье и Сета, Фландрии и Эно. С подачи Неккера в 1780–1787 гг. он занимал должность государственного секретаря морского флота, а в 1783 г. получил звание маршала Франции. Участник Ассамблеи нотаблей, в 1789 г. он отказался от портфеля морского министра и эмигрировал.

То, что графу Прованскому удалось привлечь на свою сторону столь опытного администратора, было его несомненной удачей. В письме маршалу из Хамма от 6 ноября 1793 г. Месье называл его человеком, чья помощь для него незаменима, человеком, которому он доверяет, поскольку имел возможность убедиться в его порядочности и познаниях. Далее принц заявлял:

Вы говорили мне, что склоняетесь скорее к военным занятиям, нежели к административным. Если бы я мог дать вам армию, я бы разрывался между двумя в равной степени полезными для меня способами использовать вас на благо государства, но у меня нет армии{1621}.

Де Кастри прибыл в Верону в августе 1795 г. и стал министром, занимающимся организацией Дома короля{1622}, а по сути первым министром. Лорд Макартни не жалел для него добрых слов:

Маршал — человек чести, понимающий, умеющий вести дела и любящий это делать, sed tarda trementi Genua labant{1623}. Он сильно ослаблен годами и долгой службой, здоровье его подорвано, и он близко к сердцу принимает бедствия, обрушившиеся на его страну{1624}.

Назначение де Кастри фактическим главой правительства было для Людовика-Станисласа непростым шагом, поскольку сотрудничество с Неккером в глазах многих эмигрантов оставалось несмываемым пятном на репутации маршала. Современник замечал:

Маршал де Кастри — без сомнения, человек очень честный и очень достойный, однако после того, как он на протяжении 13 лет своей жизни и вплоть до 1790 г. дружил с г-ном Неккером, был его пособником и расхваливал его, можно ли предположить, что маршал разбирается в людях и делах?{1625}

Впрочем, большинству это не мешало, они относились к маршалу с немалым уважением. Один из них писал:

Господин маршал де Кастри необходим в качестве министра. Его возраст, достоинство, осмотрительность, уважение, которое ему оказывают […] делают его незаменимым для Короля{1626}.

К тому же лорд Макартни полагал, что из придворных лишь маршал де Кастри и барон де Флашсланден полностью совпадали во взглядах с Людовиком XVIII{1627}.

Третьим советником короля стал Арнай-Франсуа, маркиз де Жокур (Jaucourt) (1757–1852). До Революции он долгие годы провёл в армии под началом принца Конде, дослужился до полковника. Перемены принял с большим энтузиазмом, вступил в Клуб фейянов, занял должность председателя администрации департамента Сена-и-Марна и был избран от него в Законодательное собрание. В 1792 г. получил звание бригадного генерала (maréchal de camp) (1792), работал в военном комитете Собрания, выступал против начала войны. В июле 1792 г. подал в отставку, был арестован и успел освободиться из тюрьмы перед самыми сентябрьскими убийствами. После недолгой эмиграции в Англию вернулся во Францию, но во второй половине 1795 г. вновь эмигрировал.

Следов работы в Совете маркиза де Жокура сохранилось намного меньше, чем других его членов, современники были настроены к нему весьма критично, называли «опасным интриганом»{1628}, «нулём» и считали креатурой возлюбленной графа Прованского мадам де Бальби{1629}. Побывавший при Веронском дворе английский агент, донося в Лондон о том, какие разговоры он вёл с каждым членом Совета, с презрением написал, что с маркизом говорил лишь о дожде и о хорошей погоде{1630}. Впрочем, графу Прованскому де Жокур был верным союзником, находился с ним в близких отношениях{1631} и поговаривали даже, что ещё до эмиграции Месье он поддерживал стремление принца получить Регентство{1632}.

Кроме того, в Верону в 1795 г. был вызван ещё один аристократ. Ранее уже рассказывалось о герцоге де Ла Вогийоне, бывшем воспитателем графа Прованского. Старый герцог скончался в 1772 г., а в эмиграции Людовик XVIII приблизил к себе его сына, Поля-Франсуа де Келен де Стюэ де Косада (1746–1828), ставшего новым герцогом де Ла Вогийоном. Тот с 12 лет находился в армии, участвовал в Семилетней войне, после которой был назначен губернатором Коньяка. Затем де Ла Вогийон стал послом в Республике Соединённых провинций (1776) и Испании (1784), кавалером Орденов Св. Духа (1784) и Золотого Руна (1788), бригадным генералом (maréchal de camp) (1788). В июле 1789 г. он на несколько дней был назначен министром иностранных дел, 16 июля пытался бежать в Англию, но был арестован; дело разбиралось на уровне Учредительного собрания. После освобождения Людовик XVI отправил герцога послом в Испанию, где тот и оставался даже после смещения с должности в 1790 г.{1633} Назначение в Совет де Ла Вогийона оказалось единственным, о котором король впоследствии пожалел, герцог очень быстро стал его раздражать. Рассказывая о своём отъезде из Вероны, Людовик обмолвится: «Г-н де Ла Вогийон, ревнуя ко мне (но не любя), как испанец времён Фердинанда и Изабеллы, хотел любой ценой попасть в мою карету»{1634}.

Членом королевского Совета станет и Франсуа-Эммануэль Гиняр (Guignard), граф де Сен-При (Saint-Priest) (1735–1821), бывший человеком широко известным при дворе ещё задолго до Революции и принадлежавший к весьма знатной семье. Присоединившись в четыре года к Ордену Св. Иоанна Иерусалимского и с 17 лет охраняя орденские караваны, он впоследствии отказался стать рыцарем, чтобы сохранить возможность вступить в брак. В тот момент де Сен-При избрал военную карьеру, но затем оставил и её, став в 29 лет послом Франции в Португалии. Затем он выполнял дипломатические миссии в Англии, долгие годы был послом в Константинополе, участвовал в переговорах между Россией и Османской империей (за что был удостоен орденов Святого апостола Андрея Первозванного и Святого Александра Невского). Пробыв недолгое время послом в Нидерландах (1787), он был призван в Версаль и стал в 1788 г. министром — сначала без портфеля, а потом, после возвращения Неккера в июле 1789 г., внутренних дел. В конце 1790 г. граф ушёл в отставку и переехал в Стокгольм.

Человек с таким опытом и такой репутацией, к тому же находящийся не у дел, едва ли мог не привлечь внимание графа Прованского. Месье пригласил его в Верону сразу после того, как объявил себя Регентом, но получил отказ. Позднее де Сен-При вспоминал:

Не видя ещё, во что превратится французское правительство, я откладывал своё решение, приводя в качестве оправдания то, что моих родственников удерживали во Франции, и я боялся, что моё сближение с Месье поставит под угрозу их жизни: предлог, который исчез, когда мой брат взошёл на эшафот за свою преданность Королю, а мои родственники вышли из тюрьмы после смерти Робеспьера{1635}.

Когда в августе 1795 г. Людовик XVIII повторил своё приглашение{1636}, на сей раз де Сен-При согласился{1637}, но прежде графу пришлось отправиться в Санкт-Петербург: королю казалось, что Эстерхази, бывший его посланником при русском дворе, слишком плохо информирует его о том, что там происходит{1638}.

В Петербурге граф де Сен-При столь рьяно отстаивал интересы своего государя, что вступил в конфликт с фаворитом императрицы Платоном Зубовым. Осознав, что там он более никакой пользы Людовику XVIII принести не сможет, граф отправился в Верону, но уже в Вене получил приказ короля на некоторое время задержаться там до прибытия его официального представителя{1639}. Быстро покинуть столицу монархии Габсбургов ему не удалось: император не захотел принять иного посла.

Лишь в начале 1797 г. де Сен-При получил распоряжение прибыть к Людовику XVIII, который поручил ему заниматься всей корреспонденцией{1640}. Но через три месяца скончалась Екатерина II, и Павел I пожелал, чтобы придворный, служивший трём французским королям, присутствовал на его коронации. Из Петербурга граф вновь отправился в Стокгольм, и только в конце весны 1798 г. вернулся и к королю, и к своим обязанностям.

Как и маршала де Кастри, графа де Сен-При современники критиковали мало, отмечали, что он «известен в Европе и пользуется всеобщим уважением»{1641}. Малле дю Пан писал:

Я уважаю и очень люблю г-на де Сен-При. У него есть опыт, твёрдость, он верно мыслит, у него есть способности и всё, что нужно, чтобы быть хорошим министром […] Я видел его в 1791 г. в очень деликатных и очень сложных обстоятельствах, и он вёл себя с честью, с ловкостью и его ждал успех. Что бы ни говорили, и он, и архиепископ Бордо должны быть в Совете, и король отдал им должное{1642}.

Вплоть до второй половины 1798 г. Людовик XVIII работал со своим Советом очень активно, собирая его два-три раза в неделю{1643}. Затем в его работе наступил кризис: Совет нужно было обновлять, но подходящих кандидатур король не видел. Граф де Сен-При вспоминал:

Король уже не собирал больше Совет […] чтобы обсудить полученные депеши и ответы, которые на них нужно дать. Маршал де Кастри был далеко, Флашсланден умер, а Жокур был при смерти. Не нашлось никого, кто бы мог их заменить{1644}.

Как это ни покажется странным, самый близкий Людовику XVIII человек не входил в его Совет. Антуан-Луи-Франсуа де Безьяд (Béziade), граф д’Аварэ (Avaray) (1759–1811) происходил из беарнской дворянской семьи, его отец, как мы уже знаем, был в своё время Гардеробмейстером Месье. Пойдя по стопам отца, Антуан-Луи-Франсуа с 15 лет также находился на военной службе, хотя до Революции и не достиг высоких должностей. Началом их многолетней дружбы с графом Прованским стала организация побега Месье из столицы летом 1791 г. С тех пор Людовик-Станислас не раз повторял, что своим спасением обязан именно графу д’Аварэ.

Убедившись в его верности, Месье назначает графа капитаном гвардии{1645}, в 1795 г. присваивает ему чин бригадного генерала (maréchal de camp), в 1796 г. — отдаёт под его начало шотландскую гвардию. 1799 г. король возводит то самое графство де л’Иль-Журдэн, в честь которого он носил титул графа де Лиль, в ранг герцогства-пэрства д’Аварэ и передаёт его своему другу{1646}.

Рассказывая о том, как д’Аварэ организовывал бегство графа Прованского, граф де Сен-При иронично замечает:

Молодой, без связей, без семьи, д’Аварэ всё брал на себя, тем более что ничто не представляло трудностей. Национальное Собрание совершенно не собиралось препятствовать отъезду Месье […] Месье так не считал и захотел, чтобы его благодарность соответствовала опасностям, которым, как полагал, он подвергался: платой за услуги графа д’Аварэ стало неограниченное доверие. Как только после смерти Людовика XVII он принял титул Короля, его первой заботой стало разрешение фавориту добавить в герб лилии, что напоминало о Филиппе Августа и храбром д’Эстенге после битвы при Бувине{1647}. Он сделал его затем капитаном гвардии, герцогом и пэром, но всё in partibus{1648}{1649}.

Молодой маркиз де Буйе также полагал, что хотя Месье неумеренно хвалил д’Аварэ за то, что тот во время бегства помог ему избежать всех опасностей, на самом деле, никаким опасностям принц не подвергался, поскольку никто его не преследовал. И на дарованном королём гербе д’Аварэ следовало бы написать не «Vicit iter durum pietas»{1650}, а «Кучер, трогай!»{1651}.

На мой взгляд, ничто не наводит на мысли, что бегство Месье должно было пройти легче, нежели бегство Людовика XVI. Революционеры пришли с проверкой в Люксембургский дворец на следующее же утро после исчезновения принца, да и сложно себе представить, чтобы маркиз де Лафайет, который терпеть не мог графа Прованского, позволил бы тому беспрепятственно скрыться из страны. В связи с этим слова графа де Контада (Contades){1652}, сказанные им про графа д’Аварэ, представляются мне значительно более справедливыми: «То, что он сделал для короля, заслуживало того, что король сделал для него»{1653}.

Людовик XVIII всегда при случае подчёркивал, насколько он доверяет д’Аварэ. В сентябре 1795 г. он писал принцу Конде:

Никогда ещё, мой дорогой кузен, нам не было столь важно достичь взаимопонимания. Не имея возможности отправиться к вам лично, я вам посылаю своё второе я: всё, что тот скажет, говорю вам я, всё, что вы ему скажете, я услышу. Это сэкономит нам как минимум два тома переписки и обеспечит безопасность наших секретов{1654}.

Доде рассказывает, что когда д’Аварэ находился при короле, именно он открывал все поступающие Людовику XVIII письма и передавал их ему вместе с проектами ответов, а перед сном они около часа беседовали, обсуждая события прошедшего дня и строя планы на будущее. И именно из-за д’Аварэ, по его мнению, маршал де Кастри, назначенный королём ответственным за общее руководство делами, отказался оставаться подле короля, а потом уступил свою должность де Ла Вогийону{1655}. Не рискну с уверенностью утверждать, что Доде ошибается, поскольку своих источников он не раскрывает, но сам маршал объяснял лорду Макартни свой отъезд иначе: тяжело заболела его сноха, а кроме того, его дела были настолько расстроены, что требовали его участия{1656}.

Де Ла Вогийон, продолжает Доде, пытался интриговать против д’Аварэ, но безуспешно, и они стали врагами, так же как стали врагами фаворита короля де Пюизе и д’Антрэг. Однако причина явно была не в том (или не только в том), что д’Аварэ стремился контролировать всё и вся. Бесконечные баталии герцога с фаворитом парализовывали работу двора. Если какой-то документ был составлен в обход де Ла Вогийона, тот делал всё, чтобы не давать ему ход{1657}. В октябре 1796 г. Курвуазье напишет одному из агентов короля: «Должен вас предупредить, что D. 64 [де Ла Вогийон] утратил всякое доверие и полностью того заслуживает. Это самый опасный человек из всех, какие только входили в королевские Советы»{1658}. Когда в конце весны герцог вскрыл положенное ему по ошибке адресованное д’Аварэ письмо, отставка его оказалась предрешена{1659}.

Президент де Везэ{1660}, во многом смотревший на двор глазами своего друга Курвуазье, записал в дневнике в марте 1797 г.:

Этот государь [Людовик XVIII] слаб, у него больше ума, знаний, чем стойкости и принципов… Г-н де Жокур — старая баба. Г-н де Флашсланден не много стоит по своим талантам… Г-н де Ла Вогийон — сплетник и болтун, проныра, а часто и просто дурак, беспринципен, фальшив… и, тем не менее, единственный из находящихся там государственных деятелей. Его хотят выгнать, но не решаются, да и кем его заменить?.. Король в замешательстве, а г-н д’Аварэ, при всех своих прекрасных намерениях, недостаточно знает людей и дела, чтобы направлять короля в столь сложные моменты, а этот государь нуждается, чтобы его направляли{1661}.

Как выяснилось, проблема была отнюдь не в слабоволии короля; де Ла Вогийону просто искали замену. Граф де Сен-При описывал причины своего вызова ко двору следующим образом:

При этом маленьком дворе царила та же суета, что и при больших. Разница была лишь в размерах. Герцог де Ла Вогийон […] открыл секрет, как завладеть всей корреспонденцией, которой он лишил барона де Флашсландена, но сам оказался в оппозиции к графу д’Аварэ, который был тогда фаворитом Его Величества […] Оба соперника в борьбе за доверие не были равны, и она разворачивалась не в пользу Ла Вогийона, от которого д’Аварэ стремился любой ценой отделаться, но, поскольку он не мечтал сам взять в руки перо, то подговорил Короля призвать с этой целью меня. Король собственноручно написал мне об этом и передал письмо Ла Вогийону, чтобы тот его отправил. Представления не имею, откуда герцог узнал о его содержании. Суть в том, что он продержал это письмо шесть недель, прежде чем передать его на почту. Но его предал некий аббат Флёрьель (Freuriel), писец в секретариате, предупредивший д’Аварэ. Это дало тому предлог, которого он давно искал, чтобы избавиться от де Ла Вогийона. Он подтолкнул короля к тому, что тот публично устроил герцогу сцену{1662}, спросив, по какой причине было задержано письмо, которое он мне написал и ему передал […] В волнении герцог плохо себя защищал, а результатом стал приказ передать все бумаги, которые были в его распоряжении, и покинуть Бланкенбург, что тот немедленно и сделал{1663}.

Доде полагает, что это заставило де Сен-При, когда тот был первым министром, постараться с фаворитом подружиться{1664}, но ничего подобного. В воспоминаниях граф де Сен-При рассказывает и о таком эпизоде:

Мне было тяжело работать с Королем в присутствии д’Аварэ, столь отличающегося от меня по возрасту, по опыту и в тысяче других вещей; а тот уже вёл себя как первый министр. Я не смог удержаться и сказал Королю, что не могу служить под началом д’Аварэ{1665}.

Граф признавал, что, удержись он на службе, то мог бы получить и Орден Св. Духа, и герцогский титул, и деньги для покрытия долгов, но предпочёл остаться честным в своих глазах. Сначала король решил было, что де Сен-При станет готовить черновики для ответов на письма, но граф вскоре увидел, что все его тексты правит д’Аварэ, чью сторону неизменно принимает Людовик, тогда как его собственные замечания во внимание почти не берутся. Он оставил двор и вновь отправился в Санкт-Петербург, полагая, что так ему лучше удастся послужить своему монарху{1666}. На сей раз, в отличие от отставки де Ла Вогийона, проблема действительно была в противостоянии между министром и фаворитом.

Когда в 1796 г. король прибыл к армии Конде, то заносчивое поведение д’Аварэ чуть не привело к конфликту: граф потребовал, чтобы отныне он руководил всей охраной, поскольку ему доверена королевская гвардия. Кавалеристы, которые почитали за честь охранять принца, естественно, возмутились. Только вмешательство Людовика XVIII, повелевшего оставить всё как было, предотвратило серьёзную ссору{1667}, причём претензии графа были тем более смешны, что король публично объявил, что влился в армию как простой дворянин.

При таком доверии короля, д’Аварэ, как это ни удивительно, никогда не занимал никаких государственных постов. Один из роялистских агентов писал ему по этому поводу:

Я думаю, как и вы, что вы никогда не должны становиться министром. В тех обстоятельствах, в которых мы пребываем, для Короля может оказаться необходимым пожертвовать министром ради популярности, в угоду важной персоне, ради успеха переговоров, и в таком случае вы, поскольку не можете стать жертвой, превратитесь в препятствие{1668}.

Впрочем, не исключено, что граф не входил в Совет потому, что это сделало бы его одним из многих, тогда как у него было немало других инструментов воздействия на короля, которые позволяли ему формально оставаться над схваткой. Как писал жене в 1795 г. граф Эстерхази, «граф д’Аварэ часто находится в оппозиции тем, кто составляет Совет, и прибегает к отсрочкам, если не может изменить решений»{1669}. В другом документе говорилось: «Все министры настолько уверены в его влиянии на короля и в их взаимной привязанности, что все обсуждают с ним свои проекты и до, и после, таким образом, он может вставить своё слово и до, и после…»{1670}

Рассказывая о королевском дворе в изгнании, современники уделяли д’Аварэ особое внимание. Граф д’Алонвиль называл его «глуповатым фаворитом» и подчёркивал, что тот принадлежит к «выходцам из прихожей»{1671}. Президент де Везэ сообщал про первое знакомство с графом следующим образом:

Мне кажется, в г-не д’Аварэ нет ничего блистательного, но, тем не менее, он мне видится умелым и довольно разумным. Г-н Регент считает, что обязан ему жизнью за благополучное спасение из Франции: это фаворит{1672}.

Граф де Сен-При вспоминал, что д’Аварэ обладал над королём практически деспотической властью […] Он не был лишён ни той сноровки, которая приобретается в свете, ни того поверхностного знания литературы, которое давало тогда любое мало-мальски тщательное образование […] Граф д’Аварэ имел успех у женщин и самомнение, которое намного превосходило его таланты. Он ставил перед собой единственную цель — продвигаться по службе, находиться в фаворе у двора, одним словом, сделаться господином. Возможно, в этом ему повезло меньше, чем другим свитским дворянам, поскольку они все превосходили его по рождению; его происхождение было более чем скромно. Он называл себя Безьяд; на самом деле, его мать была Майи (Маіllу){1673}. Этот союз стоил его отцу покровительства герцога де Врийера (Vrilliere){1674} {1675}.

Впрочем, можно заметить, что те, кому не приходилось конкурировать с графом д’Аварэ, относились к нему куда более терпимо. Лорд Макартни высказывался с дипломатической деликатностью:

Он [Людовик XVIII. — Д. Б.] подвержен близкой дружбе и постоянен в ней, эта часть его характера явно проявляется в отношении к графу д’Аварэ и слугам более низкого ранга, которые сопровождали его во время бегства и с тех пор были его неразлучными помощниками. Об их талантах люди говорят по-разному, но, без сомнения, лишь он сам может о них судить{1676}.

В докладе в Лондон одного из английских агентов говорилось:

Г-н д’Аварэ — это друг и, в некотором смысле, тайный совет короля. Каждый вечер в восемь часов Король спускается к нему, и они обсуждают, меняют и поправляют вместе всё, что было предложено, сказано или сделано за день. При том, что королю необходимо иметь фаворита, каждый говорит, что счастлив, что это д’Аварэ, а не кто-то другой, поскольку он порядочный, прямолинейный, умный и рассудительный{1677}.

Президент де Везэ, когда граф нанёс ему визит, и они проговорили несколько часов подряд, и вовсе остался в полном восторге:

Г-н д’Аварэ, про которого говорили, что он холоден, оказался весьма открытым, очень простым и очень честным […] Г-н д’Аварэ внёс свой вклад в отъезд Людовика XVIII за пределы королевства, добился его полного доверия, государь безумно любит его, однако г-н д’Аварэ не задирает от этого нос, держится в стороне и не вошёл в Совет. Я думаю, что он хочет быть капитаном гвардии, герцогом и пэром, большим вельможей и т. д., но он не настолько глуп, чтобы, даже когда всё наладится, захотеть вмешиваться в дела как министр. Роль друга и фаворита кажется ему более предпочтительной, нежели роль министра, и это говорит об уме уравновешенном и мудром… В его облике, уме, образовании, характере нет ничего значительного, но мне кажется […] что г-н д’Аварэ — человек мудрый, здравомыслящий и придерживается правильных взглядов…{1678}

Особенное раздражение у современников, как мы видим, вызывала дружба короля и графа д’Аварэ, которая заставляла их делать и более общие выводы. «Не имея характера, он позволял доминировать тем, кто его окружал»{1679}, напишет граф де Франс д’Эзек{1680}. Граф де Моден позднее рассказывал, что с юных лет король был склонен к нежности, привязанности, к дружбе и фаворитизму. Если его фаворитом был мужчина, к нему относились как к родному брату. Если объектом привязанности становилась женщина, он любил ее со всей той нежностью, которую Абеляр сохранял к Элоизе после того, как был столь жестоко наказан{1681}.

Противники Людовика XVIII неоднократно использовали эту дружбу для пропаганды. Так, весьма популярной в конце 1810-х гг. была вышедшая несколькими изданиями и переведённая на французский книга члена английского парламента и близкого друга лорда Байрона Дж. Хобхауза, побывавшего в 1815 г. во Франции и бывшего свидетелем возвращения Наполеона с о. Эльба. В ней Хобхауз цитировал одну из французских газет, вышедших в мае 1815 г.:

С 25 лет Людовик XVIII постоянно имел признанного фаворита, и этого фаворита он всегда предпочитал своим друзьям и даже родственникам. Тот, кто не завязывал отношений с этим человеком, не мог и надеяться получить доступ к королю. Даже упорная и ревнивая женщина так не старается понравиться своему мужу, как такой фаворит старается оставаться в милости у своего господина, чтобы тому казалось невозможным без участия своего министра (ministre de la chambre ou du cabinet) принять кого бы то ни было, рассмотреть любое прошение, вскрыть любое письмо […] Людовик XVIII в полной мере чувствовал эту зависимость, порой она его возмущала, в глубине души он ненавидел такого человека, презирал его, однако держал при себе. Недостаточно энергичный, чтобы сбросить с себя это ярмо, в отсутствие такого слуги-тирана он испытывал раздражение, но всё же всякий раз надевал привычные оковы. И такой человек имел на этого принца столь великое влияние, что тот, вместо того чтобы отказаться от фаворита, готов был поссориться даже со своей семьёй, со своими друзьями, со всеми королями Европы{1682}.

Историки также, скорее, остаются в рамках «чёрной легенды». У Доде читаем: «Нет уверенности, что д’Аварэ обладал всеми необходимыми качествами для той великой роли, которая была ему предназначена Людовиком XVIII. Щуплый, хрупкий, ослабленный болезнью груди, которая подтачивала его, хотя и не повлияла на крепость духа, он обладал душой впечатлительной, способной испытывать вдохновение, но не способной доводить дела до конца. Он быстро загорался, был склонен к недоверчивости, легко начинал страдать подозрительностью, оставаясь при этом простодушным. В ситуации, когда другие сказали бы, что необходимо более принимать во внимание результаты, нежели средства и способы их достичь, он часто не готов был использовать агентов легкомысленных, поверхностных или бессовестных, готовых на всё, годных на всё, тех, кого воля случая или нищенское существование заставило выдвинуться из разных партий и поставить себя на службу делу короля». Доде называет д’Аварэ человеком Старого порядка, полагает, что именно он подпитывал в Людовике XVIII желание отомстить{1683}.

Признаюсь, никаких следов именно такого пагубного влияния графа д’Аварэ мне обнаружить в документах эпохи не удалось. Всё свидетельствует о том, что Людовик XVIII относился к графу именно как к фавориту. В традициях европейских монархий раннего Нового времени фаворит, не занимая никаких официальных государственных должностей, стоял, по сути, между королём и системой управления страной, как раз и играя роль своеобразного «второго я» государя. Через него шли значительная часть официальной корреспонденции, прошения и жалобы, множество мелких дел, на которые монарх мог позволить себе не отвлекаться. Абсолютно такую же роль, с поправкой на национальную специфику, играли герцог Бэкингем или граф-герцог Оливарес. Одновременно с этим в тех вещах, которые не входили в сферу ответственности фаворита, последнее слово оставалось отнюдь не за д’Аварэ — и мы это видели на примере Веронской декларации.

К тем, кто в разное время был допущен в окружение короля к политическим вопросам, можно причислить и ещё несколько человек. Один из них — Анн-Луи-Анри, герцог де Ла Фар (La Fare) (1752–1829). Они знали друг друга ещё с Ассамблеи нотаблей 1787 г., на которой де Ла Фар хотел быть в секции Месье, но оказался у принца Конде{1684}. Епископ Нанси (1787), депутат Генеральных штатов от духовенства (1789), герцог де Ла Фар в январе 1791 г. был вынужден эмигрировать. И далее, вплоть до 1814 г. мы постоянно видим его рядом с Людовиком XVIII, который поручал ему различные дипломатические миссии (в том числе при Венском дворе), доверял распоряжаться финансами, предназначенными для поддержки рассеянных по Европе эмигрантов. В октябре 1795 г. епископ писал:

Моя частная и уединённая жизнь, возможно, принесёт пользу королю и монархии, поскольку я уже потратил два года на разработку общего плана реставрации французской монархии от фундамента до последней черепицы на этом здании{1685}.

К сожалению, план этот, по всей видимости, не сохранился. После Реставрации герцог вернётся на родину, станет архиепископом Санса (1817), пэром Франции (1822) и, наконец, кардиналом (1823){1686}.

Шарль-Франсуа, маркиз де Бонней (Bonnay) (1750–1825) при Старом порядке делал карьеру в армии и при дворе, стал кавалером Ордена Св. Людовика (1774). В 1789 г. был избран заместителем депутата Учредительного собрания от дворянства Нивернэ, с июля участвовал в заседаниях. В 1790 г. трижды избирался председателем собрания, в третий раз отказался от этой чести. Часто выступал, пользовался большим влиянием, нередко пытался примирить участников ожесточённых дискуссий. После бегства Людовика XVI в Варенн в ответ на обвинения в том, что он об этом знал, маркиз ответил: «Если бы король поинтересовался моим мнением, я не стал бы советовать ему уезжать, но если бы он пригласил меня его сопровождать, я готов был бы умереть подле него и прославил бы себя этой смертью!» Вскоре после этого де Бонней перестаёт посещать заседания, не одобряет Конституцию 1791 года и в октябре того же года эмигрирует. В эмиграции он становится адъютантом маршала де Кастри, вместе с которым приезжает в 1795 г. в Верону. В Митаве, а затем и в Варшаве он был государственным секретарём Людовика XVIII, не раз выполнял по его просьбе различные дипломатические поручения{1687}. Встретив его в эти годы, мадам де Сталь заметила, что он выглядел, как призрак Старого порядка{1688}. После Реставрации маркиз стал пэром Франции, вошёл в Совет Людовика XVIII. Король был к нему весьма привязан, ценил его советы и беспристрастность. Один из современников даже напишет, что смерть де Боннея в 1825 г. сыграла свою роль и в скорой смерти самого монарха{1689}, хотя король умер за полгода до маркиза.

Советником Людовика XVIII был и Шарль-Жорж, маркиз де Клермон-Гальранд (Clermont-Gallerande) (1744–1823), принадлежавший к древней ветви анжуйского дворянства. Он участвовал в Семилетней войне, последовательно поднимался по всем ступеням военной иерархии вплоть до бригадного генерала (maréchal de camp) (1780), был назначен инспектором кавалерии (1788). После начала Революции эмигрировал, но вернулся, чтобы не покидать своего короля в беде. 10 августа 1792 г. защищал Тюильри, затем скрывался, был арестован и освобождён уже при Термидоре{1690}.

Во время пребывания в Вероне Людовик-Станислас нередко обращался к советам ещё двух известных в то время людей. Как мы уже знаем, немалую долю информации о том, что происходило во Франции, он получал от графа д’Антрэга, который был личностью весьма примечательной и очень характерной для авантюристичного XVIII в. Поступив в 14 лет в гвардию, говоря по-немецки, по-английски, по-русски и по-итальянски{1691}, много попутешествовав (он успел побывать в Египте, Турции, Польше, германских землях), добившись избрания депутатом Генеральных штатов от дворянства, д’Антрэг быстро эволюционировал вправо{1692} и снискал себе репутацию бескомпромиссного сторонника сильной королевской власти{1693}. Именно он до 1797 г. отвечал в окружении короля за тайные сношения с Парижем и Мадридом{1694} и пользовался его огромным доверием{1695}. Посетивший двор агент английской разведки счёл его наилучшим аналитиком из всего королевского Совета и к тому же в наибольшей степени лишённым иллюзий{1696}. Д’Аварэ присутствие д’Антрэга в окружении короля приводило в бешенство, фаворит короля называл его «отборным пройдохой» (fleur de drôles){1697}, но ничего не мог с ним поделать.

Другой дворянин, часто появлявшийся в 1795 г. в Вероне, — Симон де Лас Касас и Арагорри (Simón de las Casas у Aragorri) (1742–1798). Начав службу в испанском флоте, далее он стал делать дипломатическую карьеру: секретарь посольства в Вене (1763–1774), посол в Пруссии (1781–1784), посол в Неаполе (1785–1786). Последнее назначение оказалось для репутации дипломата роковым: и отношения Испании с Неаполем были непростыми, и Лас Касас вызвал такую ненависть неаполитанской королевы, что та устроила ему публичный скандал. Тогда его отправили послом в Венецию (1786–1795), а затем в Лондон (1795–1796){1698}. Отношение к нему было весьма скептическое, российский посол Разумовский называл ум Лас Касаса «неуёмным и склонным к интриге»{1699}, однако до тех пор, пока граф Прованский ориентировался на Испанию, ему казалось удобным то и дело призывать Лас Касаса для консультаций.

В ближайшее окружение Людовика XVIII входили и его секретари, один из которых не просто выполнял техническую работу, но и выступал в роли помощника и советника. Им был Жан-Батист Курвуазье (Courvoisier) (1749–1803), с 1770 г. занимавший должность адвоката при парламенте Безансона. Когда графу де Мирабо грозило предстать перед этим судом, в качестве защитника друзья порекомендовали ему именно Курвуазье, обладавшего «и заслугами, и репутацией»{1700}.

Заняв в 1779 г. кафедру французского права в университете Безансона, Курвуазье пользовался большой популярностью у учеников. «Мало кто владел на том же уровне, что Курвуазье, искусством ясно рассказывать о наименее понятных предметах и чётко систематизировать те вещи, которые казались совершенно этому неподвластными»{1701}. Не случайно на момент начала Революции он считался «самым блестящим»{1702} профессором права в Безансоне и даже дважды занимал должность ректора. «Если добавить к его отличительным чертам симпатичное лицо, приятный голос, убедительный тон, немалую ясность речи, изящество, покладистость, то можно составить адекватное представление о качествах этого профессора»{1703}. Добавим и ещё одно: Курвуазье был глубоко верующим человеком{1704}.

По непонятным причинам Курвуазье, хотя и баллотировался в Академию Безансона, так и не стал её членом. Помимо работы в Университете, он считался юридическим советником архиепископа и занимал в этом качестве должность бальи. Будучи оратором масонской ложи, он приветствовал в 1780 г. проезжающего через город герцога Орлеанского следующими словами: «Богатство и происхождение, звания и героизм — вот идолы, которым поклоняется толпа, но масоны чтят лишь добродетель»{1705}. Благосклонно встретив Революцию, он быстро в ней разочаровался и осенью 1790 г., занимая пост ректора, даже выбрал для традиционного обращения к студентам следующий сюжет: «Полезна или вредна для человечества доктрина философов?» Это выступление несло на себе и дополнительную нагрузку. Долгое время Курвуазье сотрудничал с группой юристов и офисье, созданной ещё после присоединения Франш-Конте к Франции, дабы согласовать между собой местные кутюмы и общефранцузское законодательство. Его речь была воспринята современниками не только как выступление ректора, но и как последняя ремонстрация парламента против нарушения местных вольностей.

Выступление Курвуазье не позволяет уверенно судить о его политических симпатиях в этот период, однако показывает, что он прекрасно владел революционной риторикой: славил Руссо наряду с Сократом, воспевал нацию, вернувшую свои права, говорил о ликвидированных злоупотреблениях, возникновении национального единства, свержении феодализма, восстановленной, благодаря гражданскому устройству духовенства, дисциплине в церкви. В то же время он обрушивался на древних и современных ему философов за то, что те распространяли ошибочные суждения, разжигали в народе страсти, проповедовали разнузданную свободу, безграничное равенство и безбожие{1706}. Хотя речь была произнесена на латыни, репрессии со стороны властей последовали немедленно. Попытка Курвуазье обратиться к Учредительному собранию оказалась безуспешной, он был обвинён в контрреволюционных воззрениях, коллеги отреклись от него. Год спустя, в июле 1791 г., когда преподаватели приносили присягу на верность новой власти, Курвуазье отказался присягнуть и был уволен.

После того как Курвуазье лишается работы, он публикует два теоретических труда на злобу дня{1707}. Основываясь на трудах Монтескье, немецкого историка и юриста С. фон Пуфендорфа и швейцарского философа и дипломата Э. фон Вателя, он анализирует общественный договор и напоминает о том, что не только государи должны соблюдать права народов, но и народы — права монархов. Пафос его работ направлен против Учредительного собрания и тех философов, которые вдохновляли его труды, в частности Ж. Ж. Руссо и Г.Б. де Мабли. Не чувствуя себя в безопасности, вскоре Курвуазье с сыном отправляются в эмиграцию в Кобленц{1708}.

Мэнсел упоминает, что ещё там Курвуазье и стал секретарём Совета{1709}, но какого совета? Л. Пинго полагает, что Совета обеих принцев и ответственным за составление их манифестов{1710}, однако это вызывает определённые сомнения. Тот же автор предполагает, что эту должность Курвуазье принёс его влиятельный земляк, президент де Везэ: хотя в силу сословных различий (у Курвуазье было лишь личное дворянство) они не были представлены друг другу, но неоднократно виделись на родине и стали очень близки в эмиграции. Как мне видится, оба тезиса Пинго ошибочны. Курвуазье, судя по всему, с самого начала был секретарём Совета именно Месье. Но, вне зависимости от этого, первое известное мне письмо де Везэ отправил Курвуазье уже как секретарю Совета (3 октября 1792 г.). К этому моменту президент не был в ставке принцев уже довольно длительное время и мог бы порекомендовать своего земляка лишь заочно. Однако едва ли, обладая подобным влиянием, де Везэ пришлось бы впоследствии писать личные письма Курвуазье в надежде донести через того свои мысли до Людовика XVIII{1711}.

В окружении графа Прованского Курвуазье оказался одним из политических долгожителей. Поначалу его близость к принцу вызывала ревность; сохранилось письмо Курвуазье от марта 1793 г., где он с усмешкой рассказывал:

Здесь немало людей, которые стараются мне навредить, и до определённой степени им это удаётся. Одни выставляют меня шпионом г-на де Калонна, которому, меж тем, я даже ни разу не писал. Другие говорят, что я полностью лишён таланта; что ж, они правы. Иные утверждают, что оказывать столь явное доверие людям моего сорта — плохой пример, и они тоже правы… Поскольку мои желания ограничиваются возвращением на кафедру, можете себе представить, как меня веселят эти мелкие и забавные интриги{1712}.

Пинго объясняет долгожительство Курвуазье его незаменимостью и тем, что тот с самого начала сделал ставку на графа д’Аварэ. Вскоре через секретаря Совета проходила не только вся личная переписка графа Прованского, но и всё, что публиковалось от его имени. Кроме того, Курвуазье нередко выносил своё суждение по поводу тех проектов, которые поступали принцу, сопоставлял их мнения с мнением Месье. В 1799 г. Курвуазье писал:

Если бы я был Кларендоном{1713}, а моим господином Карл II, я знал бы, чему себя подвергаю, честно высказываясь по столь деликатному предмету. Но Людовик XVIII если чем и напоминает Карла II, то лишь своими бедами, а я, я — ничто. Поэтому я могу без страха говорить Королю правду, которую он желает знать, и заявлять, что я — защитник законов моей страны перед Королём, который хочет их восстановить{1714}.

Судя по архивным документам, Курвуазье был не только тем человеком, который предоставлял королю юридические справки по интересующим его вопросам и обосновывал те или иные ключевые пункты его позиции, но и во многом эту позицию определял — по крайней мере в теоретическом плане. «В его семье нас заверили, — пишет один из историков, — что г-н Курвуазье выполнял функции канцлера при Е. В. Людовике XVIII»{1715}. На самом деле, его должность была куда скромнее, однако у многих эмигрантов секретарь короля пользовался немалым уважением. «С тех пор как я вращаюсь среди людей, мне редко доводилось видеть, чтобы столь просвещённый человек был столь чист сердцем»{1716}, напишет позднее аббат Эджворт (Edgeworth){1717}. С не меньшим пиететом относился к Курвуазье и сам король: в одном из писем к брату Людовик XVIII назовёт его «полным чести»{1718}.

Любопытно, что Людовик XVIII был заинтересован в том, чтобы роль его секретаря оставалась неявной. Мне видится в этом стремление уберечь своего юрисконсульта от постороннего влияния; сам же Курвуазье полагал, что всё дело в его происхождении. В ноябре 1796 г. он с горечью писал:

Среди стольких бед и огорчений так мало, а то и вовсе нет тех радостей для сердца, которые позволяют видеть не только шипы, но и цветы. Мне оказывают внимание, в котором нельзя отказать человеку честному; мне оказывают доверие, которое делает необходимой всю ту работу, которую мне поручают; но доказательств благодарности, знаков уважения, просьб дать совет в отношении тех вещей, которые я должен знать и которых никто здесь не знает, — их нет. Секретарь, вот и всё. Древняя демаркационная линия только расширилась вместо того, чтобы сузиться. Кто не вельможа, тот никто, и даже ни на что не годится. Если порой и спрашивают мои соображения, то втайне…{1719}

Впрочем, это письмо явно было написано в тяжёлую минуту{1720}, несколько лет спустя он вспоминал о своём положении с совсем другим настроем:

Я пользовался безграничным доверием […] Часто мне поручали чрезвычайно важные вещи, и хотя эта работа проводилась с соблюдением величайшей секретности и нередко бывала испорчена, когда выходила из моих рук, я находил удовлетворение в том, что не занимался ерундой. Мне дозволялось работать в моей комнате или же я запирался с г-ном д’Аварэ в его и постоянно встречался с королём{1721}.

Такое положение делало Курвуазье не только самым незаменимым, но и самым незаметным человеком при дворе в изгнании. Граф Макартни называл его «личным секретарём» короля, «которого старательно прячут из виду, и с которым я так и не смог встретиться»{1722}. Надо сказать, что эта политика оказалась настолько эффективной, что имя Курвуазье практически не упоминается в исторических трудах{1723}. К тому же даже лучшие специалисты по истории контрреволюции постоянно путают Курвуазье с его сыном, Жаном-Жозефом Антуаном, эмигрировавшим вместе с отцом и служившим в кавалерии принца Конде{1724}, хотя в 1795 г. Жану-Жозефу было лишь 20 лет, и он так и не успел из-за Революции закончить своё обучение в Университете Безансона{1725}.

В частности, из-за этого найти какие-либо подробности биографии Ж.-Б. Курвуазье оказалось неожиданно сложно. Один из словарей упоминает, что тот «был на протяжении четырнадцати лет членом Совета Людовика XVIII»{1726}, однако это едва ли возможно, поскольку он эмигрировал не раньше 1792 г., а в 1803 г. уже скончался. В большинстве же биографических статей вообще нет ни слова о сотрудничестве Курвуазье с Людовиком XVIII. В некоторых просто отмечается, что «во время долгой ссылки, его единственным утешением были исследования, и он закончил чрезвычайно важный труд о европейском государственном праве, рукопись которого была утеряна»{1727}. Трудно сказать, идёт ли речь о том же труде или нет, но в 1797 г. Курвуазье публикует большую работу, посвящённую делу роялистов{1728}.

Таким образом, о жизни Курвуазье в эмиграции мы знаем немногое. Пинго рассказывает, не раскрывая своих источников, что его жена и дочери остались во Франции; одна из дочерей умерла, а другая вышла замуж без согласия отца. Позднее, когда он увиделся с женой, она постаралась привлечь его на сторону Республики{1729}. Жил он бедно{1730}, оплату часто задерживали, зиму 1793/1794 гг. ему пришлось прожить без печи. «Последние два месяца я завален работой, — писал он президенту де Везэ осенью 1793 г. — От меня остались только кожа и кости […] глаза слабеют, и я подозреваю, что предстоящие мне разъезды скоро меня прикончат»{1731}. Со временем положение мало менялось. В августе 1797 г. он рассказывал:

Я лишь ужинаю. Я съедаю не больше трёх унций хлеба, а перевариваю их не лучше, чем три унции свинца. Тем не менее с шести часов утра до трёх часов дня я чувствую себя хорошо, и думаю, что с той поры, как придётся вовсе обходиться без еды, буду чувствовать себя отлично и весь день{1732}.

В 1801 г. Курвуазье счёл, что его должность практически превратилась в синекуру. Здоровье его было подорвано, и он решил вернуться во Францию, дабы умереть на родине. В октябре 1803 г. его не стало.

Нет сомнений, что Курвуазье-старший покинул Людовика XVIII человеком глубоко разочарованным, и всё же, как мне видится, проблема была не в том, что «кто не вельможа, тот никто». Ещё в бытность Месье Людовик-Станислас поддерживал и брал на службу даже многих талантливых ротюрье. Не изменил король своим принципам и в эмиграции: к примеру, он всегда был максимально любезен с Ж.-Ф. Гильерми (Guilhermy){1733}; когда в 1794 г. до Вероны дошли сведения, что тот с трудом сводит концы с концами, граф Прованский пригласил Гильерми ко двору, чтобы иметь возможность ему помочь{1734}. Мэнсел объясняет ситуацию с Курвуазье иначе: «Многие из придворных Людовика с удовольствием променяли бы долгие часы, которые они проводили за его столом и в его карете, на долю, пусть даже крошечную, того доверия, которым пользовался Курвуазье. Но Людовик, как и современные политики, скорее всего не хотел пребывать весь день в окружении тех, с кем занимался делами. Более того, когда он опустил барьер между двумя мирами, из этого ничего хорошего не получилось. Его приглашение Гильерми […] на свадьбу племянника и на свадебный ужин (так, что Гильерми сидел за одним столом с Королём Франции — невиданная честь) вызвало ураган протестов в роялистских кругах. В чём смысл бороться с Революцией, если сам двор ведёт себя на революционный манер? И избежать такого отношения для Людовика оказалось чрезвычайно тяжело»{1735}.

Тот долг, который он не смог отдать Курвуазье, король отдал его сыну. Жан-Жозеф-Антуан был избран не только членом Академии Безансона, но и ее председателем, стал депутатом, кавалером Ордена Почётного Легиона, а при Карле X — министром юстиции, членом его Совета и даже хранителем печати.

Этот рассказ о ближайшем окружении Людовика XVIII был бы неполным без некоторых комментариев. Прежде всего обращает на себя внимание тот факт, что среди его советников, по крайней мере с 1795 г., преобладают дворяне, имеющие репутацию отнюдь не консерваторов, а либералов. Де Кастри, де Сен-При, де Ла Вогийон, не говоря уже о де Жокуре, воспринимались как люди, понимавшие необходимость перемен и отнюдь не являвшиеся сторонниками Старого порядка{1736}.

Вместе с тем сложно не заметить любопытный парадокс: хотя, будучи опытным политиком и дипломатом, лорд Макартни отзывался об окружении короля весьма уважительно и не сомневался в его компетентности, и среди современников, и среди историков считается хорошим тоном относиться к соратникам Людовика XVIII весьма скептически, чтобы не сказать больше. Здесь достаточно вспомнить происхождение знаменитой фразы о том, что «Бурбоны ничего не забыли и ничему не научились» и процитировать письмо шевалье де Пана{1737}, в котором она употреблялась:

Вы часто говорите нам о безумии Вероны. Увы, мой дорогой друг, это безумие всеобще и неизлечимо. Сколь же вы обманываете себя, полагая, что при дворе брата есть хоть немного разума; мы видим всё это вблизи и страдаем. Все неисправимы; никто не может ничего забыть и чему-либо научиться. Все вожди аристократии, все влиятельные люди с лихвой перекрывают идеи Кобленца. Таким образом, надеяться не на что. Ход событий, несомненно, вернет монархию, но никогда Людовика XVIII. Дурные советники этого принца ускоряют уничтожение его древнего дома;

они обречены, и он потянет за собой всех этих неизменно слепых людей, служащих и жертвами, и примером{1738}.

Людовик XVIII переезжает из Вероны в Бланкенбург, но для Монаршьенов мало что меняется. «Известно, что там нет ни одного разумного человека, — с грустью делится Малуэ с Малле дю Паном, — любящего свою страну и своего короля и могущего с пользой им послужить; нечего ожидать от их советов, агентов, их системы и планов»{1739}.

Можно привести и некоторое количество иных примеров. Когда Т. Джексон, английский посол в Турине, заказал отчёт о состоянии дел при Веронском дворе, ему доложили, что король проявляет «хорошо известную слабость к наиболее честолюбивым придворным». «Маршал де Кастри, — писал его агент, — не лучше умеет управлять государством, чем он управлял кораблём. Это чрезвычайно ограниченный человек […] Всё дворянство обоснованно настроено против него». У епископа Арраса «есть некоторые способности», но «ясность его суждений хуже, чем ум, и он более остроумен, нежели мудр». Де Флашсландену не хватает точности суждений, «у него нет ни сторонников, ни друзей». Потолок де Жокура — командование полком, «вся эмиграция против него»{1740}.

В августе 1795 г. австрийский канцлер барон Тугут сообщал послу в Петербурге:

Очень печально, что те сведения, которые до нас доходят из Вероны, не соответствуют тому, что было бы столь желательным для истинных интересов Людовика XVIII, тесно связанных с интересами коалиции, поскольку несомненно, что от того мнения, которое сложится об этом государе внутри Франции, будет в достаточной степени зависеть скорость перемен в ней, которая позволила бы союзным державам достичь восстановления королевской власти. С первых же дней, когда Месье принял королевский титул, его совет состоит из г-на де Лас Касаса, посла в Испании, известного своим скандальным поведением в Неаполе […] и которого презирают за его постоянные мелкие интриги, из господина де Насау, о котором бессмысленно здесь говорить, и из некоего г-на д’Антрэга, о чьих делах и делишках также можно написать отдельный том{1741}.

Все нынешние советники короля некомпетентны{1742}, добавлял он несколькими днями позже. Мне кажется показательным, что ни один из трёх названных Тугутом дворян не входил в реальности в королевский Совет, и только д’Антрэга можно с некоторой натяжкой считать советником Людовика XVIII: к Лас Касасу король обращался за консультациями по отдельным вопросам, а принц Нассау-Зиген, как мы видели в главе, посвящённой признанию Людовика XVIII, лишь выполнял отдельные поручения монарха.

Столь же суровы были к новому королю и эмигранты. 12 июля 1795 г. граф д’Анживилье (Angiviller){1743} писал маркизу де Ламберу (Lambert){1744}:

О поведении наших Принцев я думаю ровно то же, что и вы. Я его приписываю не им, а их окружению, привнесшему с собой злобный дух Версаля, личные амбиции и снобизм (exclusive) в те времена, когда первым делом необходимо искать достойных людей и объединяться с ними{1745}.

Иными словами, складывавшийся у современников образ королевского Совета имел очень мало общего с реальностью.

Следует отметить и ещё один момент: Людовик XVIII очень чётко разграничивал «правительство» и двор. Разумеется, члены королевского Совета играли и роли придворных, но куда больше было тех, кого король наделял придворными должностями, но не позволял вмешиваться в какие-либо политические вопросы.

Письма Людовика XVIII показывают, насколько не просто было при назначении на должности соблюсти баланс между необходимостью экономить, признанием перехода ряда должностей по наследству, желанием вознаграждать за былые или нынешние заслуги и, наконец, стремлением, чтобы репутация офисье была безупречна, тогда как в глазах различных роялистских кругов репутация эта, очевидно, оценивалась по-разному.

В качестве примера можно привести случай, когда граф д’Артуа попросил у короля патент фрейлины (dame pour accompagner) для мадемуазель де Ла Бланш (La Blanche) — невесты графа де Сомбрёй{1746}, расстрелянного после поражения на Кибероне. Королю пришлось ему ответить:

В нашем положении я думаю, что мы можем и должны вознаграждать, но не милостями. Если я дарую этот патент м-ль де Ла Бланш, какие у меня будут основания не даровать его сотне других, которые придут ко мне с таким же требованием? Бедняга Сомбрёй, скажете вы мне. Это бы так и было, если бы вы попросили у меня эту милость в тот самый момент, когда он погиб — тогда бы она стала, если можно так выразиться, святой водой, которой оросили его гроб. Но два года спустя я дарую её не его манам, а м-ль де Ла Бланш. Вот таков и будет мой ответ. Одна просьба притягивает другую. И потребуется либо вызвать неудовольствие у многих, либо сделать вещь, которая в конечном итоге спровоцирует смех. Поэтому лучше бы мне в данный момент воздержаться от того, чтобы раздавать милости при дворе, и отложить все требования такого рода на более счастливые времена. Убеждён, что, хорошенько поразмыслив, вы со мной согласитесь{1747}.

Приходилось королю принимать во внимание и общественное мнение. Особенно часто столкновения по этому поводу у него происходили с тем же графом д’Артуа, находившимся некогда в тесных дружеских отношениях с герцогиней де Полиньяк и продолжавшим приближать людей, входивших в её орбиту. В то же время репутация герцогини де Полиньяк — одной из лучших подруг Марии-Антуанетты, осыпанной милостями настолько, что современники даже поговаривали, что их связывала не только дружба — была далека от идеала. Людовику XVIII вновь пришлось браться за перо:

Вы рассматриваете герцогиню де Полиньяк как жертву своей преданности несчастной Королеве; люди отнюдь так не думают. Спросите их, кто жертва преданности. Они ответят: принцесса де Ламбаль{1748}. Герцогиня де Полиньяк, чьи прекрасные качества мало кто знал, поскольку мало кто имел возможность в них убедиться, считается, простите меня, мой дорогой брат, за такие грустные слова, одной из причин Революции из-за огромного количества милостей, которых удостоилась она сама, её семья и её друзья, и из-за того влияния, которое она оказывала на действия правительства{1749}.

Сам Людовик XVIII с раздачей придворных должностей был довольно осторожен, хотя сделал и немало назначений, явно вызванных желанием поддержать оказавшихся в беде сановников Людовика XVI. Кардинал Луи-Жозеф де Монморанси-Лаваль (Montmorency-Laval) стал главным раздатчиком милостыни Французского королевства ещё в 1786 г. и оставался им до своей смерти, герцог де Грамон (Gramont){1750}, назначенный капитаном королевской гвардии в 1789 г., останется им и при Людовике XVIII, и при Карле X. В феврале 1798 г. государственным советником был назначен{1751} барон д’Эн{1752}. В сентябре 1789 г. он из-за болезни жены уехал в Англию на воды в Бат, потом они переехали в Аахен и Маастрихт; во Франции их объявили эмигрантами, имущество семьи оказалось конфисковано. В апреле 1796 г. д’Эн через Гримма безуспешно пытался устроиться и на русскую службу и написал Екатерине II большое и полное лести письмо{1753}, в котором расписывал свои достоинства. С 1794 по 1802 г. д’Эн жил в Лондоне, активно переписывался с епископом Тура, а после его смерти с епископом Арраса, который и добыл ему должность у короля. Очевидно, назначение это было почётным и не предполагалось, что д’Эн станет оказывать Людовику XVIII какие-то реальные услуги.

Ещё в бытность Месье, Людовик-Станислас славился тем, что не забывал верных ему дворян. Если он не мог взять их на службу, то старался при случае поддержать материально. Уже упоминавшийся граф де Контад много лет спустя вспоминал, как ещё в Кобленце Месье дал ему 25 луидоров, что для него было в то время суммой более чем чувствительной. Граф рассыпался в благодарностях, а принц, чтобы прервать неловкую сцену, предпочел обратить всё в шутку: «Ничего, сочтёмся»{1754}.

Как только позволяла возможность, Людовик XVIII призывал к себе и брал на содержание своих бывших офисье. Особенно это касалось 1798–1799 гг., когда король попал в Россию и его финансовое положение несколько улучшилось. Об одном из них он писал графу де Сен-При:

Вот уже пятнадцать лет, как я знаю и люблю графа д’Отфора{1755}. Он был, как вы знаете, моим первым камер-юнкером. С начала моей эмиграции и до смерти Короля, моего племянника, мы не расставались ни на минуту, и эти четыре года лишь увеличили моё уважение и мою дружбу к нему Однако моё восхождение на престол положило конец его службе мне, я не мог более удерживать его при себе. Друг короля превратился во французского дворянина, и он отправился к моему брату вместе с которым совершил высадку на Иль-Дьё, оттуда он направился в армию Конде, вместе с которой провёл кампанию 1796 г. в качестве кавалериста{1756}.

Теперь же король попросил де Сен-При обратиться к Павлу I за разрешением принять д’Отфора в России.

Если говорить о дворе Людовика XVIII в тех категориях, которые, к примеру, вводил в своей классической работе Н. Элиас{1757}, то, разумеется, следует признать, что он имел мало общего с Версальским двором эпохи Старого порядка. То же самое можно сказать и о придворном этикете: та выверенная и изощрённая система, которая была разработана ещё в XVII в. при всём желании не могла сохраниться в эмиграции. Достаточно вспомнить знаменитую фразу лейб-медика Людовика XV Ж. Пишо де Ла Мартиньера: «Именно в Версале, сир, пристало болеть»{1758}, чтобы осознать, в какой степени этот этикет был неразрывно связан с жизнью именно Версальского дворца.

Из-за этого те, для кого этикет оставался важен, нередко чувствовали себя обиженными. «Когда герцог де Ноайль (Noailles){1759} ушёл в отставку с поста капитана гвардии, — рассказывал Мэнсел, — его кузен, принц де Пуа (Роіх){1760}, в том же году уволенный Людовиком XVIII с должности капитана гвардии по подозрению в умеренности{1761}, жаловался маршалу де Кастри: „Г-н де Флашсланден написал нам через секретаря; Людовик XIV в зените могущества никогда бы себе этого не позволил при увольнении с такой должности“»{1762}.

Тем не менее, оставшись и без Версаля, и почти без средств, Людовик XVIII, несмотря на совет Екатерины II «не создавать двора, пока он прочно не обоснуется во Франции»{1763}, постепенно превращал своё окружение если не в настоящий королевский двор, то в некое его подобие. Лорд Макартни рассказывал:

Со дня смерти Людовика XVII здешняя резиденция Короля всё больше и больше превращается в Двор. Не по роскошным интерьерам, экипажам или расходам (у него лишь один экипаж и очень скромный стол, за которым, кроме пяти или шести дворян из его ближайшего окружения{1764}, редко появляется кто-то посторонний, за исключением меня самого, да я редко там обедаю чаще раза в неделю), а по прибытии многочисленной корреспонденции, по тому, как время от времени отъезжают курьеры, по присутствию высокопоставленных особ, ставших министрами. Ранее при монархии они занимали высшие должности, это такие люди, как маршал де Кастри, герцог де Ла Вогийон, а теперь ещё и г-н де Сен-При, который собирается приехать и жить здесь. Здесь у нас сейчас четыре голубых ленты{1765}, красная лента{1766}, два больших креста Горы Кармель и Св. Лазаря{1767}, не говоря уже о бесчисленном количестве крестов Св. Людовика{1768}.

Людовик XVIII был уверен (или, по крайней мере, демонстрировал эту уверенность остальным), что двор, столица, а в определённом смысле и само королевство находятся там, где находится их король. «Как он сказал императору Австрии, настоящая Франция была с ним и его братом на берегах Рейна. Точно также, как де Голль, который чувствовал отвращение к происходившему во Франции между 1940 и 1944 гг., сравнимое с тем, что испытывали эмигранты в 1790-х, провозгласил, что истинная Франция находится с ним и его последователями на берегах Темзы»{1769}.

ГЛАВА 12

«ЗУБЫ ДРАКОНА ПОСЕЯНЫ…»

1 плювиоза IV года (21 января 1796 г.) Moniteur опубликовал письмо из Венеции, рассказывающее о жизни короля в Вероне:

Встаёт он рано, и с восьми часов утра его одевают, согласно древнему этикету, украшают лентами и надевают перевязь со шпагой, с которой он расстаётся лишь в постели. Большую часть первой половины дня он пишет, и его может видеть только его канцлер Флашстанден (Flachstanden). Стол его скромен. После обеда он даёт несколько аудиенций и запирается в своих покоях, где взволнованно расхаживает взад и вперёд. К вечеру он успокаивается и встречается с придворными, чтобы послушать чтение или щегольнуть остроумием. Его дворец — храм скуки, все лица — вытянутые и сонные. Он никогда не выходит и не наносит никаких визитов ни в Вероне, ни в окрестностях. Его тучность по-прежнему чрезмерна и похожа на отёчность. Его часто мучают зубные боли и воспаления{1770}.

В реальности дело обстояло далеко не так печально. Ни у короля, ни у его окружения не было времени скучать: слишком многое ещё предстояло сделать. Современники нередко оказывались поражены той активностью, которую развивал Людовик XVIII, непрерывно встречаясь с «министрами» и путешественниками, сановниками прежнего царствования и агентами, ведя переписку едва ли не со всеми европейскими державами и с десятками людей во Франции. Один из них даже отмечал: «Многие полагают, что Король — и как Людовик XVIII и как Регент — пишет слишком много»{1771}. Секретарь маршала де Кастри как-то пожаловался, что ему пришлось за неделю написать 308 страниц{1772}. Лорд Макартни в изумлении сообщал в Лондон:

Поскольку каждый француз — политик, солдат, юрист, финансист, авгур, канатоходец{1773}, медик, маг{1774}, невозможно и вообразить, какое количество разных текстов родилось на свет благодаря эмигрантам{1775}.

Впрочем, такая активность приносила свои плоды. В частности, как раз на рубеже 1795–1796 гг. Людовик XVIII одержал важную дипломатическую победу, связанную с остававшейся в тюрьме во Франции дочерью Людовика XVI, Марией-Терезой-Шарлоттой (Мадам Руаяль).

Вопрос о её освобождении стал одним из сюжетов, активно использовавшихся в роялистской пропаганде ещё летом 1795 г. Сразу же после смерти Людовика XVII во множестве стали публиковаться памфлеты и газетные статьи, авторы которых тревожились за здоровье его сестры, подозревали, что и она может быть отравлена, и требовали выпустить её из Тампля.

Проблема была сугубо политической: Э. Беке полагает, что, утратив в лице Людовика XVII компромиссную фигуру, которая могла бы объединить сторонников монархии, такую фигуру стали видеть в Марии-Терезе: «Чтобы примирить две ветви роялистов{1776}, оставалась лишь Мария-Тереза, на стороне которой была легитимность страданий и бедствий. Она была не просто дочерью последнего короля, она была ещё и дочерью „жертвы“. Её молодость, то, что она не эмигрировала, также было преимуществом: казалось, она наиболее подвержена влиянию новых идей и, при необходимости, наиболее податлива. Вопреки салическому закону, похоже, именно к этому решению склонялось большинство роялистов в течение лета 1795 г. Малле дю Пан и один из корреспондентов принца Конде, аббат Эме{1777}, оба заверяли, что „большинство наименее склонных к интригам роялистов […] в основном ориентируются на молодого герцога Ангулемского и Мадам Руаяль“. Таким образом, существовал проект выдать её замуж за двоюродного брата, в пользу которого отрёкся бы Людовик XVIII»{1778}. Беке полагает, что герцогу Ангулемскому, сыну графа д’Артуа, отводилась в этой паре роль консорта, который был мало известен во Франции, поскольку в 13 лет эмигрировал.

Не вызывает сомнений, что роялистам Мария-Тереза представлялась важнейшей политической фигурой. Одновременно очевидно, что такой план мог зародиться исключительно в головах наиболее «левых» конституционных монархистов, поскольку фундаментальные законы французской монархии не знали королевского отречения. Если бы оно и произошло (хотя ничто не указывает, что Людовик XVIII рассматривал такую возможность), в глазах роялистов это сделало бы герцога Ангулемского королём абсолютно нелегитимным. При том, что Беке уверена, будто «это решение очевидным образом привлекало огромное количество роялистов и превалировало в последующие годы при всякой надежде на реставрацию» и лишь провалы в политике роялистов помешали Марии-Терезе взойти на трон{1779}, в доказательство своих слов она ссылается только на два плана. Их более детальное изучение наглядно показывает, что такой проект, хотя и существовал, был совершенно маргинальным. Правильнее даже было бы сказать, что это не реальный проект, а одна из возможностей, обсуждавшаяся в кругах конституционных монархистов. Таким образом, кампания, которая развернулась в газетах и памфлетах в пользу освобождения Мадам Руаяль (и здесь я с Беке абсолютно согласен), была вызвана не столько искренней тревогой за судьбу принцессы, сколько тем, что тема оказалась удобна. Она позволяла, с одной стороны, осудить жестокость и бесчеловечность Конвента, с другой — вызвать симпатии к одному из членов королевской семьи. Однако я не вижу никаких доказательств того, чтобы те, кто её проводил, преследовали более далеко идущие планы.

Принято считать, что первым официальным обращением к Конвенту стала петиция жителей Орлеана от 30 прериаля III года (18 июня): «Теперь, не боясь кинжалов убийц и топоров палачей, можно наконец добиться того, чтобы здесь услышали голос человечности». Этот текст впервые был опубликован в одной из умеренно роялистских газет{1780}, но его нет ни в Moniteur, ни в архиве Конвента, одним словом, не до конца ясно, была ли эта петиция в реальности представлена депутатам. Очевидно, однако, что под давлением общественного мнения положение принцессы постепенно смягчалось: вскоре нескольким дамам разрешили ее посещать, а одной даже жить с ней в Тампле, ей самой — гулять в садике. Сыграло свою роль и продолжение кампании в прессе. Так, Courrier universel вначале просто писала о необходимости освободить из тюрьмы дочь Людовика XVI, затем через несколько номеров напечатала петицию граждан Орлеана и, наконец, сообщила о получении множества положительных откликов на эту петицию{1781}. A Courier républicain несколько позже опубликовала на своих страницах стихотворение, где дочь Людовика XVI именуется не иначе как «жертва», «несчастная», «ягненок»{1782}.

24 июня освобождения принцессы потребовал граф Карлетти, посол Тосканы{1783}. 12 мессидора III года (30 июня 1795 г.) Трейар от имени Комитета общественного спасения и общей безопасности выступил в Конвенте с речью, в которой заявил, что «постоянные триумфы французского народа, мирные договоры, надежды всех просвещённых людей, наконец, мнение всего мира санкционировали республику». В этих условиях он предложил решить судьбу дочери Людовика XVI. Если раньше содержать её в заключении было «настоятельной необходимостью», то ныне её можно обменять на «представителей народа и министра республики». Речь шла о нескольких депутатах и П. Р. Бёурнонвиле (Beurnonville) — генерале-лейтенанте (1792) и военном министре (1793), попавших в плен из-за измены Дюмурье, а также нескольких французских дипломатах, оказавшихся в руках австрийцев{1784}. Трейар также предлагал разрешить остальным Бурбонам покинуть страну; имелись в виду родственники герцога Орлеанского, принц де Конти и мать герцога Энгиенского. Предложение было одобрено.

8 июля, когда новости, по всей видимости, достигли Вероны, Людовик XVIII отправил мадам де Турзель, бывшей гувернантке Детей Франции, получившей доступ в Тампль, шифрованное письмо, которое, после расшифровки, должно было быть передано Марии-Терезе. В нём король говорил, что любит её как собственную дочь и выражал надежду на ответ{1785}. К этому моменту он уже решил, что наилучшим вариантом будет выдать её замуж за герцога Ангулемского, которого рассматривал как будущего короля Франции, поскольку с графом д'Артуа они были практически ровесниками. 9 июля он писал Екатерине II:

План выдать её замуж за моего племянника […] вызван не только желанием сделать моего племянника счастливым в союзе с человеком столь твёрдого характера, оставить подле меня драгоценную кровь моего несчастного брата, [не только] моей личной нежностью к племяннице, уверенностью, что мой племянник способен составить ей счастье или же справедливым желанием обеспечить ей Трон. Все эти соображения для меня очень значимы, но всё же мною руководят идеи более высокого порядка. Добродетели моей племянницы, её отвага, снискавшие ей уважение беды, в принципе её любовь к французской нации — вот что заставляет считать меня крайне важным её присоединение к моему делу{1786}.

Хотя за освобождение принцессы выступали очень многие, для австрийского правительства предложение Национального Конвента стало абсолютной неожиданностью. 15 июля 1795 г. канцлер барон Тугут признавался, насколько он им изумлён, и добавлял:

Помимо всего прочего, принцесса сама по себе будет затруднением. Что с ней делать? Передать её, как и эрцгерцогиню Марианну, пражскому капитулу? Предложить взять её на себя королеве Неаполя? И, кроме того, все Бурбоны, которые ещё остаются во Франции, г-н принц Конти, г-жа герцогиня Орлеанская, г-жа герцогиня де Бурбон также какое-то время будут на попечении Её Величества, и всё это не замедлит повлечь за собой определённые расходы в тот момент, когда любые траты кажутся чувствительными{1787}.

Хотя королева Неаполя Мария-Каролина (старшая сестра Марии-Антуанетты) и выразила 18 июля согласие принять Марию-Терезу «как ещё одну дочь»{1788}, в Вене решили оставить её на территории Австрии. Мария-Каролина не возражала, и в письме императрице от 11 августа высказала мнение, что так будет даже лучше. Там же говорилось, что в качестве мужа Мадам Руаяль подойдёт или герцог Ангулемский, или герцог Энгиенский{1789}.

27 июля Людовик XVIII обратился к Францу II со специальным посланием. Написав о том, как он возмущён решением «так называемого национального Конвента» провести «параллели между моей племянницей и негодяями», король сообщил, что не сомневается в согласии императора на обмен и просит передать Мадам Руаяль принцу Конде{1790}.

Тем временем у австрийцев появились планы выдать Марию-Терезу за эрцгерцога Карла, младшего брата Франца II. Это позволило бы как минимум избавить её от двойственного статуса: с одной стороны, французской принцессы, с другой — австрийской эрцгерцогини. Беке также полагает, что у этих планов было и двойное дно: по Прагматической санкции женщины могли наследовать престол, что позволяло по австрийским законам рассматривать Мадам Руаяль как наследницу французского трона{1791}. Ж. Тюркан в равной мере не сомневался, что в Вене рассматривали эрцгерцога в качестве кандидата на французский трон и даже высказывал уверенность (впрочем, без всяких доказательств), что Австрия хотела через этот брак приобрести французские провинции — Эльзас, Лотарингию, может быть, Наварру и Прованс{1792}.

Эймер де ла Шевальри, адъютант принца Конде, писал в одном из писем от 6 декабря 1794 г., что Карл пользовался в армии Конде немалой популярностью: «невозможно было быть более лояльным, более открытым, иметь лучшие намерения. Манера, в которой союзники относились к войне, была ему чужда»{1793}. Когда в 1796 г. армия Конде перешла в его подчинение, это многим внушило надежды.

Как ни странно, для роялистов в этом браке можно было при желании увидеть и свои плюсы: Ожеар замечает, что он мог бы сделать Карла более заинтересованным в судьбе французских принцев{1794}. А маркиз де Бомбель, находившийся в то время в германских землях, рассказывает о встрече в январе 1796 г. с графом Ферзеном, который пытался его убедить, что армия поддержит только «короля, который, с одной стороны, воин, а с другой — не накажет за преступления революции». По словам Ферзена, Карл, женившийся на Мадам Руаяль, идеально подходит на эту роль, тем более что «оба брата покойного короля один за другим отказались от своих титулов»{1795}.

Между тем, хотя поначалу в Вене старательно распускали слухи о её помолвке с эрцгерцогом Карлом, и Франц II, и Тугут всегда от них открещивались. Граф де Сен-При вспоминает, что когда он обсуждал эту тему с Тугутом, своим давним знакомым ещё по Константинополю, тот заверил, что у Венского двора и в мыслях такого не было, и как только Людовик XVIII потребует, чтобы принцесса к нему прибыла, её немедленно отправят к дяде{1796}.

Самого же Людовика XVIII известия об австрийских планах заставили ещё более настойчиво просить императора, чтобы Мадам Руаяль после освобождения отпустили к французским родственникам. 21 августа король написал ему:

Чрезвычайно для меня мучительно, что отдаляется тот момент, когда я смогу её увидеть. Независимо от той нежности, которую я к ней испытываю и которую ещё более увеличивают наши совместно пережитые несчастья, она единственная, кто мог услышать из уст Короля, Королевы, моей сестры, столь драгоценные для меня слова и наказы, о которых я хотел бы узнать как можно быстрее, чтобы выполнить свой святой долг исполнить их…{1797}

5 сентября Мадам Руаяль ответила Людовику XVIII: «Дорогой дядя, я не могла быть более тронута чувствами, которые вы соизволили выразить несчастной сироте, предлагая её удочерить»{1798}. Доде, опубликовавший эти письма, полагает, что Людовик-Станислас был искренне привязан к дочери брата, всегда её выделял и часто вспоминал о ней в эмиграции. По письмам короля также видно, что он относился к племяннице очень тепло и называл её «мой ангел»{1799}.

Таким образом, принцесса ещё не покинула Тампль, а вокруг неё уже разворачивались дипломатические баталии. В одном из писем Екатерине II Людовик XVIII рассказывал, что хотел бы «отправить её в Рим к своим тётушкам — в единственное место, которое ей подходит», однако Император дважды ему в этом отказал{1800}. Как оказалось, Франц II питал к Марии-Терезе не менее сильные родственные чувства. Напомнив, что Мария-Антуанетта — принцесса из дома Габсбургов, он высказал недвусмысленное желание, чтобы она осталась при его дворе, и тут уже Людовик XVIII решительно этому воспротивился — по мнению графа Разумовского, по большей части из-за опасений, что австрийский дом будет претендовать на французский престол{1801}.

18 сентября, когда ответ принцессы получили в Вероне, было уже известно, что она будет передана австрийцам в Базеле и отправлена в Вену. Людовик XVIII принимает решение срочно направить в Базель графа д’Аварэ и принца Конде, чтобы те успели повидаться с его племянницей до того, как она окажется при австрийском дворе{1802}. В письме, которое д’Аварэ должен был передать принцессе, говорилось о том, что, если бы король мог, он сам бы, не медля, отправился на встречу с племянницей, но вместо этого он посылает «своего освободителя и друга». Одновременно король делился с мадам де Турзель своими подозрениями в адрес венского двора: он опасался, что принцессу будут там держать как заложницу, чтобы заставить его впоследствии её выкупить, и могут ей внушить ненависть к Франции{1803}.

29 сентября, в новом письме к мадам де Турзель, он выразился ещё более прямо:

«Я рассчитываю на вас, чтобы расстроить планы, которые может иметь Венский двор, чтобы вы без конца напоминали моей племяннице: не забывая о благодарности Императору, она должна всегда думать, что она — француженка, что она моей крови, что у неё нет другого отца, кроме меня, что она, как и другие члены моей семьи, должна разделять мою судьбу и в горе, и в счастье, и в особенности, что она не должна без моего согласия и не от моего имени завязывать отношения или же брать на себя какие-либо обязательства. Я скажу вам больше: я думаю о её будущем счастье, о счастье моей семьи, о своём собственном, и я не нахожу более верного средства достичь этих целей, кроме как выдать её замуж за герцога Ангулемского, моего племянника. Я уверен, что Король и Королева, пока они не имели иного ребёнка, кроме неё, желали этого брака. По правде говоря, поскольку у них родились сыновья, мой племянник перестал считаться для неё партией, и они изменили своё мнение. Но я абсолютно уверен, что, если бы они были живы и потеряли сыновей, они вернулись бы к изначальной идее. Таким образом, я лишь выполняю их волю»{1804}.

Доде полагает, что письмо так и не было доставлено. Мадам де Турзель запретили сопровождать Мадам Руаяль в Вену; австрийское правительство также известило, что ни принц Конде, ни граф д’Аварэ, ни любой другой француз допущен к принцессе не будет. В просьбе отправить её в Верону также было отказано{1805}. В ночь с 18 на 19 декабря 1795 г. Мария-Тереза покинула Париж и в январе благополучно добралась до Вены, где с ней не позволили увидеться даже послу Людовика XVIII{1806}.

Такое отношение австрийцев задело Людовика XVIII до глубины души. В пространном разговоре с лордом Макартни он недоумевал, как может так себя вести страна, притворяющаяся союзником, когда в былые времена даже противники были более любезны: после покушения Дамьена и Великобритания, и Пруссия, хотя и находились с Францией в состоянии войны, нашли способ через послов нейтральных стран выразить свою озабоченность и поздравить Людовика XV{1807}. Кроме того, у короля возникли сомнения, действительно ли французы выпустили Марию-Терезу или подменили её двойником{1808}.

У настойчивости Веронского двора были и экономические причины. Выпуская из рук принцессу, австрийцы, по мнению Людовика XVIII, должны были вернуть ей то, что принадлежало Марии-Терезе по праву наследования. Как писал сам король, это богатство состоит из: «1o бриллиантов покойной Королевы, моей невестки, которые передали моей племяннице, когда она покинула Францию […]; 2° около тринадцати сотен миллионов турских ливров — наследство покойного Короля, моего брата, и покойной Королевы, моей невестки, находящихся сегодня в руках императора Римлян; 3° двести тысяч золотых экю, выделенных в приданое покойной Королеве, моей невестке, которые так никогда и не были уплачены»{1809}.

Впрочем, для того чтобы свадьба с двоюродным братом состоялась, требовалось разрешение папы (аналогичные трудности были бы и у эрцгерцога Карла). Выступать от его имени перед Святым престолом Людовик XVIII попросил короля Испании, а также, не будучи уверенным, что Карл IV на это согласится, обратился с такой же просьбой напрямую к послу Испании в Риме, дону д’Азара. Известие от д’Азара, что Святой престол не возражает, Людовик XVIII получил одновременно с фактическим отказом Карла IV его испрашивать{1810}. Император также не стал препятствовать свадьбе, поскольку Мадам Руаяль заявила, что всегда рассматривала себя как французскую принцессу и, подчиняясь воле дяди, согласна выйти за герцога Ангулемского{1811}. О помолвке было объявлено уже в июне 1796 г., однако свадьба откладывалась.

После появления более чем скрупулёзного исследования Беке{1812} я не вижу необходимости долее останавливаться на этом сюжете. Отмечу лишь ещё одну причину, по которой Людовик XVIII не хотел для племянницы австрийского брака. Французские короли начиная с Генриха IV считались королями не только Франции, но и Наварры, тогда как Наварра не признавала салический закон: Генрих IV унаследовал корону от матери. При Людовике XIII на Наварру были распространены общефранцузские принципы наследования престола, однако Наварра их так и не признала. Соответственно, существовали опасения, что в случае женитьбы Марии-Терезы на эрцгерцоге Карле будет поднят вопрос о том, что именно она и является истинной королевой Наварры, которую может принести своему мужу{1813}.

По всей видимости, эти мысли не отпускали короля и позднее. В 1798 г. он даже заказал специальное исследование на тему о том, кого следует считать законным государем Наварры{1814}. В нём говорилось, что, в отличие от французской короны, никакой закон не запрещает женщинам наследовать корону Наварры. Президент Эно (Henault){1815} писал{1816}, что салический закон впервые был применен в связи со смертью Людовика Сварливого, сына Филиппа Красивого, наследницей которого осталась только дочь — Жанна. Францию она не получила, но ей досталась Наварра, которой правил её муж. Ныне, по мнению автора этой записки, сложилась совершенно аналогичная ситуация, когда единственной наследницей Людовика XVI осталась Мария-Тереза. В теории этому можно было противопоставить французский закон о том, что домен неотчуждаем, а также ордонанс Мулена 1566 г., объявлявший, что любой домен, которым владеют короли Франции, становится частью королевского домена и, соответственно, становится неотчуждаемым после 10 лет владения{1817}.

Другой аргумент, впрочем, довольно уязвимый: акт Генриха IV от 1607 г. о присоединении Наварры к Франции, но на это можно логично возразить, что Наварра, королевство со своими основными законами и обычаями, никогда не была частью Франции, а из того, что ее короной владели короли другой страны, совершенно не следует, что она должна подчиняться законам этой страны. Если же король решит изменить основные законы Наварры, он в силу этого перестанет быть её королем. Более того, в 1590 г. был зарегистрирован эдикт Генриха IV о том, что свои владения он хочет иметь отдельно от коронных и только после рождения в 1601 г. сына, он в 1607 г. заявил об объединении двух королевств. После его смерти в 1617 г. штаты Беарна оспорили этот эдикт и в конце концов при участии Людовика XIII в 1620 г. было решено, что Наварра станет частью Франции, но сохранит свои права и свободы.

Весь этот ход рассуждений приводит к тому, что Мария-Тереза имела полное право потребовать корону Наварры, о чём автор этого мемуара прямо и пишет. Но поскольку от него требовалось доказать обратное, он прибегает к ссылкам на С. фон Пуфендорфа и права человека, чтобы продемонстрировать, что, во-первых, не обязательно одни и те же законы должны распространяться на все части страны, во-вторых, эдикт 1620 г. якобы сохраняет за Наваррой только гражданские права, которые не имеют отношения к короне и ее наследованию, а в-третьих, если союз между двумя государствами постоянный и образована одобренная обоими конфедерация, возникает единое право наследования. Все эти резоны выглядят довольно шаткими; у Людовика XVIII явно были основания не отдавать принцессу Габсбургам.

Однако престол что Франции, что Наварры ещё только предстояло завоевать. Архивные материалы показывают: несмотря на то что надежды, связанные с планами реставрации в 1795 г., не сбылись, Людовик XVIII не терял оптимизма. Лорд Макартни резюмировал свои беседы с королём следующим образом:

Он понимает, что нынешние правители Франции не смогут продержаться много месяцев, но он не ожидает, что его восстановление [на троне] будет немедленным следствием их падения. Он думает, что, возможно, до того, как такое событие произойдёт, в Париже будут опробованы и другие формы правления, однако он кажется полностью убеждённым, что в принципе общественное мнение во Франции, по крайней мере три четверти людей, настроены в его пользу{1818}.

Макартни также сообщал, что Людовик XVIII переслал лорду Гренвилю многочисленные документы, доказывающие, что это не фантазии и что действительно в ряде провинций существуют хорошо организованные (и частично вооружённые) силы роялистов, ждущие его приказа. Именно эти силы должны были стать основой, на которой будет произведена реставрация монархии. Как выразился сам король, «зубы дракона посеяны».

Большое письмо Екатерине II, написанное 9 января 1796 г.{1819}, свидетельствует о том, что, как и в 1795 г., Людовик XVIII по-прежнему считал актуальными планы нанести удары по Франции одновременно с двух сторон при поддержке роялистов изнутри. От императрицы требовалось убедить Венский и Сент-Джеймский дворы, что юго-востоку Франции должна помочь Австрия через Конде, а западу — снаряжением и деньгами — Англия. Предполагалось, что она же переправит туда графа д’Артуа с 10 000 человек. Король также ожидал, что Российская империя направит ему на помощь 30 000 солдат, которых она могла по своему усмотрению перебросить на запад, на юго-восток или разделить на две части. Людовика XVIII также чрезвычайно тревожило, что Австрия не готова принимать во внимание эти проекты и жонглирует армией Конде как хочет, чтобы ясно дать понять, в чьих руках находятся войска эмигрантов:

Новое расположение войск тем более меня тревожит, что оно задерживает, по крайней мере на время тот взрыв, который готовился в провинциях Франш-Конте, Лионнэ, Форез, Белэ и Виварэ{1820}, тогда как, с другой стороны, английская экспедиция на французские берега полностью провалилась по вине неудачнейшего стечения обстоятельств и в особенности вследствие кошмарного мира с Испанией{1821}.

Короля также беспокоило, что державы коалиции хотят, по его мнению, восстановить Конституцию 1791 г., думая вернуть Францию в то положение, в котором она была до того, как Людовик XVI потерял трон. Но они не понимают, убеждал он императрицу, что причина всех бед — именно в этой самой Конституции: «Они хотели бы восстановить ту чудовищную конструкцию, которая может привести лишь к анархии».

Одной из главных и самых сложных задач, стоявших перед Людовиком XVIII, стала необходимость скоординировать деятельность эмигрантов и роялистов внутри страны, наладить между ними постоянную связь. Это позволило бы монарху трезво оценивать силы контрреволюционного движения, организовывать поддержку войскам коалиции, получать актуальную информацию о происходящем во Франции. До того никакой единой системы не существовало: шуаны и вандейцы чаще вели переписку с англичанами{1822}, нежели с принцами из династии Бурбонов, на востоке многие видные контрреволюционеры ориентировались на Уикхэма, через которого шло финансирование, агенты в столице давали информацию всякому, кто готов был за нее платить.

Особое внимание уделялось, разумеется, Парижу. Годшо полагает{1823}, что уже в 1789 г. испанское правительство смогло организовать там небольшую шпионскую сеть, во главе которой стояли Лемэтр и Жан Кристоф Сандрие (Sandrier), более известный по названию своего владения недалеко от Санса как шевалье де Помель (des Pommelles){1824}. Впоследствии испанцы поделились этой сетью с графом д’Антрэгом, который добавил к ней многих своих агентов.

Де Помель происходил из не очень знатной семьи, аноблированной лишь в XVIII в. Профессиональный военный, участник Семилетней войны и Войны за независимость США, к 1790 г. он дослужился до полковника (mestre de camp), вынужден был оставить военную службу и приобрёл определённую известность, написав несколько мемуаров, посвящённых демографии и набору в армию{1825}.

Биографию Лемэтра рассказывают по-разному. Согласно одной версии, Пьер-Жак Лемэтр (1750–1795) был адвокатом в парламенте Руана, затем генеральным секретарём финансового совета. Оказавшись в 1790 г. в эмиграции, он предложил свои услуги принцам в организации переписки с верными людьми, остававшимися на территории Франции. К 1794 г. он обосновался в Базеле, а в 1795 г. отправился в Париж, где и был арестован{1826}. По другой версии, Лемэтр был парижским адвокатом, которого после 10 августа 1792 г. несколько раз арестовывали, но неизменно освобождали, благодаря вмешательству его соседа, Тальена{1827}.

Так или иначе, постепенно в Париже сложилась активно действующая под патронажем д’Антрэга роялистская организация, получившая название Парижское агентство или «Мануфактура». Она поставляла за границу сведения о том, что происходило во Франции, и якобы имела информаторов даже внутри Комитета общественного спасения. О том, был ли это кто-то из его членов, близких к ним депутатов Конвента или простых служащих, историки спорят до сих пор. Постепенно к Парижскому агентству присоединились и другие роялисты: Бротье (Brotier), Дювернь дю Пресль (Duverne du Presle), Бертело де ля Вилёрнуа (Berthelot de la Villeheurnois), Сурда (Sourdat) и Проли (Proli). Их постоянным корреспондентом в Лондоне был ещё один секретный агент графа Прованского — Дютейль (Duteil){1828}.

Аббат Андре Шарль Бротье (1751–1798) до революции был профессором математики в Военной школе, известным эллинистом, ботаником, издателем книг Аристофана, Плутарха и Ларошфуко. После свержения монархии он уехал подальше от Парижа и вернулся в столицу лишь в III году республики{1829}.

Тома Лоран Мадлен Дювернь дю Пресль (1763–1844) при Старом порядке служил морским офицером. В 1791 г. он эмигрировал, побывал в Швейцарии, Германии и Англии, но вернулся во Францию. Играя роль одного из посредников между принцами и Бретанью, в конце 1795 г. он вступил в контакт с Бротье и начал работать на агентство. После 18 фрюктидора он будет приговорён к смерти, но сумеет бежать в США и вернётся во Францию уже при Наполеоне.

Шарль-Оноре Вертело де ля Вилёрнуа (1750–1799) — бывший рекетмейстер, после 18 фрюктидора он будет депортирован в Гвиану, где и умрёт. Франсуа-Николя Сурда (1745–1807) — юрист, генерал-лейтенант полиции в Труа. В 1792 г. переехал в Париж и обратился к Конвенту с просьбой назначить его защитником на процессе Людовика XVI{1830}. Наилучшим конспиратором оказался Проли: о нём до сих пор мало что известно.

Л. Фош-Борель (Fauche-Borel){1831} рассказывал в мемуарах ещё одну версию складывания Парижского агентства. Согласно его воспоминаниям, оно было сформировано сразу после свержения Робеспьера, первоначальным ядром его были Бротье, де Помель и Лемэтр, затем к ним присоединились де ля Вилёрнуа и Дювернь дю Пресль, и только после этого в ноябре 1794 г. агентство было поставлено под патронаж графа д’Антрэга, а руководить им стал Бротье{1832}. По словам Фош-Бореля, их функции поначалу ограничивались сбором и передачей информации о ситуации внутри Франции […] По их излюбленному выражению парижские агенты представляли собой око и стража контрреволюционного движения{1833}.

12 октября 1795 г. Лемэтр был арестован. Именно его бумаги, представленные Конвенту Изабо как переписка секретаря короля, дали новый импульс к поиску роялистов в стенах Ассамблеи; речь об этом уже шла ранее. Поскольку в них встречалось имя Бротье, аббата также арестовали. Однако если Бротье удалось убедить власти в своей невиновности, и он был выпущен на свободу, Лемэтра приговорили к смерти и казнили. Агентство просуществовало до 1797 г., когда Бротье вновь был заключён под стражу.

Вообще, роялистские тайные агенты во Франции — это отдельный сюжет, в данном случае интересный преимущественно в свете тех усилий, которые предпринимали Людовик XVIII и его окружение, чтобы создать из отдельных авантюристов и идейных роялистов эффективно действующую «разведывательную службу»{1834}. Однако мне представляется немаловажным отметить несколько моментов. Прежде всего, любые роялистские разведывательные структуры были очень зыбкими и часто меняли свой облик. Существование, скажем, Парижского агентства отнюдь не означало, что в него были объединены все шпионы, которые находились в Париже: в столице то и дело оказывались агенты, действовавшие преимущественно в других регионах, эмигранты, которым давались конкретные задания, роялисты, стремящиеся по своей инициативе информировать принцев или — до 1795 г. — попытаться помочь находившимся в заточении членам королевской семьи. К тому же «Мануфактура» информировала короля, а граф д’Артуа также имел в Париже несколько человек, которые снабжали его сведениями напрямую{1835}.

Кроме того, как в Париже, так и по всей стране действовали десятки тайных агентов, многие из которых находились на содержании у Великобритании. Среди них попадались очень любопытные и довольно влиятельные фигуры, такие, например, как Жан-Батист Досонвиль (Dossonville) (1753–1833), в начале своей карьеры бывший мировым судьёй, потом замеченный министром Дома короля и пристроенный к полицейской службе. С началом Революции он не утратил своего поста, неоднократно сидел в тюрьме при различных режимах, но при этом умудрился стать столь известным и незаменимым в полицейских кругах, что в 1795 г. ему предлагали занять должность министра полиции. Досонвиль был замешан во множестве громких дел революционной эпохи, включая расстрел на Марсовом поле в 1791 г. и арест кружка Бабёфа. При Терроре по приказу руководителей Комитета общей безопасности он фабриковал дела на фальшивых контрреволюционеров и одновременно за деньги помогал аристократам избежать гильотины. При этом с 1792 г. он состоял на жаловании у английской разведки и оказывал услуги принцам{1836}.

Кроме Парижа, объектами непрестанных забот Людовика XVIII оставались Бретань и Вандея. О настроениях в этих регионах рассказывалось в пространном мемуаре{1837}, полученном в Вероне в конце зимы 1796 г. Граф Жан-Рене де Бозерель дю Плесси (1745–1805) подписал его как прокурор-синдик Штатов Бретани, однако в годы Революции он играл совсем другую роль: посредника между шуанами и принцами. Эмигрировав в Англию, граф вернулся на родину в ходе высадки на Кибероне, во время которой он потерял сына, взятого в плен и расстрелянного республиканскими войсками. Самому же ему удалось спастись и вновь оказаться за границей.

Граф де Бозерель докладывал королю, что полгода путешествовал по Франции, разговаривал с людьми, в том числе и со многими роялистами. «От имени роялистов Бретани, Анжу, Мэна и Нормандии» он заявлял королю, что никакого мира, никакого договора с Республикой быть не может. Страну раздирают различные клики, власть нестабильна, лишена внутреннего согласия. К тому же «те самые люди, которые царствовали при Терроре, по-прежнему поддерживают свою власть при помощи Террора. Стреляя в парижан, они как раз и обеспечивают продолжение своей узурпации» власти. И всё же ресурсы республиканцев исчерпаны, и народ в большинстве своём стремится к восстановлению трона.

Бретань и Вандея казались королю тем более перспективными, что мятежников готовы были финансировать англичане, к тому же близость регионов к английским берегам делала их удобным местом для высадки десанта. Провал Киберонской экспедиции в этих расчётах ничего не изменил, хотя он показал, что без чёткой координации усилий лидеров вандейского восстания успех едва ли возможен. Ранее король уже пытался решить эту проблему, назначив главным военачальником в Вандее Шаретта, однако это привело лишь к конфликтам, утвердить свой авторитет генералу не удалось. Тем не менее Людовик XVIII не отказался от его поддержки. В послании короля от 3 сентября говорилось:

Вы можете без труда представить себе то горе, с которым я узнал о роковых событиях при Кибероне и их ужасных последствиях. Моё сердце разорвано, но моя храбрость не сломлена: она как была с вами до этого жестокого дня, так с вами и остаётся{1838}.

После поражения при Кибероне и неудачной высадки графа д’Артуа на остров Ю Людовик XVIII в октябре 1795 г. отправил во Францию маркиза де Ла Ферроньера (La Ferronnière) — уроженца Пуату бывшего до Революции приближённым графа д'Артуа и лейтенантом Швейцарской сотни (Cent Suisses), а затем эмигрировавшего вслед за принцем и ставшего офицером в армии Конде. В его задачу входило заставить Шаретта и Стоффле договориться между собой, а также установить прямой канал связи между Вандеей, Бретанью и армией Конде. Людовик XVIII сделал выводы и из недовольства вождей восстания возвышением Шаретта: де Ла Ферроньер вёз с собой патенты генерала-лейтенанта не только для него, но и для Стоффле{1839}. Однако примирить лидеров мятежников маркизу не удалось.

Весной 1796 г. Людовик XVIII предпринял новые усилия, чтобы объединить находившихся внутри страны роялистов и установить прочные связи между ними и королевским двором. Для этого граф де Мустье, осуществлявший связь между вандейцами и английским правительством, был назначен генеральным комиссаром (commissaire général) короля в Бретани и прилегающих к ней провинциях. В связи с этим де Мустье были даны очень подробные инструкции{1840}, к которым мы ещё вернёмся.

Предполагалось, что в обязанности де Мустье будет входить и подготовка высадки на побережье принца крови, которая виделась абсолютно необходимой. Ж. Кадудаль (Саdoudal){1841} призывал графа д’Артуа:

Сегодня в окружающих нас провинциях силы роялистов превосходят республиканцев. Но интриги, честолюбие, зависть заставляют нас терпеть поражения. Месье, я полагаю, что ваше присутствие здесь абсолютно необходимо, я полагаю, что только оно может принести нам мир, над которым мы давно уже работаем. Господин де Пюизе абсолютно утратил наше доверие. Невозможно, чтобы он по-прежнему стоял во главе нашей армии, которая приходит от него в ужас{1842}.

О том же писали Месье и другие роялистские генералы. Двое из них, побывав в Бретани, Анжу и Мэне, докладывали:

Раздоры между Шареттом и Стоффле — это, к сожалению, чистая правда. Природа их такова, что не позволяет надеяться на сближение. Но оба они добрые роялисты, и если один не хочет служить под началом другого, присутствие В. К. В. [Вашего Королевского Высочества. — Д. Б.] устранит все трудности{1843}.

Тем не менее организовать высадку графа д’Артуа так и не удалось. Данные де Мустье инструкции оказались так, по сути, и не востребованными. Вандейцы терпели одно поражение за другим — во многом из-за внутренних распрей и несогласованности усилий. Шаретт выступил ещё в июне 1795 г., тогда как Стоффле вступать в войну не хотел и тянул время{1844}. Он начал боевые действия лишь 24 января 1796 г., впрочем, чрезвычайно неудачно: вместо планируемых 10 000, смог собрать всего 400 человек, был разбит, попал в плен и в феврале расстрелян{1845}. В марте аналогичная судьба постигла Шаретта. Вторая вандейская война окончилась победой республиканских войск.

Потеря столь важного региона была для роялистов более чем болезненной. Людовик XVIII, находившийся тогда при армии Конде, отслужил по Шаретту торжественную поминальную службу{1846}. По сути, это были похороны роялистских надежд, связанных с Вандеей, хотя тогда об этом ещё не знали и продолжали по мере сил готовить почву для нового восстания. И в 1796, и в 1797 г. Бретань получала немалые субсидии, там складировали снаряжение и боеприпасы{1847}. И всё же, несмотря на все усилия, до 1799 г. Вандея останется более или менее замирённой.

Провал планов, связанных с роялистским движением на западе Франции, имел и ещё одно последствие: затяжной конфликт между Людовиком XVIII и графом д’Артуа. Он не был столь острым, как это нередко описывают в историографии{1848}, братья не поссорились. В одном из писем граф даже писал королю:

Мой бог! Насколько же вы хороши, идеальны для меня и сколь же вы заслуживаете быть любимым! Нежная дружба, которая привязывает меня, связывает меня с вами, не может быть крепче{1849}.

И всё же отношения становились всё более и более напряжёнными. Уикхэм полагал, что Людовик XVIII испытывал определённую ревность к графу д’Артуа и к принцу Конде, подогреваемую тем, что англичане их финансировали, тогда как сам король находился в бедственном положении{1850}. Он едва ли прав: Маккартни вёз в Верону не только инструкции, но и £10 000, которые ему разрешено было передать роялистам{1851}. Полагаю, дело было в другом. В тот момент, когда Людовику XVIII пришлось положиться на способность брата возглавить роялистское движение в Вандее и Бретани, тот не справился с поставленной задачей. В то же время граф д’Артуа не сомневался, что Людовик плохо понимает, что происходит во Франции, требовал, чтобы тот постоянно с ним советовался, отстаивал своё право на самостоятельность, выступал с инициативами, которые шли вразрез с политикой Веронского двора. Король же осознавал, что это только вредит делу, поскольку их взгляды далеко не всегда совпадали, а позволить себе публично дезавуировать брата он не мог. В одной из заметок, где речь шла о графе д’Артуа, Людовик-Станислас напишет:

Когда проходила церемония крещения Людовика XIV, тогда ещё дофина, которому было четыре с половиной года, Людовик XIII, будучи уже на смертном одре, спросил его, какое же имя ему дали. «Меня зовут Людовик XIV, папа». — «Пока ещё нет, сынок»{1852}.

Королю приходилось взывать к разуму графа д’Артуа в личных письмах, которые зачастую вызывали обиды и протесты. Однажды Людовик XVIII даже написал брату: «Каждый раз, когда я вынужден говорить вам вещи, которые могут вам не понравиться, мне кажется, что я касаюсь раскалённого железа»{1853}.

Граф д’Артуа не видел в письмах брата ничего, кроме бессердечности и постоянного желания поставить его на место. Конфликт особенно обострился, когда ему не удалось протолкнуть на место де Пюизе свою креатуру — принца де Роана (Rohan){1854}. Вместо него король назначил графа де Шалю (Chalus){1855}, который был хорошо известен в Бретани и пользовался там уважением{1856}. Полный разочарования, д’Артуа намекнул брату, что готов отказаться от должности наместника королевства и пожаловался маршалу де Кастри:

Единственное нежное слово с его стороны легко могло бы исцелить мои раны. Но если его не волнует, что они кровоточат, если он более озабочен превосходством своего положения, если он забыл о своём долге перед братом, перед другом, который всё для него делал, тогда, мой дорогой маршал, этим всё сказано и не будем более об этом говорить. Я могу прожить тысячу лет и ни на шаг не приблизиться к тому чтобы вернуть те чувства, которые покинули его сердце{1857}.

Особую досаду у короля вызвала ситуация, когда он отправил в 1798 г. в Лондон одного из своих лучших агентов с поручением провести переговоры с английским правительством, но граф д’Артуа вместо того, чтобы облегчить его задачу, настолько затруднил её, что король был вынужден посланника отозвать{1858}.

Невозможность постоянно согласовывать с братом свою политику объяснялась для Людовика XVIII ещё и тем, что тот был абсолютно не готов идти навстречу конституционным монархистам. Когда-то, возможно, это было разумным и помогало роялистам сохранить свою идентичность. Не имея возможности открыто противопоставить себя Людовику XVI, они противопоставляли себя всем, кто готов был согласиться на компромиссы с революционерами. После того, как граф Прованский стал королём, это казалось ему особенно неуместным, поскольку раскалывало контрреволюционное движение вместо того, чтобы его объединять.

Это было видно и со стороны. В конце августа 1795 г. Тугут говорил:

Правоверные (les purs) роялисты ненавидят конституционных монархистов ещё больше, чем якобинцев. Из этого не может проистечь ничего иного, кроме интриг, лицемерия, измены вместо того единения чувств, которое должно привести всех к восстановлению Монархии{1859}.

Позиция графа д’Артуа здесь не знала компромиссов. В марте 1796 г. де Калонн, долгое время бывший в эмиграции его правой рукой, опубликовал памфлет, в котором написал, что возвращение без изменений «древней конституции» в глазах огромного числа французов означает возвращение старых злоупотреблений. К тому же, честно признаем, что, занимаясь в течение сорока лет поисками этой древней конституции, этого хранилища ковчега завета, которого никому не позволено касаться, мы ничего не нашли, и так и не знаем, ни когда, ни где она была записана. «Она, — ответил первый президент Генриху IV, — записана на обороте салического закона, который возвёл вас на трон». Ответ этот довольно ловок, но правда в том, что ни в самом салическом законе, ни на обороте его ничего нет{1860}.

Граф д’ Артуа воспринял эти слова как покушение на самые основы королевской власти, назвал «жестокими заблуждениями»{1861} и порвал с де Калонном, написав ему, впрочем, что по-прежнему его любит{1862}.

Столкнувшись с невозможностью активизировать мятеж на западе страны, Людовик XVIII сосредоточил своё внимание на востоке, то есть на той территории, на которую были нацелены армии антифранцузской коалиции. Выше уже говорилось о том, что король вызвал в Верону и крайне любезно принял там графа де Преси — знаковую для лионцев фигуру{1863}. Приблизил он и другого лидера Лионского восстания — негоцианта Ж. Имбера-Коломе (Imbert-Colomès){1864}. Этот город, второй по величине во Франции, явно занимал его мысли. «Он много говорил о Лионе, — напишет роялистский агент, встречавшийся с Людовиком XVIII весной 1796 г. — Он возлагает на него огромные надежды»{1865}.

Координацию действий роялистов на востоке Франции до того во многом обеспечивал английский посол Уикхэм, располагавший необходимыми фондами. В роли представителя короля здесь выступал принц Конде, хотя это и создавало немало сложностей, поскольку тот чрезвычайно серьёзно относился к своему статусу члена семьи Бурбонов. К примеру, в одном из адресованных Уикхэму донесений рассказывалось о встрече уже упоминавшегося ранее агента по имени Баярд с принцем Конде и его сыном. Хотя принцы были чрезвычайно довольны проделанной им работой по привлечению французов на сторону Людовика XVIII и на словах готовы были пообещать «золотые горы», не говоря уже о скором вторжении в страну и захвате Лиона, дело застопорилось, как только речь зашла о том, чтобы Конде направил генералу Ш.-К. Серизья (Sériziat){1866} и лидерам подполья в Юра послание за своей подписью. Принц наотрез отказался, заявив, что не настолько в них уверен. Баярда это ставило в довольно сложную ситуацию, поскольку лишало возможности доказать соратникам, что он действительно видел Конде и вёл с ними переговоры. «Вот видите, мой дорогой сэр, — вздыхал автор донесения, — как сложно использовать этих высших роялистов так, как нам хочется»{1867}.

Теперь же Людовик XVIII постарался добиться, чтобы вся работа проходила непосредственно под его контролем{1868}. 25 февраля 1796 г. король отправил Имберу-Коломе инструкции, связывающие воедино его, де Везэ и де Преси{1869}, что стало началом создания новой структуры, ориентированной на координацию действий на востоке и на юге Франции. Видимо, на тот момент было не до конца понятно, как лучше выстроить работу, поэтому историки пишут про эти агентства по-разному. Судя по всему, первоначально были созданы два центра — в Констанце и Аугсбурге, — один занимался Эльзасом, Франш-Конте, Лионэ и Веле, а другой — Лангедоком и Провансом{1870}. Впоследствии же вся работа сосредоточилась под крышей единого агентства, которое располагалось в Швейцарии, а спустя некоторое время вынуждено было переместиться в Швабию и вошло в историю как «Швабское агентство»{1871}.

Возглавлял его уже знакомый нам граф де Марешаль-Везэ, происходивший из знатного и древнего рода во Франш-Конте. Юрист, пожизненный президент парламента Безансона, человек богатый и влиятельный, он эмигрировал в 1791 г., чтобы присоединиться к принцам. Оказавшись за границей, он восстановил связь с Курвуазье, бывшим некогда профессором в Безансоне и поддерживавшим с де Везэ дружеские отношения{1872}. В мае 1794 г. де Везэ прибыл к графу Прованскому в Верону но затем удалился от двора и служил посредником между Людовиком и роялистами Франш-Конте. В августе 1795 г. были даже планы назначить его хранителем печати, но граф отказался, заявив, что не готов занимать высокий пост{1873}.

7 февраля 1796 г. король писал де Везэ:

Абсолютно необходимо на данный момент всё приостановить, опасность, что кто-то начнёт действовать слишком велика […] Все не доведённые до конца действия лишь бессмысленно проливали кровь моих подданных, и с тех пор я прихожу от них в ужас. Таким образом, необходимо согласовать деятельность во Франш-Конте, возглавить которую я доверил вам, с деятельностью в Лионнэ и Брессе, руководить которой я поручил гг. Имберу и де Преси. Лишь шагая в ногу, согласовывая операции и время их осуществления, мы сможем добиться настоящего успеха{1874}.

Позднее к агентству присоединились ещё двое{1875}. Одним был аббат Жан-Франсуа д’Андре (André), так же известный как де Ла Map (de La Marre). Доде, ярый республиканец, с презрением относившийся к роялистам, хотя и посвятил им не одну книгу, не жалел для него добрых слов: «Савойский священник, в расцвете сил, активный, предприимчивый, на протяжении четырёх лет{1876} исполнявший самые трудные поручения, он постоянно находился в дороге, чтобы доставлять в Париж и Лондон приказы короля и присматривать за их исполнением. Всегда готовый к приключениям, к тому, чтобы подвергнуть себя худшим из опасностей, он был достаточно искусен, чтобы их избегать, достаточно умён, чтобы распознать под любой личиной тех, кто усердствовал ради своих интересов или напоказ, достаточно смел, чтобы таких людей выявлять, слишком прозорлив, чтобы не понимать неэффективность заговоров и локальных восстаний и чтобы не предпочитать им пропаганду и убеждение»{1877}. По словам Доде, с начала 1797 г. он пользовался полным доверием короля и д’Аварэ.

Другой, Антуан-Балтазар-Жозеф д’Андре (1759–1825){1878} — юрист, депутат от дворянства Экса в Генеральных штатах, один из наиболее часто выступавших ораторов Собрания, член пяти комитетов (среди которых был и конституционный), трижды избирался председателем Собрания, был членом Клуба фейянов{1879}. В 1792 г. эмигрировал в Лондон, затем переехал в Швейцарию, где, видимо, Уикхэму и пришло в голову его использовать. Для консервативных роялистов то, что король с ним сотрудничал, было и не понятно, и неприятно. Один из них напишет впоследствии, что д’Андре «стоил Людовику XVIII немало денег, давал ему множество обещаний, рассказывал ещё больше сказок и вынашивал дорогостоящие иллюзии»{1880}.

С первых же дней создания агентства перед де Везэ была поставлена задача добиться полного взаимопонимания с Уикхэмом (тот попрежнему оставался главным источником финансирования всех операций) и одновременно взять работу в свои руки. Ваши задачи состоят в том, писал король де Везэ, чтобы вы сами и все подчинённые вам агенты, каких вы только сможете использовать, создавая по отношению к г-ну Уикхэму видимость полного доверия и к нему самому, и к его правительству, тем не менее сообщали ему лишь те вещи, которые вы сочтёте необходимыми, чтобы он знал{1881}.

Схожая тактика была выбрана и в отношении принца Конде{1882}. Любопытно при этом, что создание новой структуры, по сути, лишало принца возможности влиять на происходившее во Франции, что вызвало его большое недовольство. Когда ещё в январе он получил от де Преси извещение, что Франш-Конте переходит под его начало, то сразу же выразил королю протест, мотивируя его тем, что в ходе подготовки, как он выразился, «взрыва» не сможет отдавать необходимые распоряжения в этой провинции. Особое возмущение Конде вызвали слова де Преси о том, что, согласно его инструкциям, не предполагается вернуться к тому положению вещей, которое существовало до Революции{1883}. Все эти жалобы, впрочем, не повлияли на намерения Людовика XVIII.

Де Везэ также разрешалось совершить заём до 100 000 ливров под залог королевских доменов, но деньги по нему должны были выплачиваться исключительно с момента реставрации монархии{1884}. Чтобы добиться согласованности действий роялистского подполья, де Везэ были отправлены инструкции, предписывающие ему работать в тесном контакте с Уикхэмом и постоянно поддерживать переписку с Имбером-Коломе и де Преси{1885}. Оба они вместе с де Везэ получили и текст, отправленный и графу де Мустье, с подробными разъяснениями о том, как именно им следует толковать французам Веронскую декларацию и каким образом изменилась с тех пор позиция короля{1886}. В нём говорилось:

Агенты Его Величества рассматривают в качестве своей первой и самой важной задачи необходимость ознакомить французов со всеми чувствами, которыми проникнуто сердце Его Величества. С этой целью они постараются опровергнуть всевозможную клевету, которую распространяют негодяи о нём самом и о якобы вынашиваемых им вероломных планах согласиться на потерю части Франции ради того, чтобы воцариться в оставшейся […] Они станут придавать большое значение тому, чтобы полностью поверили в умеренность Короля.

При этом толкование Веронской декларации дозволялось не публично и не в печати, а исключительно в частных разговорах и частной переписке с роялистами.

К этому документу мы обратимся позднее — там, где пойдёт речь об эволюции политических взглядов Людовика XVIII. Замечу лишь, что эта инструкция удивительным образом практически не привлекла внимания исследователей, за исключением опубликовавшего её Дюгона, который написал: «Одновременно с планом военных действий во Франции{1887}, в Вероне готовили текст конституции, которая будет провозглашена по возвращении короля»{1888}. Судя по всему историк ошибался: никаких сведений о том, что в Вероне были озабочены подготовкой нового основного закона страны мне обнаружить не удалось. Тем не менее понятно, почему он пришёл к такому выводу: инструкция далеко выходила за рамки простого объяснения Веронской декларации или подачи её в «правильном ключе». Скорее, она обозначала, до какого рубежа монарх готов дойти в своём стремлении к компромиссу с Республикой, уже обозначенному в Веронской декларации. Никак не дезавуируя её, Людовик XVIII показывал, что готов согласиться на довольно обширный комплекс «прав человека», на то, чтобы решение по налоговым вопросом принималось нацией, на отмену привилегий сословий, несменяемость судей и на многое другое. Как видно из отправленного 16 марта письма де Ла Вогийона, адресованного де Везэ, планировалось принятие и новой декларации, в которой можно было бы «самым конкретным образом высказаться в отношении законодательной власти»{1889}.

Между тем пребывание короля в Вероне подошло к концу. Министр иностранных дел Франции Ш. Делакруа обратился к венецианскому послу в Париже Алвизу Кверини с требованием выслать Людовика XVIII ещё в конце 1795 г. Посол поставил в известность Сенат Венецианской республики, но получил ответ, что республика никогда ещё никому не отказывала в гостеприимстве, к тому же ранее Комитет общественного спасения был вполне доволен, что «претендент» находится именно в Венеции. Однако после вторжения французов в Ломбардию весной 1796 г. ситуация изменилась{1890}.

9 апреля 1796 г. в Венеции было получено новое послание от Кверини, и на сей раз после долгого заседания Сенат потребовал, чтобы Людовик XVIII покинул территорию страны как можно быстрее, в течение нескольких дней. 13 апреля это решение было передано королю. Желание венецианцев угодить французам, докладывал в Лондон Макартни, объяснялось не только страхом перед революционными армиями, но и тем, что значительная часть французской средиземноморской торговли велась под венецианским флагом. Кроме того, захваченные на Кибероне бумаги продемонстрировали Директории, что все нити тянутся в Верону, а полученные Мордвиновым инструкции вовсеуслышанье объявить о признании нового монарха заставили Сенат вдвойне опасаться дипломатического скандала{1891}. В тот же день лорд Макартни заявил, что Лондон отзывает его, планируя заменить другим дипломатом, чего, впрочем, так и не произошло{1892}.

Королю предстояло искать новое убежище, но где? Прекрасно понимая, что переговоры потребуют времени, Людовик XVIII решил воплотить давнюю идею принца Конде и отправиться к его армии, не дожидаясь разрешения австрийцев (и не сомневаясь, что оно не будет дано). Это позволяло сделать вид, что он прибыл к войскам лишь временно, но одновременно попытаться воспользоваться всеми возможными плодами своей эскапады.

19 апреля король направил письмо Екатерине II, в которой просил у императрицы содействия выношенным им планам и специально подчёркивал:

Я отнюдь не собираюсь освобождать её [армии Конде. — Д. Б.] достойного главу от командования, покрывшего его славой. Не Король Франции, а первый из французских дворян стремится встать под белое знамя{1893}.

Людовик XVIII также известил о своих намерениях короля Англии{1894} и императора{1895}.

В полночь 21 апреля 1796 г. монарх покинул Верону. При этом он постарался создать у австрийского посла впечатление, что его путь лежит в Рим{1896}, тогда как герцог де Флёри (Fleury){1897} был отправлен вперёд, чтобы предупредить принца Конде о приезде государя{1898}. Обстоятельства заставляли Людовика XVIII опасаться за свою жизнь и свободу, поэтому сам он поехал с д’Аварэ одной дорогой, а похожий на него по комплекции герцог де Ла Вогийон в сопровождении герцога де Вилькье (Villequier){1899} и графа де Коссе{1900} двинулись другой. Путешествие инкогнито вдвоём с графом д’Аварэ напомнило королю о бегстве из Парижа в 1791 г.{1901} Трудно сказать, были ли излишними все эти предосторожности. Дорога и без того оказалась очень утомительной, Альпы им пришлось пересекать на мулах, но в итоге уже 4 мая Людовик XVIII благополучно прибыл к армии Конде.

Он остановился в Ригеле, недалеко от Фрайбурга, в замке принца Шварцемберга. В обращении короля к армии говорилось:

Без сомнения, наше присутствие так же, как и ваша доблесть, внесут свой вклад в то, чтобы положить конец бедам Франции, показав нашим заблуждающимся подданным, всё ещё выступающим против нас с оружием в руках, разницу между их судьбой под подавляющими их тиранами и судьбой тех, кто, как дети, окружают доброго отца{1902}.

Давая обед английскому послу Уикхэму и австрийским генералам, король подчеркнул, что на стол поданы французские фрукты, овощи и вино — шампанское. Подняв бокал, Людовик XVIII провозгласил: «Nil desperandum Teucro duce!» A принц Конде тут же продолжил: «Et auspice Teucro!»{1903} Казалось, в очередной раз реставрация близка, король получал письма из Парижа, Лиона, Страсбурга, в которых его просили о прощении и предлагали свою службу{1904}.

По письмам Людовика XVIII чувствуется, что пребывание при армии позволило ему почувствовать себя настоящим королём. Он рассказывал, что в Вероне, внутри дома, окружённый несколькими верными друзьями, я провёл, без сомнения, немало приятных минут, но если я выходил наружу, если даже просто высовывал голову в окно, я не видел никого, кроме людей, либо безразличных, либо тех, которые испытывали к нам самое большее тот же интерес, который любые великодушные сердца не могут не испытывать к пережившим большие несчастья. Здесь же я, как отец в окружении своих детей, куда я ни брошу взгляд, везде довольные лица, сердца, которые меня любят. Наконец-то я себя чувствую во Франции, и я не смог сдержать свои чувства и поделился этим с д’Аварэ. Он был именно тем человеком, который оторвал меня от моей страны, и он же меня в неё вернул. Тем не менее не буду скрывать это от вас, я испытал тяжёлые чувства, когда оказался на берегах Рейна и увидел Францию. Я подумал о том, насколько препятствие, отделяющее меня от неё, мало само по себе и безмерно огромно при сложившихся обстоятельствах{1905}.

Сразу же по прибытии король объявил амнистию всем провинившимся солдатам и офицерам{1906}, а также собрал заседание королевского Совета, для участия в котором специально прибыли де Преси и Имбер-Коломе. На нём было решено, что де Преси отправится во Францию, чтобы возглавить верных королю роялистов, и в согласованный момент нанесёт удар изнутри, тогда как австрийцы атакуют извне{1907}.

Единственное, что не давало королю покоя: Венский двор не пришёл в восторг от его неожиданного появления рядом с принцем Конде. Своему послу в Вене, графу де Сен-При, король писал 10 мая 1796 г. из Ригеля:

Я уже вижу, какой эффект моё присутствие при армии произвело на моё королевство, и у меня есть все основания полагать, основываясь на докладах, ежедневно поступающих к герцогу де Ля Вогийону из Парижа, Лиона, приграничных департаментов, что я быстро приобрету влияние, которое облегчит успех армий Императора, и предоставит единственный верный способ ускорить, к полному удовлетворению Е. И. В., наступление мира, которого никаким иным способом, не будем обольщаться, не добиться{1908}.

Направлено было соответствующее послание и Екатерине II{1909}. Несмотря на это, австрийское правительство потребовало от Людовика XVIII покинуть армию{1910}, у короля были даже опасения, что её могут из-за него распустить{1911}.

Поначалу маршал фон Вюрмзер, командующий австрийскими войсками, предложил ему переехать в замок Роттенбург на окраине Форе нуар (Шварцвальда). Когда ответа не последовало, маршал вежливо намекнул, что имеет полномочия сделать это и против воли Людовика XVIII. Как рассказывал д’Аварэ{1912}, король узнал об этом во время совещания в присутствии двух англичан: Крауфорда{1913} и Уикхема. Все якобы промолчали, и лишь сам д’Аварэ громко заявил: «Короля не принуждают, когда он находится среди двух тысяч французских дворян!» Так, у Людовика XVIII не осталось иного варианта, кроме как снова ответить отказом, но очень довольный, он наклонился к уху д’Аварэ и шёпотом пропел: «Мы не идём, мы не идём в Форе нуар…»{1914}

Королю тем более не хотелось уезжать, что как раз в это время разворачивались переговоры с генералом Пишегрю, и Людовик-Станислас надеялся на их успех. Сама история долгих взаимоотношений этого видного республиканского военачальника с роялистами неоднократно становилась объектом исследования{1915}, и это позволяет лишь наметить её пунктиром. Однако она нуждается в одном предварительном замечании.

В историографии начало участия армии в политике принято датировать второй половиной 1797 г. Фюре, в частности, писал: «Солдат вмешивается в жизнь общества лишь 18 фрюктидора, причём именно для того, чтобы спасти оказавшуюся под угрозой республику Поскольку ни один другой значительный внутренний излом французской политической жизни не ставил под вопрос ее будущее»{1916}. Корректируя эти представления, В. А. Погосян отмечал: «Как это выясняется, армия и генералы вышли на арену политической борьбы ранней весной 1797 г., что не учли историки Директории, сводившие начало выступлений армии к лету 1797 г.»{1917}. Мне же представляется правильным посмотреть на этот сюжет несколько иначе: армия вышла на политическую сцену в тот момент, когда она научилась эффективно вмешиваться в политическую борьбу республиканцев друг с другом, то есть уже в 1795 г. Это особенно хорошо показывает восстание 13 вандемьера, в котором Баррас играет двойную роль политика и полководца, а Бонапарт вместе с прозвищем «генерал вандемьер» приобретает и определённый политический вес.

С началом правления Директории процесс всё более набирал обороты. К примеру, ни уже упоминавшийся маркиз де Монтескью Фезенсак в эпоху Учредительного собрания, ни тот же Баррас в эпоху Конвента не воспринимались как военные на парламентской скамье, хотя первый имел чин бригадного генерала (maréchal de camp) ещё с 1780 г., а второй служил в армии с 16 лет и получил тот же чин в 1795 г. Однако в Совет старейшин и Совет пятисот генералы попадали уже именно за военные заслуги. После Термидора в военных стали видеть людей, способных вершить политику. Показательно в этом плане высказывание генерала Лефевра, командовавшего одним из подразделений в армии Самбры и Мёзы{1918}, которое приводит в своём донесении от 18 (29) сентября 1795 г. Симолин:

Франция не может ни оставаться такой, какая она есть сейчас, ни быть республикой; ей нужен Король, но Король-военный, поскольку обстоятельства требуют военного управления{1919}.

Именно здесь, на мой взгляд, начинался тот путь, который впоследствии приведёт Наполеона на трон{1920}. Тогда генералы эту дорогу только нащупывали и готовы были ради неё пойти на союз с роялистами. Если верить переданным Симолиным словам Лефевра, Пишегрю, то Журдан, Ж.-Б. Клебер и он сам, недовольные политикой Конвента по отношению к генералитету, провели чистку армии от «офицеров-чужаков» и, напротив, имели под ружьем «300 офицеров из французских дворян, среди которых много эмигрантов»{1921}. Со своей стороны, роялисты никогда не забывали о роли, которую некогда сыграл генерал Монк, и искали на неё подходящего претендента. Как им казалось, пример Монка был более чем достоин подражания: возведя на трон Карла II, Монк стал кавалером Ордена подвязки, камер-юнкером и шталмейстером, герцогом и пэром, получил значительный пенсион и даже стал совладельцем одной из американских колоний.

Окружение Людовика XVIII стало искать нового Монка примерно со второй половины 1795 г., благо роялистские агенты докладывали королю, что ряд ведущих республиканских генералов расположен к монархии и ждёт лишь благоприятного момента, чтобы открыто перейти к нему на службу{1922}. Известно, что в конце 1795 — начале 1796 г. президент де Везэ вёл об этом переговоры со своим земляком Жаном-Луи Ферраном (Ferrand) (1758–1808). Участник Войны за независимость США, драгунский офицер, Ферран провёл несколько месяцев в тюрьме при диктатуре монтаньяров, весной 1794 г. получил чин бригадного генерала и воевал в это время на востоке Франции. Он пользовался в Безансоне хорошей репутацией, ненавидел «террористов», и показался удачной кандидатурой, чтобы привлечь его на свою сторону и придать роялистскому подполью во Франш-Конте в качестве руководителя опытного военачальника. Согласно докладу агентов, Ферран был недоволен медленным продвижением в армии и нищенской пенсией; ему пообещали сохранение чина (он стал бы maréchal de camp) и 100 луидоров пенсиона от короля Англии. Переговоры шли вполне успешно, хотя Ферран и соблюдал немалую осторожность, опасаясь связывать себя какими-либо обязательствами, данными в письменной форме. Однако дело закончилось ничем: по настоянию австрийцев, армия Конде должна была отступить от границы, а несколько роялистских агентов оказались арестованы. Историки склоняются к тому, что заговор был раскрыт без участия Феррана, и тому пришлось сделать вид, что он вступил в контакт с роялистами исключительно для того, чтобы узнать их планы. Впоследствии Ферран был избран в Совет пятисот, репрессирован после 18 фрюктидора и продолжил военную карьеру лишь при Наполеоне{1923}.

Делались выгодные предложения и генералу Гошу. Ни участие в походе на Версаль, ни знакомство с Маратом, ни одержанные победы не спасли его от преследований во времена диктатуры монтаньяров: с апреля по начало августа 1794 г. генерал пребывал в различных тюрьмах. Получив свободу после переворота 9 термидора, он вновь занял место на полях сражений, но роялисты надеялись, что он не забыл унижений. Вот как передавал разговор с генералом посланец Людовика XVIII:

Генерал, — сказал я ему, — вы находитесь в стране дю Геклена, вы, как и он, командуете многими воинами, слепо вам повинующимися. Король Франции имеет права назначать коннетабля, и он сделает это. Обессмертите вашу славу, генерал, посвятите её процветанию, отдохновению вашей страны. Наши солдаты будут вашими, а ваши — нашими братьями; ваши офицеры станут нашими товарищами. Над вами во всём мире будет лишь один человек, и этот человек — внук Генриха IV и Людовика XIV. Он будет обращаться с вами практически как с равным; наши короли вознаграждают за услуги, возвышая до себя тех, кто их оказывает…

По словам агента, Гош выслушал его очень внимательно и задумчиво, а потом внезапно вскричал: «Несчастные! Они записывают на мой счёт Киберон, обвиняют меня в нём!.. Воспоминания… история… всё против меня… это невозможно!.. невозможно!..»{1924} Так или иначе, Гош на соглашение не пошёл, хотя попытки вступить с ним в контакт роялисты делали неоднократно, и генерал даже временами сообщал об этом Директории{1925}.

В итоге самой оптимальной кандидатурой для роялистов оказался генерал Пишегрю. Выходец из крестьянской семьи во Франш-Конте, он закончил Бриеннскую военную школу, где пересекался с Бонапартом, охотно принял Революцию и вскоре добрался до высших ступеней военной иерархии. Как впоследствии наполеоновские маршалы станут символом открывавшихся при империи безграничных возможностей, так Пишегрю был символом тех путей, которые открывала перед людьми из низов Революция. Генерал был хорошо известен, пользовался любовью солдат. «Про Дюмурье говорили, что он научил своих солдат сражаться, про Пишегрю — что тот научил своих побеждать»{1926}.

Уже весной 1794 г. генерал обратил на себя внимание английской разведки. В её донесениях рекомендовалось попробовать переманить Пишегрю на свою сторону (хотя и выражались большие сомнения в успехе этого предприятия), а на худой конец, скомпрометировать его в глазах Конвента{1927}. В 1795 г., когда генерал командовал армией на востоке страны, про него вспомнили снова. На фоне стремления роялистов, чтобы вторжение австрийцев и войск Конде было поддержано восстаниями изнутри, эта армия, останься она верна Конвенту, могла бы похоронить планы сторонников монархии. Но поверни она штыки против Парижа, успех роялистов казался неизбежным. Тем более что к этому времени появилась надежда, что Пишегрю может отреагировать на сделанные ему предложения вполне благосклонно: в апреле английский агент сообщал, что генерал весьма презрительно высказался в адрес комиссаров Конвента и кажется настроенным критично по отношению к правительству{1928}.

Идея начать переговоры с Пишегрю, судя по всему, принадлежала принцу Конде. 22 мая 1795 г.{1929} он поручил их графу де Монгайяру{1930}, затем проконсультировался с Уикхэмом{1931} и, наконец, запросил одобрение графа Прованского, которое было дано 19 июля 1795 г.{1932} Де Монгайяр вспоминал, что генералу, бывшему всего 15 лет назад простым солдатом, был обещан маршальский жезл, и добавлял: «Я бы […] провозгласил Пишегрю принцем крови, если бы это было необходимо для того, чтобы совершить восстановление монархии»{1933}. Память его не подвела{1934}: 16 августа 1795 г. граф направил генералу пространное письмо, полное безудержной лести{1935}, к которому прилагался список конкретных предложений, сделанных от имени принца Конде. Обещаны были не только маршальский жезл, но и Большой Крест Ордена Св. Людовика, пожизненное командование войсками, расположенными в Эльзасе, пожизненное пользование замком Шамбор, 200 000 ливров пожизненного пенсиона для него самого, его жены и детей, освобождение от налогов на 10 лет его родного города, особняк в Париже и многое другое, включая захоронение в одной церкви с королями Франции. Ему предоставлялось даже широчайшее право помилования, которое распространялось в том числе и на депутатов Конвента{1936}. Правда, при этом принц хотел, чтобы Пишегрю письменно подтвердил свои намерения, чем немало оскорбил генерала{1937}.

Соглашение с Пишегрю казалось роялистам тем более привлекательным, что позволяло не просто восстановить монархию, но сделать это исключительно руками французов — для этого Конде наделил генерала всеми необходимыми полномочиями. В письме, направленном принцу 17 марта 1796 г., Людовик XVIII не жалел добрых слов:

Благополучно завершив его [это важное дело. — Д. Б.], вы окажете французской монархии, возможно, столь же важную услугу, какую оказал наш предок Филипп-Август, выиграв битву при Бувине{1938}, поскольку он лишь помешал Франции быть разодранной внешними врагами, а вы избавите её разом и от внешних, и от внутренних. Тот момент, когда вы представите мне Пишегрю, будет, быть может, самым прекрасным в жизни Короля…

Король просил Конде передать Пишегрю:

Я слишком люблю мою Родину, чтобы не любить издавна тех, кто её столь славно защищает, не обращая внимание на то, для кого он это делает, и что следовательно он может рассчитывать на то удовлетворение, с которым я обрету верного подданного там, где доселе я видел лишь тем более опасного врага, что он вызывал во мне наибольшее уважение.

Шансы на это казались Людовику XVIII столь велики, что он считал необходимым обговорить:

Меня тревожит лишь одна забота: как мы будем снабжать эту армию, когда она у нас окажется, поскольку вы знаете, что у меня средств для этого нет{1939}.

Конде не смог сообщить содержание этого письма Пишегрю, но не преминул высказать королю несколько соображений. Часть из них незначительные: к примеру, принц предлагал написать не «обрету верного подданного», а «вновь обрету». Но одна мысль видится мне довольно важной: «Если те, кто сражается против короля, столь уважаемы и пользуются столь большим его уважением, получается, что те, кто поддерживал его дело, им не пользуются»{1940}. Это была всё та же проблема, с которой Людовик-Станислас столкнулся при написании Веронской декларации: если не повернуться лицом к республиканцам, реставрация так и останется недостижимой целью, если же сделать это, возникает немалый риск обидеть старых соратников.

Потребовав у графа де Монгайяра отчёт о ходе переговоров (тот его представил в первой половине мая{1941}), король остался доволен и написал генералу напрямую:

Мне давно уже следовало, сударь, найти возможность выразить вам те чувства, которые вы у меня издавна вызываете, и то особенное уважение, которое я к вам испытываю. Однако желая избежать даже малейших случайностей, которые могли бы нарушить вашу спокойную жизнь и поставить под угрозу те важные цели, которые перед вами поставлены, я откладывал письмо к вам вплоть до сегодняшнего дня. Теперь же я уступаю велению своего сердца, дабы поведать вам, что уже восемнадцать месяцев назад я решил: честь восстановить французскую монархию будет доверена именно вам.

Я не стану рассказывать вам о том восхищении, которое вызывают у меня ваши таланты и великие свершения. История уже поставила вас в один ряд с великими полководцами, а последующие поколения присоединятся к тому суждению, которое вся Европа уже вынесла о ваших победах и ваших достоинствах […]

Я подтверждаю, сударь, всю полноту полномочий, вручённых вам принцем Конде. Я не ставлю им никаких преград, никаких ограничений. Вы в полной мере вольны делать и приказывать сделать всё, что посчитаете необходимым, служа мне, лишь бы это было совместимо с достоинством моей короны и соответствовало интересам Государства. Я одобряю и подтверждаю всё, что вам было обещано 16 августа прошлого года от моего имени и подписано маркизом{1942} де Монгайяром. Я даю вам своё королевское слово, что буду свято выполнять все данные обещания […]

[Де Монгайяр] уже сообщил вам, что я настроен не покидать армию. Это решение твёрдо, и вы скорее получите известие о моей смерти, чем о том, что меня от неё удалили. Мой трон или моя могила, третьего не дано…{1943}

Любопытно, что это письмо не проходило ни через принца Конде, ни через де Монгайяра, ни через Фош-Бореля. Оно было переправлено Пишегрю куда более надёжным путём: через племянницу австрийского генерала Клинглина (Klinglin) баронессу де Рейх (Reich), чьё поместье выходило на берег Рейна. Впоследствии баронесса будет помогать роялистам многие годы, при Консульстве за ней станет охотиться французская полиция. Тогда же она четыре раза в неделю отправляла послания по реке на французскую сторону, в Страсбург, откуда они попадали к доверенному адъютанту Пишегрю генералу П. Бадувилю (Badouville). Этот канал позволял Пишегрю относительно безопасно обмениваться письмами с Клинглином, Уикхэмом, Конде и даже с фон Вюрмзером{1944}.

Таким образом, момент, когда австрийцы вознамерились во что бы то ни стало удалить короля от армии, был выбран максимально неудачно: переговоры с Пишегрю, казалось, уже близились к завершению{1945}, и Людовику XVIII нужно было оставаться с Конде хотя бы для того, чтобы укрепить Пишегрю в его решимости свергнуть республику Исходя из этого, король пишет большое письмо эрцгерцогу Карлу с просьбой выступить ходатаем за него перед императором. В качестве дополнительных аргументов он приводит окончание перемирия (начало летней кампании 1796 г.) и интересы заговора{1946}. В ожидании решения императора он остаётся при армии, переезжает в Мюцинген и селится в том самом замке, где в 1744 г. останавливался его предок, Людовик XV{1947}. Кампания начинается 31 мая, однако наступление захлёбывается, поскольку Австрия вынуждена перебросить часть войск на итальянский театр военных действий против Бонапарта.

9 июня королю приходится писать новое письмо Пишегрю, в котором он рассказывает о сложившейся ситуации, передаёт все необходимые полномочия для вербовки генералов в Итальянской армии и сообщает о том, что если обстоятельства сложатся неблагоприятно и Пишегрю придётся «покинуть страну», он всегда найдёт себе место при короле или при принце Конде. В конце письма Людовик добавляет:

Надеюсь, что г-н Уикхэм продолжит столь же щедро предоставлять вам ту помощь, которая вам может потребоваться. Я осознаю, насколько она необходима, поскольку сейчас более чем когда-либо нужно формировать и направлять общественное мнение. Ничего не жалейте, дабы преуспеть в этом деле, важность которого столь велика{1948}.

Письмо это должен был передать Фош-Борель, которому король вручил следующую бумагу:

Целиком и полностью доверяю подателю сего. Я загодя одобряю и подтверждаю всё, что он посчитает должным и нужным сделать, находясь на моей службе и в интересах Государства{1949}.

К июлю положение ещё больше ухудшилось: австрийские войска отходили от Рейна, возникла опасность, что при особенно удачном наступлении республиканцев король может попасть в окружение, а о том, что его присутствие поможет австрийцам, уже и не вспоминали. В этих условиях 15 июля Людовик XVIII покидает армию и отправляется вдоль Дуная на восток в надежде найти убежище в Саксонии. Венский двор, столь долго препятствовавший планам короля находиться при армии, тут же попытался представить это совершенно иначе: пока сохранялась возможность вторжения во Францию, король был с войсками, как только опасность стала угрожать самой Австрии, он её покинул{1950}.

ГЛАВА 13

18 ФРЮКТИДОРА: КРУШЕНИЕ НАДЕЖД

В конце концов Людовику XVIII удалось найти убежище в Бланкенбурге, в землях герцога Брауншвейгского. Посетивший его там через несколько месяцев роялистский агент писал: Бедный Король… В отвратительном маленьком городке, в отвратительном доме, крошечном, плохо меблированном, если его вообще можно таковым назвать, в потрепанной синей куртке, поношенных чёрных кюлотах и камзоле, но очень дружелюбный{1951}.

Граф де Сен-При вспоминал:

Жизнь в Бланкенбурге была не лишена приятности. Жильё было очень плохо, но Король, напротив, держал очень хороший стол. Утром была полная свобода для работы, во второй половине дня прогуливались по прекрасным аллеям, которыми был окружён маленький городок Бланкенбург, вечером собирались у Короля, играли в различные игры, Людовик XVIII предпочитал вист. Два или три раза в неделю собирался Совет. Совет состоял из Короля, графа д’Аварэ, маркиза де Жокура и меня. Часто приезжал из Вольфенбюттеля, где он жил, и маршал де Кастри. Что же до местного общества, многого от него ждать не приходилось: мужчины собирались, чтобы поиграть в карты с трубкой во рту, женщины садились отдельно где-нибудь в уголке с рукодельем, и не трудно догадаться, часто ли мы встречались со столь приятным обществом{1952}.

Один из биографов короля рассказывал: «Над городом, в котором насчитывалось от силы три тысячи жителей, стоял на скале замок. Там [в этом городе. — Д. Б.] Людовик XVIII и жил как простое частное лицо […] Он занимал три комнаты на третьем этаже в очень посредственном доме, принадлежавшем пивовару, который жил на втором. Комната в центре служила салоном и столовой. Одну из боковых комнат занимал король: с помощью перегородки он превратил её в маленький кабинет. Другую комнату занимал герцог де Грамон, капитан гвардии, она являлась продолжением салона и столовой. В этой же третьей комнатке служили мессу, король на ней присутствовал каждый день. Обычно компанию королю составляли оба его племянника, герцоги Ангулемский и Беррийский, герцоги д’Аварэ и де Грамон, как капитаны гвардии, герцоги де Вилькье и де Флёри, первые камер-юнкеры, граф де Коссе, капитан швейцарской сотни, маркиз де Жокур, граф де Ла Шапель (La Chapelle){1953} и герцог де Ла Вогийон. Маршал де Кастри, живший тогда в Вольфенбюттеле, приезжал ко двору время от времени. Ритм жизни, которую вёл Людовик XVIII, был упорядоченный и однообразный: в десять утра у него собирались на завтрак, в одиннадцать он присутствовал на мессе, а потом все расходились, поговорив четверть часа с королём. В два часа возвращались, чтобы сопровождать его на пешей прогулке, которая продолжалась до четырёх часов. В этот час он обедал, а затем смотрел, как играют в триктрак или шахматы. Не позднее восьми король распускал свой двор, который вновь собирался в десять. К этому времени в салон приходила графиня де Марсан, бывшая гувернантка короля, настолько к нему привязанная, что следовала за ним повсюду, вместе со своей племянницей принцессой Карлой де Роан. Король играл в вист с ними и с двумя другими по его выбору. Между полуночью и часом партия заканчивалась; король желал двору доброй ночи, и все расходились»{1954}.

Однако основная проблема была не в бедности и не в скуке, а в необходимости существенно скорректировать политический курс, который был взят после воцарения Людовика XVIII. Вандейский мятеж угас, ставка на английские войска не оправдалась. Уикхэм, де Преси и Имбер-Коломе высказались за то, чтобы в новых условиях отложить завершение переговоров с Пишегрю{1955}. К тому же в ноябре 1796 г. умирает Екатерина II, уже одобрившая проект отправки для борьбы с Революцией 60-тысячного русского корпуса{1956}. Сразу после кончины императрицы Сент-Джеймский двор запросил Петербург, будут ли предоставлены обещанные войска{1957}, и, получив отказ, поинтересовался, возможна ли в таком случае помощь на море{1958}, но и её Россия предоставлять не спешила. Граф д’Артуа писал своему другу: «Дела здесь в сильном замешательстве, очень сложно предвидеть, что произойдёт»{1959}.

Роялисты не только должны были поставить крест на российской военной помощи. Всю вторую половину года король вёл с императрицей переговоры о предоставлении убежища на территории Ангальт-Цербстского княжества — в Джевере, герцогстве Ольденбургском или в самом Цербсте{1960}. Екатерина согласилась{1961}. 20 ноября, не зная, что императрицы уже нет в живых, Людовик-Станислас сообщал ей, что собирается переехать в Цербст и даже занять пост в её армии. У него были также планы организовать в Цербсте свадьбу Марии-Терезы и герцога Ангулемского, причём предполагалось, что принцесса затем вернётся в императорские земли, а сын графа д’Артуа отправится к армии. В письме король, как всегда, рассыпался в любезностях, называл себя «Людовик XVIII, солдат армии Екатерины II» и сообщал, что у него появилась «милая привычка» ничего не делать, не сообщив предварительно императрице{1962}. В конце декабря король выскажет те же просьбы Павлу I{1963}, но с новым государем ещё нужно было подружиться.

В этих условиях окружение Людовика XVIII всё больше склонялось к тому, чтобы оставить (или на время отложить в сторону) те проекты, которые были связаны с победой над Республикой при помощи грубой силы. «Я давно уже избавился от надежды, что меня восстановят на троне иностранные державы»{1964}, напишет король несколько месяцев спустя. Расчёты спровоцировать одновременное восстание в восточных и западных департаментах при поддержке извне австрийских войск и армии Конде сменились новыми планами: использовать внутреннюю слабость режима и одержать победу на выборах. Если в 1795 г. члены Конвента добились, чтобы две трети нового Законодательного корпуса состояли из республиканцев, то уход трети депутатов в 1797 г. позволял роялистам завоевать большинство в Советах.

Идея была далеко не нова. Ещё в апреле 1796 г. Малле дю Пан писал:

Нужно рассчитывать исключительно на проекты восстановления королевской власти при помощи законодательного корпуса и первичных собраний […] Все покинут вас, стоит вам показать ваши сабли, ваших англичан, ваших австрийцев, ваши проекты завоеваний{1965}.

Однако тогда ещё не был поставлен крест на Вандее, теперь же ситуация радикальным образом изменилась. Кретино-Жоли полагает, что идея де Пюизе о том, что следует продолжать войну любой ценой, по-прежнему пользовалась в Вандее популярностью, лидеры мятежа устанавливали между собой всё более прочные связи. Между тем Парижское агентство, вступив в сговор с де Ла Вогийоном, внушало королю иные мысли. В октябре 1796 г. Дювернь дю Пресль писал Людовику XVIII:

Гражданская война приведёт лишь к тому, что королевская власть станет восприниматься как отвратительная и таящая угрозу. Монархов, которые вернутся с её кровавой помощью, никогда не полюбят. Таким образом, нужно перестать делать ставку на все насильственные способы и довериться царству общественного мнения, которое само по себе придёт к спасительным идеям. Вскоре все французы в едином порыве призовут бога и короля. Нужно добиться истинного объединения всех разрозненных роялистов, предоставить военную Вандею её судьбе и прибегнуть к более мирным и более последовательным методам. Время роялистов Запада прошло. Следует наконец опереться на роялистов Парижа, которые всё подготовили к грядущей реставрации{1966}.

По мнению Кретино-Жоли, идеи Дюверня дю Пресля полностью соответствовали идеям самого Людовика XVIII, под патронажем которого были созданы внутри Франции две организации — Филантропический институт (Institut philantropique){1967} и «Законные дети» (Enfants légitimes). Как писал Олар, «политическая организация распространялась на всю Францию […] Она состояла из двух тайных обществ с лозунгами и паролями: 1) „общества друзей порядка“, имевшего в качестве исполнительного комитета „товарищество легитимных сыновей“, которые давали клятву быть верными своему законному королю; 2) „филантропического института“, членами которого были более робкие роялисты […] Им были даны следующие инструкции: 1) сближать и связывать между собой честных людей; 2) противиться влиянию анархистов в первичных собраниях; 3) доставлять законодательному корпусу честных и непорочных членов; помогать правительству, быть всегда его бдительным оком по отношению к анархистам и быть его резервным корпусом во всех критических обстоятельствах. Каждый член этого общества в каждом кантоне должен был вотировать за кандидата, указанного „институтом“»{1968}. При этом «Законные дети» «должны были встать во главе поднявших восстание армий в тот день, когда король призовёт их к оружию. Это были верные среди верных»{1969}. Обе эти организации сыграли значительную роль в победе промонархических кандидатов на выборах 1797 г.{1970}

В ноябре 1796 г. герцог де Ла Вогийон писал в инструкции Парижскому агентству от имени монарха:

Король полагает, что с каждым днём становится всё более важно связать между собой действия Восточного и Южного агентств. Уже установленные связи между Бургундией и Франш-Конте вы продлите до Прованса и Лангедока, где агенты уже работают в соответствии с теми же принципами. Его Величество желает, чтобы комиссары продолжили успешное установление связей от Гиени и Лангедока до Вандеи и Пуату, чтобы замкнуть круг{1971}.

Согласно правительственной публикации захваченных у роялистов бумаг, часть текста инструкции была подписана самим Людовиком XVIII:

Среди всех способов увеличить влияние партии, которую поддерживают агенты короля […] главных три: эффективно устранить правительство цареубийц, их главарей и главарей якобинцев; работать над обеспечением успеха новых выборов; завоевать на свою сторону и привлечь к себе максимально возможное количество членов партии, известной сегодня под названием Чрево (Ventre){1972}. Недавние сообщения о нынешнем положении дел в двух Советах делают третий пункт особенно важным{1973}.

Вдохновившись этими идеями и желая перехватить инициативу у графа д’Аварэ, герцог де Ла Вогийон даже самостоятельно разработал осенью 1796 г. документ под названием «Великая хартия» — проект будущей конституции Франции. «Непоследовательности, противоречия, нелепости, топорные хитрости, смешной стиль, крайнее невежество. Это творение сапожника!» — так отзывался об этом тексте Курвуазье{1974}. Проект предусматривал упразднение парламентов и провинций, продажу королевского домена, упразднение религиозных орденов, кроме тех, которые заняты народным образованием, конфискацию их имуществ в пользу государства и ряд других мер. Но герцог уже вышел из фавора у короля, и над проектом лишь посмеялись, хотя по большей части он просто фиксировал то положение дел, которое сложилось в ходе Революции и тем самым облегчал восстановление королевской власти.

В ожидании выборов, роялисты попытались привлечь на свою сторону и несколько республиканских генералов. Королю был направлен длинный список военных, с которыми работают или советую поработать его агенты. Среди прочих там значились генерал-майор Гуинтран (Guintran){1975}, несколько офицеров генерального штаба, генерал Ришпанс (Richepanse) — с пометкой: «Этот генерал довольно хороших принципов»{1976}, а также генерал Бернадот{1977} с пометкой: «Этот генерал правильно мыслит»{1978}. Однако весь этот документ больше походил на имитацию проделанной работы, нежели действительно на список роялистов в республиканской армии.

Тем не менее было и несколько конкретных кандидатур, которые казались весьма перспективными. В частности, в начале года люди короля стали разрабатывать план подкупа генерала Моро. В отличие от соратника Гоша Ришпанса или от Бернадота, Жан-Виктор-Мари Моро (1763–1813) действительно казался лёгкой добычей. Начав карьеру в Национальной гвардии, к концу 1793 г. он уже стал бригадным генералом, а к середине 1794 г. — дивизионным. Моро служил под началом Пишегрю, в 1795 г. командовал армиями Рейна и Мозеля и Самбры и Мёзы, в 1796 г. именно он возглавлял войска, форсировавшие Рейн. Слухи о роялистских убеждениях Моро ходили довольно активно, Людовик XVIII дал полномочия Конде вести переговоры{1979}, но всё уперлось в средства: лорд Гренвиль ответил королю, что Уикхэм обладает всеми полномочиями, чтобы передать нужную сумму, но тот в письме к д’Аварэ без объяснения причин довольно жёстко высказался против операции с Моро в настоящий момент{1980}.

Не сидело, сложа руки, и Парижское агентство, однако здесь роялистов ждал сокрушительный провал. 12 плювиоза V года Республики (31 января 1797 г.) Директория обратилась с посланием к Совету пятисот, к которому прилагался доклад министра полиции Кошона. В докладе говорилось о раскрытии роялистского заговора, которым руководили «аббат Бротье, математик и литератор, сьер Дювернь дю Пресль, бывший флотский офицер, бывший эмигрант», «бывший рекетмейстер Бертелола-Вилёрнуа, а также подчинённый им агент Поли». Заговорщики, говорилось в докладе, обратились к гражданину Мало, командиру двадцать первого подразделения драгун, и к гражданину Рамелю{1981}, командовавшему гренадёрами Законодательного корпуса, с предложением повиноваться их распоряжениям. Оба выдали заговор Директории. Рамель потребовал, чтобы его предварительно ознакомили с полным планом действий, общую встречу назначили у Мало, где агентов и арестовали вместе с множеством документов{1982}.

В тот же день была зачитана и часть захваченных бумаг. План предусматривал захват ключевых точек в городе, мостов, основных улиц, арест членов Директории, домашний арест депутатов Советов, восстановление порядка в столице, всеобщую амнистию. Было указано и кому достанутся основные должности в правительстве: министерство полиции сохранялось за Кошоном, министерство внутренних дел — за Пьером Бенезешем (Benezech) (1749–1802){1983}.

Обоим министрам эти «назначения» дорого обошлись. Хотя Кошон сам разоблачил заговор, был цареубийцей, и ещё не улеглись слухи о его попытках спустить на тормозах дело Бабёфа, он вскоре потерял свой пост, затем был арестован и находился в заточении на острове Олерон. Любопытно, впрочем, что он не только достигнет высоких постов при Консульстве и Империи, но впоследствии, уже после Реставрации, в отличие от многих других цареубийц, приговорённых к высылке из страны, получит возможность в 1819 г. вернуться во Францию. Ему тогда будет уже 69 лет, и от политической жизни он отойдёт. Бенезеш также будет отправлен в отставку, займёт незначительные посты при Консульстве и умрёт от жёлтой лихорадки в Сан-Доминго, куда отправится в надежде поправить свои дела.

Впрочем, обе кандидатуры были выбраны не случайно. Кошона, как мы уже видели, обвиняли в роялизме ещё в его бытность депутатом Конвента. Не было сомнений и в отношении Бенезеша. В начале Революции он стал командующим Национальной гвардией, администратором в департаменте Сена-и-Уаза, но по-настоящему выдвинулся в годы диктатуры монтаньяров, организуя производство вооружений и пороха. Бенезеш считался одним из лучших министров Директории — умелым и энергичным. К тому же он слыл человеком весьма влиятельным: к примеру, граф д’Алонвиль рассказывал, как слышал от Бараса, Мюрата и самого Бенезеша, что именно ему Бонапарт обязан званием дивизионного генерала{1984}.

Бенезеш давно подозревался в роялизме и, видимо, лишь искал способа установить связь с эмигрантами. Франсуа Ю (Hue){1985}, встречавшийся с ним в декабре 1795 г., вспоминал впоследствии, что тот якобы сказал ему:

Эти новые одеяния — всего лишь маска. Я готов даже поделиться с вами одной из моих самых тайных мыслей: Франция обретет покой только тогда, когда вернётся к своей древней форме правления. Поэтому прошу вас, если вы только можете это сделать, меня не скомпрометировав, положите к стопам Короля моё предложение служить ему, заверьте Его величество в том, что я буду заботиться об интересах Короны со всем возможным усердием{1986}.

В январе 1796 г., уже после того как она была выпущена из Тампля, Мария-Тереза писала Людовику XVIII:

Исполнительная директория составлена очень плохо, но г-н Бенезеш, министр внутренних дел, тот, кто помог мне покинуть Тампль, просил меня возложить его верность к стопам моего дяди. Это чистая правда: он честолюбивый человек, но в душе аристократ. Он сказал мне, что был близким другом г-на д’Аварэ-отца.

Одним словом, дядя, настроения сильно изменились. Кровь ненавидят, умирают от голода, а ваше сердце слишком доброе, чтобы позволить французам умирать от голода, когда в вашей власти подарить им жизнь и заставить себя полюбить, даровав мир моему многострадальному отечеству{1987}.

Бенезеш не обманул принцессу. Адвокат Н.-Ф. Белляр рассказывал в воспоминаниях, что маркиз д’Аварэ из-за болезни не смог эмигрировать вместе с детьми и родственниками, и в Париже он много общался с Бенезешем и его женой, пока маркиза не арестовали{1988}. Бенезеш не просто помог Марии-Терезе покинуть Тампль: как только было принято решение о её обмене, он нанёс ей визит, позаботился о её удобствах, распорядился закупить ей одежду{1989}.

Арест сотрудников Агентства нанёс сильнейший удар планам роялистов — их деятельность на значительной части страны оказалась лишена координации за несколько месяцев до выборов. Они практически полностью остались без разведывательной информации из Парижа{1990}. К тому же аббат Бротье и его товарищи слишком много знали. Несмотря на то что их поместили в Тампль, находившийся в это время в стране роялистский агент Ид де Невиль попытался их освободить. Был снят дом, подвал которого примыкал к стене Тампля, и де Невиль, вооружившись киркой, принялся проделывать дыру в стене этого подвала — достаточного размера для того, чтобы в неё мог пролезть человек. В дом въехала молодая женщина с ребёнком, и её семилетнего сына всякий раз просили бить в барабан, когда вынимали из стены особенно большой камень и боялись, что он может с грохотом выпасть. Пригласили даже каменщика, чтобы он помог определить разницу в уровнях: боялись, что подкоп войдёт не в стену Тампля, а пройдёт под ней. Но все предосторожности оказались тщетны: последний камень вынули в тот момент, когда мимо проходил охранник, и Ид де Невиль с помощницей едва успели бежать{1991}.

10 марта Людовик XVIII в связи с арестом своих агентов принял специальное обращение «К французам»{1992}. В нём он заявлял о том, что публикация бумаг Бротье и его соратников была использована для клеветы на роялистов, и выражал желание объясниться с соотечественниками напрямую. В отличие от Веронской декларации этот текст очень короткий, всего несколько страничек. Там, в частности, говорилось:

Мы говорили нашим агентам и без устали повторяем: «Верните наш народ к святой Религии его отцов и отеческому правлению, которое столь долго составляло славу и благо Франции. Объясните ему, что конституция Государства оболгана лишь потому, что неизвестна, научите его отличать её от того режима, который был установлен уже очень давно, покажите ему, что она в равной мере не приемлет ни анархии, ни деспотизма, двух бедствий, которые нам отвратительны, так же, как и ему самому, но которые одолевают по очереди Францию с тех самых пор, как в ней не стало более Короля […] Сообщите нам мнение народа о тех установлениях, которые должны исправить злоупотребления; реформирование станет нашей неустанной заботой».

Учитывая приближение выборов, король счёл необходимым заявить, что инструктировал своих людей следующим образом:

Руководите выбором хороших людей, друзей порядка и мира, но не способных предать честное имя французов, чьи достоинства, просвещённость, отвага могли бы помочь нам привести наш народ к счастью; обеспечьте достойное вознаграждение за их услуги военным любых чинов, членам всех органов управления, которые примут участие в восстановлении религии, законов и легитимной власти, но воздержитесь от того, чтобы использовать для их установления жестокие методы, которые употреблялись, чтобы их свергнуть, дождитесь благоприятного общественного мнения, которое единственное может сделать их прочными и долговечными; а если вам придётся прибегнуть к силе оружия, используйте эти жестокие средства лишь в крайнем случае, справедливо и не иначе как по необходимости.

Тем самым публично закреплялся новый разворот в королевской политике — безусловная ставка на завоевание общественного мнения, и одновременно Людовик XVIII давал понять, что оказанные ему услуги не останутся без награды. Уроки Веронской декларации были учтены в полной мере: текст содержит минимум подробностей касательно будущего государственного устройства, но вместо того, чтобы давать обещание вернуться в былой системе и лишь исправить ее недостатки, король делает акцент на реформах. Декларация Людовика XVIII в том же марте 1797 г. была перепечатана парижскими газетами якобы для того, чтобы продемонстрировать его желание свергнуть Республику и покончить с Конституцией{1993}.

В то же время в целом текст обращения трудно назвать удачным: он полон общих фраз и не выглядит достаточно убедительным; чувствуется, что он писался на скорую руку. Уикхэм и вовсе расценил декларацию как политическую ошибку. 13 апреля он писал лорду Гренвилю:

Нет ничего, чего бы благожелательно настроенные люди [во Франции. — Д. Б.], чьи сердца самым искренним образом стремятся к восстановлению монархии, так боялись с полным на то основанием, как любого вмешательства со стороны Короля и его агентов или любого сотрудничества с признанными роялистами как внутри страны, так и за её пределами. Это та вещь, которую, хотя она и очевидна, никогда не понимали в Бланкенбург{1994}.

6 апреля все четыре агента были приговорены к смертной казни, но защитники сотворили чудо: Бротье и Дюверню дю Преслю она была заменена десятью годами тюремного заключения, Поли — пятью и де ля Вилёрнуа — одним{1995}. Олар полагал, что именно «после неудачи этого заговора Людовик XVIII, по-видимому, отказался от дальнейших комплотов и примирился с „оппортунистической“ политикой», сделав ставку на выборы и отказ от абсолютизма{1996}. Однако, как мне думается, он ошибался: переориентация роялистов произошла раньше, и если провал Бротье на что и повлиял, то исключительно на результаты выборов 1797 г.

Теперь единственным человеком, который ещё мог попытаться спасти положение, стал английский посол Уикхэм, имевший обширные связи с роялистским подпольем. На основании донесений английской разведки он считал, что Директория держится преимущественно и исключительно благодаря поддержке общественного мнения, и задача состоит именно в том, чтобы его изменить и показать, что «можно свергнуть Директорию без ущерба для публики». Уикхэм настаивал, что в нынешней ситуации роялисты не должны действовать, пока не смогут добиться согласованного всеобщего выступления против Республики, а оно принесёт успех лишь тогда, когда удастся изменить общественное мнение — в этом он полностью совпадал с Людовиком XVIII.

Другое дело, что, по мнению Уикхэма, до той поры роялистам разумнее действовать, «временно согласовывая своё поведение с законами и обычаями республики, что предоставляет куда лучшие и более безопасные средства для атаки на правительство». На это в полной мере окружение короля пойти не могло, что заставляло Уикхэма считать, будто «двор в Бланкенбурге сформировал свои взгляды вследствие многих ложных и льстивых докладов, которые он получал о ситуации внутри [Франции. — Д. Б.] и о любви народа к законному государю и прежней форме правления»{1997}. Едва ли он был прав, ничто в королевской декларации не наводит на эти мысли.

По сути, посол и королевский двор работали в одном и том же направлении, стремясь сколотить коалицию к выборам 1797 г., которую М. Дьюрей, профессор университета Мердока (Австралия), долгие годы занимавшийся изучением деятельности Уикхэма, весьма остроумно назвал «ненародный фронт» («unpopular front»). Основную ставку английский посол делал на А. д’Андре, как на фигуру, которая была приемлема и для конституционалистов, и для Людовика XVIII, особенно после того, как в марте 1796 г. он официально отрёкся перед королём от своего либерального прошлого и получил право говорить от имени монарха{1998}. При этом Уикхэм явно не осознавал, что для короля было важно не «покаяние» д’Андре, а то, что он тем самым становился в глазах Людовика XVIII человеком не британского правительства, а его собственным{1999}. Этот эпизод X. Митчелл склонен считать началом переговоров между роялистами и конституционалистами об объединении и «поворотным моментом в истории контрреволюции»{2000}. Дьюрей с ним полностью согласен, однако мне всё же видится, что они во многом идут за героем своих книг, полагавшим, что до этого времени между Людовиком XVIII и сторонниками конституционной монархии была непреодолимая пропасть.

Аналогичной точки зрения придерживается и Пестель: по его мнению, 1795–1797 гг. — это время сильнейшего охлаждения между роялистами и монаршьенами по причине неготовности короля к компромиссу. В подтверждение своих мыслей он приводит, в частности, слова Малле дю Пана, которые передаёт австрийский дипломат в сентябре 1797 г.: «Когда Королю служат такие оруженосцы […] не стоит удивляться, что он в Бланкенбурге; там он и останется»{2001}. Однако эта цитата свидетельствует лишь о раздражении, которое вызывал у Монаршьенов двор Людовика XVIII, усугублявшимся тем, что сами они к этому двору не принадлежали. Дважды королю предлагали включить их в Совет: первый раз в январе 1796 г. Уикхэм писал об этом лорду Маккартни, и речь шла про Малле и Малуэ{2002}, второй раз, в 1799 г., предложение исходило от графа де Сен-При и касалось уже одного только Малле{2003}. И дважды Людовик XVIII отказывал.

Тем не менее представление о том, что для преодоления «пропасти» между роялистами и конституционными монархистами пришлось ждать 1797 г., не кажется мне верным. Её не стало, как мы видели, уже в 1795 г., когда Людовик-Станислас обратился и к Мунье, и к Малле дю Пану. То, что король написал Веронскую декларацию не так, как мечталось бы монаршьенам, их, несомненно, обидело, но двери перед ними оставались открытыми. При дворе внимательно наблюдали за тем, что делают конституционные монархисты: читали и обсуждали{2004} книгу Неккера{2005} и другую их публицистику, отслеживали их передвижения, оценивали влияние на общественное мнение{2006}.

В то же время, безусловно, не следует переоценивать искренность союза конституционалистов и Людовика XVIII: для обеих сторон он был необходимостью, с которой ещё предстояло до конца смириться. Конституционные монархисты продолжали надеяться на некий поворот событий, который принесёт им больше выгод. Как едко заметил в 1795 г. один из роялистов: «Конституционалисты 91-го небо с землёй местами поменяют, чтобы только вновь выйти на сцену»{2007}. Весьма показательны в этом плане несколько строк, написанные Малуе в мае 1797 г. и адресованные Малле дю Пану:

Что вы понимаете под верностью, которую мы обязаны проявлять по отношению к законному королю? Без сомнения, если он в состоянии предоставить убежище и пропитание всем роялистам и если для того, чтобы получить пожалования на его территории, надо лишь давать ему хорошие советы, я готов под этим подписаться. Но поскольку он ничего не может сделать для меня, а я — для него, то, каким бы антиреспубликанцем я ни был, то как Папа и император я буду страдать под гнётом необходимости, если я найду в республике защиту и безопасность{2008}.

Точно также едва ли стоит принимать готовность роялистов договариваться с конституционными монархистами за знак симпатии к ним. Они зачастую воспринимались как политические флюгеры, не имеющие никаких твердых убеждений, стремящиеся лишь не оказаться на обочине при очередном переделе власти. Когда в 1796 г. они стали ратовать за окончание войны, графу д’Антрэгу доносили, что «все мошенники конституционные монархисты выступают за мир. Они считают его полезным для своих проектов. Они всем говорят, что никто больше не вспоминает о Конституции 1789 г.»{2009}.

В мае 1796 г. Людовик XVIII писал Екатерине II:

С чувством глубокого удовлетворения вижу я, что Ваше Величество разделяет мой образ мыслей в отношении конституционалистов. Эти главные творцы всех бед Франции будут приняты, как и остальные, если придут молить о прощении, но договариваться с ними было бы низостью и безрассудством{2010}.

Одним словом, при всей сложности картины, ни 1796, ни 1797 г. не стал принципиальным рубежом в развитии отношений между Людовиком XVIII и конституционными монархистами. Тех, кто готов был ему служить, король приближал, и его согласие простить д’Андре было подготовлено всем предшествовавшим развитием событий. Те, кто был недоволен порядками при дворе, сохраняли независимость, как, к примеру, граф де Нарбон{2011}. Король обратился к нему в 1797 г. с просьбой письменно изложить свои взгляды, однако тот посчитал это бессмысленным{2012}.

Убедившись, что король нашёл общий язык с д’Андре, Уикхэм сразу же увеличил финансирование подготовки к выборам. Деньги тратились на расширение сети Филантропического института, были наняты дилижансы, чтобы быстрее доставлять газеты роялистской направленности из Парижа в провинцию, несколько неприсягнувших священников ездили по стране, агитируя паству в пользу монархии{2013}. В первичных собраниях роялисты не брезговали подкупом избирателей, работали над увеличением явки тех, кто готов был проголосовать «правильным» образом, активно использовали дарованную гражданам возможность самим выдвигать свои кандидатуры{2014}.

Стремясь предотвратить провал на выборах правительственных кандидатов, 30 вантоза V года (20 марта 1797 г.) депутаты приняли закон, обязывающий всех членов собраний выборщиков публично принести клятву «в преданности и верности Республике и Конституции III года»{2015}, но и это им, как мы увидим, не помогло.

Тем временем Людовик XVIII делал всё, чтобы роялисты как можно быстрее оправились от провала Парижского агентства. Де Помель и Сурда оставались на свободе, и всё же король понимал, что ему необходим в столице некий постоянно действующий орган, который был бы при этом достаточно представительным, чтобы с ним согласились иметь дело депутаты Законодательного корпуса. К апрелю, после долгих обсуждений, выкристаллизовалась идея создания в Париже так называемого Королевского совета, возглавить который поручили Шарлю-Бретаню-Мари, герцогу де Ла Тремую (La Trémoille), принцу Тарантскому (Tárente) (1764–1839). К началу Революции он дослужился до полковника, затем эмигрировал, воевал в рядах армии Конде и отлично себя зарекомендовал. Непосредственной организацией работы Совета было поручено заняться аббату де Ла Мару. Планировалось, что в Совет войдёт 8-12 человек, по большей части, путём кооптации. Однако очень быстро дело застопорилось: Уикхэм, который должен был финансировать работу Совета, хотел, чтобы во главе этого органа встал А. д’Андре{2016}. Устав от бесконечных распрей, де Ла Мар предложил, чтобы вместо создания Совета Людовик XVIII ограничился назначением двух доверенных лиц, тогда один из агентов занимался бы внутренней политикой, а другой — внешней. Ими могли бы стать де Ла Тремуй, и д’Андре{2017}. Со временем идея сошла на нет.

Примерно в это же время Сурда доложил из Парижа, что ему удалось вступить в контакт с Баррасом, и тот якобы не против восстановить монархию. Д’Аварэ от имени короля дал согласие на начало переговоров, хотя совершенно не верил в их успех и, скорее, подозревал ловушку По итогам первого раунда, уже в мае, в Бланкенбург сообщили, что Баррас поставил в известность о переговорах Л. Карно, и оба они готовы способствовать восстановлению королевской власти. Их план заключался в том, чтобы провозгласить короля с опорой на армию, отобрав по всей стране 110 000 солдат, на которых они смогли бы положиться.

Доде отмечал, что со временем и король, и д’Аварэ поверили в успех переговоров, поскольку заговорщики никаких денег не требовали. От Людовика XVIII ожидали лишь одобрения их планов и обещания в будущем вознаградить и амнистировать как Барраса с Карно, так и тех офицеров, на которых им придётся опереться. Дело тянулось и тянулось, пока 17 августа де Ла Мар не оборвал эти переговоры своей властью, написав в Бланкенбург, что считает их ложными, бессмысленными, потенциально опасными для авторитета короля…{2018}

Прошедшие в жерминале V года (март-апрель 1797 г.) выборы оказались весьма любопытными сразу с нескольких точек зрения. В частности, на них впервые сложилось нечто, напоминающее партийное противостояние в США, при этом ядром «роялистской партии» стал так называемый Клуб Клиши{2019}.

В те годы улица Клиши считалась местом весьма респектабельным, граничащий с ней сад Тиволи, дальний предок современных парков аттракционов, привлекал многочисленную публику, ищущую развлечений. Неподалёку, в саду Идали, давали балы и устраивали празднества с фейерверками. В этом районе с осени 1795 г. депутат Совета пятисот Жан-Луи Жибер де Мольер (Gibert des Molières) собирал тех коллег промонархической направленности, которые выбрали сотрудничество с Республикой. Посещали его и депутаты, упомянутые ранее, когда речь шла о роялистах в стенах Конвента: Буасси д’Англа, Дульсе де Понтекулан, Обри, Анри Ларивьер. Завсегдатаями клуба также были Дюма, Воблан, Симеон (Siméon){2020}, Порталис и многие другие. Клишьены поддерживали отношения с двумя членами Директории — Карно и Летурнёром (Letourneur){2021}. Постепенно группа разрослась с нескольких десятков до сотни человек и вынуждена была избрать для своих заседаний отдельное здание в том же районе. «Клубом» она называлась лишь условно, поскольку официально такой клуб никогда не создавался. С 1796 г. к клишьенам стали примыкать и более явные роялисты{2022}.

Победа на выборах монархистов оказалась ошеломляющей. Из 216 членов Конвента, которым предстояло покинуть Законодательный корпус, удалось переизбраться лишь 11. Точно подсчитать число депутатов той или иной политической ориентации не представляется возможным. Однако историки приводят следующие цифры: из 248 вакантных мест 170 заняли разного толка сторонники королевской власти, отныне в обоих Советах у них было 330 депутатов из 730{2023}, в это число вошёл даже агент Людовика XVIII Имбер-Коломе. Совет старейшин возглавил Ф. Барбе-Марбуа (Barbe-Marbois) — бывший воспитатель детей маршала де Кастри и высокопоставленный дипломат при Людовике XVI. Во главе Совета пятисот встал генерал Пишегрю.

История нескольких месяцев, предшествовавших государственному перевороту, за прошедшие две с лишним сотни лет не раз становилась предметом внимания историков{2024}. Хотя, как мне видится, в этом сюжете ещё осталось некоторое количество «белых пятен», это всё же позволяет не излагать события лета 1797 г. с излишними подробностями.

Воспользовавшись результатами выборов, роялисты перешли в наступление: был отменён закон, запрещавший эмигрантам участвовать в выборах, отказались от высылки за пределы страны священников, не принесших клятву верности конституции. Была также сделана попытка лишить Директорию средств для проведения внутренней политики, не одобряя ей кредиты. Находившиеся в эмиграции сторонники Людовика XVIII воспрянули духом: казалось, всё идёт по плану. «Практически повсеместный выбор новой трети во Франции внушает немало надежд»{2025}, отмечал граф де Ферран.

Республиканцы, напротив, не знали, что и делать. Один из Директоров, Ж. Ф. Ребель, предложил кассировать выборы и назначить новые, одновременно введя цензуру для прессы и заставив всех выборщиков поклясться в ненависти королевской власти и анархии. Матьез полагает, что, в отличие от 18 фрюктидора, это не было бы даже государственным переворотом, если бы решение о кассировании всех выборов прошло, как и задумывал Ребель, через голосование в Советах.

Однако его предложение не получило большинства голосов Директоров{2026}, что стало свидетельством раскола не только в законодательной, но и исполнительной власти. Изначально её члены, хотя и недолюбливали друг друга, старались действовать сообща. К 1797 г. это осталось в прошлом. К тому времени в Директории сохраняли свои посты четверо цареубийц: успешно переживший все политические бури Баррас, далёкий от политических интриг убеждённый республиканец Ларевельер-Лепо, не пользовавшийся большой популярностью активный термидорианец Ребель и заслуживший прозвище «организатор победы» бывший член робеспьеристского Комитета общественного спасения Карно. Пятый член Директории, всегда поддерживавший Карно Летурнёр, выбыл в мае 1797 г. Ходили слухи, что исключение Летурнёра было подтасовано, и он вытащил жребий по соглашению со своими коллегами{2027}.

О том, как делались такие вещи, можно узнать из письма, захваченного в июне 1799 г. у английского агента Луи Дюперу (Duperou){2028}:

Вот каков был способ, которым члены Директории пользовались во время ежегодного жребия, чтобы не ошибиться в отношении того, кто, по предварительным договорённостям, должен был выбыть из Директории. Он был следующим: один из пяти шариков из слоновой кости погружали в горячую воду; в момент вытягивания жребия его помещали в урну, и тот, кто выбывал, чувствуя тепло, не мог ошибиться, вытаскивая чёрный шар. Вы знаете, что слоновая кость, долгое время оставаясь в горячей воде, может сохранять тепло на протяжении нескольких дней. Баррас, когда приближалось время жребия, всегда объявлял, что свернёт шею тому, кто подстроит его исключение, а другие члены Директории, ценя все его достоинства, соглашались, что будет правильным во всех отношениях, чтобы он не выбывал{2029}.

7 прериаля V года (26 мая) на место Летурнёра голосами правых депутатов был назначен Бартелеми.

После выборов в Законодательный корпус политические пристрастия членов Директории оказались особенно принципиальны. Хотя Конституция III года не предоставляла им никакой легальной возможности повлиять на законотворчество или кассировать выборы, правительство оставалось единственной силой, способной сохранить Республику. Но захочет ли оно это сделать? И сможет ли? Ответы на эти вопросы были отнюдь не очевидны.

Формально все пять Директоров считались республиканцами. На деле же существовала уверенность в республиканских убеждениях лишь Ларевельера-Лепо. О том, что Барраса уже долгое время подозревали в переговорах с роялистами, рассказывалось ранее. Пытались вести аналогичные переговоры и с Карно{2030} (хотя, похоже, они ничем не завершились, тот отказал). Ребель считался республиканцем, однако и его в Париже подозревали в роялизме{2031}. Склонность Бартелеми к реставрации монархии не вызывала сомнений практически ни у кого.

Не могли объединить коллег и личные симпатии. Баррас традиционно блокировался лишь с Ребелем{2032}, считая Ларевельера беспомощным фантазёром и ревниво относясь к славе Карно. Ларевельер презирал Барраса как политика морально нечистоплотного и не доверял Карно, считая того сторонником монархии. Карно видел в Баррасе термидорианца, то есть человека, свергнувшего тот самый всемогущий Комитет общественного спасения, в котором «организатор победы» играл видную роль. В ситуации, когда Карно и Летурнёр (а затем Бартелеми) старались держаться сообща, а Ребель зачастую следовал за Баррасом, позиция Директории начала зависеть от того, чью сторону примет Ларевельер, который вначале был солидарен с Карно и Летурнёром, а примерно с середины июля 1797 г. стал поддерживать Барраса и Ребеля. «Присоединение Бартелеми сделало Карно слабее, чем если бы он оставался один»{2033}.

Неоднозначность этого расклада усугублялась ещё и тем, что если для Ларевельера-Лепо выбор союзников был делом и личных, и политических пристрастий, то Баррасу и Ребелю пришлось определяться, что лучше — синица в руках (посты Директоров) или журавль в небе (посулы роялистов). С чем же был связано их решение поддержать республиканцев?

В историографии бытует точка зрения, что колебания Барраса прекратились после того, как 2 мессидора V года Республики (20 июня) или чуть позже он получил от Бонапарта перехваченные тем документы, изобличающие генерала Пишегрю в тесных связях со сторонниками монархии. Командующему Итальянской армией они достались, когда благодаря стремительному наступлению французов Бернадоту удалось арестовать в Триесте графа д’Антрэга и захватить его портфель с документами. Самым важным из них была подробная запись беседы с де Монгайяром, в которой обсуждалась измена Пишегрю{2034}. Однако эти бумаги не представляли для Барраса никакой угрозы, а падение Пишегрю, хотя тот и был одной из ключевых фигур, не повлекло бы за собой отставку других депутатов-роялистов.

Ряд историков верит мемуарам современников, в которых упоминается, что Баррас вёл переговоры с Питтом и попросил в обмен на лояльность 12 миллионов, но премьер-министр Англии отказал{2035}, и якобы именно это толкнуло продажного директора в объятия республиканцев. Скорее всего, это является отзвуком тех переговоров, о которых уже шла речь ранее, когда доверенные лица Барраса пытались установить контакт с Мальмсбери и Питтом. Де Воблан вспоминал:

…Баррас в одиночку задумал другой заговор. За два или три месяца до 18 фрюктидора он поручил человеку, собиравшемуся в Англию, повидать английского министра и поделиться с ним этими планами. Он обещал совершить революцию в пользу роялистской партии и отдать корону законному государю. Он требовал 12 миллионов, которые должны были оказаться поделены между ним и его доверенными лицами. Эти предложения приняты не были. Я абсолютно уверен в том, что рассказываю. Я знал человека, которому Баррас поручил эти переговоры{2036}.

Однако переговоры, как мы знаем, были прерваны лишь в августе 1797 г., тогда как Баррас принял сторону республиканцев самое позднее к середине июля.

Встречается и третья гипотеза: Баррасу приходилось считаться с настроением армий, забрасывавших Париж жёсткими антироялистскими петициями{2037}. В то же время, как справедливо замечает сам Погосян, выдвинувший эту версию, солдаты начали активно выказывать свои республиканские симпатии ещё как минимум в феврале{2038}, а особенно угрожающим их тон сделался, когда различные подразделения армии Бонапарта стали принимать петиции по случаю 14 июля{2039}, то есть в Париже их могли получить явно уже после того, как Баррас совершил свой выбор.

На мой взгляд, царившие в армии республиканские настроения были лишь одним из обстоятельств, повлиявших на решение Барраса, в конце концов, у роялистов имелись свои генералы, пользовавшиеся популярностью в войсках. Другим было то, что Директору так и не удалось ни о чём договориться с агентами Людовика XVIII, в том числе и о личной безопасности, тогда как Веронская декларация не сулила цареубийцам ничего хорошего, а последующие документы никак не конкретизировали, какие оказанные королю услуги могут обеспечить прощение.

Значительно более важным мне видится то, что сам общий политический расклад летом 1797 г. не благоприятствовал планам сторонников монархии. Хотя они и пользовались поддержкой в стране и даже фактически одержали победу на выборах, антиреспубликанский государственный переворот мог стать реальностью, только если бы сторону заговорщиков принял либо Законодательный корпус, либо правительство. Однако среди членов Директории надеяться в этом плане Баррас смог бы лишь на одного Бартелеми: Карно поддержать роялистов не рискнул. К тому же во время переговоров с ним быстро стало ясно, что если он и присоединится к заговорщикам, то лишь в том случае, если смена власти будет проходить под его руководством, что Барраса, разумеется, не устраивало. В Советах сторонникам восстановления монархии также пока не хватало решимости.

Разыграть республиканскую карту казалось значительно проще. Можно было не менять Конституцию, Баррас хорошо знал несколько генералов (включая Бонапарта), готовых его поддержать, а Ларевельер и Ребель были не против образовать с ним достаточное для принятия решений большинство. Союз этот, правда, отнюдь не означал тесной дружбы или полного взаимопонимания: и Ларевельер, и Ребель постоянно боялись быть обыгранными Баррасом и наблюдали за его действиями с немалой подозрительностью.

Бартелеми и Карно предпочли принять сторону Советов. Первого усиление роялистов в общем и целом устраивало, а второй предпочитал оставаться на позициях законности и уважать выбор Франции. Ещё более осложняло ситуацию то, что Карно стал председателем Директории: хотя этот пост был по большей части техническим, и для принятия решения требовались подписи трёх любых директоров, должность председателя позволяла Карно легче инициировать запросы в Законодательный корпус и другие органы власти, а также выступать от имени правительства. Директория оказалась расколота: трое против двух.

Подробности взаимоотношений среди Директоров не были тайной для членов Законодательного корпуса. Промонархически настроенные депутаты осознавали, что создание так называемого триумвирата из Барраса, Ларевельера-Лепо и Ребеля таит для них непосредственную опасность. Но вот что именно собираются предпринять республиканцы, оставалось загадкой. Сценарий, по которому стали развиваться события несколькими месяцами позже, предусмотреть было трудно — ведь государственный переворот означал крушение Конституции III года, а значит, как казалось депутатам, и крушение самой Директории. К тому же, хотя идея использовать против несогласных войска витала в воздухе, от этого законодателей защищала та же самая Конституция — согласно ст. 69 Директория не имела права без разрешения Законодательного корпуса подводить войска к столице ближе, чем на шесть мириаметров (60 километров){2040}.

6 термидора V года (24 июля 1797 г.) Тальен попытался вразумить монархистов: в ожидании отчёта Директории о положении дел в стране он произнёс в Совете пятисот большую речь. По словам Тальена, это положение на начало легислатуры и на середину лета разительно отличалось. Тогда Франция одерживала победы на полях сражений, Австрия рада была подписать предварительный мир, Англия фактически оставалась в одиночестве, финансы на глазах укреплялись. Ныне же, говорил он, спустя три месяца переговоры с Австрией затягиваются и вот-вот могут быть прерваны, «раздутые требования» Англии заставляют продолжать войну, «доверие общества с каждым днём всё меньше».

Эффект этот непреложен. Что же стало его причиной? Мы просто испытываем неудачи? Наши ресурсы исчезли за то немногое время, что разделяет эти столь близкие эпохи? О, конечно же нет…{2041}

Видимо, не желая конфронтации с коллегами, Тальен говорил очень обтекаемо: во всех комитетах доминируют люди, «придерживающиеся практически единого мнения», отсюда проистекает невозможность высказать свою точку зрения так, чтобы её услышали, отсюда же и конфликты между исполнительной и законодательной властью.

Тальен не знал, что Баррас, уже склоняясь к тому, чтобы поддержать Республику, решил сыграть на опережение: он договорился о совместных действиях с генералом Гошем{2042}. Возглавив армию Самбры и Мёзы, в июне 1797 г. Гош отправился в Голландию, а затем начал заниматься подготовкой второй экспедиции в Ирландию.

Гош принадлежал к числу тех генералов, которые обладали в армии наибольшей популярностью. Более того, в своих письмах Директорам и министру полиции он постоянно призывал принять к сторонникам восстановления монархии самые суровые меры{2043}, подчёркивая при этом: «Если закон не способен их уничтожить, надо их поставить вне закона!»{2044} Лучший выбор для сложившегося в недрах Директории «триумвирата» трудно было себе представить. Вот как описывал его в своих мемуарах Ларевельер-Лепо:

Замиритель Вандеи обладал всеми качествами, присущими герою, — такому, какого рисует воображение обычных людей. Его рост, черты лица, умение себя держать выдавали в нём человека, привыкшего в равной мере нравиться и побеждать; в то же время во всей его внешности и в манере говорить проступали черты государственного деятеля. Казалось, что его чело увенчано тройным венцом — дубовым, миртовым и лавровым. Он умел заставить в точности выполнять свои приказы, не прибегая к принуждению: хотя он был величественным и суровым, одновременно он выказывал себя справедливым по отношению к каждому, всегда любезным и привлекательным{2045}.

О чём именно договорились Баррас с Гошем, подозреваю, так и останется неизвестным. Сам Гош в 1797 г. сговор отрицал, авторам мемуаров мы можем доверять лишь до известной степени, а историки, хотя и сходятся на том, что заговор, безусловно, имел место, трактуют его зарождение совершенно по-разному. А по самому сложному его аспекту — какими именно были планы заговорщиков — и вовсе стараются не высказываться. Крайне любопытной в этом плане представляется выпущенная по горячим следам книга весьма осведомлённого современника — А. Русселена де Корбо, работавшего одно время в министерстве внутренних дел и в администрации департамента Сена. Как полагает Русселен, план был следующим: Гош должен был издать обличающую роялистов прокламацию, в течение двух дней отправить её Директории в Париж, не позднее чем через пять дней начать движение на столицу и занять все заставы. В это время депутаты-республиканцы должны были арестовать депутатов-роялистов. На весь переворот отводились сутки{2046}. Но как бы ни было соблазнительно поверить в то, что планы заговора были именно таковы, проверить слова Русселена ныне, увы, невозможно.

Факты же таковы. В первых числах июля Гош отдаёт приказ нескольким подразделениям своей армии двигаться в сторону Бреста для погрузки на корабли и последующей отправки в Ирландию. Количество солдат, которых генерал планировал взять с собой, оказалось изрядным, поэтому они двигались разными дорогами, иначе оказалось бы невозможным обеспечить для них ночлег и пропитание.

Тем временем, чувствуя, что ситуация начинает пробуксовывать, клишьены попытались выйти на прямой контакт с Баррасом. Встретившись с несменяемым Директором, Симеон и Порталис, стоявшие у руководства Советами, вместе с Дюма и ещё несколькими депутатами постарались убедить его, что и Законодательный корпус, и многие французы склоняются к конституционной монархии. По словам Барраса, единственным препятствием было его отвращение к Карно, с которым он не готов был голосовать солидарно. Как казалось депутатам, они всё же сумели убедить Директора и в качестве первого шага предложили ему организовать смену министерства. Генерал К. Л. Петье, который считался креатурой Карно{2047}, должен был сохранить свой пост, Талейран — получить портфель министра иностранных дел, министр полиции Кошон занять место министра юстиции{2048}.

Данная интрига, как и многие другие планы Барраса, обладала двойным дном: реши Директор предать Гоша и встать на сторону роялистов, она обеспечивала ему ценных союзников; останься он верен своим планам, депутаты должны были передать Карно и Бартелеми, что Баррас на их стороне и тем самым спровоцировать министерский кризис.

Полагая, что может опереться на Барраса, Карно в двадцатых числах мессидора предложил обновить состав министров, однако когда 28 мессидора (16 июля) дело дошло до голосования, он и Бартелеми с изумлением выяснили, что проиграли. По понятной аналогии в историографии это событие порой называют «днём одураченных»{2049}. Талейран возглавил министерство иностранных дел, но Петье и Кошон был заменены. Лишился портфеля, как мы знаем, и Бенезеш, занимавший должность министра внутренних дел. На должность военного министра был назначен Гош, однако это явно было сделано лишь для того, чтобы продемонстрировать генералу могущество Барраса и выиграть время, поскольку Гош не удовлетворял возрастному цензу для министерского поста.

Так «триумвират» не только окончательно сложился, но и рискнул в открытую заявить о своём существовании. А. Мейнье, выпустивший одну из самых удачных книг, посвящённых перевороту 18 фрюктидора, полагал, что Баррас определился, чью сторону он займёт, только 28 мессидора, благодаря тому, что получил «точную информацию о скором прибытии под Париж войск из армии Гоша»{2050}. Однако не сложно установить, что он не прав: к этому времени значительная часть перебрасываемых Гошем войск достигла только французской границы{2051}.

О том, что какие-то войска приближаются к Парижу, в столице стало известно 30 мессидора (18 июля). В Совете пятисот поднялась паника: говорили то ли о восьми, то ли о десяти тысячах солдат, угрожающих национальному представительству, требовали разъяснений у Директории{2052}. Завязалась активная переписка между Советами, Директорией, Гошем и Петье, всё ещё исполняющим обязанности военного министра, поскольку Гош занять этот пост не мог. Гош утверждал, что войска направляются в Брест. Директория делала вид, что ничего особенного не случилось, и призывала сохранять спокойствие. Петье заверял, что понятия не имеет, что привело полки в движение{2053}.

Депутаты вспомнили, что вообще-то в правительстве имеется ещё один человек, по должности обязанный заинтересоваться нарушением Конституции, — министр полиции. Однако — случайно или намеренно — на место опытного политика и чиновника Кошона при смене министров поставили Ленуара-Лароша — известного и талантливого публициста, не обладавшего опытом практической работы и оказавшегося совершенно неспособным справиться со своими обязанностями. Получая со всех сторон сообщения о многочисленных заговорах, активизации роялистов, плетущих интриги тайных группировках, Ленуар-Ларош быстро перестал отличать правду от вымысла и пришёл в мало адекватное состояние, постоянно опасаясь за свою жизнь. Таким образом, в эти дни ему было совершенно не до Гоша: он отчаянно пытался разобраться в доставшемся ему наследстве, впадая во всё большую депрессию{2054}.

По причинам, так до конца и не выясненным, Карно решил поддержать своих коллег в противостоянии с Советами вместо того, чтобы провести расследование и свалить кого-либо из своих соперников, а то и весь «триумвират». Матьез сообщает даже, что для этого всё было готово: планировалось, что депутаты потребуют ответа у Директории, Карно придётся, будучи её председателем, прийти на заседание Законодательного корпуса, там он обвинит во всём «триумвират», депутаты проголосуют за его арест и поручат Пишегрю, назначив его командующим гарнизона Парижа, провести это решение в жизнь{2055}. Несмотря на кажущуюся безупречность плана, он явно мог зародиться только в воображении историка, давно не перечитывавшего Конституцию III года. Ведь её ст. 160 прямо запрещала любому из членов Директории появляться на заседаниях Советов за исключением одного случая: вынесения против этого Директора обвинения по всей форме. Кроме того, Совет пятисот не имел никакого права принимать решение об аресте Директоров: он лишь мог, согласно ст. 118, призвать члена Директории к ответу, и тот в течение трёх дней обязан был явиться в суд.

Сын Карно предполагал, будто отец, показав заговорщикам, что их планы раскрыты, не стремился к публичному скандалу: «Меньшинство Директории всё ещё хотело избежать разрыва с большинством, чтобы не дать тем самым оружие в руки контрреволюционерам»{2056}. Мне же наиболее убедительным объяснением пассивности Карно видится совсем иное: 2 термидора (20 июля) Баррас ознакомил членов Директории с документами из портфеля графа д’Антрэга. Карно, не будучи роялистом, наконец осознал, чем вызвано агрессивное поведение правой части Законодательного корпуса и чем оно грозит умеренным республиканцам{2057}.

В тот же день в столицу прибыл Гош и тут же был вызван на заседание Директории. Баррас сделал вид, что не имеет к передвижению войск никакого отношения, и генералу пришлось давать объяснения, причём в письменном виде. Гош выразил изумление теми подозрениями, которые вызвали его воины, и высказал желание рассказать «всю правду». В частности, он указывал, что 11 мессидора (29 июня) по возвращении из Голландии он получил распоряжение морского министра возглавить новую экспедицию в Ирландию и собрать для этой цели в окрестностях Бреста «войска, в которых, по моему мнению, я буду для этого нуждаться».

Зная, что в бывшей Бретани есть лишь пехотные подразделения, сугубо необходимые для охраны её берегов, и абсолютно нет ни кавалерии, ни артиллерии{2058}, я счёл необходимым отозвать вследствие этого приказа из армии Самбры и Мёзы шесть тысяч пехотинцев, 2000 кавалеристов и 1000 артиллеристов.

Соответствующие приказы и были отданы генералам, которые, в свою очередь, должны были запросить маршрутные листы, согласно которым предполагалось обеспечивать снабжение войск на марше.

Небезынтересно, что в этом документе Гош попытался сложить с себя всякую ответственность за нарушение войсками очерченных Конституцией пределов:

Прошу отметить, граждане Директоры, что я никоим образом не приказывал, что лучше пройти через тот город, а не через этот, что военный министр должен был быть предупреждён о части перемещений и, наконец, что я получил от самой Директории подтверждение приказов, переданных морским министром.

Будучи весьма счастлив возможностью немного отдохнуть, я воспользовался сложившимися обстоятельствами, чтобы оказаться в Меце в объятиях моей давным-давно покинутой семьи; обретя покой, я не занимался ни [своими] людьми, ни их делами и лишь вчера, проезжая через Шалон, я получил новости из Парижа…{2059}

Впечатление, которое возникает по прочтении этого послания, имеет мало общего с тем образом уверенного в себе героя, который рисуют современники и биографы (хотя и соотносится с психологией человека, отсидевшего в тюрьме из-за конфликтов с государственной властью и не имеющего ни малейшего желания очутиться там снова). Однако и помимо психологической характеристики Гоша письмо представляет немалый интерес.

Во-первых, Гош не просто снимает с себя ответственность — он перекладывает её на плечи Директории и двух министров, существенно занижая при этом количество отозванных из армии Самбры и Мёзы войск{2060}. Трудно рассматривать этот шаг иначе, чем стремление выиграть время. Во-вторых, Гош якобы полагал, что кто-то (кто?) должен был предупредить военного министра о передвижении части (почему не всех?) войск. Однако, судя по другим документам, никакой регулярной практики предупреждения министра в случае передислокации подразделений не существовало (подозреваю, просто потому, что обычно распоряжения на этот счёт исходили от самого министра). И, наконец, третье: виновными в данном случае, по сути, оказываются подчинённые Гошу генералы.

8 термидора (26 июля) Пишегрю огласил выводы комиссии, созданной Советом пятисот для расследования инцидента{2061}. Доклад был написан очень ярко и не оставлял в стороне ни одну несообразность этой странной истории. Привлекая внимание к необычайной уклончивости Директории и напоминая, что ни Директория, ни военный министр не берут на себя ответственность за передислокацию подразделений, председатель Совета вопрошал:

Что же это за новый орган власти, который по своей прихоти отправляет с одного конца республики на другой столь большое количество войск с приданной им немалой артиллерией?

Кроме того, даже если просто посмотреть по карте, какие дороги ведут с берегов Мёзы примерно от Намюра до Бреста, где войска должны были погрузиться на корабли, то очевидно, что солдаты должны были пройти к северу от Парижа, а уж никак не появиться с юга.

Хотя для стороннего наблюдателя позиция Законодательного корпуса понятна — нарушена Конституция, виновные должны ответить по всей строгости закона, а войска могут представлять непосредственную угрозу для законодателей — тем не менее не всё здесь было так просто. Как полагал один из роялистских агентов, действовавших в то время в Париже и находившихся в тесном контакте с депутатами, собранных доказательств оказалось недостаточно, чтобы обвинить кого-либо из директоров{2062}, а исход возможного суда над генералами, имевшими за спиной поддержку Директории, было сложно предсказать.

К тому же депутаты осознавали, что им в любой момент могут задать вопрос: а чего они, собственно, так испугались? Ведь если нет никаких доказательств антиконституционного заговора, выходит, что представители народа боятся лучших своих сынов, защитников отечества, неоднократно проливавших кровь на полях сражений. Тема оказывалась тем более щекотливой, что в столицу в изобилии поступали обращения солдат, осуждавшие засилье роялистов в Советах и полные угроз в их адрес{2063}. И вместо того чтобы обрушиться на Гоша в полную силу, депутатам то и дело приходилось подчёркивать:

И не приближение наших братьев по оружию может их [тревоги] вызывать, возвращение наших увенчанных лаврами детей всегда пробуждало в наших сердцах самые живые и самые нежные чувства любви, благодарности и патриотизма{2064}.

В конечном итоге и депутаты, и Директория предпочли сделать вывод, что поверили Гошу, тем более что генерал А. Ришпанс, непосредственно командовавший приблизившимися к столице войсками, заверил их, что понятия не имел о существовании «конституционного района» (по сути, он признался, что не читал конституцию){2065}. Законодательный корпус, правда, потребовал, чтобы войска в кратчайшие сроки были отведены от столицы, но и это распоряжение оказалось выполнено лишь частично.

Баррас же в полной мере осознал, что сделал ставку не на того генерала: мало того, что Гош не смог подвести войска к столице незаметно, он ещё и обманул Барраса, не желая признавать, что взял с собой в три раза больше войск, чем было условлено{2066}. В итоге Директору пришлось договариваться о поддержке с Бонапартом{2067}. Правда, «генерал вандемьер» отказался явиться в Париж лично: Бонапарт справедливо полагал, что в случае успеха аналог 13 вандемьера ничего не добавит к его популярности, тогда как провал может оказаться для неё фатален. Однако командующий итальянской армией согласился прислать вместо себя генерала П. Ф. Ш. Ожеро{2068}, который в итоге сыграл 18 фрюктидора примерно ту же роль, что ранее отводилась Гошу, с той лишь разницей, что Ожеро прибыл без собственных войск и был назначен командующим вооружёнными силами Парижа.

Хотя заговор с участием Гоша провалился, Баррас всё равно сумел извлечь из него пользу: те войска, которые не спешили возвращаться в армию Самбры и Мёзы (от десанта в Ирландию Гош к тому времени отказался), оказались в его распоряжении. Если верить картине, нарисованной одним из роялистских агентов в последний день июля, приказы об отступлении солдат из «конституционного района» отменены; Париж окружён войсками со всех сторон и в любой момент ожидают, что доступ продовольствия в столицу может быть прекращён; небольшая часть солдат в гражданской одежде проникла в Париж; командующий ими генерал Л. Лемуан также находится в городе, размещая своих людей и занимаясь сбором информации{2069}. «На самом деле, — справедливо отмечал Лефевр, — хотя Бонапарт и стал сообщником проведённой 18 фрюктидора операции, она попрежнему оставалась делом Гоша и его армии Самбры и Мёзы. Бонапарт не предоставил для неё войск, он отправил одного только Ожеро, а ведь Гош ещё и взял на себя труд снабдить войска командирами»{2070}.

Теперь «триумвират» ждал лишь окончания полномочий Карно в качестве председателя Директории. Когда 6 фрюктидора (23 августа) они истекли, и настал черёд Бартелеми занять этот пост, «триумвират» неожиданно потребовал голосования, по итогам которого победил проголосовавший сам за себя Ларевельер-Лепо{2071}.

Так до конца и не понятно, сформировался ли в Советах некий единый план противостояния исполнительной власти. 17 фрюктидора (3 сентября) Совет пятисот избрал комиссию для расследования финансовых злоупотреблений Директории, в которую входил и Пишегрю{2072}, однако она, по сути, не успела начать свою работу. Сюратто также пишет, что де Воблан на заседании 18 фрюктидора (4 сентября) должен был обвинить «триумвиров» в подготовке к перевороту{2073}. Сам де Воблан вспоминает об этом более уклончиво: планировалось его выступление о том, что Советы находятся в опасности{2074}. Все эти меры показали заговорщикам, что пора действовать.

«Триумвиры» нанесли удар первыми. 18 фрюктидора, на рассвете, были заняты войсками залы заседаний Советов, лидеры Законодательного корпуса и Бартелеми арестованы, Карно удалось бежать. В Париже было расклеено обращение к народу с сообщением об измене Пишегрю и о раскрытии широчайшего заговора. Оно чрезвычайно напоминало те апокалиптические картины, которые Конвент рисовал после 13 вандемьера; всё развивалось по уже отработанной схеме:

Заговорщикам ежедневно раздавалось оружие; весь Париж знал, что один из распространителей был арестован с документами, подтверждающими, что он уже раздал множество ружей; карты, помеченные словами «Законодательный корпус» и буквой «Р», распространялись, чтобы заговорщики, выбранные дабы нанести удар в спину Директории и верным делу Народа депутатам, могли узнать друг друга.

Большое число эмигрантов, душителей Лиона, разбойников из Вандеи, привлечённых сюда роялистскими интригами […] атаковали охрану исполнительной директории, но бдительность правительства и командующих вооружёнными силами свела на нет их преступную попытку. Исполнительная директория представит на суд Нации подлинные свидетельства, касающиеся действий роялизма. Вы содрогнётесь, Граждане, какие заговоры плелись против безопасности каждого из вас, против вашей собственности, против самых дорогих вам прав, против самого святого, чем вы владеете, и вы сможете оценить размах катастрофы, от которой отныне вас может спасти лишь сохранение вашей действующей конституции{2075}.

19 сентября те депутаты, которые не находились под стражей или в бегах, приняли закон об аннулировании выборов в 49 департаментах из 98. 53 депутата и оба Директора подлежали депортации (в реальности смогли арестовать лишь незначительное число депутатов). В общей сложности Советы покинуло 177 депутатов, были кассированы и многие выборы местного масштаба, включая избрание судей{2076}. Отменённые законы против эмигрантов и священников вводились в действие и ужесточались. В последующие дни было закрыто 42 газеты, а их руководство также подлежало депортации.

В чём же были причины того, что роялисты не сумели воспользоваться открывавшимися перед ними возможностями? Мне здесь видится совпадение во времени и взаимовлияние нескольких факторов.

Первый — весь полученный в годы Революции опыт говорил депутатам о том, что гораздо безопаснее подождать, в какую сторону качнутся чаши весов. За пределами известных роялистов, таких как Имбер-Коломе или Барбе-Марбуа{2077}, монархистам было очень сложно понять, кто является их союзниками и на что именно те готовы решиться. Даже некоторые члены Клуба Клиши оставались на республиканских позициях. Неспешный путь, по которому пойдёт Наполеон, — от Консульства к Империи — позволит заручиться поддержкой таких политиков, но для организации Советами государственного переворота в 1797 г. отсутствие определённости представляло непреодолимое препятствие.

Большинство депутатов не спешило признаваться коллегам в своих промонархических взглядах. До какой степени доходила эта скрытность, показывает следующий эпизод. Дюма, бывший тогда членом Совета пятисот, вспоминал, что генерал Моро под большим секретом сообщил ему о попавших в руки Директории бумагах, компрометировавших Пишегрю. Не имея права разгласить тайну, Дюма пытался намекнуть Пишегрю, что о его переговорах с Людовиком XVIII известно правительству, а генерал делал вид, что не понимает, о чём идёт речь{2078}.

Логика Пишегрю понятна: Дюгон, на основе изучения переписки президента де Везэ и ряда других агентов приходит к выводу, что до 18 фрюктидора генерал постоянно колебался, но в итоге так и не предал Республику и не заключил никаких соглашений с Людовиком XVIII. Скорее всего, он просто избегал роялистских агентов, особенно после того, как был избран в Законодательный корпус, и окончательно перешёл на сторону короля только после переворота{2079}. В схожем русле шли и мысли Дюма:

Я остался уверен, что у него нет никакого сформировавшегося плана, что он отказался от своих старых проектов с тех пор, как оставил командование армией, и ограничивался лишь тем, чтобы выиграть время и скрыть затруднительное положение, в котором он находился, от пылких людей, веривших, что найдут в нём могущественного союзника…{2080}

Весьма характерно в этом плане, что современники оценивали успех на выборах сторонников монархии куда скромнее, нежели историки. По оценке д’Андре, они так и не получили решающего преобладания в Советах, особенно в Совете старейшин: из 750 депутатов роялистами, по его мнению, были около 200, причём только 80 из них — сторонниками возвращения Людовика XVIII. Число сторонников Директории он также оценивал примерно в 200 человек{2081}.

Вторым фактором стала невозможность для монархистов договориться с республиканцами, которые в других условиях могли бы стать их союзниками. Дюма рассказывает о беседе с Трейаром, бывшим секретарём Месье и будущим Директором, который в то время пользовался большим влиянием в Совете пятисот. Трейар заверил, что считает друзей Дюма честными и способными людьми и был бы не против поработать вместе. Вот только, будучи цареубийцей, он понимает, что друзья Дюма его и его товарищей рано или поздно погубят, что и заставляет их быть непримиримыми врагами{2082}.

По исторической литературе кочует легенда о том, что ещё в январе 1797 г. Людовик XVIII, стремясь привлечь на свою сторону цареубийц, подписал 21 помилование{2083}. По всей видимости, её запустил в своих мемуарах граф де Монгайяр{2084}. Однако эта история представляется мне совершенно невероятной и никак не согласуется с другими известными фактами. В частности, в список «помилованных» входит Ларевельер-Лепо, в чьём республиканизме сомневаться не приходится.

Третий фактор — отсутствие силы, которая смогла бы добиться от промонархически настроенных депутатов координации действий.

Хотя Людовик XVIII вот уже почти два года заявлял о необходимости работать рука об руку с конституционными монархистами, предлагаемая королём схема взаимоотношений подразумевала, что все они, включая Монаршьенов, будут трудиться под его руководством над реализацией его модели будущего государственного устройства, при построении которой он, безусловно, учтёт, насколько сможет, их пожелания. Для принца, выросшего при Старом порядке, такая система была абсолютно естественна и не могла служить предметом для переговоров, поскольку эти переговоры ставили бы под вопрос саму суть королевской власти.

Людовик-Станислас полагал, что и без того совершил беспрецедентную вещь: протянул руку дружбы тем, кто принимал активное участие в развязывании Революции. Все его действия, включая приближение к себе д’Андре, все его заявления говорили о том, что эта политика для него — не случайность и не тактический манёвр. Осенью 1797 г. в инструкции своим агентам король писал:

Ещё до той эпохи, когда Провидение призвало меня на окровавленный трон моих предков, г-н Мунье предоставил мне возможность заявить о моих чувствах, и я воспользовался ею, чтобы заверить в забвении ошибок и даже в прощении преступлений. Дважды с тех пор я возобновлял, подтверждал, свидетельствовал достоверность этих деклараций, и сим я имею удовольствие подтвердить их вновь. Прочность моих принципов — залог моей верности своим обещаниям{2085}.

Тем не менее многие конституционные монархисты, хотя и видели в короле законного государя, не спешили сотрудничать с ним на таких условиях. Это относилось и к части действовавших в 1797 г. депутатов.

Возможности Людовика XVIII руководить роялистами также были ограничены, хотя и по иным причинам. Находясь за сотни километров и лишившись ряда членов Парижского агентства, связанных со многими другими людьми, он пытался, как мог, скрепить расползающуюся ткань заговора. Де Помель мобилизовывал для сопротивления планам Директории людей, находившихся в орбите Парижского агентства. Д’Андре плотно работал с депутатами. Де Ла Мар пытался организовать Королевский совет. На то, чтобы способствовать успеху на выборах промонархически настроенных кандидатов, этих усилий хватило, на то, чтобы восстановить монархию, — нет.

Не мог сыграть роль координатора и генерал Пишегрю. И потому, что до последнего не хотел противопоставлять себя Республике, и, видимо, по своим личным качествам. Как отмечал де Воблан, я часто замечал по его высказываниям, что он даже не думает, что может что-то сделать, не командуя армией, и что он чрезвычайно далёк от того, чтобы решиться на то, что называют «внезапным ударом» (coup de main). Во время тайных переговоров все его слова сводились к следующему: «Дайте мне армию, и сами всё увидите»{2086}.

Погосян в качестве причины пассивности Пишегрю называет и то, что генерала не включили в организованный Людовиком XVIII Королевский совет{2087}, однако он основывается на воспоминаниях депутата Ж.-П. Фабра, которые считаются весьма сомнительными{2088}: к ним приложил руку тот же Э.Л. де Ламот-Лангон, что сотворил десятки других «воспоминаний» участников Революции, включая двенадцатитомные «мемуары» Людовика XVIII{2089}. Доде же, напротив, уверен, что Пишегрю не только был включён в Совет, но и получил право вводить в него других членов по своему выбору{2090}.

Видя пассивность Пишегрю, несколько депутатов, найдя выход на Карно, пытались уговорить возглавить переворот его, но Директор колебался, поскольку никто точно не мог ему сказать, какая часть Законодательного корпуса эту идею всерьёз поддержит{2091}. Де Воблан вспоминал:

Нет сомнений, что в этот уникальный момент тирания Директории могла закончиться за один час, если бы Карно проявил себя. Чрезвычайно унизительно признавать, что с ним мы были бы сильны, а без него мы были ничем{2092}.

Кроме того, Карно не хотелось однозначно связывать себя с роялистами. Де Ла Рю, который в своих мемуарах достаточно подробно рассказывает о ходе этих переговоров, не без сарказма замечает, что республиканские убеждения не помешали Карно стать при Наполеоне графом, пэром и министром{2093}.

В результате, как вспоминает Дюма, хотя монархисты и чувствовали, что Директория собирается с силами и ждёт прибытия Ожеро, они ничего не могли сделать: «Мы были завалены обращениями, предложениями оказать услуги, но ничто не было, да и не могло быть организовано»{2094}. Уже 15 фрюктидора Дюма сообщили, что составлены проскрипционные списки, и его ждёт депортация в Гвиану, верный Советам полковник предлагал нанести удар первыми и убить Барраса и Ребеля. Но Советы бездействовали: одни полагали, что у них нет достаточного количества верных и энергичных людей, другие — что не хватает решительного лидера. Не хватало, судя по всему, смелости и уверенности в поддержке войск: за несколько дней до переворота, если верить Дюма, Законодательному корпусу предлагал свои услуги генерал Клебер, однако ему не смогли пообещать, что у Советов есть достаточное количество верных подразделений{2095}. Нужно было срочно принимать решение, но человека, который готов был бы его принять, у Советов не оказалось.

Четвёртым фактором мне видится отсутствие чёткого понимания — и у депутатов, и у окружения Людовика XVIII — какие практические действия следует предпринять для восстановления монархии.

При королевском дворе рассматривалось два варианта. Первый изложил в обширном мемуаре роялист Мезьер (Mésières), с идеями которого, как он писал, были согласны уцелевшие сотрудники Парижского агентства, де Помель и Сурда{2096}. Он предлагал опереться на исторический опыт и напоминал, как вскоре после 9 термидора на трибуну поднялся «великий мастер» (le Grand faiseur) Сийес, и по его предложению было принято постановление о том, что после 31 мая Конвент не был свободным, и, соответственно, большинство его постановлений после этой даты «были почти что аннулированы, Конституция Бентаболя{2097} 1793 года — уничтожена, и тут же принялись сочинять новую 1795 года». Этот силлогизм и нужно взять за основу.

План Мезьера изобилует подробностями. Необходимо, полагал он, чтобы в Совете пятисот было принято постановление очистить Законодательный корпус от депутатов Конвента. Совет старейшин и Директория утвердят его, и снова будут созваны первичные собрания, на которых при поддержке прессы победят депутаты-роялисты. Тогда другой депутат выступит с заявлением о том, что обе конституции, по всей видимости, 1793 года и 1795 года, были навязаны силой, а провозглашение республики не было санкционировано народом. Итогом этого выступления должно быть создание комиссии, которая рассмотрела бы этот вопрос. Комиссия предложит первичным собраниям высказаться в пользу королевской власти или республики. Если провести тайное голосование, сторонники монархии победят, король будет провозглашен и призван специальным декретом, после чего прибудет в страну во главе «отважной армии эмигрантов».

При всей фантастичности представлений Мезьера о революционных событиях в его плане нет ничего невыполнимого, он не сложнее того, который будет реализован в 1799 г. Бонапартом. Однако для его воплощения в жизнь требовалась согласованность действий, которая у роялистов отсутствовала, и большинство в обоих Советах, тогда как ни у кого не могло быть уверенности, что Совет старейшин эти планы поддержит.

Существовал и другой проект, разработанный уже в окружении короля{2098}. Его автор полагал, что роялистам сначала нужно завоевать уверенное большинство в Советах, а это произойдёт лишь после выборов 1798 г. Их, в первую очередь, и нужно готовить, выявлять тех, кто имеет влияние на людей на местном уровне. Предлагалось обеспечить, чтобы выборщики донесли до собраний выборщиков мнение избирателей и голосовали в соответствии с ним, чтобы написанные правильными журналистами газеты и памфлеты распространялись в первичных собраниях и собраниях выборщиков, чтобы выборы депутатов проходили в соответствии с желаниями первичных собраний. Если после этого Директория не прислушается к явно выраженному «гласу народа», депутаты должны проголосовать за иную форму правления. И лишь после этого король прибудет в одну из провинций. Таким образом, этот проект оказывался менее конкретным, нежели предложенный Мезьером, а главное, — означал потерю роялистами темпа и времени.

За несколько месяцев, прошедших между выборами и переворотом, королевский двор не успел даже решить, как именно следует инструктировать оставшихся во Франции агентов. Людовик XVIII склонялся к тому, чтобы, как и в 1796 г., транслировать через них своё стремление к компромиссу. Сменивший герцога де Ла Вогийона граф де Сен-При был с этим решительно не согласен. В апреле он делился с королём своими мыслями по поводу запланированных тем инструкций:

Мне кажется, в них слишком много деталей и красивых слов. Красноречие Гомера — отличный пример для подражания; самые простые вещи приобретают благородство, когда их произносит государь, он не должен говорить ничего, что требовало бы толкований. Зачем, Сир, давать вашим агентам такие инструкции? Разве они должны стать французскими законодателями? Могут ли они выполнить эту задачу? Я не думаю, Сир. Ваши агенты в Париже должны стать в настоящий момент, с моей точки зрения, лишь тайными организаторами возвращения той покорности, которую должна проявлять в отношении вас французская нация. А если для них настанет момент заявить о себе, они должны выступить в роли простых исполнителей, принимая ad referendum{2099} то, что им будет представлено для В. В. Если обстоятельства будут столь сильно торопить, что не будет времени написать В. В., нужно, чтобы они оказались способными выступить с заверениями, которые воодушевят благорасположенных и успокоят недовольных{2100}.

Сторонникам монархии мог бы помочь соответствующий исторический прецедент; в годы Революции ссылки на такие прецеденты были очень популярны. Так, пример Монка заставлял роялистов искать аналогичного генерала и во Франции, а генералов подталкивал к сотрудничеству с королём. Однако в сложившейся ситуации было совершенно непонятно, что именно следует делать. Попытаться создать «союз скипетра и свободы»?{2101} Сразу же призывать короля? Отказываться от Конституции 1795 года? Но как на это отреагируют народ и армия? Те, кто предложил бы провозгласить короля, могли выиграть, но могли и всё проиграть{2102}.

Де Воблан писал:

Помните, с какой полнейшей скрытностью республиканец Монк, возглавляя армию и желая восстановить Карла II, действовал, казалось, в направлении, противоположном своей цели, и готовил решающий удар. Всякое деяние такого рода должно иметь начало, середину и завершение. Первые две части обеспечивают успех последней. Без средств и схожих действий во времена серьёзных потрясений лучше ничего не предпринимать, чем совершать бессмысленные попытки, поскольку они всегда лишь укрепляют позиции противоположной стороны. Либо эта партия хорошо управляет, и тогда против неё ничего не предпримешь, либо она управляет плохо и постепенно слабеет, тогда она сама приведёт к такому моменту, когда, имея превосходство, нужно атаковать{2103}.

Более безопасным большинству депутатов казался другой пусть: объявить себя горячими сторонниками Конституции III года и начать бороться с ее нарушениями, среди которых в конечном итоге можно было назвать и «декреты о двух третях».

Так, на новом витке повторялся 1795 год: монархисты вновь выступали с республиканскими лозунгами. Мало кто из депутатов, репрессированных в результате переворота 18 фрюктидора, успел совершить нечто, что однозначно свидетельствовало бы о его симпатиях к монархии. Показательно, что если посмотреть воспоминания участников событий, написанные или изданные после Реставрации, то даже те из них, кто считался в 1797 г. роялистом, с жаром говорят о том, что было крайне несправедливым помещать в ряды врагов Республики всех тех, кто выступал за чёткое соблюдение Конституции III года Республики, и кто готов был её защищать даже от посягательств со стороны исполнительной власти. Эти абсурдные, но, тем не менее, без устали повторяемые всеми органами демагогических страстей обвинения, привели к тому, что имена людей наиболее достойных уважения за свой патриотизм и свою приверженность Конституции оказались в проскрипционных списках 18 фрюктидора{2104}.

Один из лидеров шуанов, Луи-Фортюне Гийон (Guillon), граф де Рошкот (Rochecotte) (1765–1798) прибыл летом 1797 г. в Париж. В своём письме оставшимся на Западе товарищам по оружию он делился тем, что увидел в столице:

Я в Париже всего несколько дней, и я полагаю, что мы всё потеряем. Парижские комитеты составлены из людей, слишком привыкших к столичным удовольствиям, чтобы разом всем пожертвовать. Они находятся в хороших отношениях с революционерами, обмениваются с ними взаимными услугами, и в их душах не найдётся в достаточной степени ни любви, ни ненависти, чтобы развязать гражданскую войну. Эти заговорщики, как взбитые сливки (ce sont des conspirateurs de crème fouettée), они испорчены взаимодействием с адвокатами из Советов, которым больше нравится болтать два часа кряду, нежели честно действовать на протяжении одной минуты. Болтовня убьёт роялистов так же, как и Революцию. То, что я вижу, то, что я слышу, — такого просто не может быть! Главные члены агентства не имеют ни малейшего представления ни о взглядах, ни о нуждах французов. Они бредут, как слепцы…{2105}

Малле дю Пан писал про роялистов в 1797 г., что для них было характерно «заранее ставить в известность о своих планах, угрожать, не имея средств выполнить угрозу, пускать все свои силы на бесчисленные речи»{2106}.

Напротив, у членов Директории исторические прецеденты были: 9 термидора и 13 вандемьера. Это отмечали и современники, когда писали, в частности, что реализация плана была поручена Баррасу, «который проявил себя и продемонстрировал, на что способен, 9 термидора и 13 вандемьера»{2107}. И он, и его товарищи знали и что делать, и как, к тому же им подчинялась армия, расположенная в пользу Республики.

Были известны Директории и планы роялистов. В мемуарах Барраса есть один немаловажный пассаж, дополнительно объясняющий провал сторонников монархии. Он датирован 23 мессидором V года (11 июля 1797 г.):

Принц де Каренси (Carency), долгое время пребывавший в лагере врага, покинул его для того, чтобы перейти в лагерь Республики. Он тем лучше мог послужить ей, что роялисты и эмигранты, считая, что он ещё с ними, полностью ему доверяли, и он был в курсе всех их интриг. Каренси стал поставлять мне ценные сведения…

Далее следовал подробный, на две страницы рассказ с именами и планами заговорщиков{2108}. Фош-Борель в 1807 г. излагал эту историю несколько иначе. По его словам, де Каренси попросил о тайной личной встрече с Баррасом накануне переворота и выдал ему не только всех заговорщиков, но и то, что свой удар по Директории они планировали на 19 фрюктидора{2109}. А меж тем Поль-Максимильен-Казимир де Келен де Стюэ де Косад де Ла Вогийон (1768–1824), принц де Каренси, был не кем иным, как старшим сыном герцога де Ла Вогийона. Он постоянно нуждался в деньгах, посещал отца при королевском дворе, был одним из друзей агента Баярда{2110} и знал о роялистских проектах из первых рук.

И, наконец, пятый фактор: роялисты не могли поверить, что Баррас и его товарищи готовы, по сути, похоронить ту самую Конституцию III года, которую должны защищать. То, насколько легко удалось остановить войска генерала Гоша, внушало надежду, что Директория планирует остаться в рамках законности. На это же надеялся и Карно, отказываясь поддержать Советы, и Бартелеми, отказавшийся бежать из города даже когда узнал о том, что переворот в самом разгаре.

Бланкенбургский двор 18 фрюктидора застало врасплох. Будучи так далеко от Парижа, король и его окружение даже не знали, что тучи над Советами всё более и более сгущаются. Узнав о перевороте, Людовик XVIII писал принцу Конде о том, что нужно до последнего отрицать переписку с Пишегрю, рассчитывая, что у Директории нет никаких её доказательств, а также выражал надежду, что народ может высказать возмущение действиями Директории{2111}. В другом письме, Имберу-Коломе, которому удалось скрыться от ареста, монарх с горечью замечал: «Как король, как отец своих подданных, я могу лишь страдать, что это событие отсрочит конец бедствий моего отечества»{2112}.

«Фрюктидорский переворот свёл на нет всякие надежды на восстановление во Франции монархического и конституционного правления законным путём»{2113}, полагал Гриффитс. На мой взгляд, он одновременно и прав, и не прав. То, что замысливали роялисты, можно было считать законным лишь отчасти: Конституция III года не содержала механизмов её быстрого пересмотра. Однако с планами победить, используя для этого законно избранную власть, Людовику XVIII действительно пришлось распрощаться. Впрочем, оставалось ещё много других способов.

ГЛАВА 14

«НУЖНО БЫТЬ ЛИБО ЦЕЗАРЕМ, ЛИБО МОНКОМ…»

В течение 1797 г. Людовику XVIII и его окружению, помимо попыток организовать смену власти во Франции, пришлось решать ещё две тесно связанные друг с другом задачи. Обе они касались взаимоотношений с новым российским императором Павлом I.

Первая проблема, которая чрезвычайно беспокоила короля, — удастся ли ему получить убежище на территории Российской империи: грядущее заключение мира между Францией и Австрией позволяло ему рассчитывать лишь на Россию или на Великобританию. Английское правительство не мечтало видеть его на своей территории, ему хватало проблем с графом д’Артуа. Но и с Россией всё было не так просто: в феврале-марте 1797 г. французское правительство попыталось вступить с ней в переговоры о мире при посредничестве короля Пруссии. На официальном уровне Берлинский двор от роли посредника отказался, однако неофициально сообщил Павлу I, что готов выполнить эту функцию, если того захочет сам император{2114}. В конце концов, Директория решила обратиться к Павлу I напрямую, предлагая восстановить те дружеские отношения, которые существовали между Францией и Россией до Революции. Как говорилось в шифровке британского посла, ему грустно это признавать, но Павел I не остался полностью равнодушен к французским предложениям, «хотя и более из тщеславия»{2115}.

В Берлине переговоры с французским посланником А.-Б. Кайяром (Caillard) вели сначала русский посол С. А. Колычев, а с июля — сменивший его граф Н. П. Панин, причём Колычеву были даны инструкции заявить, «что Император не почитает себя в войне с Франциею, ничего не предпринимал во вред ей, намерен жить со всеми мирно и посоветует союзникам Своим скорее прекратить войну»{2116}. Впрочем, эту фразу можно истолковать и как изменение политики по отношению к Франции, и как стремление действительно «жить со всеми мирно»: в это же время была прекращена война с Персией и выведены войска из Закавказья.

Весной 1797 г. Павел I не только выразил готовность быть посредником в переговорах о мире между Францией и Австрией, чего Екатерина II всеми силами стремилась не допустить, но и заговорил о планах созыва международного конгресса, который мог бы установить прочный мир в Европе. Предполагалось, что Франция откажется от всех завоеваний и уйдёт с левого берега Рейна, оставив себе только Нидерланды и район Льежа: Павлу I казалось, что это будет идеальный компромисс, который никого не устроит на сто процентов, но ради всеобщего мира на него можно согласиться{2117}. Англия с большой тревогой следила за ходом этих переговоров{2118}, меж тем вторая половина 1797 и 1798 г. показали, что планы Павла I были иллюзией. Пруссия оказалась совершенно не готова договариваться с Австрией, а Франция, пользуясь благоприятной внешнеполитической конъюнктурой, укреплялась в Италии и не собиралась отказываться от завоеваний{2119}. В конечном итоге все эти обстоятельства и привели Россию к дальнейшему противостоянию с Республикой.

Впрочем, мечты и планы российского императора отнюдь не означали, что он повернулся спиной к Бурбонам. Граф де Сен-При, рассказывая о своём пребывании в Санкт-Петербурге в 1797 г.{2120}, упоминал, что Павел I «был очень хорошо расположен к Королю», и они без проблем договорились не только о том, где тот поселится, но и о выделении двухсот тысяч рублей на финансирование ста гвардейцев, взятых из армии Конде{2121}. Было решено, что император приютит Людовика XVIII в Джевере в Вестфалии, который Екатерина унаследовала по линии Анхальт-Цербстских. Планировалось также, что Россия выделит восемьсот тысяч рублей на приведение замка в порядок, и король настроился направить четверть этих денег на финансирование роялистского движения внутри Франции{2122}.

14 августа 1797 г. император писал полномочному министру в Берлине графу Панину:

При сближении общаго в Европе мира мы почитаем долгом Государей призреть на состояние, в каковом ныне остаётся король Людовик XVIII и весь Дом его, и к безбедному его содержанию принять надлежащия меры. Со стороны нашей предварительно уже зделаны некоторые распоряжения и имянно предъявлением от нас готовности принять в службу нашу принца Конде с его сыном и внуком и со всем войском под его начальством служившим и жертвою усердия своего к законному их Государю учинившимся доставляя им в Империи Нашей безпечное пристанище и по возможности выгодное пристроение. Королю Людовику XVIII позволили мы иметь пребывание в принадлежащем нам владении Евереком и сведав, что он в крайней нужде и недостатке находится, послали к нему двести тысяч рублей{2123}.

Павел I не только сам был готов помочь королю в изгнании, но даже пытался сорганизовать европейских монархов, чтобы те «учредили образ и количество денежной помощи, которую ежегодно надобно будет давать сему нещастному государю, его родственникам и его свите»{2124}.

Как вскоре выяснилось, переговоры с императором граф де Сен-При вёл не зря. 7 декабря 1797 г. Кайяр обратился к Гаугвицу с протестом против того, что Бланкенбург стал центром интриг против Франции. Основной его аргумент заключался в том, что по договору от 5 августа 1796 г. город находился в нейтральной зоне{2125}. У прусского правительства не осталось иного варианта, кроме как попросить через герцога Брауншвейгского Людовика XVIII покинуть страну.

Отправляться на другой конец Европы король, разумеется, не стремился. В течение 1797 г. рассматривались и другие варианты — поближе, в частности, существовал проект переезда на земли Священной Римской империи, в Мекленбург{2126}, однако заключённый в октябре Кампоформийский мирный договор с Австрией поставил крест на этих планах. В то же время, поскольку Голландия была оккупирована французами, возникли опасения, что и в Джевере королю будет небезопасно. Тогда Павел I предложил Людовику XVIII поселиться со всей семьёй в Курляндии, в Митаве, и тот, в конце концов, предложение принял{2127}.

27 января 1798 г. король сообщил Павлу I о том, что вот-вот отправится в путь, «несмотря на скорбь, которую вызовет отдаление [от них] у моих верных и несчастных подданных, чьи возгласы уже звучат в моём сердце». Людовик XVIII также планировал воспользоваться этой возможностью, чтобы установить с императором личные отношения:

Однако, прибыв на земли Вашего Императорского Величества, я не смогу не испытать желания увидеть его, поблагодарить его за благодеяния, укрепить, если это возможно, связывающие нас узы дружбы, лучше, нежели в письмах, изложить ему состояние моих дел и испросить его советов. Поэтому я прошу позволить мне не останавливаться в Митаве, но продолжить путь с моим племянником […] и двумя-тремя сопровождающими лицами и провести пару недель в Петербурге подле Вашего Величества{2128}.

Отправив письма, извещающие о его отъезде, своим родственникам (включая королеву), послам и агентам, 10 февраля король с герцогом Ангулемским и свитой покинул Бланкенбург и 13 марта прибыл в Митаву. Его сопровождал специально присланный для этой цели Павлом I граф Шувалов{2129}. По прибытии королю была организована Торжественная встреча, и единственным разочарованием стало ожидавшее Людовика XVIII послание императора с отказом в его просьбе. В нём говорилось:

Что же до путешествия, которое оно [Ваше Величество. — Д. Б.) желает совершить в Петербург, даже сохраняя инкогнито, я с сожалением должен в нём отказать, несмотря на моё горячее желание увидеть Ваше Величество и сказать ему лично то, что я столь часто ему писал. Обстоятельства делают проект его путешествия в данный момент невозможным, и я прошу его остановиться в Митаве, где я постараюсь всем его обеспечить и оказать ему все дружеские услуги, которые от меня зависят{2130}.

Митава, которая сегодня называется Елгава, была присоединена к Российской империи лишь в 1795 г., после третьего раздела Польши. Украшение города — выделенный королю дворец герцогов Курляндских — был заложен ещё при Бироне и построен по проекту Б. Растрелли. Дворец сохранился до сих пор.

Живший там вместе с королём аббат Эджворт писал одному из своих друзей:

Никогда не думал, что в этом отдалённом и унылом месте можно найти столько великолепия. Дворец, который он [Людовик XVIII. — Д. Б.] занимает, — такое же прекрасное здание, как и те, что я видел во Франции. Там ему воздают все почести, которые положены сообразно его происхождению; разница между Митавой и Версалем не велика{2131}.

Сам же Людовик XVIII сравнивал своё пребывание в этом дворце с жизнью Якова II в Сен-Жермен-ан-Лэ{2132}. Здесь он пробудет до 22 января 1801 г., когда, в связи с изменением политической ситуации, Павел I откажет ему в гостеприимстве, и монарху придётся переехать в Варшаву{2133}.

Один из французов, посетивший Митаву в 1826 г., писал:

Я посетил Митаву; в этом городе, довольно хорошо построенном, поскольку он расположен среди песков и не может предложить путешественнику ни прогулку, ни живописные виды, достоин упоминания лишь дворец бывших герцогов Курляндских. Этот дворец особенно интересен для нас, поскольку в нем во дни преследований жили покойный король Людовик XVIII и принцы […] Нам показали спальню покойного государя: именно здесь в январе 1800 г.{2134} именитым изгнанникам от имени Павла I был объявлен приказ покинуть территорию России в течение двадцати четырёх часов. Не взирая на суровое время года, больной монарх отбыл без единой жалобы и, противопоставляя варварскому приказу отважную покорность, отправился на поиски убежища, где ему было бы позволено приклонить голову. Этот благородный изгнанник казался более королём, нежели государь, которого страх заставил оскорбить в его госте двойное величие — рождения и бедствий{2135}.

Особой честью, оказанной королю, было данное ему разрешение взять на службу сотню королевской гвардии{2136}. Кроме них, Людовик XVIII привёз в Митаву свиту из 82 человек, и они полностью заняли этаж в центральном крыле дворца, выселив из него местный суд и архивы. Однако по мере появления в Митаве всё новых и новых дворян, которых король хотел материально поддержать, французы стали селиться и за пределами дворца, и Людовик XVIII даже предложил, чтобы его гвардия обеспечивала порядок в городе{2137}.

К 1801 г. в Митаве находилось уже около 300 французских эмигрантов{2138}, из них 108 человек входили в Дом короля{2139}. «Хотя претенденту так и не позволили, как он надеялся, прибыть в Санкт-Петербург, — писал Мэнсел, — и его двор никогда не был столь роскошен, как двор Якова II в Сен-Жермене, очевидно, что описание двора […] Бурбонов в изгнании как „жалкое существование“ не соответствует действительности»{2140}.

Людовик XVIII воспользовался пребыванием в Митаве для того, чтобы реализовать свой давний проект. 11 сентября 1798 г. он подписывает обращение ко всем своим послам, в котором говорилось, что договорённость между двумя императорами — России и Священной Римской империи относительно свадьбы его племянницы наконец достигнута{2141}. Австрия долгое время не стремилась расстаться с принцессой: в контексте подписания мира с Францией в 1797 г. это казалось ей неуместным. Лишь когда в 1798 г. эти отношения испортились, согласие Франца II было получено. К этому времени о поддержке планов Людовика XVIII заявил Павел I, и они с Францем II разделили расходы на дорогу{2142}. 3 июня 1799 г. Мария-Тереза прибыла в Митаву, 10 июня состоялась свадьба. Павел I прислал новобрачным письмо и бриллиантовое колье. Для венчания был приглашён престарелый де Монморанси-Лаваль — кардинал и Главный раздатчик милостыни Франции{2143}. По сообщению Gazette de Hambourg, Людовик XVIII «произнёс должным благожелательным тоном: „Если бы это был праздник французов, моё счастье было бы полным, если бы я смог собрать здесь всех, кто отмечен, как вы, отважной верностью Королю, моему брату…“»{2144}

Вторая вставшая перед королём в 1797 г. проблема заключалась в том, что убежище требовалось не только ему самому, но и сражавшимся с республикой эмигрантам, которым после заключения Кампоформийского мира не было больше места на территории Священной Римской империи. Прежде всего это касалось знаменитого корпуса принца Конде, долгие годы воевавшего против Революции. История этого корпуса неоднократно описывалась в историографии{2145}, и это позволяет напомнить её здесь лишь в общих чертах.

Луи-Жозеф де Бурбон (1736–1818), восьмой принц Конде к концу 90-х гг. XVIII в. был уже не молод. Столь же знатный, сколь и короли Франции (поскольку, как и они, являлся потомком Людовика Святого), он с детства был предназначен для блестящей военной и придворной карьеры. Его крестными отцами стали король и королева, в три с половиной года принц получил одну из важнейших придворных должностей, сделавшись Главным распорядителем королевского двора (Grand Maître de France). Завоевав славу на полях Семилетней войны, он стал генерал-полковником пехоты (1780), побывал губернатором Бургундии. Этот образ храброго воина и знатного вельможи впоследствии активно использовала роялистская пропаганда. Так, например, в архиве одного из офицеров армии Конде хранится небольшой, в половину листа бумаги, парадный портрет принца, под которым была изображена рука, сжимающая шпагу, увенчанную короной. Ниже напечатано четверостишие:

Великий в объятиях Победы,

В Несчастье ещё более Велик.

Положением в обществе обязанный предкам,

Лишь своей руке он обязан Славой{2146}.

В этих строках, несомненно, присутствует напоминание о знаменитом предке Луи-Жозефа — Луи де Бурбоне, четвёртом принце Конде (1621–1686), прозванном Великим.

Во второй половине 1780-х гг. Конде имел репутацию либерального принца, однако воспротивился удвоению числа депутатов от третьего сословия в Генеральных штатах и после взятия Бастилии эмигрировал в Нидерланды, откуда перебрался в Турин, а затем и в германские земли. Вскоре после начала Революции он взялся за организацию армии, которая могла бы отстаивать дело Бурбонов. Первоначально в ней по большей части служили эмигранты, и там были рады всем, кто готов сражаться за короля.

Ф.Р. де Шатобриан позднее вспоминал:

Армия обычно состоит из солдат примерно одинакового возраста, одного роста и сходной силы. — Наша была совсем иной, беспорядочным объединением людей зрелых, стариков и спустившихся с голубятни детей […] Отец служил рядом с сыном, тесть — с зятем, дядя — с племянником, брат — с братом, кузен — с кузеном. В этом ополчении, каким бы смешным оно ни казалось, было нечто трогательное и достойное уважения, поскольку люди руководствовались искренними убеждениями{2147}.

Тем не менее к 1797 г. основу корпуса составляли закаленные в боях ветераны, которым Людовик XVIII отводил важную роль в своих планах по восстановлению монархии во Франции. Сохранить эту армию было для короля тем более важно, что он осознавал: немалое число его подданных воспримет помощь европейских держав как интервенцию.

К марту 1797 г. общая численность войск под командованием принца Конде составляла около 13 тысяч человек, хотя многие из них воевали под знаменами с лилиями исключительно за деньги: по большей части это были немцы и швейцарцы. В начале войн с революционной Францией принцам удавалось финансировать армию из собственных средств, сам Конде пожертвовал на это свои ордена и драгоценности. Впоследствии его войскам пришлось перейти на содержание иностранных держав: Австрии, а затем и Англии{2148}, но к 1797 г. стало очевидно, что корпус, расквартированный на юге Германии, необходимо куда-то эвакуировать и, по крайней мере, в ближайшем будущем сражаться ему не придется, поскольку отсутствует армия, к которой он мог бы примкнуть. Эмигранты могли рассчитывать всего на две великие державы, однако Россия до сих пор не отправляла солдат воевать против Франции, а Англия не располагала достаточным количеством сухопутных войск, чтобы их можно было противопоставить французам. Впрочем, и на эти страны роялисты, судя по всему, надеялись лишь в плане финансирования. «Признание Республики Императором Павлом, — писал Людовик XVIII в августе 1797 г., не замедлит и не ускорит падения Чудовища, но мне будет досадно, если Россия потеряет невинность»{2149}.

Предварительные условия мира между Австрией и Францией были подписаны в апреле 1797 г., и Людовику XVIII сразу же пришлось вести переговоры с Венским, Сент-Джеймским и Петербургским дворами о дальнейшей судьбе корпуса Конде. 12 мая 1797 г. король писал Конде из Бланкенбурга, что пытается договориться, чтобы император Священной Римской империи если и не позволил армии эмигрантов пересечь всю Германию, то по крайней мере разрешил ей добраться до Триеста, там погрузиться на корабли и отплыть на острова Джерси и Гернси, а если и этот вариант не пройдет, то в Португалию. Король признавал, что перспективы его не радуют, но это лучше, чем распускать армию. Одновременно он вступил в переписку с Россией, пытаясь выяснить, не возьмет ли Павел I корпус Конде к себе, если Англия заключит мир{2150}. А. А. Васильев полагает, что принц Конде вёл переговоры с Петербургом параллельно с Людовиком XVIII, и описывает последовавшие события исключительно как соглашение, заключенное между Павлом I и принцем Конде. Судя по всему, это не совсем так: король начал переговоры раньше{2151}, и именно он, как мы увидим в дальнейшем, принимал решение о переходе корпуса под российские знамена.

Основания опасаться, что Англия заключит мир, действительно были: страна устала от войны, расходы на неё многим казались непомерными, и посланцы Георга III неоднократно пытались договориться с французами. Этого так и не произошло, однако и корпус Конде оказался англичанам не нужен. Единственное, что они могли ему предложить — это работу по охране английских колоний, от чего французы с негодованием отказались{2152}. В итоге в сентябре 1797 г. англичане прекратили выплату корпусу жалования.

Между тем Петербургский двор вот уже несколько лет проявлял благосклонное внимание к армии Конде: ещё при Екатерине II Россия была не против оказать помощь и его войскам, и самому командующему{2153}. Правда, императрица прежде всего выказывала склонность предоставить солдатам Конде возможность создать колонию на территории России, что было для них, естественно, неприемлемо. Но это не мешало добрым отношениям между императрицей и принцем. В апреле 1795 г. она писала ему:

Я прошу вас […] быть полностью уверенным, что мои намерения, о которых я уже заявляла, бесповоротны, и что мне будет столь же приятно не обмануть внушенные вам надежды, сколь горестно видеть, что вы были вынуждены воспользоваться ими [данными мною обещаниями], поскольку они совершенно не соответствуют тем взглядам, которые у меня издавна были касательно блага Франции и Вашей Светлости. Но если так будет угодно Провидению, Ваша Светлость может быть уверен, что я постараюсь предложить Вам любое утешение, какое будет в моих силах, и предоставить условия, достойные вашего происхождения, вашей храбрости и остальных добродетелей{2154}.

После смерти Екатерины II Павел не отказался от данных матерью обещаний, к тому же с принцем Конде его связывали и личные отношения. Во время путешествия Павла Петровича по Европе под именем графа Северного, Конде в 1782 г. принимал его в своем замке Шантийи, который так понравился наследнику престола, что тот попросил принца прислать ему альбом с видами поместья и чертежами зданий, что и было сделано два года спустя{2155}. Многое из увиденного в Шантийи Павел повторил впоследствии в Гатчине. Произвело на него впечатление и иное: в России мать всячески старалась держать наследника на вторых ролях, тогда как Конде оказал ему воистину царский прием, едва ли не лучший во всей Европе. Став императором, Павел об этом не забыл. Хотя его письмо, отправленное принцу вскоре после восхождения на престол, 18 января 1797 г.{2156}, кажется значительно менее теплым, чем послание Екатерины, тем не менее уже 17 июля 1797 г. император предложил Конде «прибыть к нему», обещая: «Ваша Светлость найдет здесь достойное его убежище, и Вы можете быть уверены, что мне доставит удовольствие позаботиться о вашем благополучии»{2157}.

Павел явно стремился оказать французам благодеяние, однако сами они относились к идее переселиться на территорию его империи более чем прохладно — как к меньшему из зол. В июле 1797 г. Людовик XVIII в письме Конде выражал надежду, что пребывание армии на территории России долго не продлится{2158}. Россия представлялась французам странной, далёкой, варварской страной; принять её гостеприимство означало признать свое поражение. Вот как писала, например, об этом позднее Людовику XVIII его племянница, Мария-Тереза, находившаяся при Венском дворе:

Здесь довольно много французов, практически вся армия Конде. Сегодня я увижу их всех, по крайней мере тех, кто находится в Вене. Моя душа разрывается от вида этих несчастных людей, которые отправляются в это время года в такую страну, как Россия, и столь сильно удаляются от своей родины, стариков, которых везут на телегах по холоду, а зачем? Чтобы жить в пустыне, поскольку говорят, что страна, в которую они направляются, населена практически лишь казаками. Там они будут одиноки, почти полностью оторваны от новостей о том, что происходит. Я знаю, что означает не ведать о происходящем, когда это особенно интересно […]

Это и в самом деле лучше, чем умереть от голода; и всё же это печальное существование{2159}.

Пребывание в России действительно оказалось для многих солдат и офицеров Конде безрадостным, а переселение туда, притом что оно пришлось на зиму, непомерно тяжелым{2160}.

Существовала и ещё одна проблема: поскольку армия Конде состояла не только из французских дворян, но и из наёмников, то изначально не было понятно, возьмет ли Павел I на службу весь корпус или постарается от наёмников избавиться. Людовик XVIII делился с графом де Сен-При 31 августа 1797 г.:

Я надеюсь, что Павел I не будет щедр лишь наполовину, и что он позаботится о судьбе тех храбрецов, которые составляют наемные подразделения, в той же мере, в какой он собирается позаботиться о судьбе дворян, с которыми те делили и труды, и опасности, и славу{2161}.

Опасения были не напрасны: в итоге Павел I пригласил на русскую службу одних французов, сделав исключение для единственного немецкого полка{2162}.

Следует отметить, что хотя граф де Сен-При сам приложил немало усилий, чтобы переориентировать своего государя на более тесные связи с российским императором, к переговорам о переселении корпуса Конде в Россию он относился весьма скептически. Вот что он рассказывал об этом в своих мемуарах:

В Петербурге я встретил барона де Ла Рошфуко{2163}, которого г-н принц Конде отправил туда, чтобы договориться о переходе корпуса Конде на службу императора Павла. Барон никого не знал в России, он не особенно представлял себе, как за это взяться, и прибегнул к моей помощи, чтобы начать переговоры. Я написал князю Безбородко{2164}; к моему великому удивлению, дело стало продвигаться, практически не встречая затруднений. Тем не менее расходы на него были сколь значительны, столь и бесполезны. Однако Павел не скупился, когда речь шла об удовлетворении его прихотей. Поскольку он был переполнен воспоминаниями о нашей истории, ему льстило, что у него на службе будет потомок победителя при Рокруа{2165}. У него просил убежища один из Бурбонов; в этом было нечто возвышенное, что льстило его самолюбию и полностью соответствовало его рыцарственным устремлениям{2166}.

Впоследствии, когда по приглашению императора Конде оставит армию и прибудет в Петербург (честь, которой Людовик XVIII так и не удостоился), Павел I отплатит ему добром за добро: пожалует принцу один из петербургских дворцов, загородный дом, подарит 20 тысяч рублей и назначит ежегодную ренту для него самого и его семьи в 70 тысяч рублей. При дворе будут судачить, что принц остался при этом недоволен{2167}, однако письма самого Конде показывают, что он был впечатлён оказанным ему приёмом{2168}.

Очевидно, что императору было лестно выступать в качестве благодетеля и Людовика XVIII, и войск Конде. О том, что он принимал этот проект близко к сердцу, свидетельствует следующий эпизод. По сообщению английского посла, когда в Петербурге стало известно, что баварцы не пропускают через свою территорию французский корпус, Безбородко вызвал посла курфюрста Баварии и устроил ему от имени императора настоящий разнос, причём в выражениях, далёких от дипломатических, а в финале заявил, что Павел больше не желает видеть посла при своём дворе и думает отозвать русскую миссию из Мюнхена{2169}.

Тем не менее условия поступления корпуса на русскую службу были сформулированы Павлом I в адресованном Конде письме от 3 августа 1797 г. чётко и во многом жёстко:

1. Составляющие армию войска сохраняют свою нынешнюю организацию до тех пор, пока не прибудут на предназначенные им Квартиры, и тогда они будут переформированы в Подразделения Пехоты и Кавалерии в соответствии с моими указами, применяющимися в моей армии, однако каждый, тем не менее, сохранит без потерь свое жалование в соответствии с тем, что имеет сейчас у Вас;

2. все, составляющие ныне вашу Армию, поступят на мою службу в тех же званиях, которые они имеют на первое августа сего года, и ваши войска сформируют отдельный корпус за пределами общего состава моей армии […]

5. офицеры, составляющие вашу армию, могут оставить мою службу и попросить отставки по собственному желанию в те периоды, которые предписываются моим Воинским уставом, и те, кто оставит службу, будут вольны также покинуть мою страну или обосноваться на той территории, которая ранее была выделена колонистам;

6. ваши войска должны будут подчиняться на территории моей страны той же дисциплине и служить так же, как мои собственные, без единого исключения […] для меня невозможно терпеть на своей службе войска, которые носят форму, отличную от формы моих войск, любую кокарду, не такую, как в моей армии, и любые символы на знаменах, отличные от символики моей Империи. Я льщу себя надеждой, что Вы будете мне признательны за откровенность, с которой Я выражаю свои мысли предварительно с тем, чтобы избежать впоследствии любого недопонимания…{2170}

В постскриптуме Павел I приписал:

В данном письме я не затрагивал пункт о принесении войсками присяги, будучи полностью уверен, что Ваша Светлость сами почувствуете, что мне не подобает иметь при себе и на своей службе войска, не принесшие мне общепринятую присягу.

Послание написано в довольно холодном тоне, видно в нём и определённое недоверие к принцу: пообещав сохранить за французскими офицерами их звания, император подстраховывался и подчёркивал, что это коснется только тех, кто получил звание до принятия им соответствующего решения. Однако едва ли можно полагать, как утверждает Ф. д’Агэй, что «огромным сюрпризом для эмигрантов оказалась организация армии в соответствии с русскими порядками», а изначально предложение Павла I «предполагало значительную степень автономности»{2171}.

Попутно можно заметить, что интеграция эмигрантского подразделения в ряды армии другого государства не была изобретением российского императора: под испанским командованием давно уже сражались французские эмигранты во главе с маркизом де Сен-Симоном{2172}. Депутат от дворянства в Генеральных штатах, после роспуска Учредительного собрания, он эмигрировал в Испанию и создал «Католический и королевский легион Пиренеев», который иногда даже называли «легион Сен-Симона». Легион стал частью испанской армии и пребывал в таком качестве даже после заключения мира с Республикой. В 1796 г. маркиз сформирует и возглавит так называемое Бурбонское подразделение, которое просуществует в испанской армии до 1931 г., хотя с 1814 г. уже не будет формироваться из французских эмигрантов{2173}.

Окончательное согласие на переход корпуса на русскую службу было дано императором в начале августа 1797 г.{2174}, в середине сентября Людовик XVIII сообщил об этом принцу Конде{2175}. Однако в конечном счете французы, даже зная, что лучшего ожидать не приходилось, счастливы не были. Офицеры Конде оказались недовольны условиями жизни, перлюстрацией писем на родину и тяготами русской службы{2176}. Дальнейшая история корпуса оказалась печальной: использовав его в боях с французами во второй половине 1799 г., Павел I отдал армию Конде на содержание Англии, а вскоре после Люневильского мира между Австрией и Францией в июне 1801 г. она была распущена.

Так, с лёгкостью пойдя на приглашение в свои владения Людовика XVIII и корпуса Конде, Павел I с той же лёгкостью от них избавился. Свидетельствует ли это о том, что император не испытывал к королю никакой личной симпатии, дав тому приют и содержание лишь по политическим соображениям? Несомненно. Изначально Павел I, не до конца адекватно оценивая возможность России влиять на европейские дела, видел себя миротворцем и полагал, что в его силах добиться всеобщего блага: и для России, и для Франции, и для Пруссии, и для имперских государств, и для Бурбонов. К 1799 г. все эти планы рассыпались как карточный домик. И хотя российский император не отказывался от признания Людовика XVIII законным королём и титуловал его по всем правилам дипломатического протокола как «пресветлейшего, превосходительнейшего и державнейшего Государя, нашего Любезнейшего брата и друга»{2177}, это не помешало ему, когда возникла такая необходимость, отказать «брату и другу от дома».

Между тем положение власти во Франции оставалось неустойчивым. Переворот 18 фрюктидора позволил республиканцам достичь тактических целей, но не решил ни одной из стоявших перед Директорией проблем.

В историографии бытует утверждение о том, что «правительство вынуждено было вести борьбу на два фронта: против монархистов, включая их непримиримое крыло — роялистов, и против остатков партии монтаньяров-якобинцев, не смирившихся с поражением 9 термидора. Не располагая достаточной опорой в стране, Директория сплошь и рядом прибегала к государственным переворотам как к средству сохранения власти. Причём она не стеснялась в борьбе с монархистами звать на помощь якобинцев и наоборот. Такая политика тактических союзов то с одной, то с другой из крайних партий в зависимости от того, кто считался главным врагом в данное время, получила название „политика качелей“»{2178}.

Эта точка зрения, во многом верная по форме, опирается как на знаменитый лозунг того времени: «Ни короля, ни анархии», так и на выражение «политика качелей», активно употреблявшееся ещё историками XIX в.{2179} И всё же она нуждается в уточнении: при Директории монархисты и якобинцы отнюдь не были равнозначными силами. Ещё в 1971 г. в монографии, посвящённой антиякобинскому перевороту 1798 г., Сюратто писал: «Остаётся только выяснить и осознать, соответствовала ли эта ситуация настоящему заговору (это не так) или настоящей опасности (это отнюдь не так) или же, на худой конец, были ли Директория и её сторонники искренними, думая так или заставляя так думать? Выборы VI года не были, как пишут, „в основе своей проякобинскими“, а опасность была лишь краткосрочной»{2180}. Тридцать лет спустя, в специальном исследовании, посвящённом неоякобинизму, Б. Гэно пришёл к выводу о том, что неоякобинизм, хотя и эволюционировал в сторону парламентской партии в современном смысле слова, так и не породил никакой теории, способной стать республиканской альтернативой{2181}. Он оставался течением, конгломератом личных связей, пользующимся определённой поддержкой на местах. Неоякобинцы стремились к «обновлению» и «демократизации» республиканских институтов, не имели чёткой стратегии, разрывались между ностальгией по «прекрасным денькам 1792 года» и стремлением объявить «отечество в опасности»{2182}.

Таким образом, реально в стране соперничали всего две основные политические силы, и роялисты не теряли надежды на завоевание власти. Казалось, что самое разумное для них — идти прежним путём: готовить при английском финансировании восстание внутри страны. В конце 1797 г. Уикхэм сообщал, что Ж.-Ф. Вовильер (Vauvilliers){2183} и К. Журдан (Jourdan){2184} призывают Англию продолжать «активное, хотя и тайное участие во французских делах», имея дело с «партией умеренных». Два других столпа их плана: всеобщее восстание в южных департаментах Франции, если ведущиеся Директорией войны потребуют реквизиций, и подготовка к удару в Париже, по поводу которого, отмечает Уикхэм, «депутаты сказали, что у них есть разработанный план, который они готовы представить британскому правительству»{2185}. Время очень быстро показало, что эти проекты нуждаются в корректировке.

В феврале 1798 г. Уикхэма сменил Джеймс Тэлбот (Talbot) — молодой родственник лорда Гренвиля, которого тот хотел пристроить в английское посольство в Швейцарии. Ему пришлось гораздо сложнее, чем предшественнику: с самого начала года на территории швейцарских кантонов начали возникать дружественные Франции «республики-сёстры». Тэлботу предстояло действовать в подполье, лишённому дипломатического прикрытия. Перед отъездом из Лондона Гренвиль дал ему следующие инструкции: если французы нападут на Швейцарию, Тэлбот должен будет способствовать подготовке восстания в южных и восточных провинциях Франции. Если же этого не произойдёт, и Швейцарии с Францией удастся договориться, основной упор ему нужно будет сделать на подготовке победы роялистов на выборах в 1798 г.

Для начала Тэлбот восстановил швейцарский канал финансирования французских эмигрантов, причём деньги шли преимущественно через А. д’Андрё в Швабское агентство; сразу по приезде Тэлбот передал ему £20 000. Однако быстро выяснилось, что от ставки на новые выборы придётся отказаться. При первой же встрече англичанина с членами Швабского агентства они поставили его в известность, что после принятия 12 плювиоза VI года (31 января 1798 г.) закона о том, что полномочия вновь избранных депутатов будет утверждать нынешняя легислатура, шансов использовать предстоящие выборы больше не осталось{2186}. Приходилось надеяться лишь на внутреннюю слабость режима.

18 февраля 1798 г. де Преси направил д’Аварэ письмо{2187}, в котором говорилось:

Со всей определённостью внутри Директории существуют разногласия, и они неминуемо приведут к новому взрыву. Его ожидают в Париже вот уже восемь дней, и, по слухам, за ним будут стоять Баррас и Бонапарт. Они сблизились, но это не может быть искренне. Никто точно не знает, каковы проекты стоящих за ними группировок, но все с уверенностью сходятся на том, что произойдёт изменение в форме государственного устройства. Роспуск Советов, уменьшение членов Директории до трёх или до одного, Бонапарт в качестве генералиссимуса, ограничения или роспуск первичных собраний — вот основные меры, которые, как все предполагают, и не без оснований, будут приняты.

Как мы теперь знаем, значительная часть этих планов будет реализована только после переворота 18 брюмера; тем любопытнее, что они сформировались уже тогда.

В том же письме де Преси представлял королю нового верного сторонника — Пьера-Поля Руайе-Коллара (1763–1845). Ротюрье, адвокат Парижского парламента, он вначале принял Революцию, но после переворота 31 мая — 2 июня вынужден был скрываться. В 1797 г. он был избран депутатом Совета Пятисот, изгнан после переворота 18 фрюктидора и предложил свои услуги королю{2188}.

Де Преси передавал монарху слова Руайе-Коллара о том, что пока что роялистская партия слишком слаба, необходимо выжидать.

В эти же месяцы окружение короля занялось поисками «своего» полководца, которого можно было бы противопоставить Бонапарту. Самой подходящей кандидатурой казался генерал Л.-А. Бертье{2189}: его мать, Мари-Франсуаза много лет назад занимала должность камеристки (femme de chambre) графа Прованского, а сам Луи-Александр, хотя и был одним из руководителей Национальной гвардии, зарекомендовал себя в первые годы Революции искренним роялистом{2190}.

К Бертье было решено отправить графа д’Отфора (Hautefort), служившего до Революции в Доме графа Прованского и бывшего одним из его доверенных лиц. Д’Отфор был уполномочен сделать Бертье выгодное предложение, которое следовало держать в тайне, пока (и если) вверенные генералу войска не будут брошены против роялистов восточных провинций. По неизвестным причинам д’Отфору так и не удалось вступить с Бертье в контакт{2191}.

В инструкциях д’Отфору{2192} говорилось:

Цель миссии г-на** — завоевать на сторону Короля генерала Бертье или, при невозможности, другого значимого генерала. Г-н Бертье по своим талантам, образованию, отстранённости от революционных преступлений имеет много возможностей быть полезным, и Король не испытает тяжёлых чувств, принимая его услуги. Местоположение его армии также делает его подходящим более, нежели любого иного, для того великого дела, которым г-н ** предложит ему заняться. Движение в Юра, Лионнэ и средиземноморских провинциях предоставит ему предлог для того, чтобы выступить с лучшей частью его армии якобы против восставших, а на самом деле, чтобы с ними воссоединиться. Г-н** предложит ему, чтобы г-н герцог Беррийский оказался неподалёку от его армии через два дня после того, как она восстанет, если ранее он не сможет скрытно оказаться в восточных провинциях.

Бертье полагали подходящей кандидатурой ещё и потому, что человек его типа не должен торговаться, слава для него все, а не существует ничего более славного, чем роль, которая ему уготована. Тем не менее Король желает даровать ему звание генерала-лейтенанта и красную ленту, которые г-н герцог Беррийский передаст ему по прибытии от имени Е. В.

Если он будет недоволен и захочет место в Совете, к примеру, чтобы отвечать за военные дела, то г-н ** попытается объяснить ему, что это замедлит и затруднит его карьеру военного. Тем не менее, если он станет твёрдо настаивать, ему это будет обещано.

Если его предпочтения касаются управления провинцией, Король согласен ему его вручить.

Графу также было дано право обсуждать и обещать милости приближённым генерала Бертье. Если же генерал посчитает, что в заговор необходимо вовлечь вышестоящих лиц, пусть даже из членов Директории, эти полномочия также были дарованы. Любопытно, что, на случай, если понадобятся деньги, графу было рекомендовано обратиться к А. д’Андре — «единственному, кому можно поручить попросить их у Англии».

Вскоре после этого правительство лишилось своего главного защитника — Бонапарта. Весной 1798 г. начались приготовления к его Египетской экспедиции, в мае флот вышел в море. Падение Директории казалось неизбежным, нужно было лишь дождаться, пока плод созреет.

Не зная, по всей видимости, о состоявшемся разговоре Тэлбота с членами Швабского агентства, королевский двор направил герцогу д’Аркуру поручение встретиться в Лондоне с Уикхэмом и добиться от него финансирования подготовки выборов. Для этого изначально хотели запросить £54 650, затем согласились уменьшить эту сумму до £34 000, однако лорд Гренвиль отказал. Он согласился выделить лишь £6750 на субсидирование уже существующих организаций. Из приложенной к записке росписи расходов видно, что эти деньги в основном предназначались роялистам Пуату, Бретани, Нижней Нормандии, Орлеаннэ, Берри и Шартра{2193}.

Раскинутая роялистами по стране сеть от переворота 18 фрюктидора почти не пострадала, наибольшее количество сторонников у короля по-прежнему было на востоке и на западе. В одном только Финистере, как показывало донесение отправленного в Бретань маркиза де Ла Буасьера (La Boissiere), при необходимости готовы были поставить под ружьё почти 12 тысяч человек{2194}. К середине года управление контрреволюционным движением было полностью восстановлено. Как докладывали Людовику XVIII его агенты, «вся линия от Лиона до Бордо через Перигё, Родез и т. д., а также от Лиона до Марселя по правому берегу Роны отлично функционирует»{2195}. В июле 1798 г. был реорганизован и Филантропический институт, его окончательно превратили в хорошо структурированную частично подпольную роялистскую организацию{2196}.

Проблемным местом оставалась только столица. Парижское агентство так и не оправилось после разгрома; как писал графу д’Аварэ граф де Товенэ, «я склонен думать, что наш резидент в Париже — мошенник, сговорившийся с Директорией»{2197}. Пытаясь выправить ситуацию, Людовик XVIII создал новую структуру во главе с А. д’Андре. В помощь ему были приданы двое других агентов: аббат О. Шарбонье де Кранжеак (Charbonnier de Crangeac){2198} занимался религиозными делами, П. Кайро (Cairo) — торговец из Марселя, которого д’Андре хорошо знал с тех времён, когда тот работал над развитием сети Филантропического института, отвечал за связь с Институтом{2199}.

Однако те нити, которые шли к графу д’Антрэгу, оказались оборваны. Он пытался оправдаться, жаловался, что король несправедливо с ним поступает, не отвечая на его письма, клялся, что большую часть документов он сумел уничтожить{2200}. Видимо, у Людовика XVIII оставались какие-то сомнения, и он попросил Курвуазье высказать по этому поводу свои соображения, но тот в обширном мемуаре справедливо доказал, что трудно причинить больший вред роялистскому движению, чем это сделали захваченные у д’Антрэга бумаги{2201}.

Была и ещё одна потеря. Как доносил в Митаву аббат Дюмонте (Dumontet), секретарь графа де Монгайяра, граф предлагал свои услуги королю Швеции, маркграфу Баденскому, Павлу I и, наконец, нашёл взаимопонимание с послом Франции в Гамбурге. Тот передал графа на попечение К. Робержо (Roberjot){2202}, который заявил де Монгайяру, что такое количество французов предлагает свои услуги правительству что донесения иногда лежат без движения по полгода — году, но взялся написать напрямую своим знакомым Ребелю или Мерлену (из Дуэ). Вскоре поступил ответ: отныне граф может считать себя «под защитой Республики». Первым заданием, данным де Монгайяру Директорией, стало написание мемуара, доказывающего реальность существования заговора Пишегрю, в который во Франции всё ещё мало верили. По словам аббата, граф успешно справился с поручением, к тому же (уже по своей инициативе) нарисовал в своём сочинении «отвратительные и мерзкие портреты Людовика XVIII, г-на Принца Конде, Питта и других»{2203}. Впрочем, взамен через того же Робержо роялистам удалось наладить канал дезинформации при помощи предложившего свои услуги Директории морского офицера Гранпре (Grandpre){2204}.

Тем временем полный энтузиазма Тэлбот стал разрабатывать план физического устранения членов Директории. В шифрованной депеше от 3 мая он информировал Лондон: «Некоторые из высланных французских депутатов разработали проект нанесения удара в Париже группой решительных людей»{2205}. Тэлбот не называл имён этих депутатов, но известно, что, в частности, он встречался в Аугсбурге с Руайе-Колларом, который должен был стать одним из главных действующих лиц. В течение лета он пришёл к выводу, что большинство департаментов готовы к восстанию, Тэлбота заверили, что роялисты могут рассчитывать на несколько генералов и двести-триста офицеров и в самом Париже. По мнению заговорщиков, нужно только свергнуть Директорию, и это будет стоить примерно миллион ливров (около £40 000).

26 ноября 1798 г. Тэлбот отправил послание Гренвилю, в котором проинформировал министра о заговоре открытым текстом. Письмо показалось ему столь важным, что он не рискнул доверить его почте и отправил с ним в Англию своего брата, Роберта. Ответ лорда Гренвиля положил конец всем этим планам: государственный секретарь по иностранным делам написал, что подобный заговор «абсолютно несовместим с Честью и гуманизмом, которые […] ныне характерны для цивилизованной Нации и необходимы для соблюдения Законов и правил цивилизованной войны»{2206}.

Иными словами, в течение 1798 г. французские роялисты так и не смогли перехватить у республиканцев инициативу, их планы остались довольно расплывчатыми и ни во что не вылились. Этот год для судеб Французской республики оказался важен иным: к внутриполитическим проблемам Директории добавились внешнеполитические. Если в начале года лишь Англия продолжала из последних сил сопротивление Революции, то к концу года ситуация изменилась.

Египетский поход Бонапарта, начавшийся в мае 1798 г., привёл к тому, что Франции объявила войну Османская империя. Неготовность республиканцев пойти на всеобщий мир заставила Павла I отказаться от роли миротворца. Захват французами Мальты он воспринял как личное оскорбление. 23 декабря 1798 г. была подписана конвенция между Российской и Османской империями, позволявшая русским судам миновать проливы. В том же месяце сложился союз между Россией, Англией и королевством Обеих Сицилий, ставивший своей первой задачей освобождение от французов территорий итальянских государств. Австрия оставалась нейтральной, но после того как Франц II дал согласие на проход русских войск, в марте 1799 г. Франция объявила ей войну. К союзникам присоединилась и Швеция. Сложилась вторая антифранцузская коалиция. В отличие от первой, в ней не было Пруссии: хотя Англия и Россия предлагали ей субсидии и 40 000 российских солдат, чтобы она разорвала союз с Францией, они не достигли успеха{2207}. Но существовало и два других отличия: на сей раз все страны были очень настроены действовать сообща, и впервые за годы революционных войн российская армия под командованием А. В. Суворова пришла в Европу. По дороге к театру военных действий Суворов заехал в Митаву к Людовику XVIII, и оба остались довольны этой встречей{2208}.

Победа казалась тем более близка, что Директория не могла опереться на лучших полководцев: Бонапарт был в Египте, Гош скончался ещё в конце 1797 г., Моро побаивались и сомневались в его лояльности. Войска Директории быстро разгромили Неаполитанское королевство, но уже с мая 1799 г. восстания на Апеннинском полуострове при поддержке войск союзников заставили французов отступить из Италии. Эрцгерцог Карл во главе австрийских войск не давал им покоя в Швейцарии и на берегах Рейна.

Так, в 1799 г., в четвертый раз за революционное десятилетие, реставрация монархии стала казаться роялистам особенно близкой. Как некогда Франция устала от правления Национального Конвента, теперь она устала от Директории. Политическая и финансовая нестабильность, постоянные государственные перевороты, сменившиеся поражениями победы — даже республиканцы начинали всё чаще задумываться о последнем государственном перевороте, который положил бы всему этому конец. Роялисты же имели все основания надеяться, что режим рухнет, стоит его подтолкнуть. Как отмечал Мэнсел, «к 1799 г. […] Франция стала ещё более роялистской […] В ноябре 1799 г. даже в Бельгии, к которой до 1789 г. Бурбоны не имели никакого отношения, восставшие крестьяне кричали: „Да здравствует Людовик XVIII!“»{2209}. «Между июнем и ноябрём 1799 г., рассказывают авторы современного обобщающего труда о Французской революции и Империи, — газеты, которые требовали „охранительной сдержанности“ (moderation conservatrice) и защиты Конституции III года, всё больше и больше вносили свой вклад в формирование представлений о всеобщем кризисе, которое порождало страх, что абсолютно не соответствовало реальной политической, экономической и социальной ситуации. Именно путём создания этой „чёрной легенды“ Директории, от которой полностью не освободилась и современная историография, постепенно навязывалась необходимость прибегнуть к чудесной помощи „спасителя“»{2210}. Здесь, несомненно, речь идёт о грядущем пришествии Наполеона, но абсолютно эти же факторы играли на руку и Людовику XVIII.

В апреле 1799 г. состоялись выборы в Законодательный корпус. Они вновь сопровождались многочисленными нарушениями и, как и в 1798 г., принесли победу неоякобинцам. Но если тогда благодаря перевороту 22 флореаля VI года (11 мая 1798 г.) выборы в ряде департаментах были кассированы и более сотни левых депутатов лишились своих мандатов, то теперь ситуация сложилась иначе. Собравшийся 20 мая новый состав депутатов потребовал у Директоров отчёт за многочисленные военные поражения и унижение Законодательного корпуса. На новое противостояние с Советами Директория не решилась. Войдя в неё в начале июня, Сийес договорился с Баррасом, и 30 прериаля VII года (18 июня 1799 г.) был произведён очередной государственный переворот: при поддержке Советов и армии из Директории был исключен Трейяр, а затем Мерлена (из Дуэ) и Ларевельера-Лепо, которых депутаты обвиняли в прошлогоднем перевороте, заставили «добровольно» подать в отставку. Уступив силе, оба заявили, что уходят не из страха, а ради блага Республики{2211}. На их места были избраны Луи-Жером Гойе (1746–1830) — депутат Законодательного собрания и министр юстиции времён Конвента, Пьер-Роже Дюко (1747–1816) — депутат Конвента и цареубийца, а затем депутат Совета Старейшин, Жан-Франсуа Мулен (1752–1810) — революционный генерал, не раз сражавшийся с роялистами. Также были заменены многие министры.

Поражения на фронтах спровоцировали и принятие 24 мессидора VII года (12 июля 1799 г.) так называемого Закона о заложниках, разрешавшего властям тех департаментов, где имели место убийства по политическим соображениям или восстания, брать в заложники родственников эмигрантов и других подозреваемых в совершении соответствующих преступлений. В ответ на эти меры возросла активность роялистов, начались мятежи. Р. Дюпюи писал: «В 1799 г. победы коалиции в отсутствие Бонапарта заставили республиканские армии отступить как в Италии, так и в Голландии, Германии и Швейцарии. Столь давно ожидаемый шанс, казалось, выпал, роялистские агентства докладывали о состоянии общественного мнения, на Западе руководители [мятежа], почти все дворяне, договорились нанести совместный удар по главным городам региона, от Ле Мана до Нанта и Сен-Бриё»{2212}.

Летом 1799 г. Mercure britannique писал о том, что Директория в упадке, слаба, авторитет её низок.

Этот момент наиболее важен и для Франции, и для Европы. Революция превратилась в лабиринт, в котором все её сторонники не знают, где искать путеводную нить; Республика склонится либо к анархии, либо к королевской власти{2213}.

В начале августа разразился роялистский мятеж в Тулузе, провинции юга вспыхивали одна за одной. В середине октября полыхнула Вандея, хотя размах военных действий там и был куда скромнее, чем во время первой и второй вандейских войн{2214}.

«Французские армии терпели поражения и отступали под ударами соединенных сил коалиции. Осенью 1799 г. правительственная власть была почти иллюзорной. Правительство Директории было не только окружено всеобщим презрением — оно само себя чувствовало настолько беспомощным, что искало любой возможности поскорее спихнуть кому-нибудь власть, каким угодно способом сойти со сцены […] Пять лет правления термидорианцев привели страну к состоянию почти неизлечимого недуга — расстройству экономики, финансов, общему развалу административного организма, систематическим нарушениям конституционных основ, беззаконию, произволу, глубокому общественному недовольству, всеобщему разочарованию»{2215}.

Образные строки Манфреда содержат в себе, разумеется, изрядное преувеличение, однако и роялисты видели ситуацию схожим образом. Им казалось, что победа буквально в одном шаге, нужно лишь грамотно распорядиться открывающимися возможностями. Седьмой год существования Республики должен был стать последним. В донесениях английских информаторов говорилось, что у Республики нет сил даже на то, чтобы подавить восстания внутри страны:

Франция в настоящий момент устала от славы и нищеты, от свободы и рабства, она истощена, у неё нет ни торговли, ни денег […] Поражение флота показало ей, что она не непобедима. Восстание во многих департаментах заставило подозревать, что цепи свободы{2216} могут быть разбиты так же, как и цепи рабства, она ненавидит своих хозяев, поскольку они не соблюдают даже ту смешную конституцию, которая рассматривалась как убежище после бури{2217} и которая оказалась лишь пропастью, поглотившей таланты и добродетели{2218}.

По плану лорда Гренвиля «русская армия должна была атаковать в Голландии и соединиться с английским десантом. Австрийские войска, пройдя через Германию и Швейцарию, должны были выйти к Рейну. Русские, австрийские и турецкие войска планировали изгнать французов с Апеннинского полуострова. В то же время в Италии, Швейцарии и Нидерландах должны были подняться восстания против французской оккупации. Во Франции роялисты запада и юго-запада должны были взяться за оружие, а Прованс — призвать генерала Пишегрю, который перейдёт границу во главе армии, состоящей из русских и эмигрантов»{2219}.

Этот план стал следствием одновременно и анализа политической ситуации во Франции, и определённого переосмысления Великобританией своей стратегии. Среди тех, кто отвечал за помощь французским роялистам, к 1799 г. развернулась дискуссия о том, почему успех до сих пор не достигнут. Автор трёхтомной биографии Питта-младшего Дж. Эрман сформулировал этот вопрос так: «Мы сделали слишком мало или слишком много?» Привёл бы более высокий приоритет к лучшим результатам, как считал, в частности, У. Уиндхэм (Windham){2220}, стремившийся сконцентрировать войска антифранцузской коалиции, чтобы помочь роялистам? Не мудрее ли будет обозначить чёткие пределы, как начал думать Г. Дандас (Dundas){2221}, предоставляя деньги, оружие и снаряжение, занимаясь некоторой координацией, но не отправляя английских войск{2222}, которые куда более осмысленно использовать для борьбы за колонии?{2223} В любом случае англичане склонялись к тому, что одними только военными действиями на фронтах ничего не добьёшься. Как писал Уиндхэм лорду Гренвилю 17 мая 1799 г.: «С моей точки зрения, никакое радикальное лекарство от беспорядков никогда не подействует, иначе как в самой Франции»{2224}. С этим был согласен и Дандас.

Английским планам, в которых важнейшая роль отводилась интервентам, не суждено было реализоваться: во второй половине года положение на фронтах начало меняться. Республиканским армиям с трудом, но удалось сдержать напор иностранных войск. Осенью Россия, недовольная тем, как Австрия выполняет союзнические обязательства, вышла из коалиции.

В окружении Людовика XVIII, напротив, в первую очередь, уделяли внимание тому, что происходит внутри страны. Реставрация монархии казалось столь близкой, что в мае-июне 1799 г. Людовиком XVIII была создана новая структура — Временный королевский совет, который должен был взять после нее власть в свои руки до тех пор, пока один из принцев не прибудет на французскую землю. В него вошли президент де Везэ, А. д’Андре, аббат де Ла Мар, Руайе-Коллар, шевалье де Куаньи (Coigny){2225}, маркиз де Клермон-Гальранд и ряд других агентов короля; планировалось и включение в Совет генерала Пишегрю. Для них было подготовлено множество инструкций, к которым мы ещё вернёмся{2226}.

Многочисленные донесения, которые получал король, свидетельствовали о нарастающей роялистской активности, которой республиканцы не хотят или не умеют дать отпор. Процитирую один из таких документов, озаглавленный «Выдержки из секретных докладов, сделанных Министерству полиции центральными комиссарами и другими агентами». Он был составлен в вандемьере VIII года (в октябре 1799 г.):

Эврё, 26 вандра. Настроение жителей Эврё таково, что если роялистам придёт в голову появиться хотя бы в количестве сотни человек, они овладеют городом […] Мы располагаем доказательствами того, что руководители роялистов состоят в переписке с центральной администрацией и её отделами{2227}.

Сарт, 26 вандра. Роялисты вступили в [Ле] Ман, не встречая ни малейшего сопротивления. Они оставались там весь день и большую часть ночи с 23-го на 24-е, убили генерала Симона, командира бригады 30-го дивизиона и председателя военного совета, разграбили денежные хранилища, опустошили арсенал, где нашли 1200 ружей, шесть пушек, порох и пули […] открыли двери тюрьмы…{2228}

Впервые королю приходилось беспокоиться не о том, насколько широко монархическое движение, а о том, чтобы люди, примкнувшие к роялистам, его не скомпрометировали. Король писал графу д’Аварэ:

Важный сюжет занимает моё внимание и затрагивает мои чувства — это отдельные случаи убийств, которые происходят в западных и южных провинциях. Я не только высказываю неодобрение тем, кто, не вступив в Королевскую армию, дабы сражаться под её почтенными знамёнами, осмеливается разбойничать, прикрываясь моим именем, но я также не могу не увидеть в этих преступлениях гнусные действия нескольких негодяев, совершаемые для того, чтобы дать узурпаторам моих прав постоянный предлог, позволяющий оболгать мои намерения и мои планы проявить милосердие. Великий Боже! На что я могу рассчитывать, проявляя ко всем чувства отца и благодетеля, если несколько орд разбойников позволяют себе подстрекать к преступлениям и совершать их во имя законного Короля?{2229}

Людовик XVIII мог быть доволен: посеянные им «зубы дракона» проросли, и даже обильнее, чем он мог надеяться. В течение нескольких лет король делал всё, чтобы организовать контрреволюционное движение, обеспечить монархистам связь, финансирование, на которое могли закупаться оружие и боеприпасы, а экономическая и политическая ситуация в стране придали движению ещё больший размах.

Тем не менее Малле дю Пан писал в Mercure Britannique 10 августа 1799 г.:

Элементы огромной роялистской партии существуют, но без лидеров, без согласия между собой, без денег, без оружия, без власти, без мест сбора, да и самой партии ещё предстоит сформироваться. Четыре пятых французов испытывают отвращение к своему правительству, но не стоит забывать Дэвида Юма{2230}: ошибкой английских роялистов в годы республики стало то, что они рассматривали всех, кто жаловался на новый порядок, как сторонников монархии{2231}.

Не вызывает сомнений, что известный журналист не видел того, чего видеть не хотел: и деньги, и оружие, и согласие между собой, всё это у роялистов имелось. Прав он был лишь в одном: полного подчинения многочисленных монархических группировок своим планам королю добиться так и не удалось. Вместо того чтобы подняться согласованно, в нужный момент, повинуясь команде из единого центра (если, конечно, это было возможно с учётом средств связи того времени), монархисты в различных регионах страны во многом действовали сами по себе. Для того чтобы нанести властям решающий удар, этого, очевидно, было недостаточно, что заставило Митавский двор параллельно разрабатывать несколько планов, которые могли бы принести успех и помочь роялистам овладеть столицей.

Один из них был связан с Баррасом, которого всё ещё рассчитывали привлечь на свою сторону, поскольку политическая нестабильность увеличивала шансы на потерю им своего поста. Тот сценарий, который будет реализован 18 брюмера, мечтали воплотить в жизнь многие. Существовал, к примеру, проект Ш.Л. де Семонвиля (Semonville){2232}, по которому аналогичный переворот должен был совершить генерал Б. К. Жубер (Joubert){2233}. По словам Ида де Невиля, между Семонвилем и Жубером была уже достигнута окончательная договорённость, генерал женился на приёмной дочери посла, но в этот момент неожиданно получил назначение на итальянский театр военных действий. Заговорщики решили, что после первой же громкой победы Жубер вернётся в Париж, но 15 августа 1799 г. в битве при Нови генерал погиб{2234}. Если бы эти планы реализовались, Баррасу в новой системе едва ли нашлось бы место.

Баррас сам выступил инициатором переговоров с Людовиком XVIII ещё в первой половине 1799 г. при посредничестве того же Фош-Бореля, который ранее вёл переговоры с Пишегрю. Инициатива постоянного члена Директории вызвала немалую настороженность короля — как он писал графу де Сен-При, «авантюры моих прежних агентов сделали меня подозрительным»{2235}. Король даже специально просил своих людей во Франции убедиться, что его не обманывают и переговоры ведутся именно с Баррасом{2236}. Ещё более скептически относился к этим переговорам д’Аварэ, написавший Людовику в марте: «В деле Барраса я не верю ни во что надёжное или благоприятное. Он настолько бесчеловечен, что более невозможно в нём видеть никого, кроме грязного интригана»{2237}.

Несмотря на это, Людовик XVIII посчитал нужным запросить согласие на эти переговоры у Павла I. Император согласие дал, и в апреле в Митаву прибыл посредник, маркиз де Мэзонфор (Маіsonfort){2238}, который изложил королю все преимущества договора именно с Баррасом: тот якобы не собирался оставаться ни при дворе, ни у власти, а хотел только прощения и денег. В июле Людовик XVIII передал через графа де Сен-При, а тот далее через одного из друзей Директора патентные письма, обещавшие Баррасу прощение и компенсацию: жалование Директора за два года, то есть около 12 миллионов турских ливров, включая два миллиона для его соратников. Подробности договора были сообщены в Петербург и Лондон, которые взялись найти деньги{2239}.

Тексты и доклада Мэзонфора, и патентных писем в исторической литературе приводятся{2240}, однако очень сложно понять, существовали ли они когда-либо в реальности. Гойе, один из Директоров, в воспоминаниях и вовсе пытается представить эти переговоры как мелкую интригу, которую секретарь Барраса вёл с людьми Фош-Бореля, «которые его обманывали или были сами обмануты»{2241}. В мемуарах Баррас также рассказывает эту историю{2242}. О Фош-Бореле он пишет с большим презрением как об интригане, к рукам которого прилипали немалые денежные средства, выделенные англичанами на подкуп республиканцев. В воспоминаниях полностью приводятся несколько писем Фош-Бореля, а также более полный текст патентных писем, датированных 10 мая 1799 г. Впрочем, Баррас утверждает, что он был и оставался республиканцем, и Директория знала обо всех переговорах{2243}.

Другие планы были связаны с генералом Пишегрю, хотя в окружении Людовика XVIII и отсутствовало единство по вопросу о том, стоит ли его использовать и в каком качестве. В июне 1799 г. президент де Везэ писал графу д’Аварэ:

Пишегрю, которого я лично не знаю, быть может, и разумный человек, а возможно, кроме того, он стал честным роялистом. Тем не менее 18 фрюктидора разумности ему не хватило. В то время он, без сомнения, ещё придерживался революционной системы, прикупил аббатство во Франш-Конте, которым пользовался без зазрения совести. Всё это звучит не слишком ободряюще для духовенства и для людей с твёрдыми принципами […] Когда Пишегрю командовал республиканскими армиями или заседал в совете во главе партии, которая считалась значительной, то благо, которое он мог принести, могло заставить Короля даже включить его во Временный королевский совет. Но в настоящее время Пишегрю не имеет того значения и не настолько полезен, он практически превратился в обычного человека, и места Королевского агента будет для него достаточно{2244}.

Напротив, находившийся в Эдинбурге шевалье д’Эн был полон энтузиазма:

Если правление пяти парижских Неронов и ненавистная республика вместе с ним не будут свергнуты, я думаю абсолютно так же, как и вы, месье, что в этом случае последовать примеру Монка будет тем лучше, что бывшему республиканскому генералу не придётся вторгаться во Францию с королевским знаменем в руках. Он призовёт в условленное место на границах с Юра под знамёна Конституции 95 года всех явных и тайных врагов тех, кто столь дерзко нарушил её 18 фрюктидора. Он сможет надеяться заставить тем самым сдать позиции армии Директории и дезорганизовать их, создав [в то же время] армию, которая будет полностью в его распоряжении, если только Англия согласиться на протяжении шести месяцев её финансировать. За первым же успехом этой армии последует смена трёхцветного знамени на белое{2245}.

Людовик XVIII одно время вынашивал планы поставить Пишегрю во главе русских войск, которые бы предоставил Павел I{2246}. Существовал и иной проект, который разрабатывали Ид де Невиль при помощи шевалье де Куаньи и графа де Креноля (Crenolles){2247}. Было решено, что де Невиль отправится в Англию к Месье, чтобы получить его одобрение и необходимые деньги, причём будет действовать от имени более известного принцу шевалье де Куаньи. Граф де Креноль решил к нему присоединиться, они проехали через Бретань, договорились с Кадудалем и де Фротте о том, что по прибытии Месье весь запад страны поднимется, и в октябре отправились в Англию. Генерал Вилло должен был поддержать этот план действиями на юге, а Пишегрю, который в это время находился в Швейцарии, пересечь границу, возглавить армию, которой он некогда командовал, и двинуться на Париж. Этот план получил полное одобрение Месье, но когда де Невиль с де Кренолем вернулись во Францию 12 ноября, то узнали о перевороте 18 брюмера{2248}. Характерно, что Людовик XVIII об этом проекте ничего не знал, граф д’Артуа вёл здесь собственную игру.

Однако особые надежды монархисты, безусловно, возлагали на генерала Бонапарта; в отношении его и роялисты и монаршьены были в равной мере полны иллюзий. Сын Малле дю Пана писал отцу из Лондона ещё в марте 1797 г.:

Ты и представить себе не можешь, до какой степени гг. Лалли, де Пуа […] Монлозье восхищаются Бонапартом и великими людьми нынешней Франции; Цезарь — лишь школяр рядом с нынешним победителем Италии. Они чрезвычайно устали от эмиграции, даже слишком устали, если мне будет позволено так выразиться{2249}.

В середине того же 1797 г. граф де Вернег (Vernègues) сообщил королевскому двору из Италии, что он познакомился в Милане с богатым негоциантом и эмигрантом по имени Николя Клари (Nicolas Clary). В разговоре выяснилось, что последний — брат Жюли Клари, супруги Жозефа Бонапарта, на тот момент бывшего французским послом в Риме. Де Вернег доложил, что не только успешно поговорил с Жозефом, но договорился и с самим Наполеоном, что тот перейдёт на сторону Людовика XVIII, когда придёт время, а до той поры хочет получить от короля собственноручные заверения в том, что граф имеет соответствующие полномочия. Просьба не вызвала удивления: республиканцы, вступавшие в переговоры с роялистами, не только рисковали головой, но и постоянно боялись стать жертвой авантюристов, самозванцев или провокаторов. Людовик XVIII отправил соответствующее письмо, однако до Жозефа оно так и не дошло.

Между тем король не только пребывал в уверенности, что переговоры продолжаются, но и полагал, что предварительное согласие Наполеона уже в некоторой степени получено. Известия о 18 фрюктидора, в котором участвовал генерал Ожеро, показали Людовику XVIII, что либо де Вернег морочил ему голову, либо Бонапарта так и не удалось уговорить{2250}. Небезынтересно при этом, что, по свидетельству де Воблана, незадолго до переворота Бонапарт прислал в столицу не только Ожеро, но и своего адъютанта Ла Валетта, часто бывавшего у Карно; иными словами, де Воблан был уверен, что командующий Итальянской армией вёл двойную игру{2251}. Об этом же пишет в своих воспоминаниях и Л.А. де Бурьен: Ла Валетт должен был информировать обо всём Бонапарта, а «если бы роялисты предложили ему власть, они были бы выслушаны»{2252}.

Когда зимой 1797/1798 гг. аббат де Ла Мар убедил короля и д’Аварэ попытаться привлечь на свою сторону ведущих депутатов Законодательного корпуса, про Наполеона вспомнили вновь. Аббату, который отправлялся во Францию через Англию, были даны Людовиком XVIII письменные полномочия вступить в переговоры с генералом{2253}. Одновременно ему был передан документ с кратким рассказом о попытке де Вернега и указанием на то, что переговоры в тот раз не увенчались успехом, поскольку граф не предъявил подписанных королём полномочий{2254}. Де Ла Мар решил действовать при посредничестве Жозефины, в окружении которой было немало роялистов. Но ему не повезло: Бонапарт отправился в Египет{2255}.

Доде, реконструировавший историю переговоров с Бонапартом шаг за шагом, рассказывает о дюжине персонажей, предлагавших своё посредничество в переговорах — от явных самозванцев до таких известных личностей, как де Казалес, Ид де Невиль и де Монлозье. В конце концов остановились на мадам Ю (Hüe), прибывшей в середине 1799 г. из Франции ко двору, чтобы воссоединиться со своим мужем. Ю получила паспорт при помощи написанной Жозефиной Богарне записки, адресованной министру юстиции, и записка эта стала убедительным свидетельством её расположения к мадам Ю. 19 июля 1799 г. мадам Ю и её муж написали два письма, адресованных Бриону (Brion), дяде мадам Ю, бывшему члену Парламента, вхожему в дом Жозефины. Он должен был встретиться с женой генерала Бонапарта и передать ей третье письмо — от мадам Ю, где ничего не говорилось впрямую, но явно намекалось, что её просят подтвердить, разделяет ли она ещё взгляды роялистов. Поскольку Бонапарт тогда был ещё в Египте, письма отправлены не были{2256}, а когда до Митавы дошли сведения о возвращении генерала во Францию, уже состоялся переворот 18 брюмера. Расстояние между Людовиком XVIII и Францией оказалось критичным: он раз за разом не успевал вступить в переписку с Бонапартом, пока, наконец, не стало поздно.

После получения в Митаве известий о перевороте Курвуазье был подготовлен проект специальной королевской декларации по этому поводу. В ней, в частности, говорилось:

Уже долгое время Республика представала перед вашими глазами лишь как отвратительная и кровавая химера, как название, уже долгое время не напоминавшее вам ни о чём, кроме преступлений, предлогом для которых она являлась, и бед, от которых вы страдали.

Сегодня же, продолжал Курвуазье, от неё и вовсе остался только призрак, переворот уничтожил её последние обломки{2257}. Против декларации, как и в 1795 г., выступил д’Аварэ, полагавший, что из Митавы она будет выглядеть сомнительно{2258}.

На тот момент казалось, что ничего ещё не потеряно, несмотря на то что массовое контрреволюционное движение стало постепенно захлёбываться. Роялисты, докладывали Людовику XVIII 16 ноября 1799 г. из Бретани, хотя и взяли Нант и ряд других городов, вынуждены перейти к обороне.

Руководители требуют настойчивее, чем когда бы то ни было, оружие, боеприпасы, деньги, но особенно Принца королевской крови. Они добавляют, что им не раз уже давали обещания, что их возглавит принц, и только такой принц может придать их партии энтузиазм, цельность, единство, столь необходимые в нынешних обстоятельствах{2259}.

Разумеется, после победы Бонапарта о высадке принца не могло быть и речи, однако она и не понадобилась бы, если бы у сторонников реставрации монархии появился свой Монк. Ряд роялистов испытывал по поводу переворота немалый энтузиазм, в том числе и из-за отмены Конституции III года, увековечивавшей пользование национальными имуществами и запрет эмигрантам вернуться на родину. Амнистия репрессированным после 18 фрюктидора, отмена празднования дня казни Людовика XVI — во всём этом видели благоприятные знаки{2260}.

До Митавы не раз доходили сведения о том, что Бонапарт рассматривает возможность восстановления монархии. В одном из полученных донесений говорилось, что генерал и Сийес сначала присматривались к Орлеанам, но те склонились перед королём. Затем разрабатывался план пригласить иностранного принца, желательно протестанта, чтобы не восстанавливать католицизм, но подходящего претендента так и не нашлось{2261}. В другом донесении сообщалось, что Первый консул думает, не пригласить ли на трон испанского инфанта{2262}, речь, по всей видимости, шла о Карле Исидоре{2263}. Всё это подталкивало к тому, чтобы Людовик XVIII лично обратился к Бонапарту и попытался привлечь его на свою сторону.

Одним из горячих сторонников переговоров был д’Аварэ, развеивавший сомнения государя:

Определённо, король не скомпрометирует свою славу, написав человеку, чьи воинские таланты сделали его знаменитым, не запятнанному никакими преступлениями и обладающему всей полнотой власти. Генрих IV говорил, что каждый шаг, сделанный ради блага его народа, достоин уважения, а Карл II писал Монку{2264}.

19 декабря 1799 г. Людовик XVIII обращается к Бонапарту с большим письмом, которое должно было быть передано при посредничестве либо Бертье, либо дяди мадам Ю:

Вы и помыслить не могли, генерал, что я с безразличием отнёсся к произошедшим событиям. Однако вы могли не быть уверены в отношении чувства, которое они у меня вызвали [а это было] чувство справедливой и обоснованной надежды. Уже долгое время я внимательно слежу за вами, уже долгое время я говорю себе: «Победитель при Лоди, Кастильони, Арколе, завоеватель Италии и Египта станет спасителем Франции. Страстный возлюбленный славы, он захочет, чтобы она была чиста, он захочет, чтобы самые отдалённые наши потомки благословили его триумфы». Но поскольку я видел в вас лишь самого великого из полководцев, поскольку прихоти адвокатов было достаточно, чтобы превратить ваши лавровые ветви в кипарисовые{2265}, я должен был хранить эти чувства в своей душе. Сегодня, когда вы объединили власть и таланты, настало время объясниться. Настало время продемонстрировать вам те надежды, которые я на вас возлагал.

Генерал, у вас есть лишь один выбор. Нужно быть либо Цезарем, либо Монком. Я знаю, что судьба первого не страшит вас. Но загляните в своё сердце, и вы увидите там, что блеск его побед омрачён узурпацией, тогда как репутация второго не запятнана и может быть превзойдена лишь той, которая ожидает вас. Скажите одно слово, и те самые роялисты, с которыми вам, возможно, предстоит сразиться, хотя вы их и уважаете, станут вашими воинами. Передайте мне ту неизменно победоносную армию, которой вы командуете, и с таким главой, как вы, отныне она станет служить лишь благу отечества. Я уже не говорю вам ни о признательности вашего короля, ни о признательности потомков, которую вы заслужите. Если бы я обратился к любому другому, не к Бонапарту, я бы оговорил его вознаграждение. Великий человек должен сам управлять и своей судьбой, и судьбами своих друзей. Скажите, что вы хотите для себя, для них, и в то самое мгновение, когда произойдёт моя реставрация, ваши желания исполнятся.

Я отправляю вам это письмо верным путём, но не боюсь скомпрометировать себя, написав его. Такой шаг может лишь сделать честь совершившему его государю.

Примите, генерал, заверения в моих чувствах, не зависящих от того, присоединитесь ли вы ко мне или останетесь моим врагом, а также в желании вскоре с вами встретиться на поле чести{2266}.

Отправляя это письмо де Ла Мару, Людовик XVIII сопроводил его подробнейшими инструкциями, предписывавшими, в частности, в случае согласия получить от Бонапарта письменный ответ: он отнюдь не был уверен в расположении генерала к Бурбонам. Однако когда маркиз де Ривьер (Rivière) прибыл с письмами к де Ла Мару в Лондон, он узнал, что аббат отправился к королю в Россию. Не обладая нужными контактами в Париже, маркиз так и не смог доставить их адресатам{2267}. Так расстояние между Митавой и Францией в очередной раз сыграло с Людовиком XVIII злую шутку.

Тем временем Ид де Невиль, находившийся в это время в Париже, стал искать подходы к Первому консулу уже по своей инициативе. Графиня де Дама, жена Шарля де Дама, капитана гвардии Людовика XVIII, содержавшая в это время салон в столице, вывела его на Жозефину, а Талейран помог организовать две встречи с самим Бонапартом. На первой, состоявшейся 26 декабря 1799 г., присутствовал один де Невиль, на второй, 27 декабря, к нему присоединился Л. д’Андинье (Andigné){2268}. Переговоры показали, что стороны преследовали совершенно разные цели: Бонапарт хотел немедленно заключить мир с шуанами и готов был обсуждать его условия, однако д’Андинье не обладал соответствующими полномочиями, к тому же оба роялиста рассматривали этот мир как пролог к реставрации Бурбонов{2269}.

По словам д’Андинье, Наполеон заявил им, что не является роялистом и несколько раз упрекнул Бурбонов в том, что они не сражались в Вандее:

Они ничего не сделали ради славы. Они забыты […] Если бы они были в Вандее, я бы тоже поработал на них. Но вы и представить себе не можете, сколько мало они заботят Европу. Уверяю вас, было время, когда и я хотел что-то для них сделать. Во время заключения мира в Кампо-Формио я выступал за то, чтобы и им было оказано внимание. Ради них не захотели пожертвовать даже самой малостью{2270}.

Разговор окончился ничем. Бонапарт старался привлечь обоих на свою сторону, но Ид де Невиль на вопрос Первого консула: «Так чего же вы хотите, чтобы закончить гражданскую войну?», твёрдо ответил: «Две вещи: Людовика XVIII, чтобы законно править во Франции, и Бонапарта, чтобы покрыть её славой»{2271}.

Когда аббат де Ла Мар появился в Митаве, Людовик XVIII узнал, что его послание не доставлено. Сначала он хотел вновь отправить Бонапарту то же самое письмо, но де Ла Мар, прочитав копию, счёл его слишком длинным. Тогда король составил новое:

Генерал, вы должны знать, что уже давно завоевали моё уважение. Если вы сомневаетесь, что мне присуща признательность, обозначьте место, которое вы хотели бы занять, определите судьбу ваших друзей. Что же до моих принципов, я — француз, милосердный и по характеру и в силу требований разума.

Нет, победитель при Лоди, Кастильони, Арколе, завоеватель Италии и Египта не может предпочесть славе простую известность.

Таким образом, вы теряете драгоценное время. Мы можем обеспечить славу Франции. Я говорю «мы», потому что мне для этого нужен Буонапарт, а он не может обойтись без меня.

Генерал, Европа смотрит на вас, слава ждёт, а я пребываю в нетерпении подарить мир своему народу{2272}.

Текст кажется излишне лаконичным, хотя, возможно, де Ла Мар убедил монарха, что генерал не любит пустословия. Тем же днём, 20 февраля 1800 г., датировано и письмо Людовика XVIII консулу Лебрену.

23 февраля аббат де Ла Мар покинул с этими письмами Митаву и прибыл в Париж в начале апреля. Однако когда он начал снова искать выходы на Бонапарта, тот уже отправился в Италию. Тогда было решено назначить ответственным за переговоры с Первым консулом аббата Франсуа-Клавье Монтескью Фезенсака (Montesquiou Fezensac) (1756–1832) — человека весьма известного и имевшего связи как среди революционеров, так и среди роялистов. Он принадлежал к старинному дворянскому роду, среди его предков было три маршала Франции, однако слабое здоровье заставило его предпочесть военной карьере церковную, к которой, по свидетельству современников, он испытывал мало склонности. Став депутатом Генеральных штатов от духовенства Парижа, он дважды избирался председателем Национального собрания. После 10 августа 1792 г. эмигрировал в Англию, после казни Робеспьера вернулся во Францию и был одним из активных агентов Людовика XVIII{2273}.

Аббат был знаком с консулом Лебреном и Талейраном, которые могли свести его с Бонапартом, однако долго медлил, выбирая подходящий момент для вручения писем. Наконец, на рубеже июля-августа 1800 г. он рискнул это сделать{2274}. Ответы обоих консулов датированы 7 августа. Передавая их Монтескью, Лебрен сразу предупредил, что они отрицательные. По его словам, Бонапарт был готов к переговорам, мог рассмотреть вариант воссоздания Польского королевства и передачи его короны Людовику XVIII{2275}, но о реставрации монархии во Франции не могло быть и речи.

Текст ответа Бонапарта приводится во многих изданиях, но с незначительными расхождениями. Процитируем его по «Переписке Наполеона I»{2276}, изданной в годы Второй империи, тем более что он слово в слово совпадает с копией, снятой с письма аббатом Монтескью{2277}:

Я получил, Месье, ваше письмо; благодарю вас за честные слова, которые вы мне в нём высказали. Вы не должны желать вернуться во Францию; вам пришлось бы пройти по ста тысячам трупов. Принесите ваши интересы в жертву спокойствию и благополучию Франции. История вам это зачтёт. Я не остался глух к бедам вашей семьи… Я с удовольствием внесу свой вклад в лёгкость и безмятежность вашего ухода на покой{2278}. Бонапарт.

Отныне оснований для надежд у роялистов больше не оставалось. Наполеон Бонапарт стал восприниматься как главное препятствие для реставрации королевской власти, и взрыв 24 декабря 1800 г. на ул. Сен-Никез лишний раз это подтвердил. А Людовик XVIII ступил на французскую землю лишь 24 апреля 1814 г.

ГЛАВА 15

«ПРОЧЕЕ УСТРОЮ, КОГДА ПРИДУ…»

Проекты и планы роялистов, о которых шла речь в предыдущих главах, едва ли возможно в полной мере понять и оценить без того идейного фундамента, на который они опирались. Количество опубликованных деклараций Людовика XVIII за время его пребывания вдали от Франции не столь велико, из-за чего историки, пытающиеся этот фундамент реконструировать или хотя бы обозначить, нередко подвержены одной и той же аберрации восприятия политической программы короля. Так, например, рассказывая о декларации графа Прованского, изданной в 1793 г. после получения известия о казни Людовика XVI, Годшо отмечал, что в ней «содержалось стремление восстановить Старый порядок во всей его полноте». «Эта декларация крайне важна, — пояснял он далее, — поскольку она определяет отношение регента, а затем и Людовика XVIII к Революции. До знаменитой Сент-Уэнской декларации 1814 г. он его совершенно не изменил»{2279}. Беря за отправную точку несколько более позднюю Веронскую декларацию 1795 г., Тарле приходил к аналогичным выводам: «Основная мысль графа Прованского, которую он выражал много раз до и после этого манифеста […] заключается в том, что, взойдя на прародительский престол, он […] никаких ограничений своей власти, никаких компромиссов не допустит»{2280}.

Между тем король и его окружение не ограничивались одними декларациями. Десятки сохранившихся в архивах документов позволяют не только ответить на вопрос, какими были в это время политические, социальные и экономические взгляды Людовика XVIII, но и проследить их эволюцию.

К тому же эти документы весьма разнообразны. В их число, помимо многочисленных писем, входят инструкции королевским агентам, как правило, содержащие, кроме описания полномочий и целей их миссий, информацию о взглядах и планах монарха, поскольку агент должен был выступать в некотором роде от его имени. Таковы, в частности, инструкции, данные в 1796 г. графу де Мустье, о которых уже шла речь.

Кроме того, Людовик XVIII создаёт в эти годы несколько текстов личного характера, среди которых очень любопытный мемуар «Об обязанностях короля»{2281}. Его адресат, герцог Ангулемский, был вторым в очереди к трону, однако король не раз неофициально называл его наследником престола. Впоследствии он действительно станет королём Франции, Людовиком XIX, но всего на 20 минут: между отречением Карла X и своим собственным. Если Доде, опубликовавший этот источник, не ошибся, и текст действительно написан в Митаве, его можно датировать серединой 1798 г., поскольку в документе упоминается, что отцу герцога Ангулемского, графу д’Артуа, 40 лет, тогда как 9 октября 1798 г. ему должен был исполниться 41 год.

И по стилю, и по настроению этот документ сильно отличается от политических проектов и деклараций. «Я чувствую, — признаётся король, — что горести незаметно подточили меня, я родился всего сорок два года назад, а ощущаю себя на шестьдесят». Это текст, скорее, морально-этического плана, глобальный, зачастую лишённый конкретики.

Монарх может сделать немало добра, но, предостерегает Людовик XVIII, вы причините немало зла […] если любовь к удовольствиям или к отдыху заставит вас пренебрегать делами, и вы будете их перекладывать исключительно на своих министров, если вы будете слишком жестоки или слишком снисходительны, если вы не позаботитесь о правильном и расторопном отправлении правосудия, если вы станете пускать на излишества доходы государства, если будете предпринимать войны, влекомые единственным желанием преумножить своё могущество или снискать себе славу великого воина, если не станете скрупулезно следить за выполнением ваших обещаний и соблюдением заключённых вами договоров…

Прислушиваться к членам Совета, но решения принимать самостоятельно; быть жёстким, но не твердолобым; проявлять милосердие, но не вызывать у подданных страха… Картина, которую рисует король, кажется весьма банальной и, по сути, вневременной. То же самое могли бы написать и Людовик XIV, и Людовик XV, и Людовик XVI. Вместе с тем мемуар позволяет судить о том, что представлялось Людовику XVIII особенно важным для государя, и некоторые из этих размышлений не повторяются ни в каких других документах, вышедших из-под пера короля в ту эпоху.

В частности, много места уделено обсуждению государственных расходов, поскольку несбалансированность бюджета стала одной из главных причин Революции. Перечислив многочисленные статьи расходов казны, Людовик XVIII специально оговаривает, что, хотя значительные траты на дворец и двор ныне считаются излишними, «люди управляются по большей части через глаза, таким образом, необходимо, чтобы король покорял зрение своих подданных, и если он не появляется на людях иначе как с внушительной свитой, его и уважают меньше». Исключением из этого правила, безусловно, являлся Фридрих II, однако «прежде чем подражать ему в Сан-Суси, необходимо совершить нечто равное Праге и Торгау». Любопытно, что Людовик называет именно эти сражения Семилетней войны: в 1757 г. в кровавой битве под Прагой Фридриху с огромным трудом удалось остановить бегство своих войск и одержать победу, в 1760 г. в кровопролитнейшей (обе стороны постарались скрыть свои потери) битве при Торгау пруссаки победили лишь чудом и в последний момент. Король предостерегает племянника от больших расходов на войну и приводит сказанные незадолго до смерти слова Людовика XIV: «Я слишком любил войну»{2282}.

Другой текст личного характера был написан Людовиком XVIII уже после переворота 18 брюмера, в 1801 г., но относится к более ранним событиям, и мне показалось не лишним его использовать{2283}. Это опубликованные Доде записки, сделанные королём по прочтении двух текстов{2284}. Как и мемуар «Об обязанностях короля», эти заметки не предназначались для печати и позволяют сравнить то, что король готов был заявить публично, с тем, что он писал и намечал для себя.

Что же касается официальных документов, то особенно значимым в плане формирования идейно-политического проекта Людовика XVIII стал 1799 г., когда казалось, что у короля есть все основания видеть будущее в радужном свете. Как поэтично писал один из его советников, «в тот момент, когда Его Величество вступит в пределы своего Королевства […] он увидит, как мятеж рассеивается пред его стопами, словно утренний туман пред первыми лучами солнца»{2285}.

В свете этих надежд отнюдь не удивительно, что летом-осенью 1799 г. в окружении Людовика XVIII готовится ряд деклараций и других программных документов, которые должны были быть пущены в ход после триумфального возвращения короля на территорию Франции. Данная группа документов представляется в значительной степени уникальной, поскольку дает возможность ответить на вопрос, обычно являющийся уделом так называемой «if-history» — что было бы, если бы Людовик-Станислас взял в свои руки управление страной не в 1814 г., как это реально произошло, а на 15 лет раньше. Или, иначе говоря, какой ему виделась та монархия, которую он мечтал возродить? Что доминировало в его взглядах на десятом году Революции — стремление к компромиссу или твердая уверенность в том, что основы королевской власти должны оставаться незыблемыми?

В отличие от предшествующих деклараций и инструкций, позволяющих рассмотреть отдельные элементы политического проекта Людовика XVIII, в 1799 г. его окружение постаралось предусмотреть все мыслимые сложности, которые могло бы повлечь за собой возвращение короля, и заранее подготовить именно комплекс документов, способный удовлетворить его подданных и чиновников хотя бы на первое время. Основной труд по написанию этих текстов был проделан бессменным юрисконсультом Людовика XVIII — Курвуазье.

Основываясь на письмах и инструкциях Людовика-Станисласа и на собственном представлении о позиции государя, с которым он постоянно общался, Курвуазье сделал всё, чтобы превратить общие рассуждения монарха в конкретные манифесты и ордонансы.

Опыт Веронской декларации 1795 г. не прошел для короля и его сподвижников даром: им стало очевидно, что в программных документах необходимо выверять каждое слово, а подчас и умело скрывать свои истинные намерения, осознавая невозможность произвести все перемены в одночасье. Людовик XVIII полагал, что без сомнения, ошибаются те, кто осуждает Короля за то, что тот высказывается слишком неопределенно, поскольку как раз эта неопределенность и есть доказательство высшей мудрости. Король поступит чрезвычайно опрометчиво, если сам поставит границы, которые не позволят ему продвинуться вперед или отступить. Правильным советом было бы предложить ему оставить себе определенную свободу действий. В один прекрасный день французы это признают; они согласятся с тем, что Король пообещал всё, что он мог пообещать{2286}.

Кроме того, поскольку сам король с тех пор постоянно подчеркивал, что не является сторонником реставрации Старого порядка, а стремится лишь основываться на фундаментальных законах монархии, разумно сделать всё, чтобы убедить в этом его мятежных подданных. Следует сразу оговорить, что в отношении к Старому порядку в окружении Людовика XVIII царило практически полное единодушие: возвращение в те времена казалось не только невозможным, но и нежелательным. В наиболее радикальной форме это было сформулировано министром короля, графом де Сен-При. «Целых десять лет тревог и потрясений не привели ещё к возрождению этой несчастной страны и, тем не менее, говорят о том, чтобы вернуть все, как было до начала её упадка!» — в удивлении восклицал он. И развивал свою мысль: «Как бы то ни было, старая машина уничтожена. Эта услуга была оказана Франции первым Национальным собранием; не следует лишать его этой заслуги, которой отнюдь не достаточно, чтобы искупить всю его вину»{2287}.

Позиция самого короля была, несомненно, значительно более осторожна. Он выражал её весьма лаконично, но не менее ясно:

Я полагаю — насколько об этом можно судить издалека, — что есть вещи, до такой степени разрушенные, что их невозможно восстановить; и что среди новых институтов есть пригодные для сохранения. Но я не знаю, какие из них какие, и не могу высказаться по этому поводу{2288}.

Квинтэссенцией новой позиции Людовика XVIII стала инструкция, данная им 24 июля 1799 г. брату, графу д’Артуа{2289}, поскольку не исключалось, что именно тот первым вступит на территорию Франции. Написана она была весьма откровенно:

Стремясь к восстановлению старого строя и к устранению злоупотреблений, необходимо не упускать из виду две вещи: 1o то, что реально восстановить; 2° то, что, возможно, лучше было бы сохранить. Однако ни вы, ни я, ни, возможно, кто бы то ни было еще, не может рассматривать эти две вещи по отдельности. Соответственно, необходимо от чего-то отталкиваться: ибо невозможно разрушить и ничего не создать на этом месте, как невозможно создать неведомо что.

Очертив Месье основные контуры будущего государственного устройства Франции, король добавлял:

Все это вплоть до последней запятой, мой дорогой брат, можно говорить лишь с большой осмотрительностью и лишь тогда, когда этого безусловно потребуют обстоятельства […] Этих временных [инструкций] будет достаточно, чтобы машина работала вплоть до моего прибытия, которое последует вскоре за вашим. Добавлю лишь, как Св. Павел, cetera autem cum venero disponam{2290}.

Из инструкции не делали тайны, и заинтересованным лицам она вскоре стала известна; более того, некоторые из них получили её текст непосредственно от короля. И сделано это было не случайно: поскольку в адресованном графу д’Артуа сопроводительном письме говорилось, что это всё «необязательно и предположительно», Людовик XVIII, по сути, использовал инструкцию как пробный шар, позволяющий выяснить мнение влиятельных сторонников монархии об организации временного порядка управления и о принципах, которые должны быть положены в основу новой власти.

Вторая половина 1799 г. выдалась особенно урожайной на проекты, в которых короля призывали к осторожности и осмотрительности и вместе с тем подталкивали к тому, чтобы выступить публично. Особенную активность проявляли монаршьены: Людовик XVIII учёл опыт событий 1797 г., когда, несмотря на назначение д’Андре одним из главных агентов, конституционные монархисты, хотя и сотрудничали с королём, по-прежнему не спешили в основной своей массе вставать под его знамёна. Как и ранее, первым очередной шаг навстречу сделал сам Людовик-Станислас. В 1798 г. он отправил любезное письмо архиепископу Экса{2291}, после которого Малуэ обратился к монарху со следующими словами:

Знаки благорасположения, которыми почтило меня Ваше Величество в письме к г-ну архиепископу Экса, вызвали у меня глубокие чувства. Я ещё не имел счастья обрести важную для меня возможность доказать Королю мою всецелую преданность, однако я надеюсь, что он предоставит мне её после того, как сможет проявиться безупречность моего усердия.

Я могу предложить Его Величеству не только свои незначительные способности, но и честные взгляды и храбрость им следовать.

Я не являюсь приверженцем ни одного образа мыслей из тех, что разделяют слуг Вашего Величества; я отвергаю лишь те из них, которые могут помешать интересам Короля и отсрочить восстановление порядка и мира во Франции […] Там, где сила ничего не может сделать, соглашение становится необходимым, а гарантии — обязательными{2292}.

Это письмо Малуэ во многом было инспирировано как архиепископом Экса, так и архиепископом Бордо{2293}, оба придерживались либеральных взглядов{2294}. И всё же недоверие между роялистами и конституционными монархистами не исчезало. Как писал про де Монлозье и Малле дю Пана кардинал Мори (Maury){2295}:

Они очень хотели бы новую конституцию, если им самим поручат её написать. Ровно такую же огромную ошибку сделали хорошие, но неопытные люди в самом начале наших катастроф […] Они никак не могут загладить свою вину, кроме как признав, что были дурнями, и разве что для того, чтобы подтолкнуть их к этому, вождь этой партии дураков, г-н Неккер продолжает и продолжает без конца высказывать свои непоследовательные и глупые нелепости{2296}.

Соответственно, Людовику XVIII требовалось большее: он нуждался в символическом жесте, после которого не осталось бы сомнений, что они с конституционными монархистами сражаются бок о бок. Таким жестом стало огромное программное письмо Малуэ, напечатанное в Mercure britannique{2297}. Как сообщал Малле дю Пан графу Сент-Альдегонду, письмо это было одобрено королём, и маршал де Кастри настаивал на его публикации{2298}.

Одной из целей Малуэ было доказать, что тот образ короля, который создают республиканцы, — человека, привязанного к Старому порядку и мечтающего отомстить за всё, стоит ему только прийти к власти, — не имеет ничего общего с действительностью. Он основывал свои доказательства на нескольких тезисах. Во-первых, возвращение короля принесёт с собой законность: «право наследования и право собственности имеют один и тот же фундамент; их нарушение повлечёт за собой одинаковые последствия», «права Народа и права Государя имеют единый источник». Во-вторых, очень сомнительно, чтобы король хотел вернуться в 1788 год, поскольку это невозможно: «где бы он нашёл тех же людей, ту же расстановку сил, тот же ход мыслей, те же таланты и те же средства? За десять лет и внутри, и снаружи изменилось всё». «Мне кажется, — добавлял Малуэ, — что проще было бы принять систему правления как в Китае». И, наконец, он обсуждал ситуацию, при которой на трон взойдёт не Людовик XVIII, а другой принц, и доказывал, что это приведёт лишь к гражданской войне.

Хотя автор и хвалил Людовика XVIII, «его мудрый и мягкий характер, опыт, никем не оспариваемую просвещённость», он всё же не упустил шанса дать ему несколько советов. Например, внимательно проанализировать ситуацию и понять, что возможно, а что невозможно. Или задаться вопросом, «какая иная власть, кроме сильного и просвещённого объединения воль, сможет помочь государю устанавливать налоги, решать судьбу получателей государственных рент и приобретателей национальных имуществ, республиканской армии, старого и нового духовенства»?

Это письмо Малуэ открывало новый этап взаимоотношений между Людовиком XVIII и конституционными монархистами{2299}. В следующем номере Mercure britannique Малле дю Пан поместил не менее пространный ответ на него{2300}:

Мы изгнали из Mercure Britannique все эти бесконечные и праздные споры о природе того режима, который будет установлен или не будет установлен во Франции, если она вновь станет монархией. Эти банальные препирательства не интересуют более иностранцев, а Франция о них и вовсе не узнает, в противном случае они были бы восприняты чрезвычайно неблагоприятно для нашего общего дела. Они служат лишь для приятного времяпрепровождения и разжигания страстей […] В каждом французском обществе есть свой план создания законодательства, каждый кружок кишит публицистами, даже женские гардеробные и те превратились в места проведения семинаров по политическому праву. Іп Sylvam ne ligna feras{2301}.

Малле полагал, что предавать гласности подобные размышления, как это сделал Малуэ, совершенно бессмысленно. Либо республику свергнет армия, и тогда именно она «станет властелином тех институтов, которые её сменят; либо же силы оружия окажется недостаточно, и на помощь будут призваны французы, решительно настроенные или склоняющиеся в пользу королевской власти. В этом случае нужно будет скорее убеждать, нежели сражаться, согласовывать интересы», чтобы создать единый фронт против «упрямых республиканцев». В любом случае с такими размышлениями имеет смысл обращаться или к воюющим великим державам, или к Людовику XVIII, а не к широкой публике, «которая и недостаточно зрела, и недостаточно спокойна и просвещена».

Кроме того, добавлял Малле дю Пан, «мы по-прежнему придерживаемся мнения, что провозглашение такого рода истин, которые можно истолковать множеством гнусных способов, должно быть уделом лишь Короля Франции или его министров»; в устах любого другого они вызовут слишком много споров и возражений, тем более с учётом того, что «в каждой партии, даже в самой уважаемой, есть свои конвульсионеры». Принимая во внимание, что Малле дю Пан сам опубликовал статью Малуэ в своём издании, пусть даже подчиняясь давлению двора (о чём широкой публике известно не было), эта отповедь производит несколько странное впечатление.

Хотя в тексте Малле и сквозит скепсис в адрес Людовика XVIII, высказывается он весьма определённо:

Каковы бы ни были намерения Людовика XVIII, все верные французы должны ему подчиниться. Ожидать, пока эти намерения будут высказаны, означает проявлять неуважение к этому принцу и плохо служить ему, отказывать ему в достоинствах и принципах, должных привлечь к нему сердца подданных. Он в той же мере король двадцати миллионов французов, сколь и той их части, которая разделяла его изгнание и славу его бедствий. Без сомнения он не станет соблюдать интересы виновных и нарушивших закон, но станет уважать все законные права.

После «присяги на верность», принесённой в Mercure britannique, конституционные монархисты начали присылать Людовику XVIII свои проекты будущих законов и деклараций{2302}, что позволяет нам сравнить их впоследствии с теми документами, которые были созданы Людовиком XVIII и его окружением. Первым от Монаршьенов поступил пространный текст Малуэ, озаглавленный «Краткое изложение наиболее правильных способов ускорить и обеспечить восстановление Монархии во Франции»{2303}. Детальный и продуманный, этот проект в то же время один из самых осторожных и изощрённых: его автор призывает короля не торопиться, не раскрывать своих истинных намерений и не восстанавливать сразу все институты Старого порядка, а укреплять свою власть постепенно, первоначально проводя в жизнь только те меры, без которых нельзя обойтись и которые народ готов принять. Затем последовал проект архиепископа Бордо, переданный королю через графа де Сен-При{2304}. Граф приложил к проекту свой комментарий, целью которого было показать, что мысли архиепископа во многом идут в русле мыслей самого Людовика XVIII{2305}.

Полагая, что его предложения приняты при дворе благосклонно, 16 сентября архиепископ Бордо направил графу де Сен-При готовый набросок королевской декларации. В сопроводительном письме он отмечал:

Следует рассматривать Республику как творение не партии недовольных, а великой заблуждающейся нации, ведь это нация её установила. Необходимо, таким образом, чтобы Король имел дело с этой республиканской нацией не возвращаясь во времена 1789 г., а поднимаясь до высоты сложившихся обстоятельств{2306}.

Понимая, что составление королевской декларации выходит за пределы его полномочий, граф де Сен-При переправил проект графу д’Аварэ, подчеркнув, что, по словам архиепископа, принятие декларации кажется тем более важным, что французское правительство стремится заставить население страны опасаться мести, возвращения десятины и сеньориальных прав, злоупотреблений времен Старого порядка, полного и безусловного лишения собственности приобретателей национальных имуществ и, наконец, самого неограниченного деспотизма.

Де Сен-При поддержал этот проект и даже неосторожно добавил: «Я не преминул бы пообещать нации всю свободу, которой она в состоянии воспользоваться»{2307}.

Неудивительно, что, получив эти документы, д’Аварэ вышел из себя. Его ответ начинался следующими словами:

Я хотел бы избежать рассмотрения проекта декларации, предлагаемой г-ном Архиепископом Бордо, разве что, по меньшей мере, получив от него идеи новые и ещё не высказанные доселе Королем в своей мудрости, а это, конечно же, не так.

Далее д’Аварэ выразил уверенность, что проект содержит лишь «бессмысленные меры, общие места и идеи, от которых, как показывает опыт, лучше воздержаться». Особенное возмущение фаворита вызвал следующий пассаж проекта декларации:

Я сделаю более того: испытывая радость от восстановления фундаментальных и самых главных основ конституции, я не стану возрождать те институты, которые со временем сделались неэффективными и идут вразрез с желанием народов.

Однако что же, вопрошал д’Аварэ, означает это обещание, если не реформирование самой конституции и, следовательно, «новую революцию»? К тому же не существует институтов, кои не показались бы неэффективными либо партии конституционных монархистов, либо партии Монаршьенов, либо самой партии роялистов — одним словом, той или иной группировке, которым несть числа, которые разобщали Францию и продолжают вносить в неё раскол и которые подобная декларации заставит возродиться из пепла.

Не меньшее возмущение вызывает у д’Аварэ и формулировка «желания народа»:

Кто в эти смутные времена выражает желания народа, если не факционеры? Это им обещает вверить себя Король? А если эти так называемые желания народа потребуют упразднения Генеральных штатов и магистратур, а если они потребуют возрождения двух палат и постоянно заседающего Национального собрания?

Текст мемуара пестрит намёками на то, что идеи Монаршьенов едва ли уместны в устах короля:

Чтобы избавить французов от страха перед произволом, Король противопоставляет Просвещение нынешнего века варварству веков предыдущих. Иными словами, Его Величество начинает говорить на языке современных философов и в некотором роде провозглашает себя главой лиги философов в тот самый момент, когда она потонула в пролитых ею потоках крови.

Даже невинное, на первый взгляд, предложение архиепископа высоко оценить усилия армий союзников вызывает резкое неприятие:

Проект заканчивается апологией действий союзных армий в Италии и осуждением действий за границей армий Директории. Однако достойны ли Короля и соответствуют ли его интересам эти два списка, составленные с истинным талантом памфлетиста? Ведь таким образом Король станет прославлять австрийские армии и хулить армии французские. Без сомнения, Венский двор не преминет поаплодировать, французы — выразить свое недовольство, а Европа — посмеяться над этим{2308}.

Возникает ощущение любопытного парадокса: по мнению д’Аварэ, получается, что архиепископ Бордо одновременно умудрился и не написать ничего такого, что не было бы уже «высказано доселе Королем в своей мудрости», и вложить в свой текст множество мыслей, совершенно монарху не приличествующих.

Отметив, что ещё не принял решение касательно самой необходимости декларации, король прокомментировал мемуар графа д’Аварэ следующим образом:

Я не буду говорить о личности г-на архиепископа Бордо […] я лишь добавлю, что он должен быть мне в некоторой степени благодарен за проявленную терпимость к его поведению в бытность министром […] Таким образом, если бы ко мне в руки попал проект архиепископа Бордо, исходящий лишь от него, я бы ограничился тем, что сказал бы: «Я думаю по-иному».

Король подчеркивал, что прежде всего не разделяет мысль о том, что раз нация, совершив Революцию, отвергла былые законы, то и новый порядок необходимо устанавливать, пребывая с ней в тесном контакте: Людовик XVIII решительно не желал сверять каждое преобразование с мнением народа, хотя и соглашался, что мудрое правительство должно его знать{2309}.

Кроме того, существовала немаловажная проблема, к которой граф д’Аварэ привлек внимание Людовика XVIII: поскольку король являлся гостем Павла I, д’Аварэ казалось дипломатически неверным издавать какую бы то ни было декларацию, не согласовав её с императором. Если же тому что-то не понравится, и он возьмётся её править, получится абсурд{2310}. Однако граф нашел оригинальный выход из ситуации: поскольку в данных ранее инструкциях короля содержался пункт, позволяющий их опубликовать при благоприятном стечении обстоятельств, предание их гласности могло бы заменить королевскую декларацию.

Против этой идеи выступил де Сен-При, посчитавший её «необычной, несовместимой с королевским достоинством». В составленной для короля записке по этому поводу, д’Аварэ опять же не без раздражения отмечал:

Г. Я абсолютно не признаю необходимость следовать каким бы то ни было старинным и обычным привычкам, сражаясь с революцией, не имеющей аналогов и стоящей вне всяких правил […]

3°. Я не понимаю, в каком именно плане пострадает королевское достоинство от публикации с разрешения короля и совершенной королевским наместником, если в этой публикации не будет ничего, что не являлось бы благородным, убедительным и трогательным{2311}.

Воспользовавшись тем, что король не отверг мысль о принятии декларации, конституционные монархисты продолжали направлять Людовику XVIII свои проекты. На сей раз к государю обратился маркиз де Жокур. Он также заручился поддержкой графа де Сен-При, и хотя д’Аварэ не испытывал ни малейшего желания читать новый проект конституционалистов, этот текст его также не миновал. Сам проект де Жокура в архиве короля не сохранился, однако связанные с ним размышления д’Аварэ{2312} представляются, тем не менее, не лишенными интереса.

Первая проблема, которую предвидел фаворит короля, — необходимость объяснения, почему монарх находится столь далеко от своих подданных:

Если он может приехать [во Францию], но не хочет, значит, он нас покинул; если хочет приехать, но не может, то он пленник? Я полагаю, что это щекотливая тема; тем не менее, мне кажется, что можно затронуть ее таким образом, чтобы это одновременно и ободрило верных подданных Его Величества, и соответствовало его славе, и было лестно для Императора России.

Вторая проблема — есть ли монарху что сказать: «Без сомнения, лучше хранить молчание, нежели потонуть в общих и ничего не значащих фразах». Разумеется, не сложно рассказать об общих контурах будущего временного управления страной, поскольку в инструкциях, данных ранее графу д’Артуа и агентам во Франции, Людовик XVIII уже наметил его основы, однако ограничиться этим означает «вновь позволить недоброжелателям говорить, что этот временный режим станет лишь переходом от нынешнего к Старому порядку». В то же время конкретики следует поелику возможно избегать, «поскольку существует равная опасность сказать слишком много», взять на себя определенные обязательства, «и сказать слишком мало», что покажется народу попыткой его обмануть, а роялистам внушит опасения, что король, напротив, стремится угодить своим мятежным подданным.

Если оставить в стороне определённую непоследовательность графа д’Аварэ, начавшего с того, что публикация общих рассуждений довольно бессмысленна, и закончившего призывом избегать конкретики, то картина в целом представляется довольно ясной: в ожидании скорого прихода Людовика XVIII к власти во Франции конституционалисты старались связать его обещаниями, которые затем пришлось бы выполнять, а ближайшее окружение монарха, напротив, всеми силами стремилось этого избежать. И самым лучшим аргументом в пользу того, чтобы не торопиться с какой бы то ни было декларацией, виделся следующий: пока король и в самом деле не окажется на территории Франции, пока не станет ясно, каким образом и при каких обстоятельствах это произойдет, нет никакого резона спешить. Д’Аварэ и сам был в этом убежден, и пытался убедить своего государя:

При нынешнем положении дел принятие декларации видится мне невозможным. Если в ней не будет ничего, кроме общих мест, проходных фраз, расплывчатых обещаний, ее будет не трудно выставить в ложном свете. А это означает, что нужно прощать, угрожать, брать на себя определенные обязательства, по крайней мере, очерчивать основы будущего временного порядка управления. Одним словом, поскольку декларация — это акт королевской воли, в ней требуется и говорить по-королевски. Однако подобный язык производил бы надлежащее впечатление, если бы Его Величество уже был на территории своей страны или готовился на нее вступить, а как можно его придерживаться в Митаве? Может ли Король, находясь за 600 лье от своего королевства, в своего рода почетном плену, направлять своим подданным законы, способные одних ободрить, у других вызвать страх и при этом произвести на всех сильное впечатление?{2313}

Эта переписка лишний раз показала графу де Сен-При пределы его возможности влиять на политику короля. 29 октября 1799 г. он написал архиепископу Бордо:

Мы не такие большие мальчики, как вы могли бы подумать, множество предрассудков и привычек по-прежнему остаётся в силе… Нет сомнений, никогда ещё не предоставлялось такой хорошей возможности довести королевство до такого совершенства, до которого может его довести лишь реставрация монархии, если она свершится. Но вместо того думают, что всё пойдет хорошо поскольку так некогда и было; мечтают предаться наслаждениям, чтобы вознаградить себя за потерянное время{2314}.

По всей видимости, был свой проект декларации и у Людовика XVIII. В архиве он отсутствует, однако его основные положения изложены королём в письме к графу д’Аварэ:

Я главный и практически единственный автор Прокламации, которая будет адресована французам в момент моего возвращения в моё Королевство. Её продиктовало моё сердце, мой совет, сплотившийся вокруг меня, лишь прояснил мой замысел. Её первой статьёй будет всеобщая и без ограничений амнистия, а остальные будут тесно связаны с желаниями народа, с облегчением страданий, с их завершением, с гражданскими и политическими правами, одним словом, их Король ни перед чем не остановится, чтобы убедить французов, что он хочет вырвать трон его предков из рук этих жестоких тиранов, а также хочет вновь завоевать их любовь и царить над их сердцами{2315}.

В итоге от принятия декларации всё же решено было отказаться. Курвуазье доказал{2316}, что в таком документе придётся, так или иначе, обрисовать общие очертания если не будущего государственного устройства, то хотя бы временного порядка управления страной. Но для этого хорошо было бы заранее представлять себе этот порядок от начала и до конца, включая те детали, о которых ничего не говорилось в данных ранее инструкциях{2317}. Так появился на свет комплекс из двух десятков разнородных документов — мемуаров, пояснительных записок, проектов деклараций, ордонансов и эдиктов, затрагивающих все сферы жизни общества{2318}. Труд был закончен к концу осени 1799 г., причём часть текстов написана уже после переворота 18 брюмера, поскольку истинное его значение эмигранты осознали далеко не сразу.

Своеобразным эпиграфом к этому собранию документов могут послужить слова самого Курвуазье:

Монархия разрушена до основания, однако это разрушение имеет место лишь фактически, но не юридически. Фактически, сегодня не существует ничего из того, что было в 1789 году, юридически же все, что было в ту эпоху, существует и по сей день. Таким образом, необходимо, чтобы Король упразднил то, что не должно быть восстановлено, и Королю необходимо изменить то, что не должно возродиться в прежнем виде. Одним словом, былые законы, былые обычаи повлекут за собой, наряду со всеми присущими им пороками, все былые институты, которые новые законы не упразднят и не изменят.

Отсюда проистекает нынешняя необходимость реформ, если Король действительно их желает. И сколь же долгий путь лежит перед ним! Реформы управления диоцезами, управления провинциями, судебной администрации, финансового ведомства, налоговой системы, военной сферы, реформы во всех областях законодательства{2319}.

Теоретическая часть оказалась относительно невелика, Курвуазье изложил её в двух текстах, являющихся проектами обращений («Adresse») от имени короля{2320}. Прежде всего, выражалась уверенность, что французы успели разобраться в сути республиканской власти:

Уже долгое время Республика предстает перед вашими глазами лишь как отвратительная и кровавая химера; уже долгое время она напоминает вам лишь о злодеяниях, предлогом для которых она стала, и бедах, которые вам пришлось претерпеть{2321}.

А ныне, отмечалось в обращении, написанном после 18 брюмера, она и вовсе превратилась в «бесплотный призрак», «памятные дни 9 и 10 ноября уничтожили последнее, что от нее оставалось».

Основные цели королевской власти обозначались весьма лаконично: «Простить, восстановить умеренную мудростью монархию (monarchie sagement tempérée), исправить злоупотребления и предотвратить их возвращение»{2322}. Общие очертания нового порядка также должны были, в первую очередь, навести на мысли о готовности монарха к компромиссу:

Мы внимательно и беспристрастно изучим как древние учреждения, чтобы отменить те из них, которые оказались порочными, так и новые институты, чтобы сохранить те, которые полезны; и из этого мудро составленного соединения старого порядка и порядка нового возникнет во всех областях управления такое положение вещей, которое, не затрагивая принципов Монархии, станет наилучшим для блага государства. Так мы заставим даже саму революцию послужить ко всеобщей пользе, чтобы она, по крайней мере некоторым образом, компенсировала причиненный ею непоправимый вред{2323}.

Осознавая, что имеющейся в распоряжении двора информации не достаточно, чтобы выстроить полноценную схему будущего государственного устройства страны, королю предлагалось заявить:

Французы, верьте, что эти обещания продиктованы нам справедливостью, поскольку не думаете же вы, что они вырваны у нас необходимостью. Однако, находясь вне нашей страны и столь далеко от наших границ, мы не можем облечь их [эти обещания] в форму законов: мы сумеем сделать это, лишь когда воцарятся мир и порядок; окутывающая нас тьма позволяет нам лишь обозначить общие очертания планов, но не позволяет детализировать наши идеи и предписать способы их реализации на практике…{2324}

В связи с этим предполагалось установление на переходный период временного режима, а лишь затем «возведение здания реставрации […] на фундаменте, который обеспечит ему вечное существование».

Таким образом, составленные Курвуазье проекты обращения короля к французам перекидывали мостик к идее, которую Людовик XVIII вынашивал долгие годы: основой для будущего режима должны были стать фундаментальные законы французской монархии. Об этом говорилось ещё в Веронской декларации, и лорд Макартни докладывал в Лондон в августе 1795 г.:

Что же касается древней конституции Франции, он смотрит на нее практически с тем же почтением, с каким лорд Кок{2325} относится к обычному праву (common law) — мудрость веков, торжество разума и т. д. и т. п., и он рассматривает ее как единственно возможную форму правления, подходящую для французской нации и способную контролировать ее импульсивность{2326}.

Макартни передавал слова короля о том, что эта конституция в надлежащей и сложившейся форме восходит ко временам Филиппа Красивого, а те несовершенства, в которых её обвиняют, изначально не были её неотъемлемой частью, они являются её нарушениями, которые ни один конституционалист так не стремится исправить, как он сам. Он также добавил, что, поскольку Франция не остров, а континентальная держава, ей требуется армия для защиты её протяжённых границ, и абсолютно необходимо, чтобы государь обладал сильной и обширной властью{2327}.

Тезис довольно неожиданный, поскольку до Филиппа IV, который правил на рубеже XIII–XIV вв., сложилось относительно небольшое количество фундаментальных законов, таких как наследование короны, право первородства и переход трона по мужской линии, да и то последнее очень условно: вопрос стал актуальным лишь в царствование его преемника, Людовика X. Поскольку Людовик XVIII историю отлично знал, столь ранняя дата была названа им явно неспроста. По всей видимости, это оставляло руки короля развязанными, ведь любое более позднее наслоение всегда можно было посчитать «нарушением». Впрочем, в полном согласии со словами короля, Ф. Козанде и Р. Десимон полагают, что «салический закон — это единственный фундаментальный закон и что сопутствующие ему принципы (в том числе неотчуждаемость домена), которые юристы также привыкли считать фундаментальными, представляют собой логические следствия закона о наследовании»{2328}.

Заявив в Веронской декларации о своей приверженности древней французской конституции, король сразу же столкнулся с тем, что его слова были истолкованы как стремление вернуться к Старому порядку во всей его полноте. Это повлекло за собой необходимость попытаться объяснить, что он, собственно, имел виду. Уже в феврале-марте 1796 г. в инструкции графу де Мустье и другим своим главным агентам Людовик XVIII вменил им в обязанность донести до поданных: «Его Величество глубоко верит в то, 1° что все виды конституции, которые покоятся на новых основаниях, чья прочность не проверена временем, неизбежно подвержены потрясениям, которые влекут за собой противоречивость и неясность, особенно если они принимаются в бурные времена под влиянием духа факций, 2° что самое торжественное обещание исправить недостатки монархии может вызвать доверие только на время его царствования, а обещания принять установления, которые предотвратят возвращение этих недостатков, будет недостаточно, чтобы успокоить общественное мнение, которое полагает не менее важным восстановление постоянной конституции, 3° что абстрактные заверения в восстановлении умеренного монархического правления, как и сама „умеренная монархия“, которую требуют различные факции в надежде одержать верх и даже некоторые верные, но мало просвещённые подданные, могут быть интерпретированы по-разному»{2329}.

Кроме того, агенты должны были заверить, что «в намерения Короля никогда не входило возвращение подданных к тому, что называют Старым порядком». Его цель — не Старый порядок, а древняя конституция, которая «обеспечит им счастье». Аналогичные мысли повторялись монархом и в инструкциях другим агентам{2330}.

Чтобы убедить принца Конде в необходимости принять его идеи и планы, в том же 1796 г. Людовик XVIII обращается к нему с подробным письмом, объясняющим занятую им позицию{2331}. По словам короля, у него есть три варианта. Первый — «отказаться от Конституции, следуя тем предложениям, которые мне будут сделаны», второй — «отказаться от неё по собственной инициативе, предложив её изменить». По мнению монарха, оба варианта означают согласиться «на законы, тягостные как для моих подданных, так и для меня самого». Третий — «придерживаться, как я и провозгласил в декларации, древней конституции». Этот вариант «неизмеримо более благородный», но проблема в том, что древнюю конституцию не отличают от Старого порядка.

Об этой конституции есть лишь два различных мнения. Одни говорят, что она противоречива, порочна, подвержена благоприятным для деспотизма интерпретациям и необходимо её реформировать. Другие идут ещё дальше, они отрицают само её существование и говорят, что необходимо её написать.

Тем не менее Людовик XVIII был уверен, что именно древняя конституция королевства «удовлетворит все добрые умы и заставит замолчать скверные». «Я не хочу быть ни Ликургом, ни Нумой, я — Людовик XVIII, Король Франции», — писал он. Бог не ставил его во главе нового народа, его народ должен управляться законами уже существующими{2332}.

На следующий год Людовик XVIII приходит к тому, что просто вернуться к этой «древней конституции» недостаточно. В составленном в августе в окружении короля проекте{2333} не только говорится, что Франции необходима написанная конституция, но и намечаются её основные контуры. Это, по сути, совершенно новая конституция, состоящая из 25 статей, которые лишь носят название «фундаментальные законы». Они регламентируют и полномочия короля, и правила созыва Генеральных штатов, и границы Франции, и многое другое, включая право на равное для всех налогообложение и равный доступ к государственным должностям.

В том же 1797 г. Курвуазье по просьбе Людовика XVIII сочиняет пространный мемуар «О конституции Французского королевства»{2334}. Отправляя его брату в Англию, король прикладывает сопроводительное письмо, в котором полностью одобряет изложенные в тексте принципы и называет его «одним из самых полных и самых правильных». Этот документ был предназначен стать теоретической основой будущей конституции, в необходимости написания которой Курвуазье не сомневался, и представляет собой обширнейший исторический экскурс, в котором теория естественного права соседствует с историей древних германцев, Руссо с Вольтером, а Монтескье с Платоном. Курвуазье доказывает, что при Старом порядке существовали и свобода, поскольку её ограничивал лишь закон, и социальное равенство, «состоявшее в равных политических правах, дарованных различным сословиям, и в равных гражданских правах, предоставленных всем гражданам». Иными словами, мемуар был составлен абсолютно в той же просветительской парадигме, что и множество текстов революционеров.

Вместе с тем мемуар Курвуазье в полной мере отражал восприятие роялистами Старого порядка. Для сравнения можно привести пространную цитату из адресованного Людовику XVIII сочинения одного из эмигрантов{2335}:

Каждый человек, рождающийся на территории Франции, рождается свободным, и даже само попадание на эту территорию обеспечивает личную свободу […]

Никто не может запретить делать то, что не запрещает закон. Никто не может быть принуждён делать то, что не предписывает закон, а закон запрещает только то, что противоречит правам другого и предписывает лишь то, что идёт на благо всех. Никого нельзя судить иначе как по закону, и судить могут лишь судьи, назначенные в соответствии с законом. Все французы были равны в своих правах, поскольку все были в равной мере защищены законом, когда они подчиняются ему, и в равной мере наказаны, когда идут против него.

Все французы могут достичь высших должностей в церкви, в армии и в магистратуре. Права таланта и достоинств всегда уважались законом, и тому есть немало примеров […]

Все французы без малейших исключений могут избирать и быть избранными депутатами Генеральных штатов и давать своим депутатам наказы, коим те обязаны соответствовать […]

Поскольку по древней конституции государства все французские граждане могут избирать и быть избранными в Генеральные штаты, и, как уже неоднократно отмечалось, ни один закон, ни один налог не может быть установлен без согласия штатов, из этого следует, что французский гражданин подчиняется только тем законам и платит только те налоги, на которые он согласился, высказавшись лично или через своего представителя, а это, по сути своей, и составляет общественную свободу.

Более того, при монархической форме правления французский гражданин в соответствии с законом обладает правами, которых он лишён при республиканской. Ранее все французские граждане могли избирать и быть избранными, сегодня немалое число французских граждан лишено одного или обоих этих прав. Ранее те, кого представляют, давали своим представителям полномочия, которым те должны были соответствовать; сегодня представитель может голосовать вразрез со взглядами тех, кто его избрал{2336}.

На этот панегирик можно было бы не обращать внимания, если бы многие его положения не воспроизводились раз за разом в подписанных королём документах. Так, к примеру, в одной из инструкций агентам говорилось: «Ни один француз не может быть лишён свободы без соблюдения закона. Ни один француз не может преследоваться или быть наказан ни за одно действие, не запрещённое законом»{2337}.

В 1798 г. во время написания мемуара «Об обязанностях короля» Людовик XVIII вновь возвращается к мыслям о конституции, формулируя их не только для племянника, но и для самого себя:

Самый опасный подводный камень для добродетельного короля — это благое стремление к нововведениям. Следует признать, что оно чрезвычайно соблазнительно. Когда видишь в нашей стране институты, которые кажутся порочными, а где-то в ином месте те, которые не только кажутся хорошими сами по себе, но и полученный опыт говорит в их пользу, трудно сопротивляться желанию отменить одни и ввести другие{2338}.

Между тем, предостерегает король, торопиться не стоит. Следует сначала выяснить: те институты, которые планируется отменить, плохи ли они в основе своей? Нет ли им аналогов в истории своей страны? Имеет ли право король менять конституцию? А если имеет, будет ли от этого больше пользы, нежели вреда?

На последних двух вопросах Людовик XVIII останавливается особо, спрашивая у племянника, задумывался ли тот когда-нибудь, что такое быть королём?

Быть может, вы привязаны к идее абсолютной власти, перед которой Закон умолкает или его, по меньшей мере, можно менять по собственному желанию? Это было бы довольно опасной ошибкой: у короля Франции, несомненно, куда больше власти, чем у короля Англии, но и его власть имеет свои пределы. Нация тоже имеет свои права. И если подданный, который отказывается повиноваться, — мятежник, то государь, который нарушает права нации, — тиран, а в чём-то и он мятежник, мятежник против Бога, поскольку, как говорил Святой Павел, «qui ordinationi resistit, Dei resistit»{2339} […] Иными словами, этот порядок, столь уважаемый, что сопротивляться ему означает сопротивляться самому Богу, — это конституция той страны, в которой родился, тот писаный или неписаный договор, который соединяет подданных с сувереном и суверена с подданными, та благословенная цепь, первое звено которой в руках Всемогущего. Франция его имела, вернее, она всегда его имеет, без него я не был бы королём…{2340}

Таким образом, Людовик XVIII продолжает ту же линию, которой придерживался и ранее. Формально он остается в рамках традиционного понимания французской политической системы: признание наличия неписаной конституции, подчинения короля закону и т. д., включая отсылки к scala natum. Более того, он подчёркивает, с какой «глубочайшей мудростью» эта конституция «исключает саму идею нововведений». И тут же de facto модифицирует её, вводя в неё столь характерное для революционного дискурса понятие «нация». Так, в частности, говорится, что нельзя отчуждать земли королевского домена «без согласия законным образом представленной нации»{2341}. Тогда как согласно фундаментальным законам это однозначно запрещено.

Рассуждая о том, что его волнует, король фактически описывает черты новой французской конституции. И чем дальше, тем меньше эта конституция похожа на ту, что существовала издавна. Очевидно, этот текст написан с учётом не только наказов в Генеральные штаты 1789 г., но и Декларации прав, и революционных конституций. В нём предусматривался аналог Habeas Corpus Act (в течение двадцати четырёх часов обвиняемый должен быть доставлен в суд). Вводилась свобода вероисповедания (тоже, скорее, по английскому образцу): католицизм объявлялся государственной религией, и только католический культ мог отправляться публично. Оговаривалась свобода печати, которая ограничивалась лишь специальным законом о прессе и запретом публиковать анонимные сочинения. Перед нами явно не размышления о воссоздании Старого порядка, а о создании нового, учитывающие все те изменения, которые произошли во Франции за девять лет революционных потрясений.

Так постепенно Людовик XVIII приходит к мысли о том, что необходимо не просто сказать о приверженности фундаментальным законам — нужно превратить неписаную конституцию в написанную, создать конституционную Хартию. Некоторые придворные даже полагали, что подобное обещание имплицитно было дано уже в 1795 г., поскольку при вступлении на престол Король принял на себя обязательство вернуть конституции всю ту чистоту, которой лишило ее время, всю ту действенность, которая со временем ослабла. Это обязательство превратится в расплывчатое и лживое обещание, если его не повторить в первой же декларации, с которой Король обратится к своим подданным; скажу более того, если его не подтвердить обещанием даровать хартию, поскольку это единственный способ его исполнить{2342}.

Думается, впрочем, что в 1795 г. вопрос о Хартии для короля ещё не вставал, в документах он возникает не раньше начала 1798 г.

В феврале в данной от имени короля инструкции графу д’Отфору было сказано, что он должен избегать углубляться в политические споры, какая будет установлена форма правления, не входит в его компетенцию, всё написанное Королём доказывает, что он заботится лишь о славе Французской нации и о благополучии его народа и что, если для достижения этой цели будет необходимо обеспечить, пусть даже записать в хартии, все политические свободы, которыми французский народ будет пользоваться, Е. В. весьма к этому склоняется{2343}.

С этого времени тема Хартии начинает широко обсуждаться при дворе, в 1799 г. это даже привело к неприятному для короля инциденту. Граф д’Аварэ в одном из писем рассказывал, как герцог Ангулемский поставил перед королём следующие вопросы:

Если в республиканском правительстве возникнет достаточно могущественная партия, чтобы вести переговоры с Королём и внушать некоторое доверие, можно ли, должно ли отказаться от полной отмены нашей древней конституции? Если от Короля потребуют пожертвовать большей частью королевских прерогатив и тремя древними сословиями, и эта двойная жертва будет представлена как необходимая для восстановления монархии, откажется ли король наотрез это поддержать? Не позволит ли это в менее бурные времена собрать нацию и посоветоваться с её мнением относительно Конституции, которая была бы для неё наиболее благоприятна?{2344}

Д’Аварэ высказывал сожаление об «английских привычках юного принца» и отмечал, что тот очень увлечён планами составления конституции. Людовику XVIII пришлось провести с племянником долгий разговор, пытаясь того переубедить; в частности, король объяснил, что именно представляет собой древняя конституция Франции. Несмотря на успех этого разговора, герцог Ангулемский оставался одержим своей идеей: после возвращения во Францию, пусть нация решает, какая конституция ей в наибольшей степени подходит. Король был вынужден искать дополнительные аргументы:

Если вы полагаете, сказал я ему, что представительная форма правления не подходит для Франции, думаете ли вы, что я должен её даровать, даже если не очень сведущая нация того захочет? Уступает ли отец детям, даже если они могут ему навредить? Если вы попросите у меня яд, дать ли мне его вам? Он кинулся мне в объятия, на наших глазах показались слёзы…{2345}

Таким образом, составление Конституционной хартии имело и ещё одну цель: в момент реставрации монархии на руках у короля оказался бы документ, пресекающий все попытки посторонних поучаствовать в составлении конституции. Впрочем, ничего ещё не было решено, один из проектов предусматривал и такой вариант: «составление конституционной хартии, материалы к которой мы готовим, потребует участия нации», а именно Генеральных штатов. Им и будет доверено превращение древней конституции королевства в «торжественную хартию, которая навсегда сохранит права нашей короны от покушения со стороны мятежников, а вольности и свободы нашего народа — от действий самоуправной власти»{2346}.

Ориентируясь на согласие Людовика XVIII зафиксировать в специальном документе основные конституционные нормы, Курвуазье в проекте обращения к французам заявлял о желании возродить «установленную нашими предками конституцию, о которой забывали невежды и на которую клеветали недоброжелатели», и писал от имени короля:

Мы хотели бы извлечь ее из забвения, в которое она впала, восстановить ее на прежних началах, путем дополнений и незначительных исправлений вознести ее на высочайший уровень совершенства, какого только могут достичь созданные людьми институты, и, наконец, превратить ее в официальный кодекс, чтобы навеки оградить от посягательств со стороны людей и времени. Тем самым она защитит вас и ваше имущество от произвола, позволит вам пользоваться всей полнотой свободы и равенства, какая только совместима с пребыванием в обществе, она сделается непреодолимой преградой и для угнетающего деспотизма, и для разрушительных вольностей; и если она станет просвещать нашу власть признаваемой нами мудростью, она тем самым обеспечит нам (и этого требуют ваши собственные интересы) все необходимое могущество, дабы выполнять королевские обязанности. Пользуясь проистекающей из нее властью, Король Франции во все времена сможет повторять возвышенные слова одного из своих предшественников: «Я могу все, что пожелаю, поскольку я не желаю ничего, что не было бы справедливым»{2347}.

В этих словах явно виден отзвук характерных для XVIII в. дискуссий о пределах власти монарха и деспотизме. В «Энциклопедии» «деспотизм» трактовался в русле представлений о нём, высказанным ещё Монтескье: «Это тираническое, произвольное и абсолютное правление одного человека. Таково правление в Турции, Монголии, Японии, Персии и почти по всей Азии […] Напротив, в христианском мире невозможна столь неограниченная власть, ибо, сколько бы ее ни считали абсолютной, она не включает в себя произвольную и деспотическую власть, не знающую другого правила и мотива, кроме воли христианского монарха»{2348}.

Однако во второй половине XVIII в. ситуация изменилась. Как отмечал Рише, часть физиократов выступала за «законный деспотизм», а некоторые теоретики абсолютизма, такие как П.-Л.-Ш. Жин, за неограниченную власть короля, но и та, и другая точка зрения были, скорее, исключениями из правил. Большинство же обсуждавших пределы власти монарха оставались в рамках идеологии просветителей. «Одни — прежде всего в Парламентах — были более верны букве, нежели духу Монтескье, и использовали различия между монархией и деспотизмом для того, чтобы все более жёстко критиковать королевскую власть. Другие, более многочисленные, отрицали эти различия. Вольтер писал Жину: „Начну с того, что признаю: деспотическое и монархическое — совершенно одно и то же в сердцах всех людей“»{2349}. Так, со второй половины XVIII в., особенно после реформы Мопу{2350}, королей начинают упрекать в деспотизме, нередко напоминая о том, что настоящей конституции у Франции в общем-то нет.

Сама идея кодифицировать и записать фундаментальные законы французской монархии не казалась потрясающей устои — возможно, потому что, по большому счёту, ничего не меняла:

Начиная с 1789 года и задолго до того{2351} не переставали говорить, что во Франции нет Конституции, поскольку нет Конституционной хартии; иными словами, говорили глупости. Конституция может существовать и не будучи записанной, и обычаи, древние традиции могут заменить хартию, где они будут зафиксированы постатейно{2352}.

Соответственно, противниками составления такой Хартии могут быть лишь магистраты, предвидящие, что она положит конец их амбициозным претензиям, сторонники произвола, опасающиеся, что Генеральные штаты его ограничат, да те, кто получал выгоду от злоупотреблений{2353}.

Основной вопрос был в ином: что именно из тех установлений, которые веками ложились в основу французской монархии, следует сохранить и, соответственно, включить в Хартию. Как отмечал граф де Сен-При, говорить о древней французской конституции, означает употреблять выражение весьма расплывчатое, применимое к четырнадцати векам и практически к четырнадцати разным конституциям. Кто сможет утверждать, что при правлении Бурбонов конституция была той же, что и при последних Валуа? Что их правление не повлекло за собой никаких нововведений по сравнению с первыми Валуа? Что Филипп Красивый не изменил основы конституции королевства? И, наконец, кто станет сравнивать его правление с царствованием Гуго Капета, не отдавая себе отчета в важных изменениях формы правления?{2354}

Для Людовика XVIII ответ на этот вопрос был очевиден:

Я говорил, что хотел бы восстановить древнюю конституцию, освобожденную от примешавшихся к ней недостатков. Эта фраза, неслучайно вставленная мною в декларацию 1795 года, оставляет мне всю свободу действий, в которой я нуждаюсь{2355}.

Впрочем, эта свобода действий не означала желания написать новую конституцию. Людовик XVIII полагал, что сохранение традиционных устоев важно по трем причинам. Во-первых, только они, составляя суть монархической формы правления, заставляют подданных подчиняться своему государю: «По какому праву он может заставить себе повиноваться с того момента, когда откажется от древних законов?». Во-вторых, король не обладает никаким монопольным правом на написание новой конституции: как только он попытается предложить народу свой вариант, так тут же «не найдется во Франции ни единого молодого человека, который не принялся бы выявлять недостатки нового творения и предлагать свои поправки». И, наконец, едва ли не самое важное — только традиции и именно традиции стоят на пути королевского произвола, только «древние законы» его и ограничивают:

Если получше изучить сей предмет, то станет очевидно, что как только Король откажется от древней конституции, ему останется сказать лишь одно: «Я буду делать то, что мне захочется». Именно к этим неподобающим и нелепым словам будут сведены прекрасные королевские речи, если их перевести на обычный язык{2356}.

Иными словами, Людовик XVIII был готов даровать своим подданным писаную Конституцию, но совершенно не склонен был начинать вокруг этой темы какую бы то ни было дискуссию или составлять некий принципиально новый текст: с одной стороны, он прекрасно помнил, к чему это привело в 1789–1791 гг., а с другой — не хотел заработать репутацию деспота, навязывающего стране свои желания. Оговаривая, что фундаментальным законам французской монархии планируется вернуть былую чистоту, и не исключая, что их придется несколько подправить, монарх пытался одновременно и не выглядеть ретроградом, и максимально развязать себе руки: он даже не уточнял, какие именно законы полагает фундаментальными{2357}.

ГЛАВА 16

НОВЫЙ СТАРЫЙ ПОРЯДОК

Определившись с тем фундаментом, на котором предполагалось возвести «здание реставрации», Людовику XVIII нужно было сформулировать своё отношение и к тем основным проблемам, которые могли возникнуть при постройке этого здания.

Созыв Генеральных штатов. В глазах ряда роялистов решение о созыве в 1789 г. Генеральных штатов было одной из грубейших ошибок Людовика XVI, приведшей в итоге к Революции. Однако в те годы граф Прованский, как мы помним, не только не противостоял этой идее, но и приложил немало усилий, чтобы добиться удвоения в Штатах представительства третьего сословия. После восхождения на престол он в полной мере осознал, что вопрос о созыве Генеральных штатов несет на себе особую идеологическую и практическую нагрузку, поскольку для многих является показателем того, насколько в действительности король настроен отказаться от «деспотизма» и прислушиваться к мнению нации.

В Веронской декларации этот сюжет обходился молчанием, хотя в то время Людовик XVIII по-прежнему полагал, что «от Генеральных штатов могло проистечь много хорошего, если бы его брат был достаточно твёрд, чтобы использовать власть, находившуюся у него в руках и сохранить старую структуру Собрания»{2358}. Однако уже в 1796 г. в инструкции его главным агентам Генеральным штатам посвящено немало места, причём текст этот является удивительной смесью старого и нового.

Право созыва Генеральных штатов Людовик XVIII причисляет к фундаментальным законам французской монархии, что само по себе уже было спорно. Далее, рассказывая о том, из кого выбираются депутаты от каждого сословия, король странным образом не упоминает о возможности третьего сословия избрать своим уполномоченным дворянина. Голосование предусматривается посословное, но делается оговорка, что Штаты вправе решить провести совместное заседание с индивидуальным голосованием. Среди полномочий Генеральных штатов называется право законодательной инициативы, принятие тех законов, которые предлагает монарх, согласие на отчуждение части домена — всё это было несомненными новшествами{2359}.

Разрешение Генеральным штатам участвовать в законотворчестве не могло не поставить вопрос о роли парламентов. В инструкции на сей счёт говорилось:

Парламенты, главные стражи и хранители законов, особо уполномочены наблюдать за их соблюдением. Законы, которые предложены или приняты Генеральными штатами, должны быть в них направлены Королём лишь для того, чтобы проверить, соблюдено ли при этом законодательство. Если Король направляет туда новые законы, принятые в отсутствие Генеральных штатов, производится проверка, не содержится ли в них чего-либо противоречащего фундаментальным законам, привилегиям и кутюмам, входящим в сферу их компетенции. В этом случае, просветив власть посредством ремонстрации, если Король упорствует, они не должны приступать к публикации и регистрации.

Законы, которые вводят налоги, также должны быть туда направлены, но лишь для проверки, соблюдены ли в них требования закона, а также для публикации и регистрации{2360}.

Парламентам также запрещалось что-либо изменять в представленных на их суд законах.

Таким образом, на этом этапе Людовик XVIII, очевидно, собирался восстановить не только Штаты, но и парламенты. Согласно инструкции, парламенты не могли заблокировать закон, одобренный Генеральными штатами, в остальном же сохранялись все те проблемы, которые привели к реформе Мопу. Впрочем, довольно быстро король осознал, что парламенты, если их восстановить до того, как он появится в стране, окажутся без противовеса. Поэтому во второй инструкции агентам уточнялось:

Что же касается Парламентов, Его Величество величайшим образом доверяет усердию, просвещённости и мудрости входивших в них офисье.

Тем не менее может так случиться, что он, не зная их мнения, примет постановления, которые им противоречат. Г-н [оставлен пробел для имени агента] должен сообщить им: в намерения короля входит, чтобы они приступили к исполнению своих обязанностей, лишь когда он сам возьмёт власть в руки. И Его Величество слишком хорошо знает верность и покорность парламентских офисье, чтобы не сомневаться: они поспешат выполнить его волю, когда он им её выскажет{2361}.

Не менее любопытно, как Людовик XVIII обосновывал новую роль Генеральных штатов для принца Конде{2362}. Испокон веков, писал он, законодательная власть безраздельно находится в руках короля. Однако при Меровингах и Каролингах существовали такие органы, как Мартовское поле, а затем Майское поле — общее собрание воинов{2363}. Они обсуждали и утверждали те законы, которые предлагал монарх, и если закон был принят без их одобрения, он считался временным — это доказывается рядом латинских цитат. Тем не менее Людовик-Станислас заверял принца:

Из процитированных мной текстов не следует, что законодательная власть была разделена, из них вытекает только то, что она была ограничена, а не абсолютна. Обсуждался ли на Мартовском или Майском поле закон до того, как он был принят, или они одобряли уже написанные законы, это было лишь различными способами выразить их согласие. Они делали это не в качестве органа власти; это было лишь предписанное конституцией условие, которое королевская власть должна была соблюдать.

При Капетингах эту роль, следуя логике монарха, начинают играть Генеральные штаты. При этом процедура меняется: избиратели составляют наказы депутатам, а король смотрит, что он считает правильным из этих наказов превратить в законы. Вместе с тем ещё в 1355 г. сохранялась применительно к Генеральным штатам формула: «по их мнению и с их согласия». Затем практика поменялась, но конституция не изменилась, отчего Людовику XVIII и кажется справедливым предлагать законы для одобрения Генеральным штатам, если они в этот момент созваны.

Сложно судить об искренности монарха, однако, очевидно, что апелляция к этим историческим прецедентам позволяла ему подать своё решение так, чтобы оно стало приемлемым и для либералов, и для консерваторов. Для либералов Генеральные штаты позиционировались тем самым как своеобразный квазипарламент, осуществлявший квазинародовластие, как залог отсутствия стремления вернуться к абсолютизму. Для консерваторов же они представлялись как возрождение древней монархической традиции, избавленной от позднейших «наслоений». Для самого же монарха Штаты превращались в своеобразный «последний довод королей», позволяющий оказывать давление на парламенты (угрожая им созывом Генеральных штатов и тем самым принижением их роли) и решать проблемы, аналогичные вставшим перед Францией во второй половине 1780-х гг.

В последующие годы Людовик XVIII всё больше укреплялся в мысли о том, что Генеральные штаты станут необходимым мостиком между системой представительства, созданной Революцией, и той, которая практиковалась при Старом порядке. В 1798 г. он писал: «Нация законным образом представлена через собрание Генеральных штатов, составленных из депутатов, свободно избранных по нормам, предписанным Конституцией»{2364}. К 1799 г. он пришёл к мысли, что эту выигрышную часть его политической программы необходимо обнародовать. В инструкции его агентам говорилось:

Во всех краях моего Королевства должно быть известно о моём намерении: как только будут обеспечены порядок и общественное спокойствие, созвать Генеральные штаты, дабы трудиться в согласии с ними над составлением конституции Королевства, дабы они просветили меня своими знаниями касательно того множества установлений, которые мне предстоит разработать, и дабы обеспечить одобрение Нации тем законам, которые я приму ради её благополучия{2365}.

Курвуазье отразил эти мысли и в проекте обращения к французам: несмотря на то, что не может не вызывать опасений память о созыве Генеральных штатов «нашим августейшим братом», мы признаем, что они имеют неотъемлемое право одобрять законы и устанавливать налоги; что они должны просвещать нас своими советами в различных областях управления и определять в согласии с нами статьи конституционной хартии{2366}.

Хотя о точных сроках созыва Генеральных штатов речь не шла (их созовут, «как только общественное спокойствие будет прочно восстановлено»{2367}), и хотя круг их полномочий был очерчен довольно абстрактно, на обещания не скупились: «Мы признаем (поскольку мы всегда гордились тем, что справедливы), что мнение и согласие Генеральных штатов будут необходимы для придания законности одной части наших планов, разъяснения другой и стабильности планов в целом»{2368}; порой даже говорилось о том, что они определят «окончательную форму правления»{2369}. Помимо этого, Генеральные штаты должны были решить и вопрос о компенсации собственникам национальных имуществ{2370}. В то же время во множество вопросов, вызывавших столь ожесточенные баталии в 1789 г. (например, о количестве депутатов от каждого сословия и посословном голосовании), старались не углубляться. В одном из документов говорилось, что старая форма созыва Штатов будет несколько изменена{2371}; в другом — что лучше проводить выборы не по бальяжам, а по секциям, поскольку это больше соответствует новому административному делению страны{2372}.

Судя по всему, проблема созыва Генеральных штатов представлялась монарху исключительно важной, что заставило его заказать Курвуазье подготовку специальной аналитической записки по данному вопросу. Тот подтвердил мысли короля, изложенные ещё в письме к Конде: традиция «общих собраний» восходит ещё к франкам, а затем сохранялась при Меровингах, Каролингах и Капетингах — таким образом, подобные собрания стали «важнейшей частью конституции Королевства»{2373}. С другой стороны, с формальной точки зрения «в области законодательства одобрение Генеральных штатов и свободная верификация парламентами совершенно не являются необходимыми; иными словами, законодательная власть Короля столь же абсолютна, сколь и административная»{2374}.

Кроме формальных соображений, были ещё и практические:

Но каким образом он [король] может приобрести знание ситуации на местах, без которого Его Величество окажется не способен принять ни одно мудрое решение? Кто станет гарантом всеобщего согласия, без которого Его Величество не сможет создать ничего прочного? В обычное время правительству требуется лишь ряд незначительных установлений и не самых важных законов. Их действие не привлекает внимания публики; то, что они предписывают, исполняют не задумываясь и не оказывая никакого сопротивления. Однако в то время, когда всеобщее внимание будет приковано ко всем актам королевской власти, в тот момент, когда речь пойдёт об изменении важнейших составных частей Старого порядка в церковной, гражданской и военной сферах, кто не признает, сколь сильно придется опасаться осуждения общества, сколь желанно будет всеобщее одобрение, сколь трудно будет исполнить то, чего пожелает Король, если это пойдет вразрез с мнением Нации […] Иными словами, лишь Генеральные штаты смогут заставить общество не выражать своё осуждение, снискать всеобщее одобрение действиям правительства, объединить одобрение Нации с волей Короля, выразить всеобщее мнение по поводу установлений, которые необходимо принять, и обеспечить верность народа принятым уложениям{2375}.

По мнению Курвуазье, Генеральные штаты окажутся «крайне важны» во многих отношениях: при модификации налоговой и финансовой системы, для «разоблачения злоупотреблений и выявления способов их исправить»{2376} (особенно на местах), для того, «чтобы узнать состояние сельского хозяйства, торговли, населения по всей Франции»{2377}, при принятии решений об административном делении королевства, о сохранении или отмене системы продажи должностей, компенсации собственникам.

Не обходили вниманием и другой вопрос: не опасно ли собирать сейчас Генеральные штаты, не станут ли они угрозой королевской власти? Курвуазье выдвигает тезис о том, что новые Генеральные штаты «будут столь же мудры, сколь были безумны штаты 1789 года»{2378}. Он напоминает, что существует два исторических примера: это Генеральные штаты в Компьене, созванные регентом Карлом и позволившие спасти королевство, потушив Жакерию, и Генеральные штаты в Блуа, созванные Генрихом III в разгар религиозных войн, — подстегнувшие Лигу и едва не погубившие Францию. От чего же такая разница, и чего следует ожидать от нового созыва Генеральных штатов? Ответ очевиден: штаты в Компьене состояли из верных депутатов, поскольку сторонники Жакерии были заперты в Париже и лишь в малой степени подчинили себе Шампань. В Блуа же, напротив, собрались ослепленные фанатизмом лигисты, которые были по всей Франции. В качестве доказательства приводится пример Карла II Английского, созвавшего парламент из верных ему роялистов, и этот парламент принимал угодные королю законы. Таким образом, главное — не сам выборный орган, а из кого он состоит; Ныне же, полагал Курвуазье, в Штаты изберут исключительно роялистов. Конечно, для достижения этого эффекта следует пообещать созвать Генеральные штаты заранее — как только Король появится на границах и опубликует первые ордонансы, направленные на восстановление порядка.

Однако не вызовет ли это брожение вместо восстановления спокойствия? Если и вызовет, оно будет только полезно. С одной стороны, французы пробудятся от апатии — самого опасного состояния, в котором только Король может опасаться их найти. С другой стороны, это брожение будет таким же, какое наблюдается на корабле, когда после долгой бури перед ним открывается вход в гавань: доверие, надежды, радость возвращаются к жизни, приносят с собой рвение и повсюду воцаряется счастливое волнение{2379}.

В документах, созданных Людовиком XVIII и его окружением, можно заметить определённое противоречие. Следуя традициям революционной риторики, король был готов заявить о том, что Генеральные штаты станут голосом нации, но в частной переписке недвусмысленно давал понять, что не собирается к мнению этой нации прислушиваться по той простой причине, что этого мнения, с его точки зрения, не существует. «Я думаю, — писал он, — что большинство и даже подавляющее большинство этой нации всегда представляло собой и тем более представляет ныне инертную массу, которой управляет меньшинство — сплоченное, искусное, деятельное. Если бы это было не так, нам оказалось бы слишком стыдно называться французами». Большинство, отмечал он, выражает свое одобрение либо словами, либо молчанием — именно так и обстояло дело на всем протяжении Революции. В частности, Людовик XVIII приводил в пример Конституцию 1795 года, принятую спустя всего пару лет после одобренной народом Конституции 1793 года. А поскольку основная масса населения весьма инертна, кто может быть уверен, например, в том, что она поддерживала или поддерживает Революцию?{2380}

Вместе с тем Людовик XVIII прекрасно отдавал себе отчёт в том, что от этой «инертной массы» во многом зависит, как примет его Франция и как пройдет его царствование.

Мудрое правительство должно знать желания народа и идти им навстречу, когда они разумны, однако всегда действовать proprio motu{2381}; в этом и состоит способ снискать себе любовь и уважение — единственные движущие силы, которые должен использовать государь, желающий придерживаться золотой середины между слабостью и тиранией.

В то же время, памятуя о своем брате, согласившемся стать королем французов и принести присягу нации, Людовик специально подчеркивал, что считает себя королем исключительно милостью божьей{2382}.

Все эти рассуждения вкупе с проектами подготовленных от имени Людовика XVIII заявлений наводят на мысли о том, что созыв Генеральных штатов должен был послужить своеобразной демонстрацией стремления монарха к компромиссу между Старым порядком и новомодным парламентаризмом. Именно по этой причине полномочия будущих Генеральных штатов и способ их созыва оставались столь неоформленными: ведь данный компромисс непосредственно зависел от того, при каких условиях произойдет реставрация монархии.

Был он также и компромиссом между желаниями конституционных монархистов и консерваторами в окружении короля. Архиепископ Бордо и маркиз де Жокур выступали за созыв Генеральных штатов (хотя прелат и предлагал отсрочить это событие{2383}); Малуэ не терял надежды на созыв парламента. В своём проекте он призывал Людовика XVIII не отказываться от представительной формы правления, однако вместо того, чтобы сохранить её в нынешнем виде или вернуться к практике созыва Генеральных штатов, предлагалось создать совершенно новый орган — выборные Провинциальные собрания с правом совещательного голоса, избирающие депутатов Всеобщего собрания, уже действующего в масштабах всей страны{2384}. Вместе с тем графу д’Аварэ и предложение созвать Штаты казалось чрезвычайно рискованным. Конечно, король может объявить, писал он, что соберет Генеральные штаты, чтобы вместе с ними решить, что будет полезным сохранить от различных форм правления, существовавших с начала революции. Однако, на мой взгляд, это ясное и простое заявление будет иметь два нежелательных последствия. С одной стороны, оно поставит Короля в слишком большую зависимость от Генеральных штатов, чей скорый созыв он, помимо всего прочего, будет вынужден назначить, а с другой — оно вызовет и слишком много опасений истинных роялистов, и слишком много надежд у новаторов всех сортов{2385}.

Сам же Людовик XVIII рассматривал Штаты как опасный при неправильном и неосторожном использовании, но необходимый инструмент, способный обеспечить ему поддержку населения. При других обстоятельствах он предпочёл бы к нему не прибегать, однако скрепя сердце осознавал, — здесь он был, на мой взгляд, вполне искренен, — что Старому порядку во Франции никогда уже не возродиться.

Восстановление сословий и сеньориальных прав. В инструкции графу де Мустье, данной в начале 1796 г., король напоминал о тех пассажах из Веронской декларации, которые касались восстановления сословий. Особое внимание подданных агенты должны были обратить на то, что ни одно сословие не приобретает уникальных политических или юридических прав, не получает никаких преференций при назначении на должности, не обретает неподсудность тем или иным законам. Вместе с тем это разделение на сословия чрезвычайно необходимо для поддержания гармонии и соподчинения. Оно устанавливает ту благотворную иерархию, которая связывает Монарха с последним из его подданных, и поощряет то благотворное соперничество между всеми классами и индивидуумами, которое ставит законное препятствие на пути деспотизма и анархии. Лишь при этих двух формах деградации общества все ранги смешаны, тогда как их различие несёт с собой одни только преимущества при условии, что оно не покушается на политическое или гражданское равенство.

Фундаментальные законы обеспечивают каждому из трёх французских сословий одинаковые гражданские и политические права. Ни одна должность, ни один пост не может быть закреплён за дворянами в ущерб третьему сословию или общинам{2386}.

Практически никаких дискуссий по этому вопросу архивные документы не содержат: даже Малуэ в своём проекте предусматривал восстановление сословной структуры общества{2387}. Единственным, кто выступал против, был аббат де Ла Мар, по всей видимости, лучше других представлявший себе, как отнесутся к возвращению сословий французы. «Во имя Господа, — писал он графу д’Аварэ 6 января 1798 г., не высказывайтесь ни за духовенство, ни за дворянство, ни за парламенты»{2388}.

В 1799 г. в проекте одного из королевских ордонансов лаконично провозглашалось восстановление трёх сословий в соответствии с фундаментальными законами королевства, а также рыцарских орденов в соответствии с их статутами{2389}. Сам по себе этот пассаж представляется весьма любопытным, поскольку до Революции сословная структура общества вполне могла рассматриваться (как у Монтескье) в качестве препятствия на пути к деспотизму, однако обычно не упоминалась в числе фундаментальных законов королевства. Поскольку проект не предусматривал каких-либо мотиваций, можно лишь предположить, что его автор хотел представить уничтоженную Революцией сословную структуру в качестве института, который государь не в силах изменить (как не в силах он изменить любой другой фундаментальный закон). Сам же Людовик XVIII рассматривал её в качестве своеобразного побуждения к использованию социальных лифтов:

Мудро установленные различия воздавали наследственные почести и поощряли благородное соперничество, поскольку каждый знал, что, отличившись в своём классе, он может подняться выше него, и что дети, идя по его стопам, могут в один прекрасный день обрести почёт и уважение при дворе — единственную награду, которой удостаивается лишь дворянство{2390}.

Значительно более сложным виделся вопрос о восстановлении сеньориальных прав. В 1795 г. Людовику XVIII казалось, что самым разумным будет отменить их за выкуп. Лорд Макартни передавал разговор с королём:

Что же до феодальных прав, барщины, ряда дорожных пошлин и некоторых смешных прав, на которые жаловались, сильно их преувеличивая, он не считает желательным, чтобы они все каким бы то ни было образом оставались на старом фундаменте, однако он считает справедливым, чтобы они были выкуплены. При этом монарх не думал, что это будет представлять особенную трудность, и пребывал в уверенности, что «сможет добиться этого одним своим личным влиянием, не делая нормой закона»{2391}.

К 1799 г. стало ясно, что восстановление сеньориальных прав может серьёзно навредить роялистам в глазах французов. Против этой меры выступал, в частности, архиепископ Бордо. «Не кажется мудрым, — писал он, — провозглашать с самого начала восстановление в полном объеме десятины, сеньориальных прав, габели: это оттолкнет народ»{2392}. Курвуазье был с ним солидарен. Несмотря на очевидное недовольство значительной части дворянства, предполагалось объявить, что общественное благо требует, чтобы обладатели сеньориальных и феодальных прав отказались от причитающихся им цензов, рент и других неотмененных повинностей, а в отношении отменённых прав чтобы всё осталось как ныне до тех пор, пока мы не изучим вопрос об отсрочках, которые права собственников и интересы деревенских жителей могут получить от нашего правосудия{2393}.

В другом документе он пояснял свою точку зрения:

Я также приостановил бы взимание сеньориальных выплат, поскольку было бы слишком опасным начать с их возрождения. Тем не менее эта тема — самая щекотливая: поскольку, в отличие от десятины, феодальные права — это не отзывная собственность, полностью зависящая от закона. Несмотря на это, суверен может изменять право собственности на основе самой главной причины — блага общества, и на самом деле законы, регулирующие пользование собственностью, принимаются постоянно. Соответственно, нет никакой несправедливости в том, чтобы Король отложил восстановление феодальных прав, поскольку этой отсрочки требуют интересы государства; к тому же в будущем он сможет это изменить{2394}.

Небезынтересно однако, что, будучи готовым по политическим соображениям отказаться от восстановления прав, в глубине души Людовик XVIII полагал, что это не до конца правильно. В 1801 г., обсуждая то, что дала французам Революция, он писал:

Сеньоры взимали ценз, шампар и т. д. и т. п., эти условия они выдвинули, переуступая собственность на землю. Баналитеты — это денежный процент на стоимость очагов, мельниц. Исключительное право охоты было для них такой же собственностью, как и ценз. Ряд почётных прав напоминают бледный образ того, что было феодализмом; сеньориальные судьи судили лишь в первой инстанции; крепостное право было отменено и каждый крестьянин мог выбирать, где ему жить. Барщине, отменённой по большей части при Людовике XVI, мы обязаны теми великолепными дорогами, которые предоставляли безопасность и столько возможностей для торговли{2395}.

К этой проблеме тесно примыкал вопрос о налогах и налоговых привилегиях. Прежде всего, следовало решить: сохранять ли старую налоговую систему или сразу же после реставрации вводить новую. В инструкции графу д’Артуа король замечал:

Что же касается налогообложения, то поскольку невозможно перейти на новую систему, не зная реальных возможностей и нужд, существующие ныне налоги будут временно взиматься — со всей умеренностью, которую может потребовать положение податного населения{2396}.

В обращении к французам Курвуазье повторил этот тезис{2397}, дополнив его ещё одним. Памятуя о том, что налоговой системой Старого порядка и расходами двора многие были недовольны, король должен был заявить:

Мы берем на себя нерушимое обязательство установить в области финансов такую экономию, чтобы в будущем размер налогов определялся лишь реальными нуждами, а в распределении податей — такое равенство, чтобы бремя расходов государства было в равной мере возложено на всех, поскольку все в равной мере пользуются предоставляемыми им благами{2398}.

Задумывались в окружении Людовика XVIII и о том, что придет на смену революционной системе впоследствии. О возвращении к Старому порядку речь не шла: не для того королевская власть ещё до Революции предпринимала отчаянные попытки реформировать традиционную систему налогообложения, чтобы теперь упустить представляющуюся возможность. Прежде всего казалось необходимым оставить в прошлом те привилегии, которыми пользовалось дворянство и духовенство, поскольку они «тягостны для народа». Предлагалось и теоретическое обоснование подобного шага. Поскольку клирики, как и прочие подданные, являются членами гражданского общества и пользуются его преимуществами, они должны нести расходы наряду со всеми остальными. Что же до дворян, то когда владелец фьефа служил в армии за свой счет, расходы ему компенсировало само владение фьефом. Теперь же, когда король платит за военную службу, у владельца фьефа нет никакого предлога для освобождения от налогов{2399}.

Как известно, при Старом порядке налоговыми льготами пользовались не только привилегированные сословия, но также отдельные провинции и города. В «Мемуаре об управлении провинциями и финансами» привлекалось внимание монарха к тому, что старую систему восстанавливать не стоит{2400}. А в «Мемуаре о налогах»{2401} давался совет, как это оправдать. Если провинция освобождалась от налогов вследствие договоров, их следовало объявить недействительными, поскольку, присоединившись к Франции, она образовала с государством единое целое, стала с ней «раз и навсегда связана первичными и необходимыми статьями общественного договора», начала пользоваться преимуществами своего нового положения а, значит, должна и участвовать в государственных тратах. Если же провинция не платила какие-либо отдельные налоги (например, габель или эд), с этим можно специально не бороться, а лишь увеличить для неё пропорционально квоту других налогов (например, тальи или капитации). Вообще, основная мысль этого документа заключалась в том, что одной из бед французской монархии было неравное налогообложение, и возрождать эту систему нет никакого смысла.

Вопрос о том, кто должен устанавливать налоги, не стоял: это прерогатива Генеральных штатов. Ещё в 1796 г. в инструкции графу де Мустье говорилось: «Король не может устанавливать ни любой новый налог, ни увеличивать имеющиеся без свободно выраженного согласия законным образом представленной нации»{2402}, однако в конце пришлось приписать, что под «нацией» в данном случае имеются в виду Генеральные штаты{2403}. Тем не менее и де Преси, и Имбер-Коломе нашли эту фразу неудачной и предложили просто указать: «Король не может устанавливать налоги или их увеличивать без согласия Генеральных штатов»{2404}. Соответственно, в 1799 г. в той части проектов, где речь шла о прерогативах Генеральных штатов, как правило, упоминалось и право на установление налогов. Граф де Сен-При при этом советовал в случае дефицита бюджета до созыва Генеральных штатов «для покрытия необходимых общественных расходов выпустить на триста миллионов бумажных денег, сроки ликвидации которых будут определены при первом же созыве Генеральных штатов»{2405}.

Монаршьены также попытались предложить, чтобы король пообещал не вводить налоги сверх необходимого и без согласия народа, публиковать бюджет и сам служил «примером экономии»{2406}. Де Сен-При поддержал эту идею, однако у д’Аварэ она не вызвала ничего, кроме возмущения. По мнению фаворита, только человек, который забыл, к чему привела публикация отчёта Неккера, может предлагать Людовику XVIII регулярно публиковать бюджет{2407}. Здесь он полностью совпадал со своим господином: тот ещё в 1795 г., разговаривая с лордом Макартни, заявил, что «первый удар по королевской власти был нанесён Неккером, опубликовавшим „Отчёт королю“, из которого народ узнал о своей наготе (должной всегда быть от него скрытой), и который привел к стремлению парламентов созвать Генеральные штаты»{2408}.

По прочтении финансового блока проектов складывается ощущение, что эти проблемы представлялись слишком сложными, чтобы решать их из Митавы. В частности, никак не затрагивалась тема ассигнатов: ещё в 1795 г. Людовик XVIII говорил, что вопрос этот столь запутан, что лучше отложить его до лучших времён{2409}. По некоторым другим сюжетам были подготовлены отдельные мемуары. Среди прочего, было выдвинуто предложение, учитывая, что многие в годы Революции оказались разорены, разрешить не платить проценты по кредитам, взятым после 1 мая 1789 г.{2410} — либо всем, либо только внесённым в списки эмигрантов и тем, чьи владения были конфискованы{2411}.

Возвращение национальных имуществ. В 1796 г. предполагалось, что агенты короля первым делом составят полный реестр собственности, которая поменяла своих владельцев, наложат секвестр на недвижимость, отобранную насильственным путём, и приступят к передаче её законным владельцам. Не исключая, что встанет вопрос о доходах, полученных с этой собственности за годы Революции, король предписывал, чтобы он был отложен до появления соответствующего законодательства вместе с вопросами о невыплаченной десятине, ренте, цензе и других сеньориальных повинностях{2412}.

При этом эмигранты понимали, что если обнародовать эти идеи, у французов будет меньше стимулов поддерживать короля. Один из них писал весной 1797 г., что, насколько он помнит, в капитуляриях Карла Великого была статья о том, что если собственность была изъята у дворянства в ходе войны, можно заплатить возмещение. «Если примут этот способ компенсации, это будет сделано лишь для того, чтобы пустить пыль в глаза приобретателям [национальных имуществ], и нужно, чтобы наши друзья в Советах сделали это либо уходили от ответа»{2413}.

Людовик XVIII отлично осознавал всю сложность проблемы. В письме генералу Пишегрю от 24 мая 1796 г. он писал: «Принципы никогда не позволят мне признать и освятить грабежи, нарушения прав собственности и прав двух первых сословий»{2414}. Летом 1799 г. король высказывался более осторожно:

Что же до присвоенных имуществ, эта тема представляется мне деликатной. Их возвращение — естественное право, и не объявить о нем было бы своего рода соучастием в несправедливых грабежах. С другой стороны, покупатели [этих имуществ] многочисленны, и опасно озлобить сей класс и довести его до отчаяния. По этой причине я принял решение пообещать нынешним владельцам компенсацию в зависимости от обстоятельств. Это выражение туманно, и я об этом знаю, однако оно наилучшим образом соответствует моей цели: 1o поскольку оно оставляет мне свободу определить впоследствии и способ, и размер компенсации; 2° поскольку, избавляя владельцев от страха […] оно в то же время предоставляет им шанс обрести, в зависимости от поведения, лучшую или худшую долю или быть ее лишенной, если они станут упорно оставаться на стороне мятежников{2415}.

Монаршьены мыслили в том же ключе: Малуэ выступал за возвращение национальных имуществ прежним собственникам{2416} архиепископ Бордо признавал, что сохранить их в руках нынешних владельцев невозможно, однако король может пообещать им справедливую компенсацию{2417}.

Когда перед Курвуазье встала задача облечь мысли монарха в подходящую форму, он сделал это не без изящества. В теоретическом плане король должен был казаться бескомпромиссным:

Самые священные правила общественной морали и всеобщей справедливости, национальная честь, французская верность — все предписывает возвращение имуществ, захваченных силой и носящих лживое название национальных имуществ. Как только французы могли спекулировать достойными уважения трофеями верности и чести?! Эта безобразная торговля заставила бы покраснеть ваших отцов, она недостойна вас, ей нет иных объяснений, кроме революционного фанатизма […]{2418}

Соответственно, необходимо «искупить это бесчестье возвращением быстрым и по первому требованию»{2419}. В практическом же плане монарх мог позволить себе проявить гибкость. Чтобы подсластить пилюлю собственникам национальных имуществ, им объясняли: «Необходимость снабжать хлебом наше королевство и согласие между нашими подданными требуют, чтобы ограбленные собственники обрели свое имущество в том виде, в котором оно окажется, не претендуя ни на плоды, ни на урожаи, ни на возмещение убытков»{2420}.

Оставался вопрос о компенсациях новым собственникам. Королю казалось, что идеальным выходом из этих затруднений была бы договорённость старых и новых собственников национальных имуществ между собой, что позволяло властям остаться в стороне от этих дрязг:

Без сомнения, хотелось бы надеяться, что можно будет все отобрать у владельцев захваченных имуществ, не выплачивая им никакого возмещения, и в этой мере не будет ничего несправедливого, она станет наказанием за их весьма непосредственное участие в Революции […] если же, тем не менее, возникнут опасения, что в результате они начнут оказывать наносящее ущерб сопротивление восстановлению монархии и порядка, будет необходимо успокоить их, принимая во внимание, что первейший закон — благо народа{2421}.

В соответствии с этими мыслями Курвуазье вложил в уста короля следующие слова:

Мы признаём, что с точки зрения правосудия никакие документы не обязывают нас к выплате компенсации. Тем не менее, желая компенсировать своей снисходительностью любой нанесенный в прошлом ущерб, мы смягчим жёсткость законов и компенсируем его в зависимости от обстоятельств и поведения [собственников], в той форме и в том объеме, в котором это предпишут Генеральные штаты, поскольку эта милость может быть оправдана лишь интересами государства и, соответственно, её бремя должна нести вся нация, что не дает нам возможности возложить его без её согласия{2422}.

Такое решение позволяло и не озлобить собственников национальных имуществ, и намекнуть, что те, кто монархию не поддержат, могут вовсе ничего не получить, и совершить благодеяние за счёт увеличения налогов.

Преобразования в системе управления страной. Революция поменяла не только верховную власть в стране, вся система управления сверху донизу стала иной. Что с этим делать, было не очень понятно. Сохранить на своих местах всех этих, как писал президент де Везэ, «ужасных людей?»{2423} Или заменить их? Но, с одной стороны, это означало настроить против себя всю администрацию, что роялисты, очевидно, не могли себе позволить. А с другой — где взять столько верных сторонников монархии? В поисках ответов на эти вопросы епископ Арраса предлагал в 1795 г. поставить во главе самых важных сфер управления — армии, флота, финансов — принцев крови, которые уже сами подобрали бы себе сотрудников. Он полагал, что последние потрясения сломали все барьеры уважений и отличий, которые ранее разделяли различные уровни общества. Они могут быть восстановлены и воздвигнуты снова только благодаря Принцам Крови, чьё врожденное достоинство и бесспорное превосходство будут служить им гарантом{2424}.

О том, кто должен был взять на себя решение конкретных вопросов управления на местном уровне, позволяют судить инструкции, данные Людовиком XVIII своим агентам в 1796 г.{2425} Ими предусматривалась в первую очередь организация полиции, которая должна была заняться революционерами и подавлением мятежей, для чего предлагалось использовать особую конно-полицейскую стражу (maréchaussée). Эта стража, состоящая из бывших военных, со времён Людовика XIV занималась преступлениями, называвшимися «королевскими» («cas royaux»), то есть подпадавшими под юрисдикцию непосредственно короля Франции; с XVIII в. их разбирали превотальные суды. Их и предлагалось возродить, пригласив бывших судей вернуться к исполнению своих обязанностей. По поводу других судов, отменённых в 1789 г., король намеревался издать особую декларацию, за исключением судов бальяжей, которые планировалось восстановить немедленно. На случай, если агентам не удалось бы найти достаточное количество членов воссоздаваемых судов, предполагалось, что они временно вручат судебные полномочия другим лицам по своему выбору, имеющим юридический опыт. Тогда же королём было провозглашено намерение провести реформу судебной системы, сделав судей несменяемыми: пост судьи освобождался в случае либо смерти, либо отставки, либо приговора суда{2426}.

Что же касается гражданской администрации, Людовику XVIII считал необходимым воссоздание в первую очередь налоговых органов. Затем, чтобы не сделать второпях неудачный выбор местных чиновников, предлагалось призвать тех нотаблей, которые составляли муниципалитеты в 1789 г., назвать тех, кто мог бы временно обеспечить управление на местах{2427}.

Отсрочка реставрации монархии дала Людовику XVIII возможность осмыслить и теоретические вопросы будущего управления страной. В 1798 г. он видел их следующим образом:

В государстве необходимы четыре власти: законодательная, исполнительная, судебная и административная. Законодательная власть принадлежит Королю, однако она ограничена. Он не может принять никакого основополагающего (constitutive) закона без участия законным образом представленной нации. Что же до законов гражданских, то есть тех, которые предписывают наказания за преступления, управляют имуществом граждан и т. д., он не может принимать их в окончательной форме без того же самого участия. Законы временные он может принимать без представителей нации, однако для них требуется свободная верификация и свободная регистрация суверенными судами. При этом лишь Королю принадлежит право составлять и обнародовать и те, и другие{2428}.

Эти тезисы, не предназначавшиеся для предания гласности, на мой взгляд, очень важны. Людовик XVIII не только выделяет четыре ветви власти, а не три; он, как и в других документах этого времени, склоняется к восстановлению парламентов.

Далее король даёт несколько пояснений. Исполнительную власть монарх вершит в соответствии с законом и делит с офисье, которые действуют от его имени. На первый взгляд, это традиционная для французской монархии концепция «раздробления властей», однако и здесь есть нюанс: так же как и судей, офисье предлагалось сделать несменяемыми.

На судебной власти король подробно не останавливается, административная же, в его понимании, связана с взиманием налогов и принадлежит королю безраздельно. При этом специально оговаривается, что налоги взимаются со всех французов.

Когда в 1799 г. вопрос о реставрации монархии вновь встал в практической плоскости, и монаршьены, и король были едины: на переходный период нужно сохранить то, что есть. Как писал архиепископ Бордо: «Представляется очевидным, что нынешнее деление на департаменты, нынешние суды и административные учреждения должны быть на первое время сохранены»{2429}. Малуэ же подчёркивал, что «если Король временно воспользуется новыми институтами, он не берёт на себя обязательство сохранять их навечно». Он советовал сместить лишь якобинцев, но оставить тех, кто назначен вопреки им. А на освободившиеся должности подобрать замену из «верных или новообращённых подданных», желательно из «пользующихся уважением собственников, выбрав тех, кто не эмигрировал»{2430}.

В этом же русле шли и мысли Людовика XVIII. В инструкции графу д’Артуа он писал, что принял решение временно сохранить существующие ныне формы гражданской и судебной администрации со следующими ограничениями: 1° чтобы весь их персонал в целом и каждый человек по отдельности принес мне клятву верности; 2° чтобы они исполняли свои функции от моего имени. Однако я рассматриваю это решение лишь как временное…{2431}

В обращении к французам от имени короля говорилось:

«Поскольку резкое и преждевременное вмешательство в административное и судебное управление приводит государство к слишком сильным потрясениям и увеличивает хаос вместо восстановления порядка […] территориальное деление Франции, администрация департаментов, дистриктов и муниципалитетов, положения, касающиеся полиции и удостоверения документов, суды […] временно сохраняются в своем нынешнем состоянии. Люди, занимающие общественные должности, продолжают на них пребывать, за исключением лишь тех, кто явно оказался их недостоин. Вакантные должности будут заняты подданными, наиболее подходящими для их замещения, и по большей части теми, кто уже отличился порядочностью и образованностью»{2432}.

В рамках этой логики сохранение департаментов представлялось разумным шагом, но по вопросу о том, что делать с ними дальше, единства не было. Курвуазье спрашивал государя:

«Следует ли сохранять нынешнее деление Королевства или восстановить провинции? Возобновлять ли былое различие между провинциями со штатами (pays d’Etat) и провинциями с прямым налогообложением (pays d’Election)? Какие уложения необходимо принять, чтобы исправить недостатки системы провинций со штатами и провинций с прямым налогообложением? Организовывать ли во всех провинциях народную администрацию […] какими функциями ее наделять, как избирать ее членов?»{2433}

В то же время граф де Сен-При говорил об упразднении провинций с немалым восторгом:

Отныне во Франции остались только французы! Нет больше гасконцев, бретонцев, фламандцев, провансальцев! Все в едином строю, все следуют одному укладу; законы, налоги, администрация — всё скроено по одной мерке, и никаких жалоб на пристрастность. Сколь же, без сомнения, прекрасным зрелищем станет Франция, управляемая на этой основе монархически! Какая сила в единстве! Какое объединение усилий!{2434}

Роль инстанции, которая должна будет поделить должностных лиц на «чистых» и «нечистых», отводилась агентам Людовика XVIII. Король заблаговременно предписывал им:

Поскольку возникают опасения, что должности в гражданской администрации и полиции занимают подданные, которые не заслуживают доверия ни народа, ни моего собственного, мои агенты должны будут позаботиться о том, чтобы их уволить и заменить, насколько это будет возможно, теми, кто был избран в мае 1797 года, ввиду того, что в их пользу расположено общественное мнение и что немалое их число заслуживает моего доверия{2435}.

Таким образом, даже при смене чиновников Людовик XVIII готов был отдать приоритет тем, кто уже находился на территории страны, а не прибыл с ним из эмиграции. При этом выдвинутое ранее положение о том, что все должны будут действовать от имени короля и принести ему клятву верности, сохраняло свою силу. Естественно, это не касалось центрального правительства и Законодательного корпуса: «Учреждения, сосредоточивающие в чужих руках законодательную и исполнительную власть, не совместимы с монархической формой правления и нашей законной властью»{2436}.

В то же время эта проблема имела и ещё один аспект: что делать с теми должностями, которые были ликвидированы в ходе Революции (в частности, с местами советников парламентов, которые, как известно, покупались)? Сложность заключалась не только в деньгах или в восстановлении справедливости: эти люди служили золотым фондом монархии, и король нередко прибегал к их услугам. Об их отношении к планам государя в этой области можно судить по реакции президента Везэ, который, узнав о том, что монарх не планирует немедленного восстановления парламентов, подал в 1796 г. в отставку, отказавшись отвечать за деятельность роялистов во Франш-Конте{2437}.

На случай, если король захочет сразу же объявить о том, что эти люди будут восстановлены в своих правах, был заготовлен специальный проект декларации, в котором возвращение прежних должностей обещалось всем, «кто всё ещё заслуживает нашего доверия», за исключением тех, кто за годы Революции добровольно подал в отставку: их должности объявлялись вакантными{2438}. Однако один из самых главных вопросов оставался по-прежнему без ответа: стоит ли в принципе восстанавливать систему продажи должностей? Сам король не считал её однозначным злом; как он напишет два года спустя: «Продажа должностей закрывает иногда дорогу достойному, и это величайшее зло, но временами она заступает путь интриге, и это величайшее благо. Sub judice lis est»{2439} {2440}.

В целом же проблемы восстановления прежней администрации после окончания временного порядка управления обсуждались в 1799 г. довольно вяло, что и не удивительно: речь шла о слишком уж отдаленной перспективе. Но всё же первые подходы были намечены и здесь: так, например, подчеркивалось, что следует принять особые меры предосторожности, дабы члены местной администрации не возомнили себя представителями народа, для чего высказывался совет, чтобы частично они назначались королем, а частично выбирались теми, кого король назначит{2441}. Граф де Сен-При предлагал другой вариант: вернуться к системе Неккера, «против которой не существует весомых аргументов, кроме имени ее творца». С его точки зрения, нет ничего более подходящего, чтобы умерить правление интендантов — единственное, которое является воистину монархическим, — нежели собрание части собственников страны, взятых не глядя на сословную принадлежность, наделенное исключительно совещательным голосом и без права собираться иначе как по приказу суверена{2442}.

Эти же проблемы обсуждались и в составленных по распоряжению короля аналитических записках. Автор «Мемуара об управлении провинциями и финансами» приходил к выводу, что в придании интендантам «сотрудников, выбранных на местах», есть свои плюсы и свои минусы. Плюсы в том, что тогда политика интендантов будет вызывать больше доверия, они не окажутся, как нередко бывало ранее, противопоставлены провинциям. Минусы же в «опасности скомпрометировать суверена, ставя препятствия на пути исполнения его воли, или даже изменить саму природу Монархии, чрезмерно множа посредствующие органы»{2443}. Тем самым традиционный принцип назначаемости должностных лиц пытались примирить с революционным принципом выборности.

Кроме проблемы с гражданскими должностными лицами, королю предстояло решить проблему и с военными. Фактически после возвращения в страну у короля оказывалось две армии — роялистская и республиканская, не раз сходившиеся на поле боя.

Помимо пребывавшего в то время на русской службе корпуса Конде, число эмигрантов под ружьем было весьма скромным. Званиями и орденами солдат королевской армии не баловали, а поначалу и вовсе было принято решение, что все звания, присвоенные королём после 6 октября 1789 г., считаются недействительными{2444}. Людовик XVIII присваивал звания весьма умеренно за исключением крупного награждения в январе 1797 г., когда сразу 42 человека стали бригадными генералами (maréchal de camp){2445}. В основном же жаловали крестами Ордена Св. Людовика, сокращением сроков для производства в следующий чин и личными благодарностями от монарха.

Тем не менее после реставрации эмигранты неминуемо стали бы конкурентами республиканских офицеров, которых также нельзя было обидеть, и не только потому, что это настроило бы армию против нового короля. Была и другая сложность: Людовик XVIII был готов отказаться от многих завоеваний Революции, но только не от тех, которые были завоеваниями в прямом смысле этого слова{2446}.

В итоге в инструкции графу д’Артуа говорилось:

Что же до армии, то не следует ничего менять по сравнению с тем, о чем я уже объявлял ранее: за офицерами, находящимися в любом звании и выбравшими правильную сторону, сохранятся звания и должности{2447}.

В то же время Людовик XVIII понимал, какое отношение к республиканским войскам царило среди эмигрантов и держав коалиции, не один год вынужденных с ними сражаться. Поскольку к французским войскам следовало относиться как к врагам, но ровно до той поры, пока они не перейдут под королевские знамена, двойственность была неизбежной. Проект обращения к французам в этом плане весьма показателен (включая те слова, которые оказались в итоге вычеркнуты):

Сожалея о заблуждениях, в которые впала французская армия, мы не без гордости наблюдали за храбростью, выказанной ею в боях, и поскольку для нее осталась важна слава, она вновь станет тем, чем была издавна — честью и опорой трона. Будучи к ней справедливыми, мы сохраним должности, звания, денежное содержание и жалование тем генералам, офицерам, унтер-офицерам и солдатам, которые покинут знамена мятежа внесут свой вклад в процветание отечества государства или примут участие в восстановлении нашей законной власти; мы поощрим продвижением и чинами тех, кто станет ревностно защищать наши права, неотделимые от интересов нашего народа […] Мы предоставим мобилизованным солдатам и призывникам, которых насильственно заставили встать под наши знамена, право вернуться к своим очагам, поскольку уверены, что чести французов окажется достаточно, чтобы удержать их, если случится так, что государство будет нуждаться в их службе. Наконец, стремясь держать подальше от военной службы, истинного источника благородства, всех тех, кто может быть недостоин положенного ей уважения, но кого связал с нею национальный характер, мы отменим два положения, столь же оскорбительных, сколь и политически недальновидных, одно из которых предоставляло офицерские чины по праву рождения, а другое не давало подняться выше лейтенанта тем солдатам, которых возвысили исключительно их заслуги. Мы отнюдь не забыли, что помимо конде, тюреннов, люксембургов{2448} монархия породила фаберов, катина, шеверов{2449}, и мы знаем, что революция добавила к этим новые имена, не менее достойные и прославившие ее армии{2450}.

В соответствии с этими идеями в «Проекте эдикта об армии»{2451} устанавливалось, что любой солдат может стать офицером, и «никакого доказательства дворянского происхождения не требуется, чтобы занять должность офицера, будь то в наших сухопутных войсках или на флоте». Напротив, любой, получивший офицерский патент (за исключением ненатурализованных иностранцев), автоматически становится дворянином с правом передавать дворянство по наследству. Небезынтересно обоснование этого: в проекте от имени короля отмечалось, что монарх руководствовался «заботой о том, чтобы упрочить в нации тот воинственный дух, коего требует безопасность государства», а также стремлением сделать из профессии военного, «как это было некогда, основной источник дворянских званий, и открыть перед талантами […] карьеру воинской славы, закрытую для них несправедливыми установлениями»{2452}. Курвуазье пояснял это нововведение следующими словами:

Установления были благоприятны исключительно для придворной молодежи, а старый лейтенант-полковник, поседевший под знаменами, искусный в своем ремесле, снискавший любовь и доверие своего подразделения, даже не надеялся его возглавить, пусть даже он долгое время направлял его. Достаточно ли для юных полковников, которых никогда не знала армия Людовика XIV, побыть четыре месяца с незнающими их солдатами, чтобы затем отправиться совершенствовать свое ремесло к актрисам из оперы или в будуары щеголих?{2453}

Таким образом, преобразования в военной сфере планировались окружением Людовика XVIII, пожалуй, как самые радикальные и необратимые: даже структура армии, и та должна была сохраниться в том виде, в котором монарх унаследует её от Революции.

Ещё одна проблема, которая неминуемо встала бы перед королём, — что делать с обширнейшим революционным законодательством. Если не возвращаться к Старому порядку, оказывалось невозможно в одночасье отказаться от сотен декретов, которые на протяжении десяти лет регулировали всю жизнь населения Франции.

Курвуазье полагал, что ряд декретов (об эмигрантах, религии, браках), очевидно, следует отменить немедленно, но что делать с остальными и чем их заменить? Юрисконсульт отмечал, что через его руки прошло немало законопроектов, но все они показались ему неприменимыми на практике. Однако и сохранение существующих законов также невозможно. С одной стороны, они неизвестны ни королю, ни его Совету, ни его чиновникам. С другой — законы, направленные на сохранение республики, едва ли подойдут монархии, к тому же за годы Революции не было создано никакой цельной системы, законодательство латалось в зависимости от обстоятельств. С третьей стороны, достаточно взглянуть на тех, кто был законодателями, чтобы осознать: «Такие люди могли напринимать лишь плохие законы». В данной ситуации представлялось бы разумным вернуться к дореволюционному законодательству, но и такой путь не кажется правильным, поскольку это законодательство обременено многочисленными устаревшими нормами. Впрочем, при желании можно обосновать и возвращение к 1789 г. и даже согласиться на процедурные изменения, совершённые Учредительным собранием, поскольку они давали обвиняемому право на защиту{2454}.

Единой позиции по этим вопросам в 1799 г. так и не было выработано. Если один проект однозначно аннулировал как покушающиеся на нашу власть, противоречащие конституции королевства и изданные без должных на то полномочий все акты, относящиеся к разряду конституций, декретов, законов, подзаконных актов, инструкций, договоров, прокламаций, а также все остальные, выпущенные революционными законодательными органами, начиная с Национального собрания (с оговоркой, что король оставляет за собой право сохранить те из них, которые сочтёт полезными){2455}, то, к примеру, «Проект декларации о временном восстановлении судов» предусматривал, что до поры до времени всё это законодательство сохранится, за исключением постановлений, направленных против религии, королевской власти, эмигрантов и верноподданных, браков и разводов{2456}. В сопровождающей этот проект записке вновь повторялись мысли Курвуазье о том, что было бы странным сохранить законодательство, роялистам неизвестное, а также высказывалось предложение по всем гражданским делам адресоваться к римскому праву, а по уголовным — к ордонансу 1670 г. Однако не сложно представить себе, насколько реально было последовать этому совету, особенно с учётом намерения сохранить на своих местах большинство назначенных в годы Революции судей.

Вместе с тем подготовленные в окружении короля документы позволяют судить о том, какие разделы революционного законодательства должны были бы подвергнуться отмене в первую очередь. «Проект эдикта о подтверждении государственных актов, изданных во времена смуты»{2457}, устанавливал, что все приговоры, вынесенные судьями, не имевшими на то полномочий, объявляются недействительными, в частности, касающиеся свободы или имущества подданных. При этом все приговоры по гражданским делам временно остаются в силе, а по уголовным — даруется разрешение подавать апелляцию в суды высшей инстанции, даже если приговоры были вынесены судом последней инстанции. Если приговор был вынесен за верность религии или законному правительству, в постановлении это обязательно должно быть отмечено, чтобы приговорённый или его семья могли этим гордиться. Дабы не ждать, пока будут восстановлены парламенты, полномочиями по пересмотру дел временно наделялись генеральные прокуроры или их заместители. В то же время ряд решений должен был оставаться в силе и далее: всё, что касалось свадеб, крещений, похорон и других актов гражданского состояния, все завещания, брачные контракты, акты о разделе имущества, наследовании фьефов и ограничениях обычного права.

Одним из самых сложных вопросов, как показала ещё Веронская декларация, был вопрос об амнистии. В то время конституционные монархисты и английское правительство старались убедить короля распространить своё милосердие и на тех, кто был повинен в смерти членов королевской семьи. Все они во многом ломились в открытую дверь: Людовик XVIII не мог объявить об амнистии цареубийцам публично, однако это отнюдь не означало, что он не готов был им её предоставить, если они внесут весомый вклад в дело восстановления монархии.

19 июля 1795 г. король писал принцу Конде, что по таким случаям хотел бы принимать решение лично: «Важные услуги — слова громкие, и их применение я оставляю только за самим собой»{2458}. Лорд Макартни, в свою очередь, докладывал, что король готов в определённых случаях сделать исключение для цареубийц, разве что не хотел бы, чтобы они оставались во Франции. По словам Макартни, Людовик XVIII не против разрешить им со всеми их состояниями эмигрировать в Америку, поскольку ему кажется, что и они сами этого захотят, и Америка их примет{2459}. В эпоху Реставрации именно этот вариант и будет реализован: правительство вышлет цареубийц из страны, но сохранит им жизни, а для некоторых даже сделает исключение и разрешит им остаться.

15 октября лорд Макартни сообщал по результатам переговоров с королём и членами его Совета:

Агентам Короля во Франции было разрешено разъяснять его декларацию и говорить, что он не мог не сделать исключение из амнистии для цареубийц, хотя могут быть такие услуги, чтобы даже им обеспечить его Милосердие{2460}.

Как ни удивительно, за всеобщую амнистию выступила даже дочь Людовика XVI. В январе 1796 г. она писала королю из Вены:

Я должна попросить вас, дядя, об одной милости: простить французов и заключить мир. Да, дядя, это я, у которой они погубили отца, мать и тётю, я прошу вас на коленях о милосердии и мире. Это для вашего же блага. Никогда вы не сможете взойти на трон при помощи силы, лишь при помощи мягкости, и это заставляет меня просить вас прекратить военные действия, которые приводят в отчаяние ваше несчастное королевство. Увы, если война продлится долго, вы воцаритесь лишь над грудой трупов. Настроения сильно изменились, но мир необходим, и когда они будут знать, что обязаны им моему дяде, все они придут к вам и будут вас обожать. Дядя, ведь сердце ваше столь добро! Простите их, окончите войну. Увы, если бы мой добродетельный отец был жив, уверена, он бы это сделал. Я молю вас тем самым издать новый манифест; предыдущий принёс много добра{2461}.

Несмотря на это, король продолжал колебаться. В подписанной им 10 марта 1796 г. инструкции двум агентам, которые должны были отправиться на территорию Франции, мы видим те же мысли, что и в Веронской декларации: милосердие ко всем, кроме убийц Людовика XVI, Марии-Антуанетты и Мадам Елизаветы{2462}. Но уже 20 марта, составляя инструкции для графа де Мустье, Людовик XVIII опять меняет свою точку зрения:

Он [Мустье. — Д. Б.] заверит, что ко всем заблудшим подданным [Короля], которые откажутся от своих ошибок, будут относиться как к его детям, что правосудие его не будет столь суровым, как они того все без исключения заслуживают, что когда он простит, не поддавшись чувствам мести, правосудие не будет знать исключений из его прощения, кроме убийц Короля его брата, королевы, Мадам Елизаветы. И что даже те среди них, кто постарается искупить свои преступления важными услугами, будут продолжать ему внушать такой ужас своими непростительными преступлениями, что он осудит их по всей строгости закона, если они и далее станут пятнать собой почву их отечества. Вот как следует интерпретировать опубликованную королём декларацию на сей счёт{2463}.

Иными словами, простить цареубийц король не готов, но им можно намекнуть, что стоит покинуть страну, и их никто не тронет.

В письме генералу Пишегрю от 24 мая 1796 г. Людовик XVIII вновь затрагивает этот вопрос. Подтверждая все данные генералу полномочия, король оговаривает:

Я не одобряю лишь статью семнадцатую, касающуюся амнистии; право высказываться на сей счёт я оставляю за собой. Моё милосердие простирается столь же далеко, сколь и правосудие, и насколько мне позволяет благо Государства. Однако вместе с тем я чувствую долг перед самим собой, перед своими подданными, перед всей Европой не избавлять от законной кары тех людей, чьи преступления навеки запятнали имя французов. Лишь великие услуги и прямое участие в восстановлении монархии могут склонить меня к тому, чтобы даровать им прощение{2464}.

На этом варианте Людовик XVIII и остановился. И все же наедине с собой король продолжал размышлять, правильно ли он поступает. В мемуаре «Об обязанностях короля» немало места уделено рассуждениям о милосердии, о том, может ли государь помиловать убийцу. Призывая племянника к гуманности, Людовик-Станислас напоминал ему разговор между Людовиком XIV и воспитателем дофина герцогом де Монтозье: когда государь помиловал убийцу, а тот потом убил ещё 19 человек, герцог заявил, что преступник убил лишь одного, а 19 других — сам монарх{2465}.

Ещё весной 1799 г. Людовик XVIII решил, что ордонанс об амнистии будет опубликован лишь тогда, когда он вернется на территорию страны{2466}, поскольку это прерогатива исключительно королевская. К середине года проблема стала тем более актуальной, что полным ходом шли переговоры с Баррасом, а в Директорию вошло ещё двое цареубийц — Сийес и Дюко.

Против всеобщей амнистии высказывалось окружение графа д’Артуа; в письме от 27 июня Людовик XVIII не без раздражения отмечал, что таким придворным было бы неплохо «замолчать и простить, следуя примеру своего короля»{2467}. Малуэ в отправленном королю проекте призывал к тому, чтобы из амнистии были исключены только цареубийцы, а остальным депутатам, которые голосовали не за казнь Людовика XVI, «были предоставлены время и средства, чтобы бежать»{2468}. Другой вариант предлагал монарху барон де Монтьон: не сделать ли, как при Карле II, чтобы исключения из амнистии определял парламент?{2469} Ход был остроумным, но, пожалуй, бессмысленным: цареубийцы знали историю не хуже роялистов. Граф де Сен-При предлагал третий способ, позволявший королю не брать ответственность на себя: пусть Генеральные штаты сформируют специальный суд, и уже он будет решать, кто достоин прощения{2470}.

Позиция же самого Людовика XVIII в инструкции графу д’Артуа была сформулирована так же, как и в письме Пишегрю:

Мои мысли о милосердии хорошо известны: его пределы обозначены в моей декларации 1795 года. Однако возможно оказать такие услуги, которые заставят меня закрыть глаза на самые страшные преступления{2471}.

В соответствии с этим Курвуазье в проекте обращения к французам записал:

Тем не менее нам хорошо известно, что значительные преступления, совершенные против государства, можно искупить оказанными ему значительными услугами, и совершившим их, если они заслужат прощение Франции, не придется более бояться ее Короля. Зачем же нам карать тех, кого она пожелает освободить от наказания?{2472}

Причина, заставившая короля пойти на амнистию, формулировалась для подданных весьма лаконично: «Разве вы не достаточно и даже не слишком наказаны теми бедствиями, которые революция обрушила на ваши головы?»{2473} Вместе с тем складывается впечатление, что осознание необходимости помиловать некоторых цареубийц попрежнему вызывало у Людовика XVIII определенный душевный дискомфорт, и это как минимум влекло за собой необходимость дополнительных пояснений:

В своей декларации от июля 1795 года мы уже обещали французам всеобщую амнистию, однако тогда мы почитали своим долгом исключить из нее преступления, которые нам хотелось бы стереть из людской памяти. Тем не менее высшим законом является благо государства. Людовик XVI, наш августейший и несчастный брат, думавший лишь о благе своего народа, царствовавший бы и поныне, если бы меньше его любил, Людовик XVI смотрит с небес и одобряет причины, заставляющие нас помиловать даже его палачей{2474}.

Интересно при этом, что в других документах, составленных в окружении короля, фактически повторялись тезисы, изложенные ещё в Веронской декларации. Складывается ощущение, что Людовик XVIII поручил составить несколько разных текстов, чтобы иметь возможность выбрать, когда придёт время, тот вариант амнистии, который будет в наибольшей степени соответствовать ситуации. Так, в проекте инструкций, написанном графом де Сен-При, никаких исключений из амнистии не делалось{2475}. Не было их и в проекте специального «Ордонанса об амнистии», который должен был стать первым актом новой власти. В нём высказывалась надежда, что французы позабудут самое главное преступление из совершенных в годы Революции, однако в отношении цареубийц авторы оставались непреклонны:

Если преступления, которые мы хотели бы стереть из памяти людей, оказались исключены из всеобщей амнистии […] то лишь потому, что поскольку такие преступления оскорбляют гордое имя французов и королевское величие, не в нашей власти их простить{2476}.

В ордонансе весьма скрупулезно перечислялись те, кто, так или иначе, способствовал казни Людовика XVI и Марии-Антуанетты, и специально отмечалось, что они будут отданы под суд. Также планировалось не распространять амнистию на гражданских лиц и военнослужащих, которые откажутся подчиниться власти вернувшегося в страну короля. И, наконец, отдельная и весьма любопытная статья предусматривала конфискацию поместий тех сеньоров, которые были уличены в неверности королевской власти. В комментарии к этой статье говорилось, что случаи, под неё подпадающие, не будут многочисленными, тем не менее, она послужит для того, чтобы наказать нескольких крупных сеньоров, в частности Лафайета, которые более виновны, нежели народ; она понравится народу, который с удовлетворением увидит, что Король более заботится о нем, нежели о грандах; она не противоречит духу амнистии, поскольку конфискация будет проведена при помощи гражданского права; наконец, она предоставит Королю возможность вознаградить верных слуг, которых разорила революция{2477}.

В полном соответствии с веяниями времени на «Ордонанс об амнистии» возлагалась и функция изменения национальной памяти:

Нам хотелось бы верить, что французы забудут даже сами названия партий, столь долгое время их разделявших, и объединятся в благородном стремлении помочь беспрестанно прилагаемым нами усилиям, дабы вернуть в наше отечество порядок, мир и счастье{2478}.

Заставить забыть о Революции должна была не только амнистия. Не менее важной представлялась жёсткая и безотлагательная модификация всего символического пространства, претерпевшего кардинальные изменения за последнее десятилетие. Специальный «Ордонанс о восстановлении монархии» предписывал в течение месяца после его публикации снять под угрозой штрафа «все символы и эмблемы мятежа со всех зданий» и «вернуть зданиям, площадям и улицам, равно как и городам, местечкам и деревням, чьи названия были изменены после 1 мая 1789 года, те имена, которые они носили до того времени». В течение полугода и под угрозой аналогичного штрафа должны были «быть вычеркнуты из судебных постановлений, контрактов и иных общественных или частных актов все статьи, термины и эмблемы, имеющие отношение к мятежу». Кроме того, планировалась отмена нового календаря и возвращение старого, особо отмечалось, что все акты, которые выйдут после этого указа и будут датированы в соответствии с революционным календарем, окажутся лишенными силы{2479}.

Этот ордонанс абсолютно вписывался в рожденные Революцией методы манипулирования национальной памятью. Во многом он представлял собой зеркальное отражение знаменитого декрета от 14 августа 1792 г. о разрушении памятников, «вызывающих воспоминания о феодализме» и целой серии декретов лета-осени 1793 г., направленных против гербов и эмблем королевской власти на домах и в парках{2480}.

Отдельные статьи проекта ордонанса запрещали всем подданным и иностранцам на территории страны «под угрозой объявления мятежниками и бунтовщиками образовывать какие бы то ни было собрания, известные под именем народных обществ, клубов, лож, а также иные собрания, не разрешенные законами королевства». Владельцам любых помещений, соответственно, запрещалось принимать у себя таковые общества под угрозой значительного штрафа или обвинения в соучастии мятежу{2481}.

Другие проекты конца 1799 г. дополняли эти положения ордонанса. Так, например, планировалось даже способы казни восстановить в том виде, в котором они существовали при Старом порядке, поскольку не следовало казнить преступников тем же образом, что и Людовика XVI{2482}. Единственное, что должно было сохраниться до особых распоряжений — это система мер и весов, а также все находившиеся в обращении монеты, которые должны были приниматься наряду с монетами предшественников Людовика XVIII{2483}.

Эти проекты в полной мере отражают отношение Людовика XVIII к Революции. В ноябре 1798 г. он писал:

Я ненавижу любые революции, поскольку ничто не приносит столько зла народам; я ненавижу тех, кто их делает, от Суллы до аббата Сийеса, поскольку я считаю величайшими преступниками тех, кто низвергает законы своих стран; особенно же я ненавижу Французскую революцию и её творцов, поскольку их принципы — метафизические абстракции, доведённые до крайней степени, — ниспровергают все основы религии и общественных институтов. Но эта ненависть не делает меня несправедливым. Содрогаясь, я восхищаюсь талантами Цезаря и Кромвеля, отдаю должное Бонапарту, обвиняю и жалею Якова II…{2484}

Несколько позднее, в 1801 г., прочитав в приуроченной к 14 июля прокламации, что этот день навсегда войдёт в историю, король иронично заметит, что точно также в историю навсегда войдёт Лиссабонское землетрясение. И продолжит:

14 июля ниспровергло все принципы морали и добродетели, чтобы утвердить невозможное в реальности химерическое равенство. Оно заменило мягкие законы благодетельной религии мечтами философов — врагов всякого порядка. Оно лишило власть законных прав, необходимых для счастья нации. Оно сделало из народа, известного своей кротостью и любезностью обхождения народ каннибалов. Оно отобрало высшую власть у тех, у кого она была, но не вручило её тем, у кого её не было. Оно уничтожило торговлю, разорило провинцию. Чистая правда, что оно очень сильно временно подстегнуло страну, но сделало это так же, как делает сильнейшая лихорадка, пожирающая силы больного. Наконец, истинное уважение, которым пользовалась Франция, она заменила на ужас, который внушают разбойники{2485}.

Один из ключевых вопросов, на который позволяют ответить проанализированные в этих двух главах материалы: в какой мере документы, созданные роялистами, отличались от проектов, присланных монаршьенами?

Тексты конституционных монархистов объединяла общая линия на сохранение (по крайней мере, временное) доставшейся от Революции административной, судебной, финансовой, налоговой и военной системы. Они стремились к отказу от восстановления тех институтов Старого порядка, которые, по их мнению, вызывали наибольшее недовольство населения — десятины, сеньориальных прав, габели, ратовали за возрождение сословной структуры общества. Некоторые из них поддерживали и отказ цареубийцам в помиловании. Возвращение национальных имуществ прежним владельцам они предусматривали лишь при условии обязательной компенсации владельцам нынешним и выступали за модификацию тех древних институтов власти, которые доказали свою неэффективность. Во всём этом, разве что кроме вопроса о компенсации, к которому король подходил существенно более осторожно, конституционные монархисты с роялистами совпадали. В несколько ином русле шли мысли бывшего фейяна маркиза де Жокура, предлагавшего созвать Генеральные штаты, чтобы вместе с ними решить, что будет полезным сохранить от различных форм правления, сменявших одна другую с начала Революции{2486}, однако и этот проект не содержал в себе ничего радикального. Таким образом, граф д’Аварэ был прав, отмечая, что предложения архиепископа Бордо во многом повторяют уже сказанное королём, однако личная неприязнь помешала ему отнестись к проектам Монаршьенов без предубеждения.

Самым принципиальным расхождением между позициями роялистов и конституционных монархистов оказалось стремление Монаршьенов сохранить представительную форму правления, то есть встроить в будущую систему такие элементы, которые изначально ограничивали бы королевскую власть. Здесь они смогут найти взаимопонимание лишь к 1814 г., пока же у Монаршьенов не было другого выбора, кроме как сотрудничать с Людовиком XVIII и пытаться его обратить в свою веру.

Однако значительно более важным видится иное. Проанализировав комплекс документов, вышедших из-под пера Людовика XVIII и его ближайших советников во второй половине 1795–1799 гг., можно выявить, как эволюционировали их политические и идейные проекты, проследить за дискуссиями вокруг наиболее спорных моментов, оценить тот путь, который был пройден королём в изгнании за эти годы. С этих страниц перед нами предстает не «непримиримый приверженец абсолютистского режима»{2487}, а умный и чуткий политик. Его идеалы во многом лежат в прошлом, однако Людовик XVIII «ничего не забыл и многому научился» — с течением времени он избавляется от иллюзий и демонстрирует всё большую склонность к компромиссу.

В 1799 г. он уже совсем не тот, нежели в 1795-м. Тогда для победы казалось достаточным, чтобы на смену слабовольному Людовику XVI пришел истинный государь, чтобы во главе роялистов встал не постоянно уступающий мятежному народу монарх и не находящийся в тюрьме десятилетний мальчик, а полный энергии принц, хорошо знакомый всем европейским дворам, суровый, но справедливый, новый «отец народа», готовый простить заблуждения, но покарать преступников. К концу режима Директории Людовику становится ясно, что корону недостаточно потребовать — её придётся покупать, придётся завоевывать на свою сторону общественное мнение.

Сама мысль об этом ему претила, временами король пытался сделать вид, что никакого общественного мнения не существует, есть лишь искусные интриганы, управляющие народом по своему желанию, — с ними-то и необходимо искать точки пересечения. Однако его действия говорят об обратном. Людовик XVIII крайне внимательно относился к каждому слову, которое могло быть предано гласности, пытался предугадать, какое впечатление произведут его декларации, немало делал для того, чтобы создать у своих подданных определённый образ. Это проявлялось и в лексике: значительно чаще, нежели раньше, встречалось слово «нация», то и дело заходила речь о её правах и представителях, упоминался даже «общественный договор».

Людовик XVIII неоднократно обещал не возрождать Старый порядок — другое дело, что в этих словах порой можно услышать не торжество реформатора, а сожаление о навсегда утраченном прошлом. И тем не менее подготовленные в его окружении проекты деклараций и ордонансов явно свидетельствуют о том, что король не кривил душой. Старый порядок виделся лидерам роялистов состоящим из двух частей. Его основу, ядро — фундаментальные законы французской монархии — они хотели сохранить и впредь. И дело не в том, что король считал их совершенными или ему претила сама мысль о реформах. Он осознавал, что стоит начать модификацию того фундамента, на котором покоилась монархия, и он либо не сможет остановить эти преобразования, не поделившись властью, а то и не лишившись её, либо превратится в деспота, поскольку именно эти законы и делали власть короля Франции абсолютной, но не деспотической. То же, что с течением времени стало окружать это ядро, необходимо было проанализировать и избавить от «abus» — весьма многозначное понятие, означавшее и «злоупотребления», и «заблуждения», и «несправедливости». Чтобы не допустить в будущем этих злоупотреблений и неправильного толкования фундаментальных законов, король обещал даровать Франции конституцию, Хартию, в которой эти основы были бы закреплены навечно.

Монархия для Людовика XVIII — это не только форма правления, но и сопутствующая ей система символов и образов; отсюда и та непримиримая война, которую он объявлял порожденным Революцией символам, лозунгам, новому календарю. Монархия — это, несомненно, сословное государство со всеми вытекающими отсюда последствиями, включая право сословий быть услышанными. Согласие на созыв Генеральных штатов кажется королю разумным компромиссом между «деспотизмом» и парламентаризмом, хотя он пока не готов окончательно определить для себя, какой объем полномочий следует даровать представителям сословий. Монархия — это, безусловно, и «правовое государство»; отсюда стремление облечь свои решения в юридически безукоризненные формулировки, сколько бы иезуитства в них не содержалось. «Благо государства» могло оправдать многое, но не нарушение базовых прав подданных, включая право собственности: ни король, ни его окружение не сомневались, что национальные имущества должны быть возвращены прежним собственникам и можно обсуждать лишь вопросы компенсации.

Людовик XVIII заявлял, что на переходный период во Франции будет установлен временный порядок управления. Решение казалось мудрым: окружение короля осознавало, что невозможно в одночасье выстроить новую систему управления, а старая, существовавшая до 1789 г., очевидно, уже не отвечала изменившимся условиям. Не хватало и кадров, опытных должностных лиц с дореволюционным опытом работы. Но едва ли не самое главное, что позволял временный порядок управления — это отложить на неопределенный срок решение вопросов, на которые у короля не было ответов.

В результате та система управления страной, которая должна была установиться во Франции после победы роялистов, мало чем напоминала бы Старый порядок. После реставрации во Франции должны были сохраниться унаследованные от Революции налоговая система, деление страны на департаменты, гражданские и судебные власти. Советники короля отмечали, что, помимо прочего, это позволило бы покончить с теми чертами Старого порядка, от которых в XVIII в. тщетно пыталась избавиться королевская власть: с партикуляризмом и привилегиями провинций, неравномерным налогообложением сословий и отдельных частей королевства, самомнением парламентов, отжившими свой век сеньориальными правами.

Кардинальным образом должна была измениться и армия. Если в последние годы Старого порядка Людовик XVI, стремясь поддержать родовитое дворянство, закрыл доступ к офицерским званиям для выходцев из других сословий, то Людовик XVIII, напротив, обещал потомственное дворянство всем простолюдинам, до них дослужившимся. С формальной точки зрения это соответствовало духу былых времен (дворянство — сословие воинов), однако в реальности позволяло сохранить рожденную Революцией победоносную армию нового типа.

Оставались ещё две немаловажные проблемы. И если вопрос о том, что делать с революционным законодательством, не мог быть решён именно в силу своей сложности, то в вопросе об амнистии король сам не стремился ставить последнюю точку до тех пор, пока не станет ясно, благодаря каким силам удастся реставрация. На проекте преамбулы к ордонансу об амнистии, составленном после переворота 18 брюмера, сохранилась характерная пометка: «На тот случай, если восстановление Короля окажется творением Бонапарта; в противном случае Е. В. пообещает амнистию всеобщую и без исключений»{2488}.

Эти слова видятся мне показательными и в другом плане: к 1799 г. стало ясно, что реставрация монархии не может стать творением одних только роялистов и сражавшихся с Республикой иностранных армий. А это означало, что Старый порядок безвозвратно ушёл в прошлое вместе с теми временами, когда короли Франции десятилетиями укрепляли свою власть, превращая сословную монархию в ту систему государственного устройства, которую впоследствии станут называть «абсолютизм». Наставало время поиска компромисса между возможностями монарха навязать свою волю народу и возможностями народа навязать свою волю монарху. Наставало время в большей или меньшей степени ограничивающих монархов конституций. И проекты ордонансов 1799 г., так же как впоследствии и Хартия 1814 года, стали наглядными свидетельствами этого компромисса.

ГЛАВА 17

ХРИСТИАННЕЙШИЙ КОРОЛЬ

Среди тех проблем, которые достались Людовику XVIII, нема лое место занимал комплекс вопросов, связанных с католической религией. В отличие от многих других сюжетов, предусматривавших более или менее полный демонтаж республиканского здания, здесь это было не актуально, поскольку революция, за исключением краткого периода с середины 1793 до середины 1794 г., не покушалась на католицизм как таковой, одновременно изменив и трансформировав церковь в соответствии со своими представлениями о прекрасном. Гражданское устройство духовенства, уходившие в века споры между галликанами и Святым Престолом, приходы и диоцезы, имевшие одновременно несколько пастырей, назначенных разными властями, восприятие многими республиканцами священников как силы однозначно контрреволюционной, невозможность для Ватикана проводить чёткую политику из-за опасения прямого военного вмешательства республиканской армии, отобранные у церкви храмы, попытки насаждения культов Разума и Верховного существа — всё это делало задачу короля в стократ более сложной.

Уровень хаоса, в который была погружена церковная жизнь Франции, показывает следующий пример: получив «Обращение христианской и католической армии к французскому народу», принятое в Клиссоне 1 июля 1793 г., то есть в самый разгар вандейских войн, в ватиканской курии с изумлением узнали, что, желая «восстановить католическую религию и сделать её процветающей», лидеры мятежа обязали всех кюре и викариев обращаться по религиозным вопросам к епископу Агры{2489}. Так именовал себя некий Г. Гийо де Фольвиль (Guillot de Folleville), тогда как никакого епископства в Агре просто не существовало. Папе пришлось срочно выпускать бреве по этому поводу{2490}, однако руководство мятежников предпочло не поднимать этот вопрос, чтобы лишний раз не сбивать с толку крестьян. Судя по всему, в Ватикане обиделись: когда перед высадкой на полуострове Киберон Пиюзе попросил благословения для своих священников и простых католиков, то просьба осталась без ответа{2491}.

Разумеется, Ватикан и сам предпринимал попытки упорядочить этот хаос. Одной из них стала практика ответов Пия VI на вопросы верующих и клириков из Франции, которые позволяли им обрести какую-то почву под ногами. В начале 1794 г. папа римский ответил на первую серию таких вопросов{2492}: можно ли присутствовать на мессе, которую ведёт присягнувший священник, можно ли у таких священников креститься и вступать в брак, получать у них отпущение грехов и т. д. Его ответы показали сохранение резко отрицательного отношения Святого Престола к присягнувшим священникам, исключение было сделано только для крещения, да и то в случае крайней необходимости, а также для отпущения грехов при угрозе для жизни. В то же время Пий VI отказался отвечать на прямой вопрос о том, как будут наказаны присягнувшие священники, отметив, что ещё не вынес окончательного суждения по этому поводу.

1 апреля эти ответы были дополнены разрешением обходиться в ряде случаев без исповеди и проводить службы не в церквях, а в частных домах{2493}. 26 июля папа римский ответил на вторую серию вопросов{2494}: можно ли служить мессу без алтаря и облачения, как относиться к раскаявшимся присягнувшим священникам и др. 22 апреля 1795 г. последовали ответы на третью серию вопросов{2495}: по поводу клятвы о приверженности свободе и равенству, об отношении к священникам, вызвавшим раскол церкви, о том, не следует ли назначить главу французской церкви и ряд других. Эти документы показывают, что в позиции Святого Престола ничего не изменилось: папа не хотел допускать присягнувших священников к службам, но и не был готов к какому бы то ни было решению о том, что с ними делать.

Точно также он не был готов в тот момент оттолкнуть от себя сторонников галликанской церкви{2496}.

Дополнительные сложности этим религиозным проблемам добавляло то, что 3 вантоза III года (21 февраля 1795 г.) в результате доклада Буасси д’Англа от имени Комитетов общественного спасения, общей безопасности и по законодательству был принят декрет Конвента, даровавший свободу культов. Предполагалось при этом, что жалование священники не получают{2497}, им запрещено совершать религиозные церемонии или появляться в соответствующем облачении за пределами специально предназначенных для этого мест, никакие религиозные символы не должны демонстрироваться публично{2498}. Тем самым декрет закреплял произошедшее уже de facto отделение церкви от государства. Буасси предлагал разрешить свободу культов не потому, что были планы вернуться к католицизму, а всего лишь призывая быть снисходительными к заблуждениям и не действовать резко и жёстко там, где время и «свет разума» сами добьются своего. И всё же одновременно этот декрет разворачивал вспять ту тенденцию, которая была характерна для 1793–1794 гг. Как отмечал Олар, «католицизм снова появился повсюду. На другой же день в Париже были отслужены в часовнях мессы, а в день Пасхи 1795 г. почти все лавки были заперты в том самом городе, который аплодировал культу Разума»{2499}. Аналогичные процессы происходили по всей стране{2500}.

По сути, декрет от 3 вантоза создал довольно шаткую и двусмысленную ситуацию. Присягнувшее, то есть оставшееся, хотя бы в теории, верным революции духовенство утрачивало средства к существованию, хотя и не подвергалось репрессиям, в отличие от неприсягнувшего. Приток населения в церкви вызывал раздражении части революционеров и заставлял их задуматься, не совершили ли они ошибку. Тем не менее это позволяло лояльным иерархам церкви официально возродить её, пусть и на новых основаниях, а также заявить, что религия и революция друг другу не противоречат. Депутат Конвента аббат Грегуар торжественно заявил: «Ковчег республики и ковчег церкви, претерпевшие от бурь, будут плыть теперь вместе и счастливо достигнут пристани»{2501}.

11 прериаля III года (30 мая 1795 г.) ещё один декрет Конвента предписал возвращение церкви ещё не отчужденных храмов{2502}. Хотя это было сделано в несколько завуалированной форме (в частности, было разрешено использовать церкви для собраний не только религиозного характера), а представлявший декрет Ланжюине оговорил, что выполнить это решение полностью невозможно, поскольку многие здания используются для нужд государства, всё же это решение говорило о том, что времена изменились. Вместе с тем в декрете уточнялось, что служить в этих церквях смогут лишь те, кто заявит перед муниципалитетом о подчинении законам республики — перед духовенством замаячил призрак очередной присяги.

Записав в Конституции 1795 г. принцип свободы совести, 6–7 вандемьера IV года (28–29 сентября 1795 г.) Конвент принял пространный декрет, ставящий священников под контроль государства{2503}. В нём был сформулирован и текст присяги: «Я признаю, что совокупность французских граждан — суверен, и обещаю подчиняться и повиноваться законам республики». Очевидно, сохранившие приверженность монархии священники физически не могли на это пойти; раскол духовенства продолжался{2504}.

Веронская декларация{2505} стала первым документом Людовика XVIII, в котором ему пришлось обозначить своё отношение ко всем этим проблемам. В противовес прокламациям забывших бога республиканцев, она пестрит ссылками на волю «Неба» и «Провидения», однако речь в ней, как мы видели, прежде всего шла о восстановлении «порядка и законов», а апелляция к авторитету Всевышнего использовалась, чтобы заставить подданных лишний раз задуматься о содеянном: «Вы были неверны Богу ваших отцов, и Бог, справедливо рассердившись, заставил вас почувствовать всю тяжесть своего гнева». Отсюда следовал вывод, что, ради обретения счастья, нужно восстановить её [религии. — Д. Б.] алтари: предписывая Государям Справедливость, а Подданным — Верность, она сохраняет порядок, она обеспечивает триумф законов, она дарует высшее счастье империям.

Таким образом, максимум, о чём здесь идёт речь, — о восстановлении католицизма в качестве государственной религии. Духовенство упоминается в Декларации ближе к концу, наряду с принцами, дворянами и магистратами: король старается показать, что французам не следует бояться людей, на чьи плечи ляжет реставрация монархии:

Те служители Бога мира, которые не скрылись от неистовых гонений{2506}, чтобы сохранить вашу веру; полные рвения, которое просвещает, милосердия, которое прощает, станут проповедовать как своим личным примером, так и своими речами забвение обид и любовь к врагам. Стоит ли вам бояться, что они запятнают вечное сияние, которое их благородное поведение и кровь стольких жертв снискали галликанской Церкви.

Помимо естественного для «христианнейшего короля» желания поставить религию себе на службу, мне видится здесь ещё и намерение использовать характерное для многих французов стремление к возврату безопасного и публичного исповедования веры, сопряженное с желанием вверить заботы о своей душе тем клирикам, которые в годы Революции вели себя бескомпромиссно. «Галликанская церковь, — отмечал Олар, — была окружена духовенством, оставшимся верным папе и пользовавшимся большей симпатией народа, особенно в деревнях»{2507}. «Религиозные чувства, столь ярко проявляющие себя во всех провинциях Королевства, уже напоминают взорам посвященных прекрасные века Церкви», — отмечается в Декларации. И хотя король здесь весьма преувеличивает, эти строки видятся мне явным откликом на то, что происходило во Франции после разрешения свободы культов.

Надо сказать, что, в отличие от многих других положений Веронской декларации, широко подвергавшихся критике, та её часть, которая касалась восстановления в полном объеме прав католического культа, претензий не заслужила. Как писал лорд Гренвиль: «Если Монархия во Франции будет восстановлена, то нет никаких сомнений в необходимости возвращения вместе с ней и религии, публичного культа»{2508}.

Меньше чем через год после Веронской декларации в инструкции графу де Мустье Людовик проясняет свою позицию, говоря о фундаментальных законах французской монархии:

Эти фундаментальные законы, которые суверен обязан соблюдать, отправляя свою власть, и нарушение которых делает недействительными противоречащие им акты, провозглашают католическую апостольскую римскую религию государственной, однако её власть не распространяется на те мнения, которые не проявляют себя в угрожающей общественному спокойствию форме{2509}.

Таким образом, он ясно даёт понять, что возвращение идеологического контроля церкви над обществом в его планы не входит. Кроме того, он обещает, что имеющиеся проекты восстановления королевской власти однозначно исходят из отказа духовенства и дворянства от всех налоговых привилегий{2510}. Существует, впрочем, одна оговорка: хотя инструкции и подписаны монархом, это не публичный документ, не дарованные государем обещания и гарантии, а всего лишь разъяснения о том, как граф де Мустье должен толковать французам королевские планы и намерения.

Одновременно с решением теоретических вопросов, Людовик XVIII занимался и практическими. В соответствии с традициями, король считался по отношению к церкви «епископом извне» (évêque du dehors), власть которого опиралась на епископов «внутри» (évêques du dedans). Епископат же, как и вся остальная церковь, претерпел раскол. Часть прелатов принесли присягу, часть от неё отказалась. Многие из тех, кто революцию не принял, отправились в эмиграцию{2511}, и судьбы их сложились по-разному.

Артюр-Ришар Диллон (Dillon) (1721–1806), архиепископ Тулузы (1758), а затем архиепископ Нарбонна (1762), не приняв гражданское устройство духовенства, оказался в Лондоне. В Англии обосновались и епископ Арраса, речь о котором уже шла ранее, и Жан-Франсуа де Ла Марш (La Marche) (1729–1806), епископ Леона (1772). Там же пребывали и архиепископы Экса и Бордо, имевшие репутацию либералов. Жан-Шарль Куси (Coucy) (1746–1824), епископ Ла Рошели (1789) укрылся от революции в Испании; Жан-Рене Аселин (Asseline) (1742–1813), епископ Булони — в Мюнстере; Александр-Анжелик де Талейран-Перигор (1736–1821) — дядя будущего министра иностранных дел, архиепископ Реймса (1777), депутат Генеральных штатов, скитался по германским землям. Все эти прелаты считались политиками, то есть активно участвовали в жизни эмиграции, вели переписку, некоторые из них не переставали общаться и со своей паствой. Были и те, кто действовал ещё более активно: Урбан-Рене де Эрсе (Hercé) (1726–1795), возглавлявший одну из древнейших в Бретани Дольскую епархию (1767), был захвачен в плен после провала высадки на Кибероне и в июле 1795 г. расстрелян{2512}.

Те из епископов, кто чувствовал вкус к теологическим штудиям, вносили свой вклад в понимание сложившейся во Франции ситуации. Особенно среди них выделялся Аселин, которого Латрей считает «любимым теологом Людовика XVIII»{2513}. В частности, в июне 1795 г. он опубликовал пространную брошюру «Мнение по поводу отправления святого культа в нынешних обстоятельствах»{2514}, в которой доказывал, что церковь, ещё со времен Христа, обладает суверенитетом и никак не зависит от светских властей; что истинны только те епископы, которые поставлены папой, и только те кюре, которые поставлены этими епископами. Любопытно при этом, что епископ Булони предлагал не наказывать тех священников, которые принесли присягу на верность свободе (но не равенству) — нужно лишь заставить их письменно от этой присяги отказаться или, по крайней мере, дать объяснение, что именно они имели в виду{2515}.

Именно через епископат Людовик XVIII и начал действовать сразу же после восхождения на престол. Получить представление о распоряжениях, отданных королем верхушке французской церкви, позволяет письмо, отправленное им 31 июля 1795 г. епископу Нанси герцогу де Ла Фару. В нем король сообщал:

Будучи призван на трон христианнейших королей, я знаю, что никогда не забуду те обязательства, которые налагает на меня этот титул по отношению к Богу, именем которого я правлю; по отношению к Церкви, старшим сыном которой я являюсь; по отношению к Религии, которая должна быть моим вдохновителем и светочем. И когда я узнал, что божественное Провидение призвало короля Людовика XVII, моего государя и племянника, моей первой мыслью, моим первым побуждением было прибегнуть к молитвам Церкви и обратиться за ними к архиепископам и епископам моего Королевства.

Однако в то же время я рассудил, что будет мудрым явить всем моим подданным те чувства милосердия и справедливости, которыми полно моё сердце; и, будучи убежденным, что мои речи будут тщетны, если Господь не осенит их и меня своей всемогущей благодатью, я решил подождать с тем, чтобы вымолить её посредством священнослужителей, покуда мой манифест не будет оглашён.

Этот момент настал, и ныне — более чем когда либо — духовенство и верующие моего Королевства должны сплотиться вокруг меня и беспрерывно обращать к Богу мольбы о пощаде, самые ревностные молитвы, самые искренние слезы.

Соответственно, я пишу это письмо, чтобы повелеть вам, а также приказать духовенству и верующим вашего диоцеза возносить публичные и частные молитвы, как только это позволят обстоятельства:

1o. За упокой души Людовика XVI и Людовика XVII, Королей Франции и Наварры, моего брата и племянника, моих государей и владык; Марии-Антуанетты Австрийской, Королевы Франции и Наварры, моей почтенной Госпожи и невестки; Елизаветы-Филиппы-Марии-Элен Французской, моей дорогой и возлюбленной сестры, а также за всех французов, которые пали жертвой нынешнего мятежа.

2°. Дабы Господь соблаговолил, чтобы души и сердца моих подданных услышали меня, чтобы он придал моим словам силу, ясность и действенность, которые они могут получить лишь его благоволением.

3°. Дабы он соизволил просветить меня своими познаниями, дабы проникла в меня его мудрость, и дабы благословил он те усилия, которые мне предстоит предпринять, чтобы восстановить его религию в моих государствах и чтобы меж моих подданных воцарились мир и счастье.

Сам же я молю Господа о том, чтобы он простер над вами, господин Епископ Нанси, свое святое покровительство{2516}.

Некоторые сюжеты Людовик XVIII полагал необходимым обсудить со «своими» епископами. По итогам анализа декрета от 11 прериаля III года он направил им послание, озаглавленное «Мысли короля Людовика XVIII по вопросу о том, могут ли священники, возвращающиеся во Францию, объявить о подчинении законам республики». В этом документе он, по сути, высказывал свои мысли по другому поводу: если вся власть от бога, значит ли это, что и власть национального Конвента имеет тот же источник? Король полагал, что речь идёт лишь о законной власти и, таким образом, о подчинении узурпатору не может быть и речи. Соответственно, нельзя подчиниться законам Республики, не отвергнув власть легитимную — монархию, «не став сообщником убийства короля, не одобрив изрядное количество чудовищных установлений, которые возводят безжалостность в систему, а порок — в добродетель». Отвергает он, с опорой на Библию, и главный аргумент присягнувших священников: церковь не должна вмешиваться в дела власти, она должна лишь подчиняться тем, кто правит. Вслед за этим мемуаром большинство епископов направили пастве послания, осуждающие принесение присяги{2517}.

Одновременно были сделаны попытки соорганизовать духовенство и заставить его действовать как единое целое на благо монархии. В марте 1796 г. Людовик XVIII предложил епископам выбрать из своей среды десять человек, которые постарались бы сформулировать общие взгляды французского духовенства по наиболее важным вопросам восстановления религии, направляли бы подчинённых им пастырей, испрашивали бы санкцию Святого Престола для тех принципов, которые они выработают, и договаривались бы с королём о мерах, наиболее подходящих для ускорения реставрации алтарей и трона{2518}.

В ответ прелаты заверили его в своей верности идеалам монархии, но решительно отвергли идею объединения. В качестве одного из аргументов Диллон, архиепископ Нарбонна, сослался на давний спор между Римом и французскими прелатами о том, должны ли епископы получать в Ватикане подтверждение своих полномочий; истребование постоянных санкций только укрепит позиции Рима в этом споре{2519}. Было немало и иных аргументов. Всего ответило 33 епископа из 88; некоторые соглашались на создание такого комитета и даже называли конкретные имена. Самым популярным оказался Аселин, второе и третье «места» разделили Франсуа де Бональ (Bonal) (1734–1800) — епископ Клермона (1776) и депутат Генеральных штатов и Талейран-Перигор{2520}.

Отказались прелаты и заниматься целенаправленно контрреволюционной деятельностью. Де Бональ, хотя и был сторонником Людовика XVIII, обратился к королю со специальным посланием, в котором доказывал, что посылать во Францию священников с таким заданием очень опасно, если у них найдут данные им инструкции, и бессмысленно, если таковых инструкций не дать: им просто не поверят. Кроме того, если пойдёт слух, что депортированные священники воздействуют на работу первичных собраний, республиканцы ухватятся за него и в полной мере используют{2521}. Даже когда накануне выборов было решено, что депутаты должны приносить присягу, и католики обратились к неприсягнувшим священникам с вопросами, допустимо ли это для них, и тогда многие епископы, отвечая на вопросы клира, решили не занимать какую бы то ни было позицию по этому вопросу, полагая, что дела светские их не касаются{2522}. С большим трудом королю удалось добиться от епископов изменения этой позиции и согласия, чтобы священники оказывали влияние на ход выборов{2523}.

Из документов, хранящихся в «Фондах Бурбонов», следует, что в первые годы после восхождения на престол Людовик XVIII рассматривал духовенство, скорее, как инструмент для ведения более успешной борьбы с республикой, не стремился принимать никаких решений о его судьбе после революции. В данной его агентам в 1796 г. инструкции основное внимание монарха уделялось вопросам материального обеспечения духовенства. Про священников же говорилось, что их назначения в приходы и епархии должны быть проведены лишь временно. Те, кто «остался верен Богу и Королю», должны без проблем занять свои места; те, кто принёс присягу, чтобы сохранить должности, должны от неё отказаться и покаяться, те же, кто незаконно получил сан (les Intrus), должны быть однозначно отстранены{2524}.

Насколько король лаконичен, хорошо видно при сравнении подписанных им документов с теми проектами, которые поступали в его канцелярию. Один из них особенно интересен тем, что принадлежит перу человека, который, казалось бы, по долгу службы должен быть лучше своего государя осведомлен о ситуации во Франции, — уже упоминавшемуся ранее Мезьеру, выступавшему от имени Парижского агентства. Статья четвертая составленного Мезьером мемуара была целиком посвящена религиозным сюжетам:

Король будет объявлен защитником и опорой католической, апостольской] и римской религии. Духовенство будет восстановлено вместе с десятиной; ввиду того что происходящее сейчас во Франции показало, что если, к стыду католиков, оно [духовенство] не имеет собственности, недвижимости или, по крайней мере, не имеет права использовать десятину, оно вынуждено просить милостыню и, вследствие этого, подвергается презрению. Даже если народ и вернется к религиозным принципам, он отнюдь не поспешит в объятия священников; он будет ходить на мессы, но не станет платить.

Желательно восстановить все религиозные ордена — как ради славы религии, так и ради чести Франции, как по политическим соображениям, так и ради нужд общества; тем не менее количество мужских и женских монастырей придется ограничить: оно уже и без того значительно уменьшилось из-за разрушения культовых сооружений.

Есть надежда, что великодушие позволит Его Святейшеству проявить милосердие, одним словом, что будут прощены ошибки и образ действий тех конституционных священников, которые не кормились от религиозной распущенности; необходимо их реабилитировать, чтобы они могли вновь выполнять те обязанности, которые выполняли в 1789 г. Потому как иначе, что остается делать?

Необходимо и настоятельно требуется, чтобы духовенство не было более политической корпорацией […] Высказываются пожелания, чтобы Е. В. и его наследники не возводили в сан прелатов, пока тем не исполнится от 40 до 49 лет, дабы они имели воистину духовный образ мыслей […] Желательно, чтобы Е. В. создал высший церковный суд, который, не становясь инквизицией, выполнял бы её функции, надзирал бы над прелатами и священниками — как в плане единства религиозной догматики, так и в плане их публичного поведения{2525}. Если гг. литераторам и философам взбредет в голову и далее разлагать общественную мораль, искажая мешающую им религию или же насмехаясь над нею, ими также будет заниматься это учреждение […]

Коллежи, университеты и семинарии будут воссозданы в том виде, в котором они существовали, с теми изменениями, которые желательно произвести. Народное образование сегодня абсолютно заброшено. Что это будет за молодежь, Сир, если В. В. не возьмется ее наставлять!!!!! Желательно, хотя подходящий момент для этого ещё не наступил, чтобы все не католики были высланы. Ведь люди осознают, что на протяжении двух с половиной веков они в открытую плели заговоры против всех властей и, в особенности, против католиков; ведь люди уверены, что протестантские правительства участвуют в едином заговоре и уже издавна пытаются побороть могущество католических держав. Ведь видно, что не католики, едва вернувшись во Францию, сразу же объединяются с философами, янсенистами, атеистами […] Невозможно принять решение о сохранении в государстве секты, для которой мораль и догма — преступление, неподчинение и постоянные мятежи — догма, цареубийство — добродетель{2526}.

Текст весьма ясный и характерный, и всё же Людовик XVIII предпочел не прислушиваться к голосам сторонников крайних мер и апологетов католической реакции. Тон обнародованной им 10 марта 1797 г. декларации по-прежнему очень спокоен:

Мы говорили это нашим агентам и вновь непрестанно повторяем: «Приведите наш народ обратно к святой религии отцов и к отеческому правлению, которое столь долгие годы составляло счастье и славу Франции; разъясните ему конституцию страны{2527}, на которую клевещут лишь потому, что она недооценена»{2528}.

Но изменившаяся к 1797 г. ситуация подталкивала короля к более решительным шагам. Прежде всего, к этому времени оставшееся во Франции присягнувшее духовенство в полной мере осознало, в какую ловушку оно попало: с одной стороны, церковь оказалась отделена от государства, с другой — гражданское устройство духовенства никто не отменял. С одной стороны, духовенство считалось выборным, с другой — правительство не организовывало его выборы. Всё это заставило пошедших на соглашение с республикой клириков задуматься о возможности примирения с Ватиканом{2529}. Скорее всего, не случайно, что когда весной 1797 г. президент де Везэ получил от короля поручение узнать отношение находившихся в эмиграции епископов к присяге на верность Республике, несколько прелатов (в том числе епископы Клермона, Шалона-на-Саоне и Баланса) ответили, что никто не запрещал священникам приносить такую присягу{2530}.

Переворот 18 фрюктидора ставил перед королем задачу поиска новой тактики и новых форм влияния на подданных, и религия была бы здесь очень кстати. В частности, в полном соответствии с популярными в годы Революции идеями разрабатывался проект организации специального религиозного общества для воспитания подрастающего поколения: клирики исходили из того, что «христианское воспитание молодежи — это способ избавиться от несчастий, которых на наших глазах становится все больше и больше»{2531}. Помимо этого, предлагалось разделить королевство на пять округов (ressorts), поставить во главе каждого из них архиепископа, поручив ему через своих священников склонять народ к возвращению законного государя{2532}. И наконец, 31 октября 1797 г. Людовик XVIII подписал следующее послание:

Я поручаю моим агентам обратиться к епископам, дабы они поставили в известность тех своих собратьев, с которыми поддерживают отношения, что я призываю их направить в свои диоцезы миссионеров в равной мере образованных, добродетельных, отважных и осторожных или же использовать для этой задачи священников, которые уже находятся на территории королевства и обладают требуемыми качествами для того, чтобы поддержать религиозный дух, который вновь начал проявляться после последней катастрофы (фрюктидорского переворота), и чтобы дать моим подданным наставления, утешение, одним словом, ту духовную помощь, в которой они столь нуждаются и в настоящем, и в будущем{2533}.

Реакция многих епископов была весьма прохладной: сделав вид, что они не поняли истинного намерения Людовика XVIII вернуться к теме соединения монархической и религиозной пропаганды, королю отвечали, что в стране и без того достаточно неприсягнувших священников.

Тем временем Людовик XVIII отобрал пять прелатов, которым, как ему казалось, он мог доверять. Ими стали архиепископы Реймса и Тулузы и епископы Леона, Клермона и Булони. Король писал:

Я желаю, чтобы священники поддерживали среди моих подданных монархический дух одновременно с духом религиозным, чтобы их пронизывала тесная связь, существующая между алтарём и троном, [осознание того], что оба нуждаются во взаимной поддержке. Пусть они чётко заявляют, что католическая Церковь с её дисциплиной, иерархией, чудесным уставом, которая на протяжении веков не была запятнана никакими ошибками, хорошо сочетается лишь с монархией и не может долго существовать без неё. Наконец, пусть они показывают, что как без религии нельзя рассчитывать на счастье в иной жизни, также без монархии нельзя рассчитывать на какое бы то ни было счастье в этой{2534}.

И вновь отказ. Архиепископ Реймса ответил королю: «Чрезвычайно важно, чтобы священники действовали абсолютно независимо от сиюминутных интересов: авторитет религии теряет свой вес, если она оказывается замешана в политику». Богословские аргументы приводил и епископ Булони:

Невозможно учить народ, что католическая Религия связана лишь с монархией и не может долго существовать без неё, поскольку истина состоит в том, что католическая Религия связана с любой формой законного правления. Стоит католической религии утвердиться, как она оказывается в той же мере связана и с республиканской формой правления, с которой она долгое время сосуществовала.

Сходные резоны высказал и епископ Леона. Епископ Клермона посчитал, что если власти раскроют план короля, это может поставить священников под удар. Ответ архиепископа Тулузы в архиве отсутствует{2535}. Письмо, которое он написал примерно в это же время герцогу де Ла Фару, епископу Нанси, проясняет его позицию:

Самым печальным из тех удивительных изменений, которые произошли в общественном мнении, кажется мне отсутствие какого бы то ни было стремления к восстановлению трона и ещё меньшее, увидеть на нём Людовика XVIII. Всё свидетельствует о том, что заботятся лишь о спокойствии, которого уже столько времени жаждут, не думая о форме правления, которая его принесёт. Быть может, Монсеньёр, в планы божественного Провидения входит восстановление религии до трона и трона посредством религии? Этой мыслью я себя утешаю, видя прискорбное безразличие, царящее сегодня по отношению к монархии{2536}.

Таким образом, духовенство, по сути, отказало Людовику XVIII в поддержке его планов, предпочтя заниматься внутренними делами своих епархий. Больше до 1799 г. Людовик XVIII епископов о помощи не просил, хотя и продолжал по возможности с ними встречаться для обсуждения религиозных вопросов{2537}.

По письмам, хранящимся в архиве герцога де Ла Фара, видно, какие проблемы волновали оставшееся внутри страны, но верное короне духовенство. Следует отметить, что порой по обширной переписке герцога трудно предположить, что это епископ в изгнании: он активно наставляет паству и викариев, дает советы и инструкции, отчитывает нерадивых, делится своими взглядами, то и дело отправляет пастырские послания духовенству. Получает он и подробнейшие отчёты о том, что творится во вверенной ему епархии.

Один из таких отчётов, датированный июнем 1797 г.{2538}, видится мне в достаточной степени показательным, чтобы остановиться на нём подробнее. И прежде всего потому, что в нём поднимается проблема взаимоотношений присягнувших и неприсягнувших священников, особенно остро вставшая в начале Директории. Можно сказать, отмечает А. Олар, что «тогда существовали две параллельных организации: организация духовенства, отказавшегося от присяги, и организация духовенства, подчинившегося конституции. Не подчинившиеся и эмигрировавшие священники украдкой возвращались теперь один по одному во Францию. Они были богаче и преданнее церкви, чем члены конституционного духовенства. Они подчинялись приказаниям Папы, и многие из них приезжали прямо из Рима. Присягнувшее духовенство утратило […] свое юридическое существование. Тем не менее оно продолжало пользоваться благосклонностью власти, тем более что над многими из неприсягнувших священников ещё тяготели репрессивные законы»{2539}.

Однако действительность была гораздо сложнее: об этом красноречиво повествуют клирики вверенного епископу диоцеза. Упомянув, что неприсягнувших священников осталось весьма мало, они посвящают целый раздел своего послания «присягавшим свободе и равенству и подрядившимся в сентябре 1795 г.». «Они делятся на три группы, — сообщают клирики герцогу де Ла Фару. — Те, кто присягал в 1792 г.{2540} Те, кто присягнул от Конституции 1793 г. до Конституции 1795 г.{2541} Те, кто присягнул со времени этой последней Конституции»{2542}.

Присягнувшие из двух первых групп утверждают, что принесли не больше зла, чем те, кто из третьего. Из второго — что принесли меньше зла по сравнению с теми, кто из первого; а в качестве доказательства говорят, что, принеся присягу после уничтожения Религии, они в этом уничтожении не участвовали. Те же, кто принадлежит к третьей группе, осуждают две других и не желают, чтобы их смешивали ни с первыми, ни со вторыми. Чтобы оправдать свои клятвы, они подчеркивают, что считать ли культ восстановленным де факто, считать ли его восстановленным по закону (по Конституции), в любом случае их клятвы касаются только светских дел.

Любопытно, что менее опасными клирики считали вторых и третьих, поскольку тех было значительно меньше; видимо, основной водораздел всё же прошёл в первые годы, последовавшие за принятием гражданского устройства духовенства{2543}.

Король и его двор, несомненно, знали о поднятой в послании проблеме. В том же 1797 г. Людовик XVIII поручил графу де Ла Шапелю опросить ряд влиятельных прелатов и выяснить их отношение к наиболее важным вопросам, связанным с состоянием галликанской церкви. В своем донесении{2544} де Ла Шапель сообщал, что получил для монарха совет прежде всего заручиться через своих людей в Риме поддержкой Папы. Среди проблем, обсуждавшихся с епископами, он называл выработку принципов назначения клириков на вакантные места, а также обеспокоенность епископата тем, что многие священники принесли клятву в ненависти к королевской власти. В общем и целом прелаты приходили к тому, что сложностей накопилось достаточно, чтобы их обсудить после реставрации монархии на специальном собрании представителей духовенства.

В том же 1797 г., на волне переговоров с Пишегрю и победы роялистов на выборах, в окружении Людовика XVIII разрабатывается проект фундаментальных законов королевства, которые планировалось утвердить после возвращения монарха во Францию. Таким образом, из неписаной конституции страны они превратились бы в юридически закрепленный документ. Первый из этих фундаментальных законов предусматривал восстановление католицизма в качестве государственной религии, которую обязаны исповедовать король, все гражданские и военные чиновники, а также депутаты Генеральных штатов. Исключение делалось лишь для нескольких воинских подразделений{2545} (очевидно, наемников).

Одновременно фундаментальный закон номер девять должен был провозгласить духовенство первым сословием, определить его состав и предписать, что в Генеральные штаты могут быть избраны только архиепископы, епископы, аббаты, каноники и архипресвитеры (archipretres), а шесть бывших пэров-священнослужителей становятся депутатами Генеральных штатов пожизненно, возглавляют церковь, и Король просит для них у папы кардинальские шапки. Духовенству предлагалось избирать в Генеральные штаты по три депутата от провинции, и одним из трёх в обязательном порядке должен был быть епископ{2546}. В одиннадцатом законе, посвященном непосредственно формированию Генеральных штатов, вновь упоминалось, что все депутаты обязаны быть католиками{2547}.

Иными словами, помимо формального возвращения католицизму прежнего влияния, планировалось предпринять и ряд практических мер, должных вернуть духовенству и иерархам церкви былой авторитет (как на общегосударственном, так и на местном уровне): пятнадцатый закон устанавливал, что провинциальная администрация состоит из 24 человек, 6 из которых служители церкви — епископы{2548}.

Несколько позже, в самом начале адресованного герцогу Ангулемскому мемуара «Об обязанностях короля»{2549}, о котором уже шла речь, монарх заводит разговор именно о религиозных вопросах, по всей видимости, считая их наиболее важными для формирования характера принца. Он пишет:

Две вещи необходимы человеку: счастье в этой жизни и вечное блаженство в иной. Эти две вещи, по сути, представляют собой одну, поскольку невозможно быть счастливым в настоящем, если не ощущаешь, что работаешь для будущего.

Впрочем, Людовик полагает, что у него нет оснований докучать герцогу Ангулемскому своими советами на эту тему:

Вы воспитаны на религиозных принципах и, следовательно, знаете, что всё необходимо соотносить с Господом, как с тем итогом, который ждёт каждого из нас […] Вы принесёте немало зла не только, если вы не будете уважать религию, но и если вы не заставите её уважать.

В этом плане принципиально, отмечает король, не только самому быть образцом для своих подданных, но и вдумчиво относиться к тем людям, которые получают власть из рук монарха:

Если Король, чьи нравы чисты и который подает хороший пример, не уважает тех, кто следует за ним, если он не показывает, насколько поведение других ему не нравится, он никого не привлечет, и тогда забвение религии и аморальность будут иметь столь же губительные последствия, как если бы он сам был безбожником и распутником.

Однако если монарх — добрый католик, это не означает, что и окружение он должен подбирать исключительно по этому принципу:

Я не хочу этим сказать, что следует, например, доверить командование вашими армиями Вильруа{2550}, поскольку он человек религиозный и нравственный, и оставить в забвении Катина, обвиненного в атеизме; но, предоставив должность Катина, необходимо дать ему понять, что вы делаете различие между его талантами и принципами.

Как и у его предшественников, у Людовика XVIII в полной мере сохранялось представление о том, что королевская власть исходит от бога, и, соответственно, король отличается от всех остальных людей, вне зависимости от того, насколько они мудры. Даже если весь Совет придерживается одного мнения, а государь другого, монарх должен поступать так, как кажется правильным именно ему: «Это ему, а не другим господь доверил заботу о народе, именно с него Бог будет спрашивать». Если уж подчиняться чужому мнению, то голосу разума, а не мнению большинства, но в любом случае не следует забывать, что короля просвещает сам бог.

Король не только черпает свою власть от бога, не только подотчетен богу, как ему подотчетны подданные, порой он даже уподобляется господу — по крайней мере, когда речь идёт о милосердии.

Есть ли что-либо более сладостное, чем прощение? Есть ли привилегия прекраснее, чем привилегия даровать, если так можно выразиться, второе рождение себе подобному? Эта привилегия сближает Королей с самим Господом; более того, он им дарует частицу своей власти над душами, поскольку правильным образом применённое помилование может привести на путь добродетели того, кто стал предаваться пороку.

Свой рассказ племяннику о фундаментальных законах королевства Людовик XVIII завершает характерным пассажем:

Я хочу закончить самой важной статьёй: Конституция провозглашает католическую, апостольскую и римскую веру государственной религией. Ни один другой культ нельзя исповедовать публично, однако закон судит лишь действия, не простирая своё владычество над совестью. Каждый вправе внутри себя верить во что угодно, если проявления этой веры не угрожают общественному порядку.

В 1798 г. было опубликовано заявление, подписанное полусотней французских епископов{2551}. В нём напоминалось о том, что Папа римский не признал гражданское устройство духовенства, его именовали «призраком, тщетной иллюзией религии», новые установления приравнивались к ереси. Епископы доказывали, что церковь может быть лишь одна и называли тех священников, которые приняли опустевшие кафедры, схизматиками, вышедшими тем самым за рамки церкви. Гражданское устройство духовенства вписывалось прелатами в общий гибельный план, нацеленный на разрушение церкви, к нему добавлялись репрессии против священников и их депортации, напоминалось о сентябрьских убийствах, о том, как священников заставляли отказываться от сана, как уничтожали церкви, о введении республиканского календаря, культов Разума и Верховного существа. И, наконец, обрушивались на теофилантропию — деистическое религиозное направление, появившееся в последние годы революции.

Следующий, 1799, год оказывается вновь отмечен активностью как самого монарха, так и многочисленных авторов проектов, направленных на реставрацию королевской власти. Один из самых подробных документов этого ряда, «Краткое изложение наиболее правильных способов ускорить и обеспечить восстановление Монархии во Франции», принадлежал Малуэ.

Раздел, посвященный взаимоотношениям государства и религии, начинается с самого актуального — с источников финансирования клира:

На каждый диоцез, каждый приход временно должна быть возложена обязанность обеспечить достаточный доход своему епископу и своему кюре — до тех пор, пока не будут определены общие положения, касающиеся их восстановления в правах{2552}.

Очевидно, однако, что это восстановление в правах должно было натолкнуться на сугубо практические препятствия: у церкви не осталось земельных владений, поскольку они превратились в национальные имущества. Ход мыслей автора проекта весьма нетривиален: он предлагает четко различать земли духовенства и земли церкви. Логика понятна: поскольку отчуждение земель духовенства было санкционировано Людовиком XVI, его брату и наследнику было бы не совсем прилично дезавуировать решение предшественника. Национализация же земель церкви и эмигрантов, считал автор проекта, произошла в нарушение всех законов, «хотя можно прекрасно представить себе монархическое и религиозное государство, в котором собственность церкви приносится в жертву общему благу{2553}». Тем не менее при желании ничто не мешает вернуть церкви конфискованное имущество, выплатив за него новым владельцам соответствующую компенсацию{2554}.

Помимо этого, предлагается восстановить столь ненавистную для многих французов десятину{2555}: «Восстановление десятины кажется мне самым быстрым и самым верным способом покрыть расходы по содержанию священнослужителей, больниц и коллежей». Таким образом, выделение духовенству необходимых средств оправдывалось и с практической точки зрения: «Церковь должна подчиниться той экономической системе, которую установит государство», духовенство обязано заниматься бедняками и образованием, ухаживать за больными. Однако ни в коем случае не стоит «вновь делать из него самое богатое сословие Нации»{2556}. Точно так же должно быть ограничено и влияние церкви на государство: «Все гражданские институты обязаны способствовать защите Религии, но не следует подчинять ни один из них духу и интересам Церкви». А вот если духовенство позаботится о возвращении добрых нравов, этому, напротив, разумно оказывать всяческую помощь{2557}.

Известно, что данный проект был внимательно рассмотрен в окружении Людовика XVIII и поступил на отзыв к его бессменному юрисконсульту Курвуазье, который отнесся к высказанным предложениям довольно скептически. Не имея ни времени, ни желания сочинять столь же подробный ответ, Курвуазье прошёлся лишь по основным положениям приписываемого Малуэ проекта. Наибольшее возмущение юриста вызвало желание автора выплатить нынешним владельцам церковных имуществ должную компенсацию, поскольку их национализация получила санкцию Людовика XVI: Курвуазье справедливо отмечал, что санкцию этого монарха получило и многое другое, включая упразднение дворянства и сословий{2558}.

Перевод разговоров о церкви и религии в практическую плоскость видится мне весьма показательным: когда роялисты поверили, что реставрация монархии не за горами, это поставило перед ними ряд сугубо практических вопросов, о которых ранее задумывались крайне редко. Среди них был и вопрос о том, как в новую (вернее, реставрированную старую) схему будет вписываться система гражданской регистрации браков и детей, практиковавшаяся во Франции уже не первый год{2559}.

Проблема была не нова. 28 мая 1793 г. кардинал де Зелада (Zelada), бывший в то время государственным секретарём Ватикана, обратился с посланием к епископу Люсона{2560}, в котором отмечалось, что муниципальные чиновники, очевидно, не имеют права регистрировать брак. Вместо этого предлагалось, чтобы брак заключался в присутствии четырёх свидетелей — компромисс, шедший вразрез с решениями Тридентского собора, и, насколько мне известно, так и не проведённый в жизнь. Этому же сюжету было посвящено не одно письмо епископа Люсона, находящегося тогда в эмиграции, своей пастве{2561}.

В записке, приложенной к письму барона де Монтьона из Лондона от 14 июня 1799 г., эта проблема трактовалась следующим образом: при монархии дети не считались законными, если не родились в браке, заключенном в соответствии с гражданскими и религиозными нормами. Во время Революции для многих браков эти нормы не соблюдались, и теперь лишь король может решить, легитимизировать таких детей или нет. При этом «необходимо отметить, что ежегодно во Франции рождается около миллиона детей. Если предположить, что на протяжении шести последних лет пятая их часть родилась в гражданском браке, получится примерно 1 200 000 человек». Кроме того, необходимо учесть, что женщинам, живущим ныне в гражданском браке, придется заключать новый брак — на этот раз освященный церковью, если, конечно, они захотят дальше жить со своими мужьями и узаконить своих детей{2562}. Впоследствии мы увидим, что эта точка зрения показалась монарху весьма разумной.

Тем же летом, 24 июля, Людовик XVIII составляет для графа д’Артуа, который должен был первым оказаться на французской территории, соответствующую инструкцию. Предписывая в ней временно не производить никаких изменений в гражданской администрации страны (от чиновников требовалось лишь принести клятву верности), в отношении администрации церковной король дает следующее распоряжение:

Всё, что касается духовной сферы, должно быть безотлагательно возвращено к прежнему состоянию. Таким образом, все архиепископы, епископы, кюре — одним словом, все законные пастыри должны быть возвращены в свои диоцезы и приходы; богослужения восстановлены, новый календарь отменён, церковная дисциплина вновь поднята на должную высоту, вакантные диоцезы должны управляться теми, кому принадлежит это право и т. д.{2563}

Кроме того, осенью 1799 г. в окружении Людовика XVIII готовится большой пакет документов, который мы уже анализировали. Краеугольным камнем этого корпуса текстов можно считать проект обращения короля к французам, где, в частности, говорилось:

Нашей первой заботой станет прекращение преследования святой религии наших отцов. Но, возвращая ей преимущество, которое она обязана иметь в королевстве старшего сына церкви, мы будем соблюдать и старые договоры, и эдикт Людовика XVI, дарованный иным культам, и мы приложим особые усилия, чтобы совместить те привилегии, на которые имеет право государственная религия, с эффективной защитой, какую мы должны оказывать всем нашим подданным. При этом мы ограничимся восстановлением на своих престолах архиепископов, епископов и других священнослужителей, необходимых для духовного управления диоцезами и приходами, всех институтов, которые обязаны своим существованием набожности […]

Новый календарь будет отменён, а старый — восстановлен. Святые узы брака будут организованы в соответствии с церковными канонами и ордонансами наших предшественников […] Декреты против религии и королевской власти, против правоверных клириков и верных французов […] несовместимы с монархической формой{2564} правления и нашей законной властью{2565}.

Далее объявлялось, что десятина пока собираться не будет, и давалось обещание позаботиться о средствах существования священников. Также провозглашалось, что дети от гражданских браков будут признаны, а те браки, которые открыто не осуждаются существующими в обществе правилами приличия, оправдываются, как заключенные в силу продиктованной обстоятельствами необходимости; их мы узаконим{2566}.

В развитие этих положений предусматривалась и специальная «Декларация о временном восстановлении религиозного культа», сулившая не только возвращение католицизма, но и отправление без помех протестантского богослужения, а также обещавшая, как только позволят обстоятельства, созыв специального «национального комитета», который и выработает окончательные регламенты{2567}. Более подробно этот сюжет рассматривался в отдельном документе, озаглавленном «Ответ на вопросы по поводу церковной администрации»{2568}. В его постановочной части провозглашалось:

Всеми признано, и Революция лишь прекрасно подтвердила эту истину всех времен, что Религия — самая прочная опора Империй, самый надежный гарант их стабильности. Таким образом, король не может переусердствовать, заботясь о её восстановлении во всем её блеске, о том, чтобы обеспечить ей служителей, чьё рвение будет равно их просвещенности.

Вместе с тем предполагалось, что королю нет никакой необходимости настаивать на восстановлении десятины:

Десятина — это божественное право, записанное в Ветхом Завете, однако его нет в Новом; во Франции же она относится к области гражданского права, её устанавливали капитулярии Карла Великого для того, чтобы компенсировать духовенству владения, захваченные сеньорами к концу первой династии{2569} и которые в начале царствования второй династии ему было не так-то просто вернуть. Таким образом, я полагаю, что закон вправе её отменить — точно так же, как он её установил. Однако мне не кажется, что это стоит делать в момент реставрации, когда, напротив, крайне важно очевидным образом отдать должное всем видам собственности.

Помимо этого, отмечалось, что необходимо упразднить ещё сохранявшуюся плату верующих священнику за проведение ряда служб, поскольку она настраивает паству против кюре: народ воспринимает это как плату за таинства, а не в качестве меры, препятствующей симонии.

Отдельно в документе рассматривался вопрос о том, что делать с епископами и кюре, не рукоположенными должным образом, присягнувшими Республике или же вступившими в брак. С точки зрения автора, это не должно было заботить короля, поскольку акт об амнистии освобождал этих людей от гражданской ответственности, а духовный суд по-прежнему оказывался в ведении епископов, которые и должны будут высказаться по каждому из этих случаев{2570}. Монарху достаточно отдать распоряжение гражданским и военным властям, чтобы те обеспечили епископам необходимую поддержку при смещении этих клириков со своих должностей. И в любом случае было бы разумно собрать национальный церковный собор (Concile national), который издал бы каноны по поводу укрепления дисциплины, дал инструкции епископам касательно самозванцев, присягнувших и женатых священников, упразднил монастыри, оставшиеся без монахов.

Однако все это ни в коей мере не должно было затронуть те прерогативы, которые ранее принадлежали монарху: «По поводу регалии я хотел бы заметить, что поскольку это воистину королевское право, то оно должно распространиться на все провинции королевства». А вот судьбу протестантов государю, пожалуй, стоит решать совместно с церковью:

Необходимы каноны и эдикты, которые определят степень терпимости по отношению к протестантам, равно как и их гражданское состояние, и оставят в силе предписания касательно их местопребывания, актуальные сейчас более чем когда бы то ни было.

Таким образом, принятый Людовиком XVI «Эдикт, касающийся тех, кто не исповедует католическую веру»{2571}, отнюдь не принимался как данность, и предполагалось, что он может быть пересмотрен.

Небезынтересно, что перу Курвуазье фактически принадлежат две декларации от имени короля: одну я цитировал выше, вторая носит то же самое название — «Проект обращения», но она составлена уже не в духе данных брату короля инструкций, а, видимо, в соответствии с представлениями самого Курвуазье. В некоторых чертах они схожи, но отнюдь не идентичны; во второй декларации{2572} о восстановлении католицизма говорится более подробно и больше места уделяется финансовой стороне дела:

Религия — наипрочнейший фундамент империй, наинадежнейший гарант справедливости суверена и верности подданных, единственное, в чём нуждается человек, когда он преуспевает, и единственное, к чему он может прибегнуть в несчастье, и поэтому религия станет наидражайшим объектом нашей заботы. Уважая границы, поставленные её божественным творцом, мы употребим свою власть и приложим все усилия, чтобы подобрать для неё служителей, способных достойно выполнять эти высочайшие обязанности; чтобы восстановить церковную дисциплину{2573} в её изначальной чистоте, подвергнуть религиозные ордена мудрым реформам, которые сделают их полезными церкви, но не мешающими государству; упорядочить распределение бенефициев в соответствии с изначальной целью их учреждения и с использованием переданных культу имуществ, в соответствии с волей их учредителей, канонами церкви, необходимостью для государства сохранить их ради общего согласия. Когда десятина будет пущена на все расходы культа, на перестройку и поддержание не только хоров, но и нефов церквей, и не только церквей, но и жилищ священников, на больных и бедных, на оплату труда учителей и учительниц в школах, а также всех лиц, которые трудятся в деревнях ко всеобщей пользе; одним словом, когда мы станем раз и навсегда связывать её с теми целями, на которые она по самой своей природе и была предназначена, она более не будет бременем для тех, кто её платит{2574}.

Проблема десятины не случайно подвергается в текстах, составленных в окружении короля, столь различным толкованиям: с одной стороны, она явно ассоциировалась у народа с сеньориальными правами и, соответственно, со Старым порядком (не говоря уже о том, что начинать правление с введения дополнительных налогов казалось не самым разумным), с другой — десятина позволяла сбросить с плеч государства расходы по содержанию духовенства и связанных с ним учреждений. Кроме того, проблема десятины была тем более сложна, что эти же деньги шли на благотворительность. Комментируя впоследствии одну из прокламаций 1801 г., где церковь обвинялась в том, что прелаты утопают в роскоши, кюре не хватает необходимого, а десятина идёт на собственные нужды клириков, Людовик XVIII писал:

У епископов были свои средства, у кюре — свои, и первые ничего не были должны вторым, однако благотворительность была огромной. Большая часть епископов были дворянами, но Флешье (Flechier){2575}, Масийон (Massillon){2576}, Аселин ими не были, и героическое поведение духовенства, грабёж которого лишил бедняков самых верных средств к существованию, подтвердило удачность выбора [епископов]{2577}.

При такой сложности проблемы не удивительно замечание графа де Сен-При о том, что «Е. В. не решил, стоит ли высказываться по поводу десятины и сеньориальных прав», и «этот вопрос следует внимательно изучить»{2578}. В то же время Курвуазье подчеркивал, что этот круг вопросов нельзя просто обойти молчанием, поскольку «для восстановления десятины и сеньориальных прав нет необходимости в законе; напротив, для того, чтобы отложить их восстановление, требуется акт суверенной воли»{2579}. Иными словами, если про десятину ничего не сказать, она будет продолжать взиматься.

По всей видимости, имея в виду написанную им же от имени короля «Декларацию о временном восстановлении религиозного культа», Курвуазье отмечает:

Я отложил взимание десятины, это, без сомнения, желание самого Короля{2580}, и это не является несправедливостью: десятину устанавливает закон Карла Великого, таким образом, закон Людовика XVIII может ее отменить. Единственное, что суверен обязан по отношению к церкви, — это обеспечивать содержание священнослужителей и нести расходы на культ, а об этом он может позаботиться и без десятины; в Ветхом Завете она — божественное право, в Новом — лишь позитивное и гражданское{2581}.

Помимо финансовых вопросов, во втором «Проекте обращения» привлекает внимание и ещё одна тема:

Мы обеспечим религии Хлодвига, Карла Великого и Св. Людовика то преимущество, которым она должна пользоваться в землях христианнейшего Короля. Но, верно соблюдая её заповеди, мы предоставим сектантам, которых она повелевает просвещать и защищать от преследований, ту защиту, которую мы обязаны обеспечивать всем нашим подданным{2582}.

Таким образом, едва ли не впервые, хотя и мимоходом, затрагивается сюжет, который до того в официальных документах предпочитали избегать: проблема веротерпимости. Не обходит вниманием подготовленный Курвуазье корпус документов также вопросы гражданских браков и налогового иммунитета.

По первому из них в проекте специальной декларации{2583} провозглашается, что король одобряет все браки, которые не противоречат церковным канонам и законодательству предшественников. Исключение составляют оговоренные в ст. V браки, заключенные без должным образом оформленного развода, а также браки священников, однако ст. VII объявляла, что дети от таких браков будут узаконены. В пояснительной записке к этому документу{2584} внимание монарха привлекалось к ещё одной ситуации, по которой Королю предстояло высказать свое мнение, — брачные союзы между католиками и протестантами. Любопытно, что Курвуазье считал необходимым обосновать само право короля устанавливать порядок заключения браков и честно предупреждал, что ультрамонтаны не будут с ним согласны. «Брак, — писал он, — самый важный предмет гражданских законов, поскольку он увековечивает общество».

Что касается прежнего налогового иммунитета духовенства, то в записке о фискальной политике{2585} среди основных пороков старой системы наипервейший, по мнению автора, «состоял в дарованных духовенству и дворянству привилегиях. Нет сомнения, что эти привилегии тягостны для народа». К тому же, поскольку клирики пользуются теми же преимуществами гражданского общества, что и светские лица, «они должны, как и другие граждане, платить поддерживающие его налоги».

Оставались, однако, и проблемы, решение которых откладывалось на будущее, хотя подробный «Ответ на вопросы касательно Генеральных штатов и составления конституционной хартии» предлагал задуматься над ними уже сейчас. Этот мемуар далеко выходил за рамки обсуждения правил созыва Генеральных штатов, отмечая «болевые точки» во всех сферах управления государством и намечая контуры грядущих реформ.

Несколько страниц касалось и реформы управления церковью. Автор подчеркивал, что прежде всего необходимо понять:

Продолжат ли свое существование в администрации диоцезов предубеждения, нерешительность, осторожность, прямое подчинение Святому престолу? Не изменится ли право светского патронажа в том, что касается выдвижения кандидатур кюре? Не вернется ли к епископам свобода принимать или не принимать отказы от должности для перемещения на другую должность, равно как и обычные отставки? Будут ли сохранены бенефиции черного духовенства и какие предосторожности будут приняты, чтобы только добрые пастыри становились из монахов кюре? Диоцезы исключены из права регалии, так не стоит ли их ему подчинить, и попрежнему ли жалобы на эту тему должны будут направляться в Большую палату Парижского парламента? Какие будут предусмотрены налоги на десятину? Какие установления будут приняты по поводу пенсионов кюре, которые платят получатели доходов с приходов (особенно тех кюре, чьи приходы свободны от обложения десятиной), а также по поводу права на оплату ряда служб — особенно в городах, где кюре не имеют права на вносимые в монастыри вклады и на подобные пенсионы? Будут ли утверждены какие-то правила по поводу того, что короли должны назначать епископов, а епископы — кюре, чтобы обеспечить справедливое распределение консисторских бенифициев?{2586} Будут ли сохранены все религиозные ордена, или же какие-то из них будут признаны наименее полезными и распущены? Займутся ли воссозданием Общества Иисуса, чей роспуск был для Франции огромнейшим бедствием? И т. д. и т. д.{2587}

Таким образом, и в отношении католической религии позиция Людовика XVIII и его окружения отнюдь не была жёсткой и ретроградной. Фактически чётко постулировалось только одно — возвращение католицизму статуса государственной религии{2588}. В остальном же, хотя здесь поле для манёвра и было значительно уже, чем в других областях, постоянно демонстрировалось стремление к компромиссу Выступая за возвращение должностей тем кюре и епископам, которые занимали их в 1789 г., предполагали разумным созыв церковного собора для того, чтобы духовенство само могло решить накопившиеся за годы революции проблемы. Осознавая, что содержание священнослужителей будет нелёгким бременем для государственного бюджета, тем не менее не настаивали однозначно на восстановлении десятины. Будучи осведомленными, что многие считают виновниками революции и падения монархии протестантов и в принципе всех не католиков, провозглашали, что защита короля в равной мере распространяется на всех подданных. Отдавая себе отчет в том, что Старый порядок безвозвратно ушел в прошлое, не только не поддерживал идею о возвращении духовенству налогового иммунитета и контроля за идейной жизнью общества, но и выказывал стремление рассмотреть, не требуют ли реформы иные аспекты жизни галликанской церкви, которые к концу XVIII в. сохранялись лишь в силу традиции.

Но, как известно, все эти планы так и остались на бумаге: Людовик XVIII вернулся в свою страну лишь через пятнадцать лет, а взаимоотношения между государством и католической религией были урегулированы в сентябре 1801 г. отнюдь не королевскими декларациями, а конкордатом, заключенным между папой римским и первым консулом Наполеоном Бонапартом.

ГЛАВА 18

«ИДИ, СЫН ГЕНРИХА IV, И БУДЬ ЕГО ДОСТОИН…»

Борьба Людовика XVIII и его окружения за восстановление монархии велась не только в теоретическом и практическом, но и в символическом поле. Задача эта была тем более сложной, что с точки зрения потестарной имагологии{2589} XVIII век во многом оказался переломным. Вся полифония политического символизма как способа коммуникации между властью и подданными в полной мере сохраняла практически средневековую изощрённость и немалое разнообразие. Статуи, картины, памятники, торжества, хвалебные речи, листовки и плакаты — всё это отражало сложную систему образов и аллегорий, и Французская революция в этом плане мало что изменила. Вместе с тем рождение общественного мнения и увеличение его влияния поставили перед государями, министрами, представительными органами относительно новую задачу обеспечить его целенаправленное формирование, а рост грамотности населения и развитие книгопечатания предоставили им для этого новые, немыслимые в Средние века и даже в раннее Новое время инструменты.

Физически информация не стала распространяться быстрее{2590}. Однако кардинально изменилось иное: она стала распространяться гораздо шире. Образованные люди находились друг с другом в постоянной переписке, издавалось всё больше книг, газет, журналов, их тиражи росли. «Записки путешественников, отражавшие картину нравов того времени, подчёркивали поистине повсеместное распространение чтения: оно охватило все слои общества, проникло во все обстоятельства и во все пространства повседневной жизни. Население заболело настоящей „манией чтения“ (manie de lecture), превратившейся в читательскую лихорадку (fièvre de lecture) и в „читательское исступление“ (rage de lecture)»{2591}. Это привело к тому, что уже «в 70-80-х годах XVIII столетия во Франции установился взгляд на общественное мнение как на особую силу, альтернативную традиционной монархической власти»{2592}. «Перед общественным мнением пришлось держать ответ королевской политике: в 1784 году Неккер писал, что „не менее важно просветить тот суд, перед которым они должны будут предстать, а суд этот есть суд общественного мнения“»{2593}. В силу этого, власти пришлось привыкать в значительно большей степени, нежели ранее, объяснять свою деятельность и создавать у подданных благоприятный образ — облегчающий её функционирование и обеспечивающий поддержку её начинаниям.

Все эти проблемы вставали уже перед Людовиком XVI, однако у Людовика XVIII к ним добавлялся и ряд иных. Он стал королём, но его королевство считало себя республикой, и шансы воссесть на трон предков напрямую зависели от того, насколько он будет нравиться своим мятежным подданным. Хотя он был законным монархом, другие европейские государи, за редким исключением, его не признавали, и это тоже лишало его в глазах подданных некоторой части легитимности. И, наконец, ему довелось быть свидетелем того, как его брат, Людовик XVI, за считанные годы растерял ту популярность, которой обладал в начале своего царствования, и это привело и его, и его семью на эшафот. Таким образом, с первых же дней правления перед Людовиком XVIII стояла задача показать мятежным подданным и европейским королевским дворам, что он — истинный король Франции. Быть может, не лучше, но и не хуже иных. На этом пути ему пришлось столкнуться с трудностями, с которыми не сталкивался никто из его предков.

Прежде всего, над ним тяготела «черная легенда», о которой уже шла речь ранее: даже рядом сторонников он воспринимался как человек, приложивший определённые усилия, чтобы погубить тысячелетнюю французскую монархию, как вечный соперник своего брата. Репутация либерального принца, создававшая столько возможностей в первые годы Революции, теперь работала против него. В смерти его предшественника, Людовика XVII, многие открыто сомневались. Вся система традиционной для французской монархии репрезентации королевской власти лежала в руинах, и Людовику XVIII пришлось воссоздавать её заново — практически в одиночку, ограничиваясь исключительно подручными средствами. Систему образов он выбирал для себя сам, долгие годы это во многом был «театр одного актёра». Не имея возможности пользоваться каналами государственной пропаганды, король вынужден был довольствоваться речевыми образами, формируя их при личном общении, в декларациях и обращениях, инструкциях и переписке. При этом в ситуации, когда король находился за сотни километров от своей страны, любая коммуникация с французами была максимально затруднена и ограничивалась его декларациями, газетными статьями и слухами. Любой шаг в этой ситуации приходилось тщательно продумывать, быть не только государем, но и публичным политиком.

Дополнительные сложности создавало то, что Революция разрушила преемственность в работе служб и должностных лиц, ответственных за вопросы протокола и этикета. Двор Людовика XVIII насчитывал всего несколько слуг и небольшое число придворных и советников, отчего королю зачастую банально не хватало знаний о том, как правильно вести дела. Показателен в этом плане выговор, который пришлось выслушать графу Эстерхази от вице-канцлера графа Безбородко при вручении тому королевской грамоты:

Вице-канцлер принял сию грамоту и, обещав поднести Ея Императорскому Величеству, приметил, что копии сообщаются обыкновенно другим форматом и что при том выпущено тут в титуле слово Impériale. Граф Эстергази уверял, что сие не с намерением выпущено, и что король Государь его конечно впредь сию ошибку поправит.

Объяснял же эту досадную оплошность Эстерхази следующим образом: «Его Величество для заимствования примеров не имеет при себе архива»{2594}.

История и раньше знала государей в изгнании, однако к Людовику XVIII, вынужденному искать себе пристанище даже не в замках, а то на небольшой вилле (как в Венеции), то в доме пивовара (как в Бланкенбурге), всё больше отдаляясь от границ своего королевства, нередко скептически относились даже роялисты. Да и образ жизни Людовика в этих временных жилищах был далёк от королевского: посланник Сент-Джеймского двора лорд Макартни, прибыв в Верону, был поражён царившей вокруг бедностью:

Внешний вид всего, что окружает Короля, указывает на немало признаков великой нужды, его стол, который для французов столь важен, сервирован скудно и не элегантно, его слуги немногочисленны и пообносились, и даже его личным апартаментам не хватает подобающей мебели{2595}.

Пребывая в изгнании, Людовик XVIII постоянно нуждался в финансовой и политической поддержке со стороны европейских дворов, что, естественно, плохо сочеталось со столь необходимым для любого государя образом человека независимого и полного собственного достоинства. Особенно ярко это видно на примере взаимоотношений с российскими императорами, готовыми, в отличие от других монархов, выступать ходатаями за его дело перед международным сообществом. Тон его личных посланий и Екатерине II, и Павлу I далёк от того, в котором обычно равный пишет равному. Так, например, в ответе на одно из писем императрицы Людовик подчеркнул, что воспринял её послание как написанное «нежнейшей и просвещённейшей матерью»{2596}; в ответе на другое не преминул отметить, рассматривает их обмен посланиями как переписку «внимательного и благодарного сына с дражайшей и уважаемой матерью» и сопроводил этот комплимент лестью, которая более пристала царедворцу, нежели суверенному монарху: «Я много перечитывал и обдумывал это письмо, плод высшей мудрости Вашего Величества и залог его дружбы ко мне»{2597}. Уже после смерти Екатерины II он писал Павлу:

Ола была моей благодетельницей и моим другом, её помощь не раз помогала мне обойти серьёзнейшие затруднения, её советы просвещали мою неопытность, свидетельства её дружбы утешали меня в моих бедах{2598}.

Немало усилий он прилагал и к тому, чтобы понравиться Георгу III, финансировавшему и его самого, и многих роялистов. Людовик XVIII заверил Макартни, что ни он сам, ни его брат никогда не хотели вызвать неудовольствие короля Великобритании, и оно объясняется только лишь недопониманием со стороны английского правительства:

Его главное желание — соответствовать, насколько это возможно, взглядам Короля Великобритании, чьё братское внимание к его интересам и великодушное стремление провести их в жизнь глубоко впечатались в его сердце{2599}.

Все эти сложности и трудности Людовик XVIII, безусловно, осознавал. Это заставляло его выстраивать свой образ тщательно и кропотливо, обращая внимание на мельчайшие детали и не пренебрегая никакой из тех немногочисленных форм репрезентации, которые были в его распоряжении. И в полном соответствии с традициями эпохи одним из важнейших инструментов создания благоприятного образа правителя являлся выбор для него тех предшественников, с которыми он должен был ассоциироваться в глазах своих подданных. Такие параллели легко воспринимались аудиторией, подчёркивали преемственность власти и, наконец, позволяли сделать восприятие монарха более объёмным, обрисовать его буквально несколькими словами, обозначить наиболее принципиальные черты его характера и его политики.

Уже в послании из Кобленца, только-только покинув страну, королю Швеции Густаву III от 22 июля 1791 г. граф Прованский называл себя с братом «потомками Генриха IV»{2600}, ассоциация с родоначальником династии была для него исключительно важной. В письме из Хамма от 6 ноября 1793 г. к маршалу де Кастри он с горьким юмором писал:

Двое из моих предков прошли примерно тот же жизненный путь, что предстоит мне: Карл V и Генрих IV, у меня же нет ни политических талантов первого, ни военных способностей второго, зато я уверен, что с куда меньшими отличиями я смогу найти в вас Дюгеклена и Сюлли. Одно существенное отличие, тем не менее, есть. Если я хотя бы немного стану похож на Карла V, если я склонюсь к политике, вы станете Сюлли, а если, напротив, я попытаюсь доказать, что во мне течёт кровь Генриха IV, вы станете Дюгекленом. Одним словом, если я войду в историю и если моё имя когда-нибудь вспомнят, его никогда не вспомнят без вашего{2601}.

Оба образа королей-предшественников, нарисованные в этом письме, видятся мне крайне любопытными. Прежде всего Карл V, правивший в XIV в. и заслуживший прозвище «Мудрый». Король, снискавший себе авторитет и во внутренней, и во внешней политике, но не только. Карл V не командовал войсками, но проявлял интерес ко всем видам искусств. Имел репутацию книжника, его библиотека в Соколиной башне в Лувре насчитывала более 900 томов. К тому же во время пребывания своего отца, Иоанна II Доброго в английском плену Карл был регентом Франции.

Параллелей с судьбой графа Прованского сложно не заметить. Тот также позиционировал себя как политик, а не как воин. Гордился своим образованием и покровительствовал искусствам. И, наконец, настойчиво, хотя и безуспешно, требовал признать за собой право на регентство в то время, как его брат, а затем и племянник находились в руках парижан. Неудивительно, что образ Карла V должен был очень импонировать принцу. И, тем не менее, далее на протяжении всей эмиграции этот образ практически не встречается. Можно предположить, что когда граф Прованский претендовал на регентство, а перспективы восстановления монархии в скором будущем виделись весьма радужно, сравнение с Карлом V выглядело и актуальным, и лестным. Впоследствии же, когда граф принял королевский титул, а вернуться во Францию всё не удавалось, параллели стали казаться менее уместным. Однако после Реставрации они вновь начали звучать: апологеты именовали Людовика XVIII философом, сравнивая его с Марком Аврелием, Св. Людовиком и Карлом V{2602}, писали о том, что он, как Карл V, безропотно сносил удары судьбы{2603}.

Образ Генриха IV был для XVIII века куда более привычным, Людовик XVI использовал его на протяжении всего царствования. «Образцами для подражания, — отмечает Пименова, — становились не „великие короли“ (Людовик Великий), а „добрые короли“»{2604} — Генрих IV и Людовик XII. Накануне коронации Людовика XVI на постаменте статуи Генриха IV на Новом мосту появилось слово: «Resurrexit» («Воскрес»). Узнав об этом, Людовик якобы сказал: «Хорошее слово, если бы это ещё было так. Даже сам Тацит не написал ничего ни столь лаконичного, ни столь прекрасного»{2605}. Один из современников вспоминает, что надпись эта продержалась ровно до тех пор, пока один шутник не подписал: «Словечко воскресшего Генриха я одобряю, но чтобы его доказать, нужна курица в горшке»{2606}. Чиновник, отвечавший за восстановление статуи уже при Реставрации, подробно рассказывает в своих мемуарах, как долго не мог придумать соответствующую надпись для Людовика XVIII. Он думал даже позаимствовать «Ressurexit», но побоялся, что, если неизвестный шутник пережил революцию и вновь сделает приписку про курицу и горшок, над ними будет смеяться весь Париж. В конце концов уже практически сломав голову, он остановился на более безопасном: «Ludovico reduce, Henricus redivivus», «Людовик вернулся, Генрих воскрес»{2607}.

Когда планы реставрации пьедестала этой статуи обсуждались в 1779 г., газеты написали о проекте, очень соответствующем, на мой взгляд, духу эпохи. Предлагалось изобразить на постаменте несколько аллегорических фигур.

Одна, изображающая Францию, держала бы за руку Людовика XVI, достойного наследника любви Генриха IV к своему народу, она выражала бы взглядом свою симпатию к этим королям; другая изображала бы Милосердие или, скорее, Сюлли, этого добродетельного министра, столь достойного дружбы своего господина и предназначенного для того, чтобы никогда с ним не разлучаться{2608}.

«Культ Сюлли и Генриха IV стал принимать всё более театральные и сентиментальные формы, — поясняет один из французских историков, — поскольку он накладывался на институциональный и политический кризис. Всё более усиливающуюся хрупкость монархии стремились предотвратить, прибегая к защите мифа о золотом веке, который видели в героическом периоде воцарения династии Бурбонов […] Речь идёт о желании возродить идеальные времена, возродить в рамках упрощённой логики: поскольку так было когда-то, так будет и снова. Это обращение к мифу влекло за собой идеализацию образов Сюлли и Генриха IV. Эти два имени были тесно взаимосвязаны, поскольку их взаимосвязь являлась принципом договорной монархии, основанной на диалоге. На требования абсолютизма, воплощённого в фигуре короля, отвечал голос снизу, воплощённый в фигуре сюринтенданта»{2609}.

Во второй половине 1780-х гг. эти образы приобрели новые коннотации: Сюлли ассоциировали с крайне популярным в то время банкиром, исполняющим обязанности главы финансового ведомства, Неккером (поскольку оба были протестантами). Так, популярная в 1789 г. гравюра Ж. Майе получила название: «Эпоха французской свободы: Людовик XVI, ведомый г-ном Неккером под медальонами с Генрихом IV и Сюлли по пути славы по направлению к трём сословиям, объединённым и согласным с законами Справедливости»{2610}.

Между тем уже из приведённого выше письма к де Кастри видно, что для графа Прованского образ Генриха IV воплощал совсем иную ипостась этого короля. Не добрый государь, любящий свой народ, а государь-воин, долгие годы с оружием в руках отстаивавший своё право на трон{2611}. Ещё в 1790 г. Бёрк писал, что «на протяжении многих последних лет в Париже преобладало показное, доходящее до совершенно детских проявлений, стремление боготворить память о Генрихе IV». И иронично замечал, что Генрих Наваррский, безусловно, был гуманным и мягким человеком, но его гуманизм и мягкость никогда не стояли на пути его интересов:

Он никогда не стремился быть любимым без того, чтобы вначале не заставить себя бояться. Он сочетал мягкость речей с решительным поведением, которого так не доставало Людовику XVI{2612}.

Граф Прованский как раз и стремился показать, в том числе и на образном уровне, что его готовность к компромиссам отнюдь не означает слабоволия.

По воспоминаниям современников, и в жизни принц стремился во всём подражать Генриху IV{2613}. Образ казался тем более удачным, что он вызывал вполне определённые коннотации и в сфере международной политики. 29 октября 1791 г. Екатерина II писала маршалу де Брольи:

Самые знаменитые из ваших королей с гордостью называли себя первыми дворянами королевства. Особенно дорожил этим титулом Генрих IV… Елизавета признала Генриха IV, который восторжествовал над Лигой во главе ваших предков. Эта королева может, без сомнения, служить образцом для последующих поколений, и я заслуживаю сравнения с ней за постоянство своих чувств к внуку того же героя, которому всегда демонстрировала доселе и добрую волю, и добрые намерения{2614}.

В то же время от «нового Генриха IV» ожидали активных действий, соответствовать этому образу оказывалось не просто. В 1792 г. граф Эстерхази писал:

Отмечают, что у этого короля изначально было четыреста дворян и что десяти тысяч, которых, как говорят, есть у принцев, было бы достаточно, чтобы восстановить королевскую власть, в особенности если удастся добавить к ним ещё [людей], нанятых на швейцарские и немецкие деньги{2615}.

После провозглашения графа Прованского королём параллели между Генрихом IV и Людовиком XVIII стали ещё более значимыми, образ первого монарха из династии Бурбонов приобрёл объёмность и многозначность. Два его основных пласта — король по праву, которому приходится отвоёвывать своё королевство, и король, при котором после долгих гражданских войн наступили покой, порядок и процветание. Аналогия с судьбой графа Прованского была столь очевидной, что в самом начале Веронской декларации 1795 г., которой Людовик XVIII извещал о своём вступлении на престол, этому был посвящён отдельный абзац:

Зловещее сходство между началом нашего царствования и царствованием Генриха IV лишний раз заставляет нас взять на себя обязательство принять его за образец, подражая прежде всего его благородной искренности […] И поскольку небо предназначило нам, по примеру великого Генриха, восстановить в нашем государстве правление порядка и законов, как и он, мы выполним это величественное предназначение — при помощи наших верных подданных и в союзе с добротой и Правосудием{2616}.

И это не просто сходство, не просто предназначение, королю важно было подчеркнуть, что в нём течёт та же кровь; его шансы последовать примеру Генриха тем выше от того, что он его прямой потомок{2617}. Ближе к концу Декларации Людовик XVIII вновь возвращается к историческим параллелям и на сей раз не только сравнивает себя с Генрихом IV, но и призывает французов проявить те же качества, что они проявили два века назад:

Докажите, что если великий Генрих передал нам вместе со своей кровью любовь к своему народу, то и вы — потомки того народа. Часть оставалась ему верной, сражаясь, чтобы завоевать ему корону, а другая часть отреклась от мимолётных ошибок и омыла его стопы слезами раскаяния. Задумайтесь наконец, что вы — правнуки победителей при Иври и Фонтен-Франсез{2618}.

Как ни странно, эта вполне естественная апелляция к образу основателя династии вызвала довольно резкую реакцию современников. Малле дю Пан отмечал в одном из своих меморандумов:

Ушло то время, когда можно было щеголять честью и долгом, когда кровь Генриха IV вызывала дерзкий и воинственный энтузиазм […] Нет более француза внутри страны, который не сопоставлял бы сегодня свой долг с опасностью его исполнения{2619}.

Ту же мысль он проводил и в другом письме:

Но, если вы хотите всё потерять, пусть короли говорят о завоевании своего королевства, не имея ни единого батальона, произносят в Вероне слова, которые Генрих IV произносил, и имел на то право, на поле битвы при Иври{2620}.

«Генрих IV не отвоёвывал своё королевство, — с возмущением говорилось в одном немецком памфлете, — это неправильное выражение, которое он не потерпел бы и от своих придворных; это верные французы ему его отдали»{2621}. «Не нужно было столько говорить о желании отвоевать своё королевство, — вторил ему в частном письме принц Конде, — не нужно было раньше времени строить из себя Генриха IV и Людовика XII»{2622}. «Он всегда стремился подражать Генриху IV, но трудно найти принца, который был бы менее на него похож и менее пригоден к тому, чтобы отвоевать своё королевство»{2623}, рассказывал в мемуарах один из современников.

Несмотря на это, образ Генриха IV становится столь частым и обыденным в королевской переписке, словно Людовик XVIII действительно был его общепризнанной реинкарнацией. Более того, этот образ обретает дополнительные оттенки и смыслы. Генрих IV считался реформатором, и граф де Сен-При пишет королю, призывая его бережно обращаться с древней конституцией королевства:

Нет сомнений, что Генрих IV не правил так, как Генрих III. Помните, как тот стал главой Лиги? Само это слово представляет собой новую конституцию или, по крайней мере, отмену предшествующей, а пошёл ли Генрих IV по этому пути? Конституция при его царствовании была щедрой победительницей: если он один раз и посоветовался с нотаблями, он сделал это, не убирая руки с эфеса шпаги{2624}.

Характерной чертой Генриха IV считалось милосердие, и вот уже английский государственный секретарь лорд Гренвиль, желая убедить короля в необходимости «объявить всеобщую Амнистию, прощение всех преступлений, забвение всех ошибок» призывает Людовика «без колебаний последовать примеру, поданному на этот счёт Генрихом IV»{2625}. В свою очередь, Людовик не преминул напомнить королю Англии, что Генриху IV в примерно такой же ситуации не пришлось тщетно просить поддержки у королевы Елизаветы. Небо готово наградить Ваше Величество такой же славой, что и эту великую Государыню, и если я и не обладаю всеми выдающимися качества Генриха IV, я могу, по крайней мере, быть, как он, благодарным{2626}.

Не была забыта и способность Генриха IV к компромиссу ради трона — об этом напоминали Людовику XVIII те, кто полагал, что Париж по-прежнему стоит мессы и можно многим поступиться ради того, чтобы вернуться во Францию. Герцог де Серан обращался к королю в 1796 г.:

Истинные фундаментальные законы сводятся всего к нескольким статьям, которые весьма широко толкуются и оставляют немалые зазоры. Ничуть не преувеличивая, можно сказать, что никогда не нужно забывать о Генрихе IV, память о котором нам столь дорога и чья слава пережила века. Он полагал, что Трон его предков вполне стоит мессы, а Сюлли, мудрый и добродетельный Сюлли был первым, кто посоветовал ему принять католичество. И при этом нельзя отрицать, что этот Принцип — смена религии — был не первым, которым ему пришлось поступиться{2627}.

Так и Людовик XVIII может принести ту жертву, которую сочтет нужной. В полном согласии с этими словами герцога де Серана, обсуждая с Людовиком XVIII необходимость даровать Франции конституцию, один из его тайных парижских агентов напишет, что «верные подданные Е. В. по-прежнему готовы обеспечить ему блистательную судьбу доброго Генриха Четвёртого»{2628}.

В сентябре 1795 г. Людовик XVIII пишет письмо герцогу д’Аркуру, в котором отмечает, что тогда как вся Европа находится в XVIII веке, Франция пребывает в XVI в. или даже в более ранних эпохах.

Моё положение похоже на положение Генриха IV с той лишь разницей, что у него было множество преимуществ, которыми я не обладаю. Нахожусь ли я, как он, в своём королевстве? Нахожусь ли я во главе армии, покорной моим словам? Выиграл ли я битву при Кутра? Нет. Я нахожусь в отдалённом уголке Италии; большая часть тех, кто сражается за меня, в глаза меня не видели; я участвовал лишь в одной кампании, в которой хорошо если был сделан хотя бы один пушечный выстрел; моя вынужденная бездеятельность даёт возможность врагам клеветать на меня; она подвергает меня неблагоприятным суждениям даже со стороны тех, кто остаётся мне верен. Суждениям, которые я не могу назвать бездоказательными, поскольку те, кто их высказывает, не знают всей правды. Могу ли я завоевать таким образом моё королевство? А если представить себе, что моих верных подданных ждёт такой успех, что мне будет достаточно лишь появиться, чтобы обрести корону, смогу ли я тем самым заслужить личное уважение, которое, возможно, и не столь непременно необходимо королю XVIII века, но без которого не обойдётся король XVI века, коим я и являюсь{2629}.

Несмотря на исповедальный тон, письмо имело абсолютно конкретную цель: поскольку англичане не пускали Людовика XVIII во Францию, якобы заботясь о его безопасности, король далее доказывал, что, даже если его убьют, династия не прервётся. Тогда как если он по-прежнему останется вдали от Франции, трон его никогда не будет прочным.

И в дальнейшем образ Генриха IV — короля, отвоевавшего свое королевство и приведшего его к процветанию, — был крайне любим Людовиком XVIII. Когда кто-то из придворных хотел польстить королю, он сравнивал его с Генрихом IV{2630}. Когда сенат Венецианской республики под давлением Франции заставит его покинуть Верону, Людовик потребует не только вычеркнуть его имя из Золотой книги, но и вернуть ему доспех, некогда подаренный республике Генрихом IV{2631}. После того как Венеция признала права Генриха IV на престол, тот подарил городу свой доспех и шпагу, вместе с которой он участвовал в битве при Иври. Венецианцы же записали имя Бурбонов в золотую книгу и с тех пор не раз помогали династии как деньгами, так и посредничеством в переговорах с Савойей и Испанией. Поначалу Сенат ответил, что не имеет ничего против того, чтобы вычеркнуть имя Бурбонов, однако доспех готов вернуть только в обмен на 12 миллионов, которые республика якобы дала в долг Генриху IV. Покидая Верону, Людовик XVIII попросил посла Российской империи выступать от его имени, чтобы как-то закончить это дело{2632}. В итоге отказ пришёл по обоим пунктам: из Золотой книги Бурбонов не стали вычёркивать под тем предлогом, что это может оскорбить королей Испании и Неаполя, а также герцога Пармского. Уже в 1797 г., когда республика пала и дары Генриха перевозили из дворца дожей в арсенал, выяснилось, что шпага утеряна{2633}. Любопытно, что, видимо для пущего эффекта, в роялистской историографии эпохи Реставрации не раз встречалось утверждение, что свою фамилию из Золотой книги Людовику всё же удалось вычеркнуть{2634}.

Впоследствии, уже после Реставрации, Людовик XVIII по-прежнему не раз выказывал стремление ассоциироваться со своим знаменитым предком{2635}. Достаточно сказать, что портрет Наполеона на ордене Почетного Легиона был заменен именно портретом Генриха IV. В королевском ордонансе от 19 июля 1814 г. говорилось: «Сохраняя эту институцию для нас и наших преемников, мы превращаем её в наше собственное творение, и мы убеждены, что имя Генриха IV, которое не произносит без умиления ни один француз, сделает её ещё более ценимой нацией, которой этот государь столь славно управлял»{2636}.

Несмотря на всю любовь Людовика XVIII к образу Генриха IV, король, безусловно, осознавал, что эта маска не так хорошо подходит к его лицу, как хотелось бы. Оставаясь на сцене практически в одиночестве, вынужденный играть одновременно все ипостаси Генриха, король нередко чувствовал усталость и раздражение. Иногда казалось, что в этом виновато время, всё же он жил не на рубеже XVI–XVII вв. Со времен Генриха IV ситуация значительно изменилась, напишет он однажды принцу Конде: тогда армии и с его стороны, и со стороны Лиги были немногочисленны, с обеих сторон воевали дворяне. Теперь же под ружьём 120 000 человек, и все офицеры — ничтожества{2637}. Однако, наверно, самое показательное в этом плане письмо он отправит из Вероны 9 января 1796 г. Екатерине II:

Но первое, самое главное — это вырвать меня из бездействия, Ваше величество знает, что испытывает моя душа; повсюду, где идут бои, мои верные подданные проливают за меня свою кровь, а я остаюсь праздным! И самолично я так ничего и не сделал для своего дела! Когда прошлогодняя военная кампания сулила счастливый исход, я обратился к Британскому правительству с несколькими просьбами обеспечить мою транспортировку на берега Бретани или Вандеи, однако мне ответили, что моя жизнь слишком ценна, чтобы подвергать ее такому риску. Моя жизнь слишком ценна! О, если бы я обратился с такой просьбой к Екатерине II, она ответила бы мне: иди, сын Генриха IV, и будь его достоин (aller l’imiter). Что же, Мадам, Ваше Величество всё ещё может мне так ответить, предписав ввести в бой её войска и потребовав в то же время, чтобы я отправился вместе с ними{2638}.

Аналогии с Генрихом IV были, пожалуй, самыми популярными, но принц Конде не случайно, как мы видели, упоминал и Людовика XII. Король писал ему в июне 1795 г.:

Их [моих подданных. — Д. Б.] любовь — моё первейшее желание, и я надеюсь, что придёт день, когда, отвоевав, как Генрих IV, моё королевство, я смогу, как Людовик XII, заслужить титул Отца своего Народа{2639}.

В определённом смысле образ Людовика XII был доведённой до идеала одной из ипостасей всё того же Генриха IV В «Краткой истории века Людовика XV» Вольтер писал: «Люди так долго управлялись свирепыми зверями, которых сменяли такие же свирепые звери, за исключением, возможно, нескольких лет при Святом Людовике, Людовике XII и Генрихе IV»{2640}. Людовик XII остался в истории не только как хороший правитель, при котором королевство процветало. Он был именно «отцом народа», и Людовику XVIII это чрезвычайно импонировало.

Сам этот почётный титул был присужден Людовику XII в 1506 г. сразу за три заслуги: мир, на четверть уменьшенная талья и судебная реформа. Небезынтересно, что хотя этот титул явно напоминает о римском pater patriae, слово «отечество» было заменено на «народ». Л. Авезу предполагает, что причина этого проста: термин «отечество» отсылал к географической категории, а «народ» — к политической, которая в пространстве вполне могла расширяться. Генуя, Милан, Бретань — все эти территории ещё ожидали интеграции в королевство{2641}.

Развиваясь, образ корректировался и видоизменялся. В литературе XVII–XVIII вв. нередко встречались противопоставления Людовика XI — короля-деспота, воплощавшего в себе стремившуюся к абсолютизму королевскую власть, и Людовика XII, воплощавшего мир, прощение, снисходительность, доброту. Так, в «Диалогах мертвых» Фенелона, когда Людовик XI спрашивает Людовика XII, как тот управлял его королевством, то слышит в ответ: «Абсолютно иначе, нежели ты. Ты заставлял себя бояться, я заставил себя полюбить. Ты начал с того, что обложил народ налогами, я же уменьшил их. Я предпочёл облегчение для народа победе над врагами»{2642}. Вольтер в своей «Генриаде» также подчёркивал отличие Людовика XII от всех остальных французских королей:

Это король, которого нашим предкам даровали благосклонные небеса,

Вместе с ним на троне восседало правосудие.

Он часто прощал, он царил над сердцами,

И осушал слёзы своих подданных […]

О, дни! О, нравы! О навеки памятные времена!

Народ был счастлив, а король покрыт славой:

Каждый вкушал плоды прекрасных законов.

Вернитесь же, счастливые времена, при другом Людовике!{2643}

Поэма, напомню, была опубликована в 1726 г., вскоре после окончания эпохи Регентства.

Историков нередко поражает, что образ Людовика XII столь долго продержался в национальной памяти, ведь, пишет один из них, «если какой государь и кажется всемерным воплощением характера атонального, нейтрального, скучной посредственности, так это, без сомнения, Людовик XII»{2644}. По всей видимости, этот король оказался особенно востребован в «эпоху перемен», реформ, усиления королевской власти. В 1784 г. Французская академия даже устроила конкурс на лучшее похвальное слово Людовику XII; именно оно принесло первый литературный успех Б. Бареру{2645}.

Как показывают предреволюционные дебаты, не менее актуальным оказался этот образ и при обсуждении налоговой реформы. Историки отмечают, что во времена правления Людовика XVI также предпринимались настойчивые попытки поставить его в один ряд с Людовиком XII и Генрихом IV, а на одном из медальонов с изображениями этих королей прямо было указано: «XII плюс IV будет XVI». Их называли «три государя, больше всего сделавших для своей страны», «три монарха, которые занимались бедностью своих подданных». Тем самым и Людовик XVI становился в некотором роде «отцом народа», в 1789 г. при его въезде в Париж это было даже зафиксировано на транспаранте с надписью: «Отец французов, король свободного народа». Существовал и проект памятника Людовику XVI с надписью на постаменте: «Людовик Шестнадцатый, Отец французского народа»{2646}.

Впрочем, и после начала Революции фигура Людовика XII оставалась не менее популярной. В январе 1790 г. в театре Пале-Руаяль была поставлена «героическая и национальная» пьеса «День Людовика XII». Её автор тоже нам хорошо знаком, это Колло д’Эрбуа. Месяцем позже своё творение «Людовик XII, отец народа» представит Ш. Ф. Ронсен, в будущем генерал, эбертист, он взойдёт на эшафот во времена Террора. Сразу две пьесы, посвящённые этому королю, появятся и год спустя: «Ужин Людовика XII» и «Солдат Людовика XII»{2647}. А 12 февраля 1792 г. один из депутатов Конвента даже предложит поместить в Пантеон двух французских королей — Людовика XII и Генриха IV{2648}.

Как образ вспомогательный, Людовик XII возникает под пером своего потомка не часто, однако явно для него важен. Так, в мемуаре «Об обязанностях короля» Людовик XII приводится как пример государя, верного своему слову{2649}. При этом не только сам Людовик XVIII, но и его современники проводили параллели между ним и Людовиком XII. Бывший член Учредительного собрания, академик П.-Л. Рёдерер, анализируя установления обоих королей, отмечал: «Людовик XII первым ограничил королевскую власть, Людовик XVIII увековечил эту практику»{2650}. «Возвращение Людовика XVIII подарило Франции нового Людовика XII»{2651}, не скрывал своего восторга другой автор.

По всей видимости, значение этого образа для короля было известно и другим эмигрантам. Один из них, Гильерми, получив от Людовика должность рекетмейстера и узнав в 1799 г. о грядущей свадьбе герцога Ангулемского и Марии-Терезы, решил не упускать такой случай, чтобы подчеркнуть собственную значимость, и обратился с прошением:

Когда Людовик XII выдавал замуж свою дочь, Мадам Клод, за герцога Ангулемского (ставшего Франциском I), он пригласил всех депутатов от трёх сословий подписать в Туре контракт (1506). В тот момент, когда Ваше Величество будет выдавать замуж принцессу за наследника трона, не хочет ли Ваше Величество, признавшее меня письмом от 13 ноября 1793 г. депутатом Генеральных штатов королевства, оказать моим избирателям ту же честь?{2652}

Эта привилегия была ему дарована.

Наконец последний образ короля-предшественника, о котором хотелось бы упомянуть, — это образ Людовика Святого, также очень типичный для XVII–XVIII вв. «Культ Святого Людовика до XVII в. играл вторичную роль, он стал насаждаться с приходом новой династии. В 1601 г. имя Людовик получил дофин, — напоминает Л. Бели. — В 1618 г. монархия объявила Святого Людовика „покровителем и защитником Франции“, подчёркивая существование „семейных и королевских сверхъестественных сил, в которых сливаются святость и суверенитет“, если следовать формуле историка Бруно Невё. На протяжении всей жизни Людовик XIV помещал под покровительство святого короля созданные им институты: так, Дом Инвалидов был построен вокруг церкви Св. Людовика, а в Сен-Сире располагался институт Святого Людовика и военный орден Св. Людовика». Если же посмотреть шире, то, что в венах французских королей текла кровь святого, отличало их от всех других королевских домов и наделяло сверхъестественными силами и добродетелями{2653}.

Следуя этой логике, в Веронской декларации изначально планировалось опереться на двух предшественников — не только на Генриха IV, но и на Святого Людовика{2654}. К Людовику IX предусматривалось две апелляции. Первая — как к защитнику Франции: «К Божественному Провидению, к Св. Людовику, покровителю нашей империи обращаемся мы с просьбой открыть наконец ваши глаза, показать наконец ваших врагов такими, какие они есть…» Вторая — как к посреднику в диалоге с богом: «Бог Св. Людовика, тот Бог, которого мы призываем в свидетели чистоты наших помыслов, пусть будет нашим вдохновителем и нашей опорой»{2655}.

Впоследствии король решил отказаться от этой идеи. По всей вероятности, в условиях сложнейшей религиозной обстановки во Франции он считал необходимым твердо обозначить в Декларации своё стремление восстановить католицизм, но не хотел, чтобы французы видели в нём религиозного фанатика. Апелляция к Людовику IX была для него аргументом, инструментом, но не более того. Отправляя письмо Шаретту, король, прекрасно зная о религиозности вандейцев, предложит слова «Святой Людовик» в качестве девиза{2656}. Но когда впоследствии, в 1799 г., Людовик Святой всё же появится в проекте обращения ко всем французам, король предпочтёт оставить за ним исключительно религиозную сферу, подчёркнуто разделяя государство и церковь: там будет сказано, что Людовик XVIII обещает заняться подготовкой законов, которые обеспечат Франции «благополучие, покинувшее её с тех пор, как были опрокинуты алтари Св. Людовика и трон Генриха IV»{2657}. Лишь накануне Реставрации, чтобы подчеркнуть низкое происхождение Наполеона, в одной из королевских инструкций прозвучит:

Бонапарт вынужден до последнего отстаивать свою репутацию, единственную гарантию сохранения его власти. Наследник Святого Людовика, напротив, может лишь благословить возвращение мирного и благодетельного правления{2658}.

Четыре короля-предшественника: Людовик IX Святой, Карл V Мудрый, Людовик XII Отец народа, Генрих IV Великий. Из них ни одного Бурбона, кроме самого первого в династии. Именно этот образ был самым важным для Людовика XVIII, и именно он оказался самым спорным. Отлично работая на логическом и символическом уровнях, на практике образ Генриха IV то и дело приходил в противоречие с физическими и политическими возможностями короля. Как бы того ни хотелось Людовику XVIII, он не был королём-воином. В мемуарах не сложно найти свидетельства о том, что «легко он не ходил никогда, даже в молодости, и с тридцати лет он не мог сесть на лошадь без того, чтобы ему не помогли вставить ногу в стремя»{2659}.

Тучный, не выигрывавший сражений, Людовик отлично понимал, что на фоне Генриха IV выглядит двусмысленно. Он отчаянно стремился возглавить войска, просил английское правительство способствовать его высадке во Франции, австрийское — разрешить сражаться вместе с армией Конде, русское — повлиять на союзников, но всё было тщетно. В уже упоминавшемся письме герцогу д’Аркуру король в отчаянии признавался: «Если я останусь позади и не употреблю не одну только голову, но и руки, чтобы взойти на трон, я потеряю всякое самоуважение»{2660}.

Однако о том, что державы коалиции не стремятся видеть короля в действующей армии, знали немногие. Остальные же видели иное: государь стремится подражать Генриху IV, но на войну не торопится. Это вызывало недоумение, презрение, шутки. Один из эмигрантов вспоминал: однажды солдат армии Конде, переругиваясь с республиканцами и грозя скорым завоеванием Франции, сказал, что для этого войскам Конде не понадобится и Дева. Намёк на Жанну д’Арк был, разумеется, понят, но в ответ роялист услышал: «Однако девственница у вас уже есть! Это шпага вашего короля»{2661}. Несколько лет спустя граф де Монгайяр, немало сделавший, чтобы опорочить Людовика XVIII, напишет, что тот всегда стремился идти тем путём, который позволял выиграть время, и одобрял лишь те меры, которые не подвергали его самого какой бы то ни было опасности, избегая любой ценой всего, что могло её представлять. Так, он отказался перейти Рейн во главе армии Конде…{2662}

Краткий период, когда король и его войско всё же ненадолго воссоединились, тоже воспринимался неоднозначно. Начальник штаба кавалерии армии Конде, маркиз д’Эсквилли (Ecquevilly){2663} вспоминает, что прибытие короля к армии вызвало «живейшую радость»{2664}, что «король разговаривал с командующими и многими офицерами с большой добротой и очень милостиво, не упуская ни единого случая найти подходящее слово для каждого, к кому обращался»{2665}. Бывший тогда совсем ещё юным граф де Пюимэгр (Puymaigre){2666} вспоминает, что, когда он увидел короля, тот был одет в серо-стальную форму штаба Конде с увенчанной коронами эполетами, его фигура не была стройной, но ещё и не приобрела ту полноту, от которой он впоследствии столько страдал, его торс был красив, лицо было отмечено благородством, правильностью черт и тем спокойствием, которое внушало уверенность в будущем{2667}.

Ж. де Прадель де Ламас (Pradel de Lamasse), явно обиженный несоответствием между представлением о своих огромных заслугах и королевскими щедротами{2668}, напротив, высмеивает в своих воспоминаниях каждый шаг короля. Сами факты, о которых он пишет, видятся мне весьма сомнительными, однако они показывают, какой образ короля создавали его недоброжелатели. По словам Праделя де Ламаса, пытаясь показать, что он принял командование армией, Людовик XVIII взял за обыкновение скреплять своей подписью ежедневные приказы Конде, включая распоряжение об ужесточении наказаний за самовольную отлучку и дезертирство, — в итоге в войсках стали поговаривать, что не дело государя заниматься столь низменными проблемами{2669}. Людовик XVIII наградил две сотни человек орденом Святого Людовика, и среди них были весьма достойные — однако за недостатком средств он разорился лишь на патенты и ленты, предоставив награждённым самостоятельно покупать кресты. Стремясь восстановить былую славу армии, он послушался совета приказать войскам разделиться на столько подразделений, сколько насчитывала французская армия при Старом порядке — и в каждом из них оказалось всего около дюжины человек. Когда король решил устроить смотр, то офицеры армии Конде отметили, что в Вероне он ещё больше располнел «и стал похож на взгромоздившегося на лошадь безногого калеку»{2670}. В итоге многие офицеры остались в полном убеждении, что король, «чей склад характера являлся полной противоположностью характеру воина», прибыл к войскам лишь для того, чтобы упрочить свою власть, и вскоре отбыл восвояси.

Другие эпизоды, касающиеся пребывания Людовика XVIII при армии Конде, также допускают, по прошествии двух веков, очень разную трактовку К примеру, в один из дней Людовик XVIII выехал на берег Рейна, увидел на той стороне реки республиканские заставы и не удержался от искушения сказать несколько слов своим мятежным подданным. По словам д’Аварэ, они поинтересовались, правда ли к ним прибыл сам король, а получив утвердительный ответ, пожаловались, что его трудно разглядеть. Король, не боясь, что в него могут выстрелить, попросил свиту спешиться и произнёс небольшую речь. Командующий караулами герцог Энгиенский попробовал было сказать ему, что перекрикиваться через реку запрещено, но Людовик VIII ответил: «Герцог, под арест вы меня посадите завтра, а сегодня требуется, чтобы я говорил»{2671}.

Сам король в письме к Мадам Руаяль от 5 мая 1796 г. рассказывал об этом эпизоде весьма оптимистично:

…Заверяю вас, что любовь французов к [людям] нашей крови не иссякла. Вчера я получил этому доказательство, объезжая заставы, отделённые лишь Рейном от застав патриотов, я говорил с ними, они узнали, кто я такой, и их ответы доказали мне, что, если они и заблуждались, они уже вернулись к своим истинным чувствам{2672}.

В другом письме король рассказывал, что республиканцы сбегались со всех сторон, чтобы только его увидеть, и по их словам он понял, «насколько был прав, называя их своими детьми»{2673}. У президента Везе осталось, правда, иное впечатление:

Король видел патриотов на другом берегу Рейна, которые совершенно его не оскорбляли и довольно хорошо приняли, но, тем не менее, прохладно, и первое впечатление было весьма слабое. Я рассматриваю эту попытку как провалившуюся, король крайне озадачен{2674}.

Если же верить рассказу графа д’Аварэ, Людовик произнёс речь, подобно тому, как «отец обращается к своим заблудшим детям, и, поскольку были жалобы, что его трудно отличить от остальных, он приказал всем спешиться, а сам остался на лошади»{2675} — впрочем, определённый комизм этой ситуации от графа явно ускользал.

Любопытно, что при всём при том историки, которые описывают этот сюжет, к Людовику XVIII часто благосклонны. Так, Т. Мюре, автор «Истории армии Конде», пишет, что король, находясь при армии, сумел показать себя с лучшей стороны. Он устроил смотр дворянских батальонов и смог показать, что многих помнит в лицо и умеет найти для них доброе слово. Когда республиканцы на другом берегу Рейна заинтересовались, в честь кого раздаются приветственные крики, и королю это передали, он подъехал поближе к берегу, но когда роялисты стали призывать своих противников крикнуть: «Да здравствует король!», Людовик их остановил: «Нет, я не хочу бессмысленно вас компрометировать. Я ваш отец, храните себя для лучших времён»{2676}.

Каким образом можно суммировать все эти свидетельства? И корректно ли будет сделать вывод о несоответствии проецируемых образов тому, что представлял собой Людовик XVIII? Отнюдь нет. Если следовать канонам века Людовика XIV, для монарха должны были быть характерны «величие, мудрость, красота и представительность, доблесть, чувство справедливости, осторожность, любовь к искусству, науке, литературе»{2677}. Этот набор добродетелей и воплощался в определённых фигурах предшественников, чьему примеру государь собирался следовать. Но если наложить этот «список требований» на фигуру Людовика XVIII, мы увидим, что он почти во всём им соответствовал. На тех, кто общался с монархом лично, он производил прекрасное впечатление. Это хорошо видно, в частности, по письмам лорда Макартни, многоопытного почти шестидесятилетнего дипломата, ехавшего в Верону с изрядной настороженностью. Но уже меньше чем через неделю посол докладывал в Лондон:

Он хорошо всё понимает, его знание литературы, особенно поэзии, вызывает уважение, а также [знание] истории — не только Франции, но и других народов как отдалённых, так и граничащих с ней. Он хорошо и терпимо говорит по-итальянски, понимает английский язык, а на своём говорит очень правильно и много. Его манеры и обращение учтивы и приятны, а с окружающими он держит себя очень вежливо и даже на короткой ноге, но не теряя достоинства, несомненного, несмотря на свои утраты. О его истинном характере пока ещё мне невозможно судить, но говорят, что он благоразумен, добродушен и дружелюбен, и мне кажется, что его придворные и слуги относятся к нему и служат ему с уважением, рвением и любовью{2678}.

В другом донесении говорилось:

Получая со всех сторон разнообразную информацию, Король, без сомнения, хорошо понимает, что происходит […] Его суждения обычно верны, если только их не делают пристрастными предубеждения, вызванные его образованием, но даже они в значительной степени преуменьшены или смягчены несчастьями и размышлениями. На мой взгляд, невзгоды оказали на его ум благотворное воздействие, улучшив его, а не озлобив […] На мой взгляд, он размышляет здраво и с большой умеренностью…{2679}

Из многочисленных бесед с Людовиком XVIII посол вынес уверенность, что король — человек, с которым легко найти взаимопонимание и обладающий обширной информацией. Во всех своих рассуждениях он демонстрирует величайшую умеренность, цельность, и те, кто имеет возможность узнать его лучше, кажутся уверенными в его искренности{2680}.

И другим дипломатам, которым приходилось иметь с ним дело, Людовик XVIII виделся человеком разумным, которому проще сказать правду и дать реальную информацию, на основе которой он сможет сделать правильные выводы, нежели пытаться его обмануть. Уикхэм писал:

В ходе обмена мнениями с этим несчастным принцем и с его министрами я пришёл к тому, что сказать чистую правду — наилучший способ добиться от них чего бы то ни было. И я действительно всегда также изо всех сил старался ни в чём их не обманывать, как стремился быть достаточно осторожным, чтобы они не обманули меня{2681}.

Хотя королю и не довелось подвергать свою жизнь опасности на поле боя, в своих посланиях он создавал образ государя, презиравшего смерть и не боявшегося смотреть ей в лицо. В очередной раз высказывая готовность воссоединиться с армией Конде, Людовик написал:

Если меня убьют, это событие не только не заставит моих верных подданных пасть духом: одежда, окрашенная моей кровью, удвоит их храбрость, как ничто иное. Нечего опасаться за короля, который никогда во Франции не умирает{2682}.

Вскоре Людовику XVIII представилась возможность доказать, чего стоят его слова. 19 июля 1796 г. он остановился проездом в Диллингене и уже вечером, когда остался один, страдая от жары, подошёл к окну Свечи на столе за его спиной освещали силуэт короля, и в этот момент из аркады напротив раздался выстрел из карабина. Пуля прошла по касательной, оцарапав лоб. Когда вбежали придворные, лицо короля было залито кровью. Граф д’Аварэ в ужасе воскликнул: «А что, если бы этот негодяй попал на пол-линии{2683} ниже!», на что Людовик спокойно и с достоинством ответил: «Король Франции звался бы Карлом X»{2684}. Чтобы успокоить принца Конде, король сообщил ему, что хорошо себя чувствует, и добавил: «О, мой дорогой кузен, какое удовольствие доставила бы мне эта рана во Фризенхайме!»{2685} Несколько позже он напишет одному из дворян в армии Конде:

Скажите вашим храбрым товарищам по оружию, этим героям, отмеченным куда более благородными шрамами, нежели мой, что ныне, когда я, как и они, пролил свою кровь, я чувствую себя более, чем ранее, достойным чести зваться их королём{2686}.

Впрочем, де Гогла, бывший секретарём кабинета королевы и принимавший участие в бегстве в Варенн, в своих воспоминаниях обвиняет Людовика в трусости и выражает уверенность, что покушение было подстроено: «У Месье было сердце зайца и коварство лиса»{2687}. Едва ли эти подозрения имеют под собой какую-то почву. Кроме того, агенты венецианской полиции докладывали, что уже в Вероне короля пытались отравить{2688}, а в конце 1797 г. Талейран, будучи министром иностранных дел, предлагал французскому послу в Берлине выкрасть Людовика XVIII из Бланкенбурга и через северную Германию вывезти во Францию{2689}. На мой взгляд, напротив, письма короля показывают, что он, скорее, стеснялся своей раны, полученной не на поле боя. Что же до проявленного хладнокровия, то оно было типичным для Людовика XVIII. Незадолго до смерти он скажет одному из своих министров: «Послушайте, Виллель, королю позволено умереть, но только не быть больным»{2690}.

Слова де Гогла наводят нас на ещё один сюжет. Всю жизнь Людовик XVIII не забывал тех, кто ему служил и старался вознаграждать за оказанные ему услуги. Но его возможности в эмиграции, в отличие от жизни в Версале, были очень ограничены. В итоге среди тех, кто покинул Францию, оказалось немало людей, смертельно обиженных на короля, часть из них предлагала свои услуги всем, кто захочет платить, — от великих держав до правительства французской республики. А ведь были и те, кто получал деньги от короля, но полагал, что его таланты оценены недостаточно. Многие из них намеренно создавали совсем другой образ Людовика XVIII. Особенный вред роялистам наносили в этом плане перебежчики — они были знакомы с монархом лично, и у республиканцев были все основания доверять их словам. Граф де Монгайяр писал в памфлете, созданном по заказу республиканских властей:

Пишегрю{2691} […] продемонстрировал мне, что это принц, лишённый храбрости, энергии, искренности; что он сам всегда был наибольшим препятствием для всего, что можно было предпринять в его пользу, и что счастье народа и французской нации ничего для него не стоило.

Этот принц — человек образованный, с развитым умом, любезными манерами, но он по самой сути своей фальшивый и вероломный. Он обладает педантичностью ритора, и его стремление — сойти за человека умного. Я не верю, что он подвержен великодушным чувствам или твёрдой решимости. Он никогда ничего не забывает, он ни разу не простил оскорбления, вины, упрёка. Он боится правды и смерти. Окружённый развалинами и льстецами, он сохранил из прошлого лишь спесь и совершённые грехи. Несчастья полностью изнурили его, у него не хватает храбрости, чтобы встречаться с ними лицом к лицу. При этом оправдание той суровости, которую взрастили в нём беды, он может найти только в душах людей трусливых и мелких; мы увидим, как он умрёт в изгнании, истощив жалость и ресурсы государей. Этот принц дрожит при виде пик и копий — и без конца произносит имя Генриха IV. Интригует в мирное время, неспособен к войне, донельзя завистлив к литературным успехам и в не меньшей степени жаден до богатства и любит выставлять себя напоказ; враг своих истинных друзей и раб своих придворных, недоверчивый и подозрительный, полный предрассудков и мстительный, всегда ведущий двойную игру в политике и фальшивый до глубины сердца…{2692}

И всё же, как мне видится, причина провала ряда задуманных королём репрезентаций заключалась отнюдь не в недостатке соответствующих личных качеств. В не столь отдалённые времена расцвета абсолютной монархии, при Людовике XIV, окончательно сформировалась система, при которой, как пишет Ю. Метивъе, власть «стала настоящей религией. У нее был свой бог — король, а сановники и придворные были священнослужителями. Имелись и „символ веры“ (институт королевской власти), и свои обряды (этикет), и свой главный храм (Версаль), и свои верующие и прихожане (подданные)»{2693}. Если следовать этой аналогии, то в 1795 г. бог попал в совершенно противоестественное для себя положение: он оказался одновременно практически и без клира, и без верующих, никто не знал толком, как правильно проводить обряды, главный храм остался в руках приверженцев иных божеств, молитвы прихожан зачастую оставались без ответа. И люди не могли не спрашивать себя: остался ли он богом после этого?

Прежде всего, Людовик XVIII не был коронован. Формально для того, чтобы считаться королём, этого не требовалось. Ле Руа Ладюри в одной из книг назвал королевскую кровь наиболее действенной из святых реликвий и заметил: «Самим фактом своей передачи она делает церемонию коронации если не излишней, то, по крайней мере, чисто декоративной»{2694}. Действительно, акт коронации носил двойственный характер. С одной стороны, она воспринималась в качестве «элемента, придающего завершенность легитимности власти», с другой — сосуществовала с тезисом о непрерывности королевской власти{2695}. И, тем не менее, предшественники придавали ей огромное значение. Генрих IV короновался через полгода после своего окончательного перехода в католицизм и не дожидаясь, пока Реймс перейдёт на его сторону. Тюрго предлагал Людовику XVI существенно упростить церемонию и, по сути, заявить о равенстве культов — и получил отказ{2696}.

Как мы знаем, в первые годы правления мысли о необходимости коронации то и дело приходили королю в голову. По крайней мере в письме, отправленном 5 августа 1795 г. одному из парижских агентов, Лемэтру{2697}, того просят любой ценой раздобыть работы о коронациях Людовика XIV, Людовика XV и Людовика XVI, двухтомник Т. Годфруа «Французский церемониал»{2698}, рукописи и книги М. Дегранжа и Н. Сенкто{2699}. В исторической литературе встречаются даже упоминания (кажущиеся мне, впрочем, мало правдоподобными) о том, что долгими осенними вечерами 1795 г. король, оставаясь наедине со своим близким другом графом д’Аварэ не раз репетировал столь желанную для него тогда церемонию коронации, в которой д’Аварэ выступал в роли дворян и духовенства{2700}. Однако впоследствии, даже после Реставрации, Людовик XVIII так и не был коронован. До сих пор этот сюжет время от времени обсуждается в историографии, высказывается ряд противоречивых гипотез, среди которых попадаются и весьма экзотические, но убедительного ответа, что именно подтолкнуло Людовика XVIII к этому решению, как не было, так и нет.

Кроме того, король оказался не только без короны, но и без королевства. Кроме очевидных политических сложностей, это создавало множество проблем, лежащих и в сфере потестарной имагологии. Пристало ли королю обращаться к своим подданным, находясь за границей? Можно ли в принципе считать, что у него есть подданные? Должен ли он согласовывать свои шаги с государями, на чьих землях он находится? Даже выдавая в Митаве замуж Марию-Терезу, король оказался чрезвычайно озадачен тем, что ему были неведомы прецеденты подписания аналогичного брачного контракта на территории другой страны. Сохранить лицо ему позволил софизм, придуманный одним из приглашённых на торжество: было решено считать, что, где бы ни находился король — это территория Франции{2701} (правда, неизвестно, знал ли об этом Павел I, оказавший Людовику гостеприимство).

Ещё одна сфера, не способствовавшая созданию благоприятного образа короля — его личная жизнь. Некогда, как мы помним, он шутил над старшим братом, долгое время остававшимся бездетным. Ныне же бумеранг вернулся, и теперь уже проблемы самого Людовика XVIII стали объектом обсуждения среди придворных и сплетников. Как справедливо отмечала в своё время Л. А. Пименова, «королю — символическому отцу нации — полагалось быть отцом и в прямом смысле этого слова, причём многодетным. Король, у которого нет детей, — своего рода нонсенс»{2702}. Однако, в отличие Людовика XVI и графа д’Артуа, детей у Людовика XVIII так и не появилось. Он стал первым королём Франции со времен Генриха III, не оставившим потомства.

Как бы ни старался граф Прованский продемонстрировать иное, его отношения с женой, Марией-Жозефиной Савойской, были далеки от безоблачных. Двор долго обсуждал недостатки её внешности и нехватку грациозности. Была ли принцесса действительно столь малопривлекательна? Мне видится, что Левер все же не совсем права, безапелляционно заявляя: «Все дворы Европы знали, что Людовик-Станислас-Ксавье женился на дурнушке»{2703}. Этому противоречат хотя бы многочисленные сохранившиеся портреты — даже если живописцы хотели польстить принцессе. Её лицо кажется простоватым, пожалуй, ему не хватает благородства, однако это уравновешивается большими красивыми глазами и почти восточными точеными чертами. Несомненно, при такой внешности многое зависело от мимики, обаяния, манеры поведения.

Современники оценивали Марию-Жозефину довольно неоднозначно. Де Башомон записал:

Граф Прованский кажется очарованным своей новой победой, однако она не красива […] Принцесса очень темная шатенка, у нее довольно красивые глаза, но чрезвычайно густые брови, узкий лоб, длинный и курносый нос, уже отчетливо видный пушок над верхней губой. Лицо, в котором нет ничего царственного или величественного{2704}.

Он же отмечал, что принцесса простодушна и непривычна к этикету. Мадам дю Барри, как докладывал на родину посол Сардинии, жаловалась, что принцесса редко моется и не желает выщипывать брови{2705}. Другая современница полагала, что Мадам «была умна и обладала определенной приятностью манер, несмотря на чрезвычайно заметную некрасивую внешность»{2706}. Третья вспоминала, что она «некрасива, но у нее прекрасные глаза, в разговоре она блистает умом, весела без склонности к подшучиванию, что весьма ценно, особенно при дворе»{2707}. А герцог де Крои как-то написал в очевидном изумлении, что «новая графиня Прованская танцует лучше, чем можно было бы ожидать, и держит себя в танце лучше, чем когда ходит»{2708}.

Немало докладывал о графине Прованской в Вену и Мерси д’Аржанто. Он сразу её невзлюбил и не в последнюю очередь, на мой взгляд, из-за того, что, используя Мадам в своих политических раскладах, версальский двор нередко противопоставлял её Марии-Антуанетте. По словам дипломата, графиня «ведёт себя холодно, скованно, мало говорит, лишена грациозности» и талантов, а также не может не чувствовать, насколько австрийская принцесса умнее и красивее её{2709}. Описывая графиню, он не уставал подчеркивать недостатки её фигуры, полагал, что та плохо одевается, «говорит мало и неприятно», и с удовольствием передавал слова Людовика XV о том, что принцесса некрасива, добавляя, что весь двор придерживается того же мнения{2710}. Спустя 11 лет, уже в царствование Людовика XVI, посол доложит, что король так её не любит, что не хочет с ней ни обедать, ни ужинать{2711}.

Мария-Терезия, получавшая информацию о графине Прованской не только от Мерси, призывала дочь проявить к ней жалость и представить себя на месте принцессы, которой никогда не суждено править. Императрица передавала слова одного австрийского дипломата, полагавшего, что принцесса «нехороша собой, очень скованна, человек не светский, но в остальном прекрасно воспитана», и высказывала надежду, что это может стать в будущем залогом крепкой дружбы{2712}. Сама же Мария-Антуанетта то отталкивала графиню Прованскую, то приближала её к себе: и потому, что понимала, каково это быть одной на чужбине, и потому, что рассчитывала тем самым расколоть противостоящую ей группировку{2713}. «Его жена во всем следует за ним, но лишь из страха и по глупости, будучи, как мне кажется, весьма несчастной»{2714}, писала королева матери в январе 1772 г.

Летом 1789 г. двор был шокирован разговорами о связи Марии-Жозефины с ее чтицей, мадам де Гурбийон (Gourbillon){2715}. По просьбе графа Прованского король даже велел выслать ее в Лилль, подписав одно из последних lettre de cachet в истории Старого порядка. Современники обвиняли ее в том, что именно она пристрастила Мадам к алкоголю{2716}; репутацию самой принцессы это, очевидно, тоже не улучшило.

В этих условиях графу Прованскому, а затем и Людовику XVIII ничего не оставалось, кроме как делать хорошую мину при плохой игре: он не уставал подчёркивать, насколько счастлив в браке. Когда на следующий день после свадьбы граф д’Артуа шутливо заметил брату, что тот слишком громко прокричал: «Да», Людовик-Станислас тут же парировал: «Это потому, что я хотел, чтобы меня было слышно до самого Турина»{2717}. Л. де Башомон, завершая описание принцессы, не мог не отметить: «Как бы то ни было, она нравится принцу, и на следующий день он объявил королю, что был счастлив четырежды»{2718}. Тот же автор приводит разговор графа Прованского с герцогом Беррийским. Новобрачный спросил брата, как тому его жена, и услышал в ответ: «Не очень. Не хотел бы я, чтобы она была моей женой». На что граф Прованский якобы ответил: «Я просто счастлив, что вы нашли себе по своему вкусу. Мы оба довольны, поскольку моя мне бесконечно нравится»{2719}.

Дважды — в 1774 и 1781 г. — при дворе ходили разговоры о беременности Мадам, а граф Прованский даже подбирал воспитательницу для своих детей. В 1781 г. скорое рождение у принца наследника казалось настолько реальным, что Мерси д’Аржанто не на шутку встревожился{2720}. По крайней мере ещё один раз, в 1779 г., слухи о том, что жена графа Прованского ждёт ребёнка, появились в европейских газетах, и Марии-Антуанетте даже пришлось специально писать матери по этому поводу, заверяя императрицу, что всё это было лишь «гасконадой» со стороны Месье{2721}. Отражали ли эти разговоры реальное положение дел?{2722} Так или иначе, они работали на образ, и не случайно, видимо, Мария-Антуанетта не сомневалась, что информация в газеты просочилась с подачи её деверя.

Несмотря на то что Месье при каждом удобном случае изображал из себя счастливого мужа, он уже примерно к 1770 г. отдалился от жены, и их брак едва ли был удачным. В 1789 г. Мадам напишет, что «он был хозяином в моём доме, но не был хозяином моего сердца, никогда им не был»{2723}, однако даже к этому времени в её личных письмах очень мало жалоб на Месье, и, напротив, она рассказывает, как муж заботился о ней, когда она болела. В 1791 г. Мадам отправилась в эмиграцию в тот же день, что и Людовик-Станислас, но проследовала к родителям. В 1793 г. супруги ненадолго встретились в Турине, однако отец принцессы не хотел подвергать себя опасности, оставляя зятя в своём королевстве. К этому времени относится ее характеристика, данная по просьбе английского посла в Турине: «У неё есть ум, но нет характера»{2724}. В 1796 г. победы французских войск заставили покинуть Турин и Марию-Жозефину. Через некоторое время выяснилось, что она может вернуться, но отец поставил ей ультиматум: он был готов её принять, если королева отошлёт мадам де Гурбийон{2725}. Отказавшись, Мария-Жозефина нашла убежище в Швейцарии{2726}, откуда затем переехала в Баварию и, наконец, в Богемию.

С Людовиком XVIII она воссоединилась только в Митаве, когда Павел I согласился на её пребывание на территории империи и даже оплатил дорогу. Едва ли король сильно переживал из-за долгого отсутствия супруги. Как докладывал в Лондон лорд Макартни в 1795 г.:

Он регулярно, раз в неделю пишет своей Королеве, но что мне кажется достаточно показательным, я никогда не слышал, чтобы её имя упоминали ни он сам, ни те, кто его окружает{2727}.

Часть этих посланий сохранилась{2728}, их тон очень дружеский, любезный, а временами даже нежный. Тем не менее, узнав, что жена собирается приехать в Митаву с мадам де Гурбийон, Людовик XVIII был вне себя. 31 мая 1799 г. он писал Марии-Жозефине:

Если мои настоятельные просьбы, если наша дружба ничего не значат для вас, если вы решили пойти на то, чтобы скомпрометировать меня в глазах императора России […] клянусь вам, что ноги её не будет в этом замке, и что меня не волнует, какие распоряжения отдал император на сей счёт{2729}.

Сцена, которую устроила королева, когда была разлучена со своей чтицей, выходила далеко за рамки приличий. Позднее граф де Сен-При вспоминал:

Чтицей Королевы была мадам Гурбийон, деспотически ею управлявшая. Король побаивался эту женщину и хотел от неё избавиться, он даже просил императора Павла задержать её за границей. Но приказ не успел к тому времени, когда Королева въезжала на территорию России. Мне показалось, что Король весьма обеспокоен этим незначительным делом. Я посоветовал ему обратиться к губернатору, и всё прошло успешно. Мадам Гурбийон была арестована на въезде в Митаву и тут же выслана в Вильно. Королева узнала об этом, была очень возмущена и с тех весьма сурово со мной разговаривала{2730}.

В начале 1800 г. Мария-Жозефина вновь оставит мужа и отправится на воды в Германию.

Поскольку детей у супружеской четы не было, ещё в Версале пошли сплетни о мужской несостоятельности графа Прованского. Чтобы их пресечь, демонстрации привязанности к жене и слухов о её беременности явно было недостаточно. Нужны были разговоры о галантных победах, тем более что внешность Месье также вызывала сомнения в том, что он может нравится женщинам. «Месье стал огромным, как бочка»{2731}, напишет одна из современниц уже в 1775 г. Другой придворный отмечал, что граф Прованский нередко болел и вынужден был даже в молодости прибегать к снадобьям для улучшения циркуляции крови{2732}.

Около 1780 г. внимание принца привлекла умная, грациозная и смешливая Анна Жакоб Номпар де Комон Ла Форс (Caumont La Force), дочь Бертрана Номпара де Комон Ла Форса, первого камер-юнкера графа Прованского в 1771–1773 гг. Отец умер, когда ей было 20 лет, мать служила придворной дамой графини Прованской, а затем стала воспитательницей детей графа д’ Артуа. В 1776 г. Анна вышла замуж за дворянина генуэзского происхождения Франсуа Мари Армана, маркиза де Пиовера (de Piovera), графа де Бальби (de Balbi). Через некоторое время она рассталась с мужем из-за его психического расстройства, и в конце концов он был отправлен в психиатрическую клинику в Санлисе. Правда, при дворе судачили, что муж застал её с другим мужчиной и хотел убить их обоих и даже ребёнка, но графиня воспользовалась своими связями для того, чтобы объявить его умалишённым{2733}.

В июле 1780 г. графиня Прованская неожиданно для всех назначила де Бальби, недавно расставшуюся со своим мужем, своей придворной дамой, что привело к конфликту и в её окружении, и при дворе в целом, поскольку семейство де Ноайлей было задето этим назначением{2734}. Пошли даже слухи о том, что мадам де Бальби была любовницей графини Прованской{2735} (или, как деликатно писала автор одних мемуаров, в отношении мадам де Бальби «Мадам разделяет предпочтения своего именитого мужа, не знаю лишь, до какой степени»{2736}). Мерси отмечал, что это очень сильно повредило принцессе в глазах общественного мнения, а когда через пару месяцев последовало новое назначение, король вынужден был напомнить Мадам, что кандидатуры дворян на такие должности должны с ним согласовываться{2737}.

Одна из современниц, видевшая де Бальби при дворе, напишет впоследствии:

Она вызывает много споров, одни разглядывают её, другие не замечают, и все очень горячатся, нападая на неё или же её защищая. Она не женщина-политик, она симпатичная женщина; хотя она и не очень красива, она полна грациозности и привлекательности, но в особенности фривольности. Её весёлость неиссякаема, так что люди не очень щепетильные постоянно ищут её общества. Её многие любят, сами не зная, почему; но, без сомнения, за эту самую весёлость. Повсюду говорят о её элегантности и хорошем вкусе{2738}.

Другой мемуарист скажет: она была «некрасива, с прекрасными глазами, ужасными зубами, необычайным умом, полным острот и естественности»{2739}.

Связь графа Прованского с мадам де Бальби вызывала у очевидцев двойственные чувства. Месье вёл себя в лучших традициях французского двора: он поселил де Бальби в Малом Люксембурге, добился для неё покоев в Версале, разбил для неё в Версальском парке отдельный садик, зарезервировал апартаменты в ещё одном своём владении, замке Брюнуа. И всё же при дворе находились люди, сомневавшиеся в наличии, собственно, любовной составляющей и полагавшие, что Месье был очень привязан к своей супруге и дарил мадам де Бальби лишь свою дружбу{2740}. «Мадам Бальби завладела, скорее, его разумом, нежели его чувствами»{2741}, напишет один из современников. Другая же современница сравнит впоследствии де Бальби с лошадьми, которых принц покупал, но никогда на них не взбирался, и добавит, что Месье «был невинен, как Ориген»{2742} — сомнительный комплимент при том, что Ориген оскопил себя в порыве благочестия. Эти отношения не раз становились и предметом придворных сплетен. Рассказывали, к примеру, что однажды граф Прованский устроил мадам де Бальби скандал из-за того, что ходило много слухов о её вольной жизни, и заявил, что жена Цезаря должна быть вне подозрений. «Прежде всего, вы не Цезарь, — якобы ответила де Бальби, — и вы отлично знаете, что я никогда не была вашей женой»{2743}.

Их роман развивался с переменным успехом, в эмиграции они также первое время были вместе. Как вспоминал один из современников, она вмешивалась во всё. Не имея возможности продавать значительные должности, которых более не существовало, она продавала ничем не подкреплённые титулы той толпе безумцев, которые, эмигрировав из своего отечества, полагали, что, купив на остатки своих состояний почести со скидкой, они со дня на день вернутся во Францию, окружённые блеском своих недавних приобретений.

За это многие её ненавидели, и такое «поведение отбрасывало плачевный отблеск на её любовника»{2744}. В 1791 г., уже в Кобленце, в финале одной из сцен ревности, устроенных графом Прованским мадам де Бальби, та якобы в сердцах воскликнула: «Что же мне делать, если у меня есть то, чем вы не можете пользоваться?»{2745}

В итоге граф Прованский удалил от себя мадам де Бальби. Через пару лет, сойдясь с дворянином на несколько лет её моложе и ожидая от него ребёнка (о чём, как водится, знали все, кроме её бывшего любовника), она не нашла ничего лучше, чем написать из Гааги Людовику-Станисласу в Верону письмо, предупреждая о своём скором приезде: врачи посоветовали ей совершить путешествие в Италию, а остановиться ей больше было негде. Это письмо дало повод для бесконечных пересудов при дворе и выставило Людовика XVIII в смешном свете. Под давлением графа д’Аварэ король отказал мадам де Бальби и разорвал с ней отношения, о чём с горечью писал жене год спустя (и, как мне видится, не без намёка):

Дружба не должна бояться ошибок любви, однако когда эти ошибки получают огласку, которая задевает честь, та же честь требует, чтобы ей принесли в жертву хотя бы и саму любовь…{2746}

Похоже, действительно их к этому времени связывала лишь дружба. Как заметил осенью 1795 г. лорд Макартни, «это связь, вызванная долгим знакомством и привычкой, не вызывающая ни малейшего волнения [в его душе]{2747}». Ещё более странными эти отношения делало то, что мадам де Бальби даже в эмиграции сохраняла отношения с графиней Прованской, которая активно распространяла слухи, что де Бальби уж и не знает, как отделаться от её мужа{2748}.

Замечу попутно, что сколь бы сложными и двусмысленными ни были отношения Людовика-Станисласа с мадам де Бальби, в плане репрезентаций сама идея в конечном счёте оказалась удачной. Даже в современных Людовику XVIII критических памфлетах специально отмечалось, что в юности для него была характерна сексуальная распущенность и неразборчивость в связях{2749}. Ни по свидетельствам современников, ни по работам историков не видно, чтобы отсутствие детей наносило серьёзный урон престижу короля, чего нельзя, к примеру сказать, о Людовике XVI в первые годы его брака с Марией-Антуанеттой, когда этот сюжет становился темой множества сатирических песенок и памфлетов.

Отсутствие потомства у королевской четы, в известной степени, нивелировалось тем, что Людовик XVIII предложил, как мы знаем, Марии-Терезе считать себя его приёмной дочерью и неизменно подчёркивал, что к детям графа д’Артуа тоже относится как к своим приёмным сыновьям{2750}. К тому же герцога Ангулемского, как мы знаем, он нередко называл наследником престола. Летом 1795 г. король писал ему:

Дитя моё! […] Кровавая корона, которая только что оказалась на моей голове, в один прекрасный день, судя по всему, окажется на вашей. Подумайте же более, чем обычно, о своей будущей судьбе и говорите себе почаще: наступит день, когда судьбы 25 миллионов людей будут от меня зависеть{2751}.

Насколько успешным был в конечном счёте тот образ истинного короля, который Людовик XVIII пытался создать в годы эмиграции? Ответ на этот вопрос представляется мне далеко неоднозначным. Нет сомнений, что до революции образ «Сына Франции» удавался ему лучше, чем впоследствии образ монарха. Один из его недоброжелателей напишет в воспоминаниях, что к нему удивительно подходят слова Вольтера, сказанные им в «Генриаде» про Генриха III: «Сколь блистал на втором плане тот, кто стал почти незаметен на первом»{2752}. Слова не до конца справедливые, но в них есть свой резон.

Вместе с тем за пределами отдельных просчётов в политической репрезентации власти (а Веронская декларация, несомненно, была таким просчётом), в остальных сферах Людовика XVIII сложно в чём-то упрекнуть. Пожалуй, в тех обстоятельствах, в которых он находился, король делал максимум возможного. Но успех при этом нередко не соответствовал затраченным усилиям.

Попытки осознать этот феномен неминуемо наводят на следующие мысли: в какой степени вся политическая имагология в XVIII в. была выстроена вокруг личности законного государя, а в какой — вокруг того места, которое он должен был занимать в своём королевстве? Как только оказывалось, что монарх лишён этого места, как только ему приходилось доказывать подданным своё право занимать трон, его восприятие существенным образом менялось. С исчезновением вокруг короля должных декораций — отражающих его блеск придворных, выполняющих его приказы чиновников и полководцев, поражающего великолепием дворца — государь волшебным образом превращался в простого смертного, едва ли не в частное лицо. Те поступки, которые были бы благосклонно восприняты со стороны короля, реально занимающего свой трон, те репрезентации, которые в иное время не вызвали бы никаких вопросов, внезапно оказывались двусмысленными. И без труда преодолевался тот небольшой шаг, который разделяет великое и смешное.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Если бы Людовик-Станислас-Ксавье, граф Прованский был героем исторического романа, сюжет этого романа показался бы весьма банальным. Принц, ставший нищим, «унесённый ветром» Революции из Версаля, который казался тогда центром мира, и очутившийся на задворках Российской империи… Да и сам герой едва ли вызвал бы что-либо, кроме сочувствия: попав в ситуацию, к которой никто и никогда его не готовил, став свидетелем разрушения привычного ему миропорядка, принц пытался использовать те качества и навыки, которыми в полной мере обладал, — ум, образованность, умение вести интригу и управлять людьми, преодолевать трудности и верить в будущее.

Репутация Людовика XVIII как исторического персонажа совсем иная; историки к нему весьма суровы, чтобы не сказать больше. «Слишком часто в своей ссылке Людовик был тщеславным, напыщенным, самодовольным, трусливым, нереалистичным»{2753}, выносит приговор Мэнсел, расположенный к нему более других. Вплоть до Реставрации деятельность и самого короля, и его ближайших советников традиционно представляется мелкой и, по сути, никчёмной, бесцельным ожиданием неизвестно чего. Название параграфа в современной французской истории Революции — «Бессилие эмигрантов»{2754} — говорит само за себя.

Подобный взгляд на Людовика XVIII и его роль в событиях революционной эпохи в значительной мере обусловлен тем, что исследователи смотрят на них с немалого расстояния, заранее зная, как именно будут развиваться события, и что, покинув страну в 1791 г., вернуться обратно Людовик-Станислас сможет лишь в 1814 г. Из-за этого складывается ощущение, что во Франции чередуются политические режимы и правительства, рушится монархия, на смену монтаньярам приходят термидорианцы, эпоха Термидора сменяется эпохой Директории, а брат Людовика XVI по-прежнему находится за пределами Франции, не имея к этим пертурбациям ни малейшего отношения. Смерть Людовика XVII в июне 1795 г. делает Людовика-Станисласа королём, но и тогда он остаётся королём без королевства, монархом, не признанным большинством европейских стран.

В этом ракурсе изучение деятельности Людовика XVIII в эмиграции представляется довольно-таки маргинальным сюжетом — даже на фоне того, что контрреволюция в целом не избалована вниманием историков. И в самом деле, так ли важно, чем он занимался, какие именно проекты разрабатывались в его окружении, если им так и не суждено было реализоваться?

Тем не менее изучение роялистского движения при Термидоре и Директории позволяет кардинальным образом изменить это восприятие: в 1794–1799 гг. существовало как минимум четыре момента, когда реставрация монархии во Франции была весьма вероятна и абсолютно реальна. Не случайно ряд успешных политиков и военачальников той эпохи (в их числе Анри Ларивьер, Руайе-Коллар, генералы Вилло и Пишегрю и многие другие) стремились добиться милостей от Людовика XVIII или перейти к нему на службу.

Первый момент приходится на конец 1794 — первую половину 1795 г., когда массовая усталость от Революции, высокий уровень недовольства политикой Национального Конвента, экономические и социальные проблемы заставляли французов видеть во временах монархии утраченный «Золотой век». Одновременно задумывались о своём будущем и политики: работа Национального Конвента подходила к концу, и перед его депутатами вставал вопрос о том, что их ждёт дальше, как сохранить накопленный в годы Революции политический и финансовый капитал, а также как спасти свою жизнь, если произойдёт реставрация королевской власти. В этих условиях самым выгодным казалось сыграть на опережение, первыми предложить свои услуги графу Прованскому, а то и самим возродить монархию, призвав на трон иностранного принца или войдя в регентский совет при малолетнем короле. Смерть Людовика XVII сделала все эти проекты неактуальными.

Второй момент — лето-осень 1795 г. Депутаты Конвента не сомневались, что выборы принесут победу монархистам (как, собственно, и получилось). На этот раз камнем преткновения стала Веронская декларация Людовика XVIII, сулившая прощение всем, кроме цареубийц. Опасаясь за свои жизни, депутаты решились на корректировку Конституции III года, приняли «декреты о двух третях» и подавили восстание 13 вандемьера, направленное против произвола Конвента и стремления его членов остаться у власти. Тогда же, в 1795 г., на авансцену вышла армия, которая была использована не для подавления контрреволюционных мятежей, а как решающий аргумент в политической борьбе. Уже в прериале Конвент обратился к регулярным войскам, в вандемьере они были использованы в полной мере.

Третий благоприятный для реставрации момент — 1797 г. Значительное число бывших членов Конвента покинуло скамьи Законодательного корпуса, среди новых депутатов оказалось немало сторонников монархии. Однако пока те пытались объединиться и разработать план совместных действий, республиканцы вновь нанесли превентивный удар и совершили переворот 18 фрюктидора. Опыт подавления восстания 13 вандемьера оказался востребован: на сей раз с армией сумели договориться заранее.

И, наконец, вторая половина 1799 г. Казалось, что судьба Директории предрешена. В окружении Людовика XVIII уже были разработаны документы, которые должны будут регламентировать порядок в стране после возвращения законного государя. На сей раз все планы были разрушены переворотом 18 брюмера. Король ещё надеялся договориться с Бонапартом, что тот сыграет роль Монка, но надежды эти остались тщетными.

Иными словами, всякий раз восстановление монархии казалось практически неизбежным — и каждый раз планам роялистов что-то препятствовало. Смерть Людовика XVII, негативный эффект Веронской декларации, мастерство Барраса, возвращение Бонапарта из Египта и его готовность совершить беспрецедентное: добыть власть не для кого-то, а для самого себя… По отдельности каждый из этих эпизодов несложно объяснить, в том числе и просчётами Людовика XVIII: Веронская декларация оказалась плохо понята и плохо принята, интеграция конституционных монархистов в роялистское движение к 1797 г. была не завершена, договорённость с генералом Пишегрю своей роли не сыграла, найти общий язык с Бонапартом король не смог. Но ведь количество просчётов, совершённых республиканцами, было не меньше, если не больше: Конвент многие ненавидели, выборы и в 1795, и в 1797 г. были властями проиграны, жёсткое навязывание «декретов о двух третях» вызвало всеобщее возмущение, затеянный Баррасом и Гошем переворот провалился, да и 18 брюмера случались моменты, когда всё висело на волоске.

Возможно ли в таком случае выявить причины поражения контрреволюционных сил при сопоставлении двух политических проектов? Республиканский, как известно, был зафиксирован в Конституции III года и с тех пор не менялся. Роялистский же проект в эту эпоху был сформулирован в Веронской декларации и с тех пор непрерывно эволюционировал.

Конституция III года стала воплощением политического компромисса, который предлагали стране республиканцы, кодифицировала те «завоевания Революции», которые термидорианцы посчитали возможным сохранить. Сутью этого компромисса был отказ от крайностей: недопущение возвращения на родину эмигрантов, исключение из политического поля сторонников монархии и значительной части священников, с одной стороны, устранение элементов прямой демократии и цензовая система, с другой. Объединить нацию этот компромисс по очевидным причинам оказался неспособен, хотя причина падения режима Директории заключалась отнюдь не в этом.

«Проведение в жизнь конституции требовало социального умиротворения и всеобщего мира, — полагал Собуль. — А происходило обратное, неустойчивость была легализована вследствие ежегодного обновления половины состава муниципалитетов, трети состава Советов и пятой части состава Директории, причём ничего не было предусмотрено для разрешения конфликтов между исполнительной и законодательной властью»{2755}. Это абсолютно верно, если исходить из утверждения, что Конституция III года устанавливала не только разделение властей, но и равновесие между ними{2756}. Однако замысел её создателей был совершенно иным: исполнительная власть была однозначно подчинена законодательной, депутаты Конвента не желали возвращения ни к «деспотизму» Старого порядка, ни к «диктатуре» Комитета общественного спасения. Директорию выбирали Советы, её членам разрешено было появляться на их заседаниях, только если против них выдвинуто обвинение, общаться с депутатами они должны были лишь письменно, не обладали правом законодательной инициативы, судил их также Законодательный корпус. Какой конфликт между ними мог возникнуть в такой ситуации? Именно заложенный в Конституции перекос в полномочиях и легитимности (члены Директории не являлись «представителями народа») и повлёк за собой положение о частом переизбрании членов Советов, чтобы им не пришло в голову превратиться во всесильный Национальный Конвент; Директора же Переизбирались, чтобы не допустить созревания в их среде заговора.

Причина нестабильности режима в ином. Уже в конце 1795 г. у находившихся у власти республиканцев существенно разошлись теория и практика. Как теоретическая конструкция Конституция III года признавалась удачной, на практике же возникало опасение, что она приведёт к власти монархистов, и те нарушат её, чтобы добиться реставрации королевской власти. Здесь присутствовал определённый психологический парадокс: Конституцию нельзя было быстро пересмотреть, но весь опыт шести лет Революции говорил о том, что конституции пишет тот, у кого в руках сила. Не дожидаясь, пока Конституцию нарушат роялисты, члены Конвента нарушили её сами, проголосовав за «декреты о двух третях». Именно в этот момент она как политический механизм во многом и перестала существовать, закон оказался подчинён требованиям политической целесообразности, а в чём эта целесообразность состояла, и в 1797 г., и в 1798 г., и дважды в 1799 г. определяли те, кто оказывался сильнее. Неудивительно, что, несмотря на все усилия пропаганды, создать у французов благоприятный образ власти так и не удалось.

Соответственно, на первый план выходил не республиканский политический проект как таковой, а соображения целесообразности, практической выгоды. Как заметил в своё время Фюре, «французы теперь придерживались Революции не по идейным соображениям, а в силу своих интересов, ради величия отчизны, а не суверенитета народа»{2757} Этим, в частности, объясняется то, что и члены Конвента, и депутаты Советов, и члены Директории, формально оставаясь республиканцами, постоянно вели переговоры с роялистами.

Проанализировать политический проект роялистов значительно сложнее. Хотя за два с лишним столетия, прошедших со времён Французской революции, взгляды Людовика XVIII и его окружения во время пребывания в эмиграции так и не стали, насколько мне известно, сюжетом специального исследования, среди историков царит по этому поводу практически полное единодушие: роялисты неизменно ратовали за абсолютную власть монарха и за возвращение Старого порядка.

Анализ эволюции политического проекта роялистов наглядно показал, насколько далеки эти оценки от реальности. Вне всяких сомнений, ни Людовик XVIII, ни его сподвижники не выступали за восстановление Старого порядка. Как для республиканцев существовали определённые константы, выйти за пределы которых они не могли (Декларация прав человека и гражданина, народный суверенитет, единая и неделимая республика), так и для короля являлась константой сама суть королевской власти — фундаментальные законы французской монархии, королевский суверенитет, опора на католическую церковь. Если республиканцы вынуждены были создать такую Конституцию, которая устроила бы большинство имевших права голоса, то задача, стоявшая перед Людовиком XVIII, была намного сложнее: не оттолкнуть от себя тех, кто поддерживал монархию все эти годы внутри страны и за её пределами, привлечь французов, переживших череду революционных потрясений, успокоить и заинтересовать тех, кто немало получил от Революции — землю, деньги, должности, воинские звания.

Веронская декларация, созданная ещё до Конституции III года Республики, стала одновременно альтернативой и уступкам, которые совершал Людовик XVI, и временному революционному порядку управления. За пределами того ядра монархической системы, которым король, в отличие от брата, не готов был пожертвовать, текст видится мне довольно умеренным и лишённым всякого намёка на «очистительное насилие». Большинство острых вопросов в нём обходилось; провозглашалось верховенство закона; сословия восстанавливались, но не восстанавливались их привилегии. Объявлялась широкая амнистия, исключение из которой было сделано лишь для цареубийц.

Увидев, что Декларация не только не достигла цели, но и вызвала у многих отторжение, в следующие четыре года Людовик XVIII существенно корректирует свои взгляды. Не будет преувеличением сказать, что созданный им к 1799 г. политический проект содержал куда большую базу для компромисса, нежели республиканский. Король неоднократно подтверждал, что готов даровать подданным Хартию, то есть написанную конституцию. Он гарантировал соблюдение прав всех подданных, включая право собственности. Роль «представителей нации» должны были играть депутаты Генеральных штатов. Планировались равный доступ к государственным должностям и равенство всех перед законом. Людовик XVIII готов был и к тому, чтобы сохранить многое из сделанного Революцией, начиная от территориального деления страны и заканчивая налоговой системой, смирился с тем, что придётся амнистировать и некоторых цареубийц, не возражал сохранить звания и должности за теми, кто готов был принести присягу верности государю. Соглашаясь на все эти перемены, Людовик XVIII в полной мере проявил себя скорее либералом, чем консерватором.

По сути, за рядом исключений, это была та программа, которая воплотилась в жизнь в 1814–1815 гг., разве что место Генеральных штатов занял двухпалатный парламент. Если же сравнить её с программой, реализованной Бонапартом в 1799–1814 гг., то в глаза бросаются два главных отличия. Первое, при Консульстве и Империи преобразования проводились очень медленно и постепенно, республиканские элементы со временем оказались элиминированы, но так, чтобы вызвать минимальное возмущение населения. Второе — и для революционеров, и для «контрреволюционеров» точкой отсчёта являлся Старый порядок. Выступая в Конвенте в 1795 г., один из членов Комиссии одиннадцати говорил: «Цель революции — это реформа всех злоупотреблений, накопившихся до такой степени, что они уже не поддаются исправлению без сильных и всеобщих потрясений»{2758}. То же самое слово, «abus», постоянно использовал и Людовик XVIII. Бонапарт же сумел предложить политический режим принципиально новой конфигурации, хотя фундаментом его стали и Старый порядок, и Революция.

Всё это приводит к выводу, что причина, по которой Республика смогла устоять, лежит за пределами сравнения политических проектов: то, что предлагали сторонники монархии, было не менее, если не более привлекательным, нежели то, что предлагали республиканцы. Столь же сложно обнаружить эту причину в социально-экономической или политической ситуации во Франции. И полицейские донесения, и письма, приходившие в центральные органы власти, и выступления политиков фиксировали в 1794–1799 гг. растущее стремление французов вернуться к монархии, в том числе и по экономическим соображениям, хотя, несомненно, значительная часть населения воспринимала её достаточно абстрактно и не связывало с фигурой того или иного принца. В отсутствие социологических опросов их роль могли бы сыграть выборы (с поправкой на существование цензовой избирательной системы) — и они также приносили успех монархистам, пока в 1797 г. эту тенденцию не прекратил проведённый Директорией государственный переворот. Самой надёжной опорой республиканцев оставалась армия, но и у роялистов были свои генералы.

Помешало ли монархистам отсутствие единства? Меньше, чем можно было бы ожидать. Сторонники Луи-Филиппа Орлеанского и иностранных принцев, по сути, оставались маргиналами; единственной силой, которую роялистам приходилось принимать во внимание, были конституционные монархисты (включая Монаршьенов). Но, хотя в историографии принято чётко противопоставлять роялистов и конституционных монархистов, как мы видели, в это время и Людовик XVIII был далёк от возвращения к Старому порядку, и конституционные монархисты уже не стремились вернуться в 1791 г., к тому же они оставались сторонниками законной династии. Взятый Людовиком XVIII курс на примирение между собой и объединение всех монархических течений привёл к тому, что король сотрудничал и советовался с конституционными монархистами, а те, в свою очередь, старались воздействовать на короля и убедить его в своей правоте. Это взаимодействие было весьма не простым и порой конфликтным, однако с 1795 г. роялисты и конституционные монархисты не были противопоставлены друг другу. Другого государя у конституционалистов не было, им приходилось принимать посильное участие в разработке проектов Людовика XVIII и поддерживать его возведение на трон.

Как показывает исследование, победе роялистов и реставрации монархии большего всего помешало несколько других факторов.

Первый лежит в сфере пропаганды и репрезентаций власти. Будучи самым популярным членом королевской семьи накануне и в первые годы Революции, после эмиграции, во многом благодаря успехам правительственной пропаганды граф Прованский эту популярность утратил. Действия принца не замалчивались, но высмеивались, его представляли предателем интересов собственной семьи, бессильным лицемером. Веронскую декларацию использовали, чтобы выставить Людовика XVIII непримиримым противником Революции и королём эмигрантов, чьё возвращение поставит под угрозу собственников национальных имуществ.

Столь же массированной обработки общественного мнения роялисты организовать не смогли. К тому же роялистский проект в полной мере сложился к 1799 г., а до того постоянно трансформировался. Многие документы планировалось огласить накануне или во время реставрации, однако после переворота 18 брюмера они так и остались на бумаге. В итоге высокая готовность Людовика XVIII к компромиссу оказалась и неизвестной, и невостребованной. Его удалённость от Франции воспринималась как пассивность, основные исторические аналогии, на которых он выстраивал свой образ, в том числе фигура Генриха IV, плохо работали.

Вторым фактором стала невозможность в полной мере руководить контрреволюционным движением, находясь за пределами Франции. Стремительно менявшаяся ситуация в стране требовала мгновенно принимать решения, использовать те возможности, которые открывались совсем ненадолго, вести переговоры с республиканцами, готовыми перейти на сторону роялистов. Сколько бы агентств или советов ни организовывал Людовик XVIII, их члены не могли сыграть роль государя хотя бы потому, что их слово ничего не стоило в политическом торге. Баррасу, Пишегрю, Бонапарту — всем нужны были гарантии лично от короля. Из года в год роялисты восточных и западных провинций говорили о том, что они смогут добиться успеха лишь тогда, когда во главе их встанет особа королевской крови. Не хватило агентам авторитета и для того, чтобы удержать в узде роялистов в 1799 г.: восстания в различных регионах начались в разное время и не слились воедино.

Хотя уже к 1797 г. Людовику XVIII удалось создать сети и каналы, позволяющие координировать роялистские организации в стране и наладить обмен информацией, расстояния и скорость доставки корреспонденции раз за разом оказывались для короля критичными. Он не сумел оперативно отреагировать на недовольство парижан в конце 1795 г., не успел консолидировать монархистов перед 18 фрюктидора, его переговоры с генералами и депутатами носили затяжной характер.

Из-за этого король то и дело попадал в патовую ситуацию. Сам он не мог оказаться во Франции без помощи великих держав, а те не стремились ему в этом поспособствовать. Не было у него и принцев, которым он мог бы поручить эту роль: принц Конде придерживался намного более правых взглядов, граф д’Артуа, помимо этого, был склонен к неумеренной самостоятельности и оказался не на высоте в тот единственный раз, когда ему всё же доверили представлять особу короля в Бретани.

В этих условиях оставалось рассчитывать лишь на то, что кто-то из республиканских политиков или генералов возьмёт подготовку реставрации на себя, как это случилось в Англии за век с лишним до того. В 1795 г. это казалось особенно вероятным, многие депутаты Конвента были не уверены в будущем и готовы были договариваться с Людовиком XVIII. Препятствием стала Веронская декларация: король не мог позволить себе простить цареубийц, а именно они пользовались в Конвенте наибольшим влиянием. После этого роялисты стали искать нового Монка, но ситуация менялась столь быстро, а переговоры шли столь медленно, что ни с кем заключить прочный договор так и не удалось.

В этом сыграл значительную роль третий фактор: Французская революция не только уничтожила монархию как государственный строй, но и заложила мину под её идейный фундамент. Идеология Просвещения, реформы 1789–1791 гг., в частности, принятие Конституции 1791 г. существенно раздвинули границы допустимого. Кромвель долго колебался, но так и не принял корону. Бонапарту же ничто не помешало возложить её на себя. И не только Франция это приняла — он, в отличие от Людовика XVIII, был признан и европейскими державами.

Наконец, четвёртый и, пожалуй, самый важный фактор. Успех 18 брюмера нельзя объяснить лишь всеобщим стремлением пересмотреть Конституцию III года{2759}, «заключённым имплицитным контрактом с буржуазией»{2760} или «желанием положить конец режиму Директории и учредить на его месте режим с сильной исполнительной властью»{2761}. Если раньше считалось, что популярность Бонапарта была столь высока, что народ с восторгом одобрил на плебисците новую конституцию, то после подсчётов К. Ланглуа{2762} не остаётся сомнений: результаты референдума были фальсифицированы. В первую очередь успех переворота объяснялся готовностью Бонапарта всё поставить на карту. Точно также поступали и депутаты Конвента, принимая «декреты о двух третях», и Баррас, организуя переворот 18 фрюктидора. Как и они, Бонапарт оказался способен действовать здесь и сейчас, при необходимости применить силу, выйти за рамки возможного. Как якобы сказал Сийес на следующий день после 18 брюмера, «мы обрели господина: он всё может, он всё знает, он всё хочет»{2763}.

Про Людовика XVIII можно было бы сказать, что он всё знает, он всё хочет, но далеко не всё может. Куда более гибкий, чем это можно было бы ожидать от французского принца, внука, брата и дяди короля Франции, он готов был превратиться из повелителя в политика, в полной мере использовать искусство возможного. Поступившись личными пристрастиями, король во многом сумел объединить роялистское движение, нашёл общий язык и с герцогом Орлеанским, и с конституционными монархистами. Укрепил династию, добившись брака Марии-Терезы с герцогом Ангулемским. Обеспечил поддержку России и Великобритании, то есть держав, расплатиться с которыми за помощь можно было без территориальных уступок. Окружал себя незаурядными людьми: только на этих страницах упомянуто полтора десятка академиков, бывших в разное время его приближенными. Освоил революционную терминологию, демонстрировал постоянную готовность к компромиссу. Но время требовало от него большего: умения вызывать любовь в сердцах французов, вести за собой в бой армии, оказаться в нужное время в нужном месте, интуиции, которая заменила бы информацию, способности рисковать, когда можно всё потерять.

На сей счёт Людовик XVIII не испытывал иллюзий. Вот как он описывал себя в 1801 г.

Если позволите, я бы сам нарисовал свой портрет.

Я — человек порядочный, более религиозный, нежели благочестивый, более благопристойный в поведении, нежели в высказываниях. Я не глуп, но моему уму не хватает живости; я не схватываю мысль первым, но впоследствии могу углубить её. Мне многое легко давалось, и это сделало меня ленивым; я буду шесть часов подряд не вставать из-за письменного стола, чтобы отвоевать возможность полчаса побездельничать. Я не отличаюсь твёрдым характером, но сам себе кажусь скорее застенчивым и покладистым, нежели по-настоящему слабым. Моя память лучше, чем истинные знания, которыми я обладаю. Я довольно обострённо переживаю обиды и, возможно, слишком легко о них забываю. У меня получается лучше любить, нежели выражать свои чувства. Не исключено, что я был бы требовательным, если бы гордость не толкала меня к обратному. Наконец, я не гожусь для того, чтобы делать революцию (то есть ни захватывать чужое добро, ни даже отвоёвывать в одиночку своё), однако не считаю себя неспособным заставить забыть о принесённых ей бедах{2764}.

Именно способности сделать революцию Людовику XVIII и не хватило.

ИСТОЧНИКИ И ЛИТЕРАТУРА

Архивные источники

Национальные архивы Франции

Archives Nationales (France)

AF III 463: Archives du Directoire exécutif 25 AP 1: Papiers de la famille de Blau

34 AP 8: Correspondances des princes de Condé pendant l’émigration 37 AP: Papiers Bonnay.

161 AP: Papiers de duc de Sérent 175 AP: Papiers de Boissy d’Anglas

197 AP: Papiers de duc de La Châtre

198 AP: Papiers de duc de La Fare 284 AP: Papiers de Sieyès

291 AP: Papiers d’Aine.

306 AP: Fonds de Castries

419 AP: Papiers du comte d’Antraigues

444 AP: Papiers d’abbé André (Delamare)

477 AP: Fonds d’Arthez

589 AP: Papiers du comte d’Avaray

В II 61: Constitution de l’an III

C 227–229, C 231: Convention Nationale. Commission des Onze.

557 W: Conseils militaires du 15 vendémiaire an IV

Архивы музея Конде (Шантийи)

Archives du Musée Condé (Chantilly)

Série Z. Tome I. Correspondance avec Louis XVIII. 1791–1797.

Архивы Министерства иностранных дел Франции

Фонды Бурбонов.

Archives du Ministère des Affaires Etrangères (France).

Fonds Bourbon

588. 1790–1795.

589. 1796.

590. Janvier-avril 1797.

593. Novembre-décembre 1797.

594. 1798.

595. 1799.

607. 1796–1808.

608. 1799.

612. 1798–1799.

617. 1797–1805.

618. 1797.

621. 1791–1810.

624. 1795.

625. 1796.

626. 1796–1798.

627. 1795–1807.

639. 1793–1811.

645. 1793–1869.

Национальные архивы (Англия)

The National Archives (England)

FO 27/45 Foreign Office. Foreign Office and predecessor: Political and Other Departments: General Correspondence before 1906, France. Earl Macartney. 1795 July-1796 Apr.

FO 95/6/4. Foreign Office. Foreign Office and predecessors: Political and Other Departments: Miscellanea, Series I. De Stamford Papers. Political and other departments: miscellanea, series I. «Considérations relatives à un projet présente à Louis XVIII». Draft [by Stanford for Thomas Grenville]. [12 April 1799]. Folio 923 French.

FO 95/6/4. Foreign Office. Foreign Office and predecessors: Political and Other Departments: Miscellanea, Series I. De Stamford Papers. Political and other departments: miscellanea, series I. La Paix impossible. Folio 927 French.

PRO 30/43/30/1 Harriet Mary (née Amyand) wife of the 1st Earl of Malmesbury. Letters from various Royal and distinguished persons, including Louis XVIII of France, Duke of Cambridge and Princess of Orange. 1781–1816.

Национальный архив Северной Ирландии

Public Record Office of Northern Ireland

D572/17. Macartney Letter Book. 1795-6. Vol. 17.

Архив внешней политики Российской империи

Ф. 6. Секретнейшие дела (перлюстрации). Оп. 6/2. Д. 30. Англия. 1793–1799 гг.

Ф. 6. Секретнейшие дела (перлюстрации). Оп. 6/2. Д. 36. Англия. 1795 г.

Ф. 6. Секретнейшие дела (перлюстрации). Оп. 6/2. Д. 4–5. Франция — Бурбоны. 1795 г.

Ф. 32. Сношения России с Австрией. Оп. 32/6. 1795 г.

Ф. 35. Сношения России с Англией. Оп. 38/6. 1795 г.

Ф. 36. Лондонская миссия. Оп. 36/1. 1795 г.

Ф. 37. Сношения России с Баварией. Оп. 37/5. 1795–1796 гг.

Ф. 38. Мюнхенская миссия. Оп. 38/1. 1795 г.

Ф. 41. Сношения России с Венецией. Оп. 32/3. 1795 г.

Ф. 48. Сношения России с Генуей. Оп. 48/2. 1795 г.

Ф. 50. Сношения России с Голландией. Оп. 50/6. 1795 г.

Ф. 58. Сношения России с Испанией. Оп. 58/1. 1795 г.

Ф. 74. Сношения России с Пруссией. Оп. 74/6. 1795 г.

Ф. 78. Сношения России с Римскими Папами. Оп. 78/2. 1795 г.

Ф. 85. Сношения России с Сардинией. Оп. 85/2. 1795 г.

Ф. 88. Сношения России с Тосканой. Оп. 88/3. 1795 г.

Ф. 93. Сношения России с Францией. Оп. 93/2. 1795 г.

Ф. 93. Сношения России с Францией. Оп. 93/6. 1729–1809 гг.

Опубликованные источники

Пресса, памфлеты, публикации документов

Â demain. Le grand jour. Circulaire adressée à quelques Citoyens de Paris. J. Н. Vrai Français. Paris, an III.

Adresse aux français, de la part de tous les Chefs des armées Catholiques & Royalistes, au nom de Sa Majesté très-chretienne Louis XVII, Roi de France & de Navarre. S.l., s.d. B.N. 8-LB41-3017.

Adresse des français à leurs malheureux compatriotes encore sous le joug de la Convention. Londres, 1795.

Annales de la République française. 1795.

Archives parlementaires. 1ère série. Р., 1880–1962.

[Asseline J.-R.] Avis concernant l’exercice du Saint ministère dans les circonstances présentes. [S.I., 1795] 8-LD4-8416.

[Asseline J.-R.] Instruction sur les atteintes portées à la religion, donnée en 1798, au nom de tous les évêques de France, sortis du royaume par suite de la constitution civile du clergé. Besançon, 1819. Rééd.

Aulard A. Paris pendant la réaction thermidorienne et sous le Directoire. Р., 1898–1900. Vol. 1–5.

Barrère B. De la pensée du gouvernement. Pluviôse, l'an V. S. 1., an V.

col1_1 Anecdotes et réflexions générales sur la constitution, par Р. C. L. Baudin, député par le département des Ardennes; Imprimées par ordre de la Convention nationale. Floréal, l’an III. Р, an III.

Baudin P. C. L. Declaration sur les motifs d’après lesquels a été proposée, et les circonstances dans lesquels a été décrétée par la Convention la loi d’amnistie du 4 brumaire de l’an IV, dont il a été le rapporteur. Р., s. d.

Baudin P. C. L. Du fanatisme et des cultes. Р., an III.

Baudin P. C. L. Eclaircissemens sur l’article 355 de la Constitution, & sur la liberté de la Presse. Р., an IV.

Baudin P. C. L. Rapport fait à la Convention Nationale au nom de la commission des onze. Р., an III.

Baudin P. C. L. Rapport fait à la Convention Nationale au nom de la commission des onze, par P. C. L. Baudin, député par le département des Ardennes, dans la séance du 1er Fructidor, l’an troisième de la République française, une et indivisible. R, fructidor, an III.

Bombelles marquis de. Journal. Genève, 1982. Vol. 2. 1784–1789; Genève, 1998. Vol. 4. 1793–1795; Genève, 2002. Vol. 5. 1795–1800; Genève, 2005. Vol. 6. 1801–1807.

Brefs et instructions de notre Saint Père le Pape Pie VI: publiés depuis 1790 jusqu’en 1796. Rome, 1797. T. 2.

Bulletin républicain. 1795.

Calonne Ch. de. Tableau de l’Europe, jusqu’au commencement de 1796, et pensées sur ce qui peut procurer promptement une paix solide; suivi d’un appendix sur plusieurs questions importantes. Londres, mars 1796.

Cambacérès J.J.R. Rapport sur le mode de préparer les lois organiques de la Constitution, et sur les moyens de la mettre partiellement et successivement en activité. P, an III.

Conspiration anglaise. P, an IX. T. 1.

Copie des pièces saisies dans le local que Babœuf occupoit lors de son arrestation. P, de l’imprimerie nationale, nivôse, an V.

Coup d’œil sur la journée du 13 vendémiaire et ses suites. Neuchastel. Juin 1796. P. 7, note. B.N.: 8-LB41-2060.

Courier républicain. 1795.

Courrier universel. 1795.

Courvoisier J.-B. De l’excellence du gouvernement monarchique en France et de la nécessité de s’y rallier. P, 1797.

Danican A. Le fléau des tyrans et des septembriseurs, ou Réflexions sur la révolution française. Lausanne, 1797.

Danican A. Notice sur le 13 vendémiaire, ou les parisiens vengés. S. 1., 1796.

Daudet E. Un voyage de Vérone à Riegel en 1796. Récit autographe de Louis XVIII // Feuilles d’histoire du XVIIe au XXe siècle. 1e tome. Janvier-Juin 1909. P. 373–383.

Déclaration de Louis XVIII, roi de France et de Navarre, à ses sujets. [1795] S. l.,s. d. B.N. 4-LB41-1907.

Déclaration du régent de France. S.I., s.d. [1793]. B.N. 4-LB41-508 (A).

Déclarations de Duverne-Dupresle ou Dunant, annexées au registre secret du Directoire exécutif, le 11 ventôse an 5. P, an V.

Diaries and correspondence of James Harris, first Earl of Malmesbury. L., 1844. Vol. III.

Doisy M. Manuscrit inédit de Louis XVIII. P, 1839.

Dumouriez Ch. F. De la République. Suite du coup d’œil politique sur l’avenir de France. Décembre 1795. Hambourg, 1795

Dumouriez Ch. F. Examen impartial d’un écrit intitulé Déclaration de Louis XVIII, Roi de France et de Navarre. 15 septembre 1795. Hambourg, 1795.

Fauche-Borel L. de. Notices sur les généraux Pichegru et Moreau. L., 1807.

[Ferrand A.-F.-C. de]. Le rétablissement de la monarchie françoise. S.I., septembre 1793.

Ferrand de. Des causes qui ont empêché la contre-révolution en France et considérations sur la révolution sociale. Berne, 1795.

Frond. De l’Armée du Nord, le 20 messidor, l’an troisième de la République française, une et indivisible. Frond, soldat républicain, à Messieurs les Royalistes, Anarchistes et Buveurs de sang de toute espèce. P, an III.

Gazette des Deux Ponts. 1795.

Historical Manuscripts commission. Report on the Manuscripts of J. B. Fortescue, Esq., preserved at Dropmore. L., 1894–1899. Vol. I–III.

Journal de Paris. 1795.

Journal des hommes libres. 1795.

Justification de M. de Favras. Prouvée par les faits & par le procédure. P, 1791. 2 vol.

La Sentinelle. 1795.

L'Accusateur public. 1795.

Langloys J. Th. Des gouvernemens qui ne conviennent pas à la France. P., 1795.

Lauraguais B., Dastin Ch. Opinion du Censeur, sur la Conjuration du 30. Chauny, an 3.

Le Censeur des journaux. 1795.

Le libre penseur. 1795.

Lefebvre E. Considérations politiques et morales, sur la France. P, an VI.

Lenoir-Laroche J. J. De l’esprit de la Constitution qui convient à la France, et examen de celle de 1793. P, an III.

Lettres du roi Louis XVIII, du Duc d’Angoulême et du duc de Berry (1792–1800) // Nouvelle revue rétrospective. 2ème série. 1902. Jan.-juin. P 1-24, 121–141.

L’indicateur universel, ou tableau politique de la France et de l’Europe. 1795.

Louis XVIII aux Français [10 mars 1797]. S. l., s. d. B.N. 4-LB42-285.

Louis XVIII. Relation d’un voyage à Bruxelles et à Coblentz (1791). P, 1823.

[Louis XVIII]. Les devoirs d’un roi // Feuilles d’histoire. 1909. Vol. 2. P 221–234.

[Louis XVIII]. Notes de lecture // Le Correspondant. 10.01.1910. № CCXXXVIII. P. 24–47.

[Louis XVIII]. Réflexions historiques sur Marie-Antoinette // Revue des deux mondes. Vol. XXII. Juillet-août 1904. P. 241–263.

Loyseau J. R. Aux assemblées primaires. Avis d’un Citoyen qui aime la liberté, & desire ardemment le retour de l’ordre & de la tranquilité. Le 12 Fructidor, l’an III de la République. P, III.

Mallet du Pan. Correspondance politique pour servir à l’histoire du Républicanisme français. Hambourg, 1796.

Manifeste de général Charette. 26 juin 1795. S. l., [1795]. B.N., LB41-1901.

Mémoire à consulter pour Richer Serisy, Citoyen français & Rédacteur du Journal intitulé l’Accusateur public, appellant du jugement prononcé contre lui par le Jury spécial qui déclare qu’il y a lieu à accusation pour la conduite qu’il a tenu le 13 Vendémiaire. S. L, s. d. B.N.: 8-LB42-846.

Mémoire adressé à la nation pour Marie-Thérèse-Charlotte de Bourbon, fille de Louis XVI, ci-devant Roi de français, détenue à la tour du Temple, suivi d’une opinion adressée à la Convention nationale pour la fille de Louis XVI, pour Louise-Marie-Adélaïde-Bourbon d’Orléans, et Louise-Thérèse-Bathilde Bourbon d’Orléans. P, 1795.

Mémorial de Gouverneur Morris, homme d’état américain. Paris et Leipsig, 1841. Vol. 1.

Mercure britannique; ou Notices historiques et critiques sur les affaires du terns. Par J. Mallet du Pan. Londres, 1799. Vol. III.

Message. Extrait du registre des délibérations du Directoire exécutif du 2 Thermidor, l'an cinquième de la République française, une et indivisible. R, Thermidor, an V.

Montgaillard M.-J. de. The State of France in May 1794. L., 1794.

Montgaillard R. de. Mémoire concernant la trahison de Pichegru, dans les années 3, 4 et 5. P., Germinal an XII.

Motion d’ordre par Willot, séance du 13 Thermidor, an 5. P, Thermidor, an V.

Papiers saisis à Bareuth et à Mende, département de la Lozère. Publié par ordre du gouvernement. P, ventôse, an X.

Peltier J.-G. Paris pendant l’année 1795. Londres, 1795.

Petitain L.-G. Un mot pour deux individus auxquels personne ne pense, et auxquels il faut penser une fois. P, an III.

Pièces trouvées a Venise dans le porte-feuille de d’Antraigues, & écrites entièrement de sa main. [P], fructidor an 5.

Pitou A.-L. Les torts de la Convention envers le people, les torts du peuple envers la Convention, ou les causes et les horreurs de la guerre civile à Paris, le 13 vendémiaire an IV de la république, 5 et 6 octobre 1795. P, s. d. B.N.: LB41-2057.

Procès-Verbal de Touverture du corps du fils de défunt Louis Capet; imprimé par ordre du comité de Sûreté générale. P, Prairial, an III.

Proclamation du Directoire annonçant aux Parisiens la découverte d’un complot royaliste. 18 fructidor, an V. [Paris], [1797]. B. N. IFN-6953593.

Quelques réflexions sur l’acceptation de la Constitution de 1795, adressées à la Nation française. Nemours, 6 fructidor, an 3e.

Rapport et décrets sur le prompt jugement des Emigrés trouvés sur le territoire de la République. P, an III.

Rapport et projet de résolution présentés par Pichegru, au nom d’une commission spéciale composée des représentans Willot, Doulcet, Normand, Gau et Pichegru. Séance du 8 Thermidor, an 5.

Rapport fait par Delarue, au nom de la commission des inspecteurs du palais national des cinq-cents, sur le mouvement & la direction sur Paris & ses environs, de corps de troupes détachés de l’armée de Sambre-&-Meuse. Séance du 16 Thermidor, an V. P. 5.

Rapport fait par Matthieu Dumas, au nom de la commission chargée de l’examen de la résolution sur les limites prescrites aux troupes par l’article 69 de la Constitution, et de celle relative aux mouvemens des troupes. Séance du 10 Thermidor, an 5.

Récit fidele des terribles événemens arrivés dans la commune de Paris, dans les journées du 13, 14 et 15 Vendémiaire. P, s. d.

Recueil de la correspondance saisie chez Lemaître, et dont la Convention a ordonné l’impression. Paris, De l’Imprimerie de la République. Brumaire, an IV.

Recueil des Constitutions politiques de la France. P, 1848.

Réimpression de l’Ancien Moniteur.

Réponse à la proclamation de la Convention Nationale du 4 vendémiaire an quatrième par l’assemblée primaire et permanente de la section Lepelletier. S.l., s.d. B.N.: 8-LB41-4989.

Santi M. L. de. Notes et documents sur les intrigues royalistes dans le Midi de la France, de 1792 à 1815 // Mémoires de l’Académie des sciences, inscriptions et belles-lettres de Toulouse. 1916. Onzième série. T. IV. Toulouse, Imprimerie Douladoure, 1916. Р. 37–114.

Sieyès Е.J. Opinion de Sieyès sur plusieurs articles des titres IV et V du projet de constitution, prononcée à la Convention le 2 thermidor de l’an troisième de la République. Р., III.

Sieyès Е. J. Opinion de Sieyès, sur les attributions et l’organisation du jury constitutionaire proposé le 2 thermidor, prononcée à la Convention Nationale le 18 du même mois, l’an 3 de la République. Р., III.

Tallien J. L. Motion d’ordre du représentant du peuple Tallien, sur les circonstances actuelles, prononcée dans la séance du Conseil des Cinq-cents, le 6 Thermidor, an 5. Paris, chez G.-F. Galletti. an V.

Tausserat-Radel A. Papiers de Barthélemy, ambassadeur de France en Suisse. Р., 1910. Vol. VI.

Varlet J. F. Gare l’explosion. S. 1., an III. Р. 4.

Vivenot A. R. von. Vertrauliche Briefe des Freiherrn von Thugut, Osterr. Ministers des Aüssern. Wien, 1872. Band I.

Переписка

Архив князя Воронцова. М., 1876. Кн. 9.

Correspondance de Louis XVIII avec le duc de Fitz-James, le marquis et la marquise de Favras et le comte d’Artois. Р., 1815.

Correspondance entre le comte de Mirabeau et le comte de La Marck pendant les années 1789, 1790 et 1791. Bruxelles, 1851. Vol. I.

Correspondances et écrits politiques de S. M. Louis XVIII, Roi de France et de Navarre. Р., 1824.

Correspondance inédite de Mallet du Pan avec la cour de Vienne (1794–1798). Р., 1884. Vol. 1–2.

Correspondance intime du Comte de Vaudreuil et du Comte d’Artois pendant l’émigration (1789–1815). Publiée avec introduction, notes et appendices par M. Léonce Pingaud. Р., 1889. 2 vol.

Correspondance secrète du Comte de Mercy-Argenteau avec l’Empereur Joseph II et le Prince de Kaunitz / publiée par M. le chevalier Alfred d’Arneth… et M. Jules Flammermont. Р., 1889–1891. Vol. 1–2.

Correspondance secrète de Charette, Stofflet, Puisaye, Cormatin, d’Autichamp, Bernier, Frotté, Scépeaux, Botherel, du Prétendant, du ci-devant comte d’Artois, de leurs ministres et agens, et d’autres Vendéens, chouans et émigrés français: suivie du journal d’Olivier d’Argens, et du code politique et civil qui a régi la Vendée pendant le temps de la rébellion. Imprimés sur pièces originales. Р., an VII. 2 vol.

Correspondance secrète entre Marie-Thérèse et le cte de Mercy-Argenteau: avec les lettres de Marie-Thérèse et de Marie-Antoinette. Р, 1874. 3 vol.

Crétineau-Joly J. Histoire des trois derniers princes de la maison de Condé: prince de Condé, duc de Bourbon, duc d’Enghien: d’après les correspondances originales et inédites de ces princes. Р, 1867. Vol. 1.

Esterhazy V. Novelles lettres du comte Valentin Esterhazy à sa femme. 1792–1795. Par Ernest Daudet. Р., 1909.

Le Comte de Modène et ses correspondants. Documents inédits sur l’émigration. 1791–1803. R, 1943. Vol. 2.

Letters from the Abbé Edgeworth to his friends: written between the years 1777 and 1807. L, 1818.

Lettre de Louis XVIII à ses ambassadeurs. [Mittau, ce 11 novembre 1798.] B.N. 8-LB42-2016.

Lettre du roi Louis XVIII à S. A. S. M. le duc de Bourbon [24 juin 1795]. [Suivi de lettres au duc d’Enghien (24 juin) et à l’archevêque de Paris (juin) et d’une lettre du comte d’Artois (4 mai).] S. 1., s. d. B.N. 8-LB41-1900.

Lettre de Monsieur le Comte Josephe de Puisaye Lieutenant-Général des Armées du Roi, Commandant en Chef, pour sa Majesté, dans sa Province de Bretagne et pays ajacens à Son Altesse Royale, Monsieur, frère du Roi, lieutenant-général du Royaume. 30 Août, 1796. Imp. De l’Imprimerie royale. L’an II du règne de Louis XVIII.

Lettres et instructions de Louis XVIII au comte de Saint-Priest. Р., 1845.

Louis XVI, Marie-Antoinette et Madame Elisabeth, lettres et documents inédits / publ. par F. Feuillet de Conches. Р., 1864-73. Vol. 1–6.

Louis XVIII. Lettre du Roi à S.A.S. M. le prince de Condé. À Vérone, le 24 juin 1795. S.l, s.d. B.N. 8-LB41-1899.

Maria-Theresia und Joseph II. Ihre Korrespondenz / hg. von A. Ritter von Arneth. Wien, 1867–1868. Band I–II.

Marie-Antoinette. Correspondance secrète entre Marie-Thérèse et le cte de Mercy-Argenteau: avec les lettres de Marie-Thérèse et de Marie-Antoinette / publiée avec une introduction et des notes par M. le chevalier Alfred d’Arneth… et M. A. Geffroy. Р., 1874. Vol. 1–2. 2ème éd.

Mallet du Pan J. Mémoires et correspondance de Mallet du Pan pour servir à l’histoire de la Révolution française recueillis et mis en ordre par A. Sayous. Р.,

1851.2 vol.

Morris G. The Diary and Letters of Gouverneur Morris, Minister of the United States to France; Member of the Constitutional Convention. N.-Y., 1888. Vol. 1–2.

Secrets de la cour de Louis XVIII. Recueil de pièces authentiques; précis historique; lettres confidentielles au général Pichegru, au comte d’Artois, au duc de Fitz-James, aux généraux vendéens; liste des membres de la convention qui devaient être livrés à différents supplices; lettre de George III au duc d’Angoulême, etc. Suivi des fanfaronnades et projets de vengeance des émigrés, extraits de leur correspondance. Р., mai 1815. 2ème éd.

The Correspondence of the Right Honourable William Wickham from the year 1794. L, 1870. Vol. 1.

Мемуары

Буонарроти Ф. Заговор во имя равенства, именуемый заговором Бабёфа. М.; Л., 1948. Т. II.

Allonville A. F. Mémoires secrets de 1770 à 1830 par M. le comte d’Allonville. Vol. 3.P., 1841.

Angoulême M.-T.-Ch. Relation de la captivité de la famille royale à la Tour du Temple: publiée pour la première fois dans son intégrité et sur un manuscrit authentique. Р., 1862.

Amault A.-V. Souvenirs d’un sexagénaire. R, 1833. Vol. 1.

Augeard J.-M. Mémoires secrets de J.-M. Augeard, secrétaire des Commandements de la reine Marie-Antoinette (1760 à 1800). R, 1866.

[Bachaumont L. Petit de, Pidansat de Mairobert M.-F., Mouffle d'Angerville B.-F.-J.]. Mémoires secrets pour servir à l’histoire de la République des Lettres en France, depuis MDCCLXII jusqu’à nos jours. Londres, 1780. T. 1; Londres, 1784. T. 5; Londres, 1780. T. 9; Londres, 1784. T. 13; Londres, 1786. T. 30.

Barbé-Marbois F. Journal d’un déporté non jugé ou déportation en violation des lois décrétée le 18 fructidor an V (4 septembre 1797). P., 1835. 2 vol.

Barère B. Mémoires de B. Barère. P., 1843. Vol. III.

Barras P. Mémoires de Barras, membre de Directoire. P, 1895. Vol. 1–2.

Baudot M.-A. Notes historiques sur la Convention Nationale, le Directoire, l’Empire et l’exil des votants. Genève, 1974.

Bertrand-Moleville A.-F. de. Mémoires particuliers pour servir à l’histoire de la fin du règne de Louis XVI. T. 1. P, 1816.

Beugnot J.-Cl. Mémoires du comte Beugnot, ancien ministre (1783–1815). P, 1868. 2ème éd. Vol. 2.

Boigne, É.-A. d'Osmond, comtesse de. Récits d’une tante: mémoires de la comtesse de Boigne, née d’Osmond. P, 1921. Vol. 1.

Boucher de Perthes J. Sous dix rois. Souvenirs de 1791 à 1860. P, 1863. T. 3.

Cambacérès J.-J.-R. Mémoires inédits. P, 1999. Vol. 1.

Campan madame de. Mémoires sur la vie privée de Marie-Antoinette. P, 1822. 3 vol.

Carnot H. Mémoires sur Carnot par son fils. P, 1893. T. 2.

Carré H. Le Journal d’émigration de Louis, marquis Aymer de la Chevalerie. Extrait du Bulletin de la Société des Antiquaires de l'Ouest (troisième trimestre 1933). Poitiers, 1933.

Clermont-Gallerande Ch.-G., marquis de. Mémoires particuliers pour servir à l’histoire de la Révolution qui s’est opérée en France en 1789. P, 1826. 3 vol.

Cléry J.-B. Journal de ce qui s’est passé à la tour du Temple pendant la captivité de Louis XVI, Roi de France. Londres, 1798.

Créquy R.C. de Froulay, marquise de. Souvenirs de la marquise de Créquy de 1710 à 1803. P, 1873. Vol. 4–5.

Croÿ E. de. Journal inédit du duc de Croÿ (1718–1784). P, 1907. Vol. 2.

Dumas M. Souvenirs du général comte Mathieu Dumas, de 1770 à 1836, publiés par son fils. P, 1839. T. 3.

Ecquevilly A.-F.-H., marquis de. Campagnes du corps sous les ordres de Son Altesse Sérénissime Mgr le Prince de Condé. R, 1818. 3 vol.

Esterhazy V. Mémoires du comte Valentin Esterhazy avec l’introduction et des notes par Ernest Daudet. 2ème éd. P, 1905.

Fauche-Borel L. de. Mémoires de Fauche-Borel. P., 1829. 2 vol.

Fain A.-J.-F., baron. Manuscript de l’an trois (1794–1795). P, 1828.

Ferrand A.-F.-C., comte de. Mémoires du comte Ferrand, ministre d’État sous Louis XVIII, publiés pour la Société d’histoire contemporaine par le vicomte de Broc. P., 1897.

France d'Hézecques F., comte de. Souvenirs d’un page de la cour de Louis XVI. P, 1873.

Godoy Alvarez de Faria M. Mémoires du prince de la paix. P.; L.; Madrid, 1836. Vol. 1.

Gohier L.-J. Mémoires de Louis-Jérôme Gohier, président du Directoire, au 18 brumaire. P., 1824. Vol. IL

Guilhermy, baron de. Papiers d’un émigré. 1789–1829. P, 1886.

Holland, Vassall-Fox H. R., lord. Souvenirs diplomatiques de lord Holland. P, 1851.

Hüe F. Dernières années du règne et de la vie de Louis XVI. 3ème éd. P, 1860.

Hyde de Neuville J. G. Mémoires et souvenirs du baron Hyde de Neuville. 2ème éd. P, 1892. Vol. 1.

Journal d’émigration du Prince de Condé. 1789–1795. Publié par le Comte de Ribes. P, 1924.

Larevellière-Lépeaux L. Mémoires de Larevellière-Lépeaux, membre du Directoire exécutif de la République française et de l’Institut national publiés par son fils. P, 1895. 3 vol.

La Rue Î.-E. de. Histoire du dix-huit fructidor. La déportation des députés à la Guyane, leur évasion et leur retour en France. P, 1895.

Lavalette A. M., comte de. Mémoires et souvenirs du comte Lavalette. P, 1905.

Levasseur R. Mémoires de R. Levasseur (de la Sarthe) ex-conventionnel. P, 1989.

Luchet J.-P. Mémoires pour servir à l’histoire de l’année 1789. P, 1791. Vol. 2.

Malouet P. V. Mémoires de M. Malouet publiés par son petit-fils le baron Malouet. Vol. 2. P, 1874.

col1_0 Mémoires du duc de Raguse de 1792 à 1832 imprimés sur les manuscrits original de l’auteur. P., 1857. Vol. 1.

Mémoires, correspondance et manuscrits du général Lafayette, publiés par sa famille. P, 1837–1838. 6 vol.

Mémoires de M. de Bourienne, ministre d’État. P, 1829. T. I.

Mémoire de M. le Baron de Goguelat, lieutenant-général, sur les événemens relatifs au voyage de Louis XVI à Varennes; suivi d’un précis des tentatives qui ont été faites pour arracher la Reine à la captivité du Temple. P., 1823.

Mémoires de M. le baron de Goguelat. Louis XVI et l’émigration // Mémoires de tous. Vol. 3. P., 1835.

Mémoires de la baronne d’Oberkirch. Bruxelles, 1834. Vol. 1.

Mémoires du comte Joseph de Puisaye. Londres, 1803–1808. Vol. I–VI.

Mémoires du duc Des Cars, colonel du régiment de dragons-Artois, brigadier de cavalerie, premier maître d’hôtel du Roi. P, 1890. Vol. I.

Mémoires du général d’Andigné. P, 1900. T. 1. 1765–1800.

Mémoires du Marquis de Bouillé. P, 1859.

Mémoires tirés des papiers d’un homme d’État sur les causes secrètes qui ont déterminé la politique des cabinets dans les guerres de la Révolution. P, 1828. Vol. 2; P, 1834. Vol. 7.

Menérville, madame de. La Fille d’une victime de la Révolution française, Mme de Ménerville, née Fougeret. Souvenirs d’émigration. 1791–1797. P, 1934.

Monnier D. Souvenirs d’un octogénaire de province // Mémoires de la Société d’émulation du Jura. Année 1867. Lons-de-Saunier, 1868.

Montgaillard M.-J. de. Mémoires secrets. P, an XII.

Moreau J.-N. Mes souvenirs. R, 1901. 2 vol.

Morris G. A diary of French revolution. Boston, 1939. Vol. 1.

Neuilly A.-A.-Ch., comte de. Dix années d’émigration. Souvenirs et correspondance. R, 1865.

Pontecoulant, G. Le Doulcet, comte de. Souvenirs historiques et parlementaires du comte de Pontécoulant, ancien pair de France: extraits de ses papiers et de sa correspondance, 1764–1848. R, 1861. Vol. 1–2.

Pradel de Lamasse J. de. Notes intimes d’un émigré. P., 1913.

Pradel de Lamasse J. de. Nouvelles notes intimes d’un émigré. P., 191[?].

Puymaigre A., comte de. Souvenirs sur l’Émigration, l’Empire et la Restauration, publiés par le fils de l’auteur. R, 1884.

Révélations puisées dans les cartons des Comités de salut public et de sûreté générale, ou Mémoires (inédits) de Sénart. 2ème éd. R, 1824.

Saint-Priest, comte de. Mémoires. La Révolution et l’émigration. Publiés par le Baron de Barante. R, 1929.

Soulavie J.-L. Mémoires historiques et politiques du règne de Louis XVI. R, an X (1801). Vol. II.

Souvenirs de la baronne du Montet. 1785–1866. R, 1904.

Souvenirs de la comtesse de la Bouëre. La guerre de Vendée, 1793–1796: mémoires inédits. R, 1890.

Souvenirs de l’émigration, ou, Mémoires du Marquis de Marcillac. R, 1825.

Souvenirs du baron Hüe, officier de la Chambre du roi Louis XVI et du roi Louis XVIII. 1787–1815. R, 1903.

Souvenirs du chevalier de Cussy, garde du corps, diplomate et consul général, 1795–1866. 2ème éd. R, 1909. Vol. 1.

Souvenirs du comte de Contades, pair de France: Coblenz et Quiberon / publiés par le Cte Gérard de Contades. R, 1885.

Souvenirs du Comte de Montgaillard, agent de la diplomatie secrète pendant la Révolution, l’Empire et la Restauration, d’après des documents inédits extraits des archives du ministère de l’intérieur par Clément de Lacroix. R, 1895.

Souvenirs et fragments pour servir aux Mémoires de ma vie et de mon temps. Par le Marquis de Bouillé (Louis-Joseph-Amour). P., 1906–1908. 2 vol.

Thibaudeau A.-C. Mémoires sur la Convention et le Directoire. R, 1824. Vol. 1. Convention. Vol. 2. Le Directoire.

Thiébault D.-P.-Ch.-H., baron de. Mémoires du général Bon Thiébault, publiés sous les auspices de sa fille. R, 1893. Vol. 1.

Vâublanc V.-M.V., comte de. Mémoires sur la Révolution de France et recherches sur les causes qui ont amené la révolution de 1789 et celles qui l’ont suivie. R, 1833. Vol. 2.

Villèle J. de. Mémoires et correspondance du comte de Villèle. R, 1890. T. 5.

Литература

Справочные и библиографические издания

Archives du Ministère des Affaires étrangères. Inventaire des mémoires et documents France. Mémoires et documents France. Volumes 588 à 647 et 1891, 1892. (Fonds «Bourbons»). [Par Robert de Grandsaignes d’Hauterive et Françoise Démanché.] Р., 1960.

Biographie universelle ancienne et moderne / Sous la dir. de L. G. Michaud. Р., Leipzig, [185?]. Nouvelle édition. 33 vol.

Biographie universelle et portative des contemporains, ou Dictionnaire historique des hommes vivants et des hommes morts, depuis 1788 jusqu’à nos jours / Sous dir. de Rabbe, Boisjoslin, Sainte-Preuve. Р., 1836. T. 1.

Brunot F. Histoire de la langue française des origines à 1900. T. IX. La Révolution et l’Empire. 2ème partie. Р., 1937.

Dictionnaire critique de la Révolution française / Sous dir. de F. Furet et M. Ozouf. Р., 1988.

Dictionnaire des parlementaires français: depuis le 1er mai 1789 jusqu’au 1er mai 1889 / Sous la dir. de A. Robert, Е. Bourloton et G. Cougny. Р., 1889–1891. 5 vol.

Dictionnaire historique de la Révolution française / Sous dir. d’A. Soboul. Р., 1989.

Fierro A. Bibliographie critique des mémoires sur la Révolution écrits ou traduits en français. Р., 1988.

Hildesheimer F. Guide des papiers privées de l’époque révolutionnaire. Р., 1987.

Historical Dictionary of the French Révolution, 1789–1799 / Ed. by S. F. Scott and B. Rothaus. Westport, Conn., 1985. 2 vol.

Kuscinski A. Dictionnaire des conventionnels. Yvelines, 1973.

Lemay Е. Н. Dictionnaire des Constituants. Oxford, 1991. 2 vol.

Masson F. Le Fonds Bourbon aux Archives des Affaires étrangères // Le Gaulois. 1914. 4 juillet. Р. 1.

Mullié Ch. Biographie des célébrités militaires des armées de terre et de mer de 1789 à 1850. Р, s. d. 2 vol.

Общие работы по истории Французской революции.

Блан Л. История французской революции 1789 года. СПб., 1907. T. II; СПб., 1907. T. III.; СПб., 1909. T. XI; СПб., 1909. T. XII.

Захер Я. М. Парижские секции 1790–1795 гг. Пб., 1921.

Кареев Н. И. Неизданные документы по истории парижских секций 1790–1795 гг. СПб., 1912.

Кареев Н. И. Парижские секции времен Французской революции (1790–1795). СПб., 1911.

Кареев Н. И. Политические выступления парижских секций во время Великой революции // Русское богатство. 1912. № 11–12. С. 28–66.

Мадлен Л. Французская революция. Берлин, 1922. Т. 1–2.

Манфред А. З. Великая французская революция. М., 1983.

Олар А. Политическая история французской революции. 4-е изд. М., 1938.

Собуль А. Первая республика. М., 1974.

Чудинов А. В. Французская революция. История и мифы. М., 2007.

Элиас Н. Придворное общество. М., 2002.

Barante A.-G.-P., baron de. Histoire de la Convention Nationale. P., 1853. T. 5, 6.

Biard M., Bourdin Ph., Marzagalli S. Révolution, Consulat, Empire. 1789–1815. P., 2009.

Bled V. du. La comédie de société au XVIIIe siècle. P., 1893.

Capefigue B. Histoire de la Restauration et des causes qui ont amené la chute de la branche aînée des Bourbons. P., 1831. Vol. 1.

Capefigue B. L’Europe pendant la Révolution française. Bruxelles, 1844. Castille H. Histoire de soixante ans. Vol. 4. P., 1863.

Cobban A. A History of Modem Prance. Middlesex, 1963. Vol. 1.

Crook M. Elections in the French Revolution. Cambridge, 1996.

Dainville-Barbiche S. de. L’Église gallicane face à la persécution religieuse (1791–1799) // Revue d’histoire de l’Eglise de la France. 1995. Vol. 81. P 433–443.

Edelstein M. The French Revolution and the Birth of Electoral Democracy. Ashgate, 2014.

Fauchois Y. Révolution française, religion et logique de l’État // Archives de sciences sociales des religions. 1988. N 66/1. P. 9–24.

Furet F. La Révolution. De Turgot à Jules Ferry. 1770–1880. P, 1988.

Furet F. Penser la Révolution française. P, 1978.

Furet F., Richet D. La Révolution française. P, 1973. 2ème éd.

Gallais J.-P. Histoire de France depuis la mort de Louis XVI jusqu’au traité de paix du 20 novembre 1815. P, 1820. Vol. 1.

Hampson N. A Social History of the French Revolution. Toronto, 1966. Hérisson comte de. Autour d’une Révolution (1788–1799). P, 1888.

Hobhouse J. Histoire des Cents jours. P, 1819.

col1_0 Abrégé de l’histoire des traités de paix entre les puissances de l’Europe depuis la paix de Westphalie. Bruxelles, 1837. T. 1.

Lacretelle Ch. Histoire de France: pendant le dix-huitième siècle. P, 1825. Vol. XII.

Lacretelle Ch. (jeune). Précis historique de la Révolution française. Convention nationale. P, 1810. Vol. II.

Lemarchand G. La fin du féodalisme dans le pays de Caux. P, 1989.

Leuwers H. La Révolution française et l’Empire. Une France révolutionnée (1787–1815). P, 2011.

Madelin L. La Révolution française. P, 1979. Vol. 4.

Mansel Ph. The Court of France. 1789–1830. Cambridge, 1988.

Miquel P. La Grande Révolution. P, 1988.

Montgaillard l'abbé de. Histoire de France, depuis la fin du règne de Louis XVI jusqu’à l’année 1825. P, 1827. Vol. 2.

Pelletier G. Rome et la Révolution française. La théologie politique et la politique du Saint-Siège devant la Révolution française (1789–1799). Rome, 2004. Rudé G. The French Revolution. L., 1988.

Shapiro B. M. Revolutionary Justice in Paris, 1789–1790. Cambridge, 2002. 2nd ed.

Sicard A. L’ancien clergé de France. P., 1903. Vol. III. Les Évêques pendant la Révolution, de l’exil au Concordat.

Soboul A. La Révolution française. P., 1983.

Sorel A. L’Europe et la Révolution française. R, 1892–1904. Vol. 4–5, 8.

Sparrow Е. Secret Service. British agents in France 1792–1815. Woodbridge, 1999.

Staël A.L.G. de. Considérations sur la Révolution française. R, 1983.

Stenger G. Le retour des Bourbons. R, 1908.

Sydenham M. J. The First French Republic. L., 1974.

Thureau-Dangin Р. Royalistes & Républicains. P., 1874.

Tocqueville A. de. L’ancien régime et la révolution. R, 1988.

Tulard J. Fauard J.-F., Fierro A. Histoire et dictionnaire de la Révolution française. P., 1987.

Vasselin G.-V. Mémorial révolutionnaire de la Convention. R, 1797. Vol. 4.

Woloch I. The New Regime. N.Y., 1994.

Работы о Людовике XVII

Бовыкин Д. Ю. Король умер?., (посмертная судьба Людовика XVII) // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории. 2004. М., 2005. С. 328–350.

Бовыкин Д. Ю. Людовик XVII: жизнь и легенда // Новая и новейшая история. 1995. № 4. С. 168–178.

Бовыкин Д. Ю. Людовик XVII: жизнь после смерти // Мир генеалогии. М., 1997. С. 5–10.

Бовыкин Д. Ю. Смерть Людовика XVII (архив герцога де ля Фара) // Европа. Международный альманах. Тюмень, 2001. С. 121–125.

Лебедева Е. И. Подлинная история короля Людовика XVII, которая вышла трагической, хотя очень хотела стать сказкой с хорошим концом // Знание и сила. 2000. № 9. С. 99–107.

Airiau P. La légitimité incertaine (1814–1853): retour sur les faux Louis XVII // Revue d’histoire du XIXe siècle. 2009. № 39. Р. 115–127.

Armaillé, comtesse de. Desault et Louis XVII // Hippocrate. N 2. 1936. Р. 65–73.

Béarn M. et G. de. Louis XVII ou la couronne du silence. P., 1968.

Beauchesne A. de. Louis XVII, sa vie, son agonie, sa mort. P., 1867. 2 vol.

Bourbon Ch.-L.-Ed. de. La survivance de Louis XVII. Les preuves. Saint-Étienne, 1998.

Castelot A. Louis XVII. P., 1971.

Ducassé J. Louis XVII et ses agents politiques. Layrac, 1984.

Dupland Е. Vie et mort de Louis XVII. P., 1987.

Friedrichs O. Études et polémiques historiques sur Louis XVII. Brelan d’adversaires: Georges Montorgueil, Henri Rochefort, Ernest Daudet, Paul Gaulot. P., 1911.

Gruau de La Barre M. (pseud. Éliakim, comte de). Intrigues dévoilées, ou Louis XVII, dernier roi légitime de France, décédé à Delft, le 10 août 1845. Rotterdam, 1846. Vol. 1.

Hanson J. Н. The Lost prince, facts tending to prove the identity of Louis the seventeenth, of France, and the rev Eleazar Williams, missionary among the Indians of North America. L., 1854.

Jaboulay M. La fosse «vérité». [Электронный ресурс]. Открытый доступ. URL: http://www.museelouisxvii.com/fausseVerite.htm (дата обращения: 08.01.2016).

Le Normant des Varannes Ed. Histoire de Louis XVII. Orléans, 1890.

Roche X. de. Louis XVII. Р., 1986.

Romain J.-Р. Louis XVII. Roi de Thermidor. P., 1995.

Saint-Léger J. de. Louis XVII, dit Charles de Navarre. Etude historique basée sur des documents des Archives publiques. Р., 1916.

Serres-Bria R. Pourquoi doutait Madame Royale // Bulletin de l’Institut Louis XVII. N 47. Р. 20.

Vast (Dr. Albert). Un faux dauphin, Hervagault et le mystère du Temple. 1781–1812. D’après de nouveaux documents. Р, 1929.

Wartelle M. Louis XVII ou Secret du roi. Québec, 2007.

Работы о Людовике XVIII

Бовыкин Д. Ю. Двор графа Прованского накануне Французской революции XVIII века // Известия Уральского федерального университета. Серия 2: Гуманитарные науки. № 4 (145). 2015. С. 134–142.

Бовыкин Д. Ю. «Я не переставал верить, что вот-вот разразится великая революция…» Граф Прованский в 1755–1789 гг. // Французский ежегодник. 2015. М., 2015. С. 95–127.

Ростиславлев Д. А. Людовик XVIII и политическая программа французской эмиграции (по материалам АВПРИ) // Французский ежегодник. 2000. М., 2000. С. 176–201.

Antoine A. Histoire de Sa Majesté Louis XVIII surnommé Le Désiré, depuis sa naissance jusqu’au traité de Paix de 1815. Р., 1816.

Barrère B. Conduite des princes de la maison de Bourbon durant la révolution, l’émigration et le consulat (1790 à 1805). Р., 1835.

Barbet du Bertrand V.-R. Règne de Louis XVIII ou histoire politique et générale de l’Europe. Р., 1825. 2 vol.

Beauchamp A. de. Vie de Louis XVIII: roi de France et de Navarre. Р., 1821.

Bord G. Bonaparte, Louis XVIII, leurs relations // Revue de la Révolution. 1889. Vol. XI. Janvier. Р. 70–103. Février. Р. 189–221.

Bovykine D. L’avènement de Louis XVIII vu de Russie // Les Historiens russes et la Révolution française après le Communisme. Paris, 2003. Р. 135–151.

Bringmann W. Louis XVIII. Von Frankreich Im Exil: Blankenburg 1796–1798. Frankfurt am Main; Berlin, 1995.

Capefigue B. La Comtesse Du Cayla. Louis XVIII et les salons du faubourg Saint-Germain sous la Restauration. Р., 1866.

Castries, duc de. Louis XVIII. Portrait d’un roi. Р., 1969.

Daudet Е. Louis XVIII et Bonaparte // Le Correspondant. 77ème année. 25 février 1905. Р. 666–694; 10 mars 1905. Р. 849–881.

Daudet Е. Louis XVIII et le comte d’Artois. Récit des temps de l’émigration // Revue des Deux Mondes. 1906. Vol. 31. Р. 559–595, 824–860.

Daudet E. Un voyage de Vérone à Riegel en 1796. Récit autographe de Louis XVIII // Feuilles d’histoire du XVIIe au XXe siècle. 1e tome. Janvier-Juin 1909. Р. 373–383.

Girault de Coursac Р. et Р. Provence et Artois. Les deux frères de Louis XVI. Р., 1999. Р. 406.

Latreille C. Les évêques émigrés et Louis XVIII // Revue d’histoire de l’Église de France. T. 2. N 8. 1911. Р. 162–174. N 9. Р. 257–270.

Lever Е. Louis XVIII. Р., 1988 (reéd. 1993, 1997, 2006, 2007, 2012).

Louis XVIII and the French Royalists // Blackwoods Edinburgh Magazine. 1819. Vol. 6. N XXXI. Р. 42–43.

Lucas-Dubreton J. Louis XVIII. Le prince errant. Le Roi. Р., 1925.

Mansel Ph. From Exile to the Throne: The Europeanization of Louis XVIII // Monarchy and exile. The politics of legitimacy from Marie de Médicis to Wilhelm Il / Ed. By Ph. Mansel and T. Riotte. Palgrave Macmillan, 2011. P. 181–213.

Mansel Ph. Louis XVIII. L, 1981 (réed. 1983, 1999, 2005).

Saint-Hilaire E. M. de. Louis XVIII: sa vie, ses derniers moments et sa mort. P, 1825.

Saint-Frusquin, baron de. Louis XVIII et la sœur de Robespierre // L’intermédiaire des chercheurs et curieux. 1876. Vol. 9.

Sciama C. Le comte de Provence et son surintendant des Bâtiments: un partenariat original, 1771–1791 // Revue d’histoire moderne et contemporaine. 2006. № 53-3.

Walter G. Le Comte de Provence, frère du roi, «régent» de France, roi des émigrés. Р., 1950.

Waresquiel Е. de. L’obstination d’un roi. Louis XVIII en exil, 1791–1814 // Napoleonica. La Revue. 1/2015 (N 22). Р. 32–43.

Работы о других исторических личностях

Вандаль A. Возвышение Бонапарта. Ростов-на-Дону, 1995. T. 1.

Kacmp Р. де. Мирабо. М., 2008.

Кучеренко Г. С. Людовик XVI // Исторический лексикон. XVIII век. М., 1997. С. 423–430.

Левер Э. Мария-Антуанетта. Ростов-на-Дону, 1997.

Митрофанов А. А. Граф д’Антрэг: слуга пяти королей и трех императоров // Новая и новейшая история. 2007. № 2. С. 188–200.

Пименова Л. А. Людовик XVI // Вопросы истории. 2000. № 3. С. 62–83.

Пименова Л. А. Людовик XVI — французский король эпохи Просвещения // Человек эпохи Просвещения. М., 1999. С. 3–14.

Сергиенко В. Ю. Малле дю Пан и его размышления о Французской революции // Актуальные проблемы всеобщей истории. Ростов-на-Дону, 2002. С. 138–147.

Сергиенко В. Ю. Французская революция глазами конституционных монархистов (опыт эмиграции) // Французский ежегодник. 2001. М., 2001. С. 187–200.

Сергиенко В. Ю. Французские конституционные монархисты в эмиграции: группа Мунье, Малуэ, Малле дю Пана в 1794–1795 годах // Всеобщая история. Современные исследования. Брянск, 2002. Вып. 11. С. 63–71.

Тырсенко А. В. Эмманюэль Жозеф Сийес и французская либеральная мысль его времени. М., 2005.

Фор Э. Опала Тюрго 12 мая 1776 г. М., 1979.

Черкасов П. П. Екатерина II и Людовик XVI. М., 2001.

Черкасов П. П. Лафайет. Политическая биография. М., 1991.

Шильдер Н. К. Император Павел Первый. СПб., 1901.

Яковлев Н. Н. У. Питт-младший и французская революция // Яковлев Н. Н. Британия и Европа. М., 2000. С. 251–259.

Avezou L. Du retour aux sources à la nostalgie du bon vieux temps: Sully dans les arts de Louis XVI à Louis-Philippe // Bibliothèque de l’école des chartes. 2005. T. 163. Р. 51–78.

Avezou L. Sully à travers l’histoire: les avatars d’un mythe politique. Р, 2001.

Bachelin A. Alexandre Berthier, prince et duc souverain de Neuchâtel, prince de Wagram, maréchal de France (1806). Neuchâtel, s. d. B.N.: 4-LN27-15146.

Barère B. Conduite des princes de la maison de Bourbon durant la révolution, l’émigration et le Consulat (1790 à 1805). Р., 1835.

Barnes D. G. George III and William Pitt, 1783–1806. Stanford, 1939.

Вату R. Le Comte d’Antraigues: un disciple aristocrate de J.-J. Rousseau. De la fascination au reniement. 1782–1797. Oxford, 1991.

Barrault É. Lacretelle, un écrivain face à la Révolution française (1766–1855) // AHRF. 2003. № 333. Р. 67–83.

Beaudiez de Messières O. du. Le comte d’Artois. Un émigré de choix. Р, 1996.

Becquet Н. L’emprisonnement de la famille royale au Temple // Hypothèses 2007 — Travaux De L’Ecole Doctorale D’Histoire De L’Université Paris I Panthéon-Sorbonne. Р., 2008. Р. 197.

Becquet Н. La fille de Louis XVI et l’opinion en 1795: sensibilité et politique // AHRF. 2005. № 341. Р. 69–83.

Becquet Н. Marie-Thérèse de France. L’orpheline du Temple. Р., 2012.

Boislisle J. de. L’abbé de Montesquiou // Annuaire, bulletin de la Société de l’histoire de France. 1927. Seconde partie. Р. 224–261.

Bourgeois R. Jean Joseph Mounier. Un oublié de la Révolution. Grenoble, 1998.

Bourquin M.-H. Monsieur et Madame Tallien. Р, 1987.

Bredin J. D. Sieyès. La clé de la Révolution française. Р, 1988.

Bryé B. de. Consciences épiscopales en exil (1789–1814): A travers la correspondance de Mgr de La Fare, évêque de Nancy. Р., 2005.

Capefigue B. Louis XVI: son administration et ses relations diplomatiques avec l’Europe. Р., 1844. Vol. 1.

Castries, duc de. Papiers de famille. Р., 1977.

Caudiillier G. La trahison de Pichegru et les intrigue royalistes du Midi et de l’Est. 1795–1797. Р., 1908.

Champrobert Р. Р. de. Le Comte d’Artois et l’émigration, histoire impartiale. Р., 1837.

Charles-Vallin T. Tallien. Le mal-aimé de la Révolution. Р., 1997.

Chastenet J. William Pitt. Р., 1941.

Corvisier A. Le chevalier des Pommelles, arithméticien politique et militaire de la fin de l’Ancien Régime // Annales de démographie historique. 1973. № 1. P. 161–179.

Dard E. Un rival de Fersen, Quintin Craufurd. P., 1947.

Daudet E. Autour d’un mariage princier. Récits des temps d’émigration // Revue des deux mondes. 1904. T. 24. P. 241–276, 834–870. 1905. T. 25. P. 119–156, 379–415.

Daudet E. La conjuration de Pichegru. D’après des documents inédits. P., 1901.

Descostes F. La révolution française vue de l’étranger 1789–1799: Mallet du Pan à Berne et à Londres, d’après une correspondance inédite. Tours, 1897.

Desprez CL Lazare Hoche d’après sa correspondance et ses notes. P, 1858.

Doyon A. Un agent royaliste pendant la Révolution, Pierre-Jacques Le Maître (1790–1795). P, 1969.

Duckworth C. The d’Antraigues Phenomenon: The Making and Breaking of a Revolutionary Royalist Espionage Agent. Newcastle Upon Tyne, 1986.

Dugon H., marquis. Au service du Roi en exil. Épisodes de la Contre-Révolution d’après le journal et la correspondance du président de Vezet (1791–1804). P, 1968.

Du Lac R. Le général comte de Précy: sa vie militaire, son commandement au siège de Lyon, son émigration. P; Lyon, 1908.

Ehrman J. The Younger Pitt: The consuming struggle. Stanford, 1996.

Engerand F. Ange Pitou. P, 1899.

Fryer W. R. The mirage of restoration: Louis XVIII and Lord Macartney, 1795-6. Reprinted from the «Bulletin of the John Rylands University Library of Manchester». 1979. Vol. 62. N 1 and 1980. Vol. 62. N 2. Manchester, 1980.

Fryer W. R. Republic or Restoration in France? 1794–1797. D’André and the Politics of French Royalism. Manchester, 1965.

Geffroy Au. Gustave III et la cour de la France. P, 1867. 2ème éd. P, 1867. Vol. 1.

Girault De Coursac P. L’éducation d’un Roi, Louis XVI. P, 1972.

Griffiths R. Le centre perdu. Malouet et les «monarchiens» dans la Révolution française. Grenoble, 1988.

Hall J. General Pichegru’s Treason. L., 1915.

Houssaye A. Notre-Dame de Thermidor. P, 1867.

Laborie L. J. J. Mounier. Un royaliste libérale. Sa vie politique et ses écrits. P, 1887.

La Légende d’Henri IV. Actes du colloque tenu au Palais du Luxembourg le 25 novembre 1994. Biarritz, 1995.

Langeron R. Un conseiller secret de Louis XVIII: Royer-Collard. P, 1956.

La Sicotière L. de. Louis de Frotté et les insurrections normandes, 1793–1832. P, 1889. T. 1.

Le Comte de Fersen et la Cour de France. P, 1877. T. 1.

Lecoq M. La Conspiration du marquis de Favras: 1789–1790. P, 1955.

Le Menuet de La Jugannière P.-M.-J. Le Chouan Carlos Sourdat et son père, l’agent royal. P, 1932.

Le Nabour E. Barras, le vicomte rouge. P, 1982.

Leuwers H. Un Juriste en Politique: Merlin de Douai (1754–1838). Arras, 1996.

Lobligeois M. Louis Ohier de Grandpré (1761–1846) // Circulation des hommes et des idées à l’époque révolutionnaire. 130e congrès national des sociétés historiques et scientifiques, La Rochelle, 2005. P. 113–120.

Loménie L. de. Les Mirabeau: nouvelles études sur la société française au XVIIIe siècle. P, 1891. Vol. V.

Louigot A. Baudot et St-Just ou les secret de la force des choses. P, 1976.

Lucas-Dubreton J. Le comte d’Artois. Charles X. Le prince, l’émigré, le roi. P, 1962.

Madelin L. Rois en exil. Les Bourbons émigrés (1789–1814) // Revue de deux mondes. 1908. T. XLV. P. 421–443.

Mallet B. Mallet du Pan and the French Revolution. L., 1901.

Merlin R. Merlin de Thionville d’après des documents inédits. P, 1927.

Mézières A. Mirabeau, d’après un livre récent // Revue de deux mondes. 1891. Vol. 105. Maj-June. P. 795–824.

Mignet M. Sieyès, sa vie et ses travaux // Revue de deux mondes. 4eme série. 1837. T. IX. P. 5–22.

Mitchell H. The underground war against revolutionary France. The Missions of William Wickham 1794–1800. Oxford, 1965.

Morgan G. The True La Fayette. Philadelphia, 1919.

Nettement A. Vie de Marie-Thérèse de Fr., fille de Louis XVI. 3ème éd. P, 1872.

Notice historique sur l’exhumation du corps du lieutenant-général comte de Précy. Lyon, 1822.

col1_0M., comte de. Les Fiançailles de Madame Royale, fille de Louis XVI, et la première année de son séjour à Vienne, d’après des documents nouveaux. P, 1912.

Pingaud L. J.-B. Courvoisier, professeur à l’Université de Besançon (1749–1803). Extrait des Mémoires de la Société d’Emulation de Doubs. Séance du 10 juin 1883. S. l., s. d.

Poidebard R. La vie agitée d’Imbert-Colomès. Lyon, 1942.

Roider K. A., Jr. Baron Thugut and Austria’s Response to the French Revolution. Princeton, 1987.

Rose J. H. Pitt and Napoleon: Essays and Letters. L., 1912.

Rozoir Ch. du. Le dauphin, fils de Louis XV et père de Louis XVI et de Louis XVIII, ou Vie privée des Bourbons. P, 1815.

Rousselin A. Vie de Lazare Hoche, général des armées de la République française. P, an VIII.

Sommervogel C. Un ministre de l’Intérieur sous le Directoire// Études religieuses, historiques et littéraires par des Pères de la Compagnie de Jésus. P, 1868. Vol. 2. P. 428–457.

Turquan J. La Dernière Dauphine Madame duchesse d’Angoulême 1778–1851. P, 1903.

Turquan J. Souveraines et grandes dames: les favorites de Louis XVIII. P, 1899.

Turquan J., Auriac J. de. Monsieur le comte d’Artois (Charles X). P, 1928.

Valon A. de. Marquis de Favras // Revue de deux mondes. 1851. Vol. 10. Р. 1091–1135.

Watel F. Jean-Guilhaume Hyde de Neuville (1776–1857). Conspirateur et diplomate. Р., 1997.

Zylberberg M. Des affaires de l’administration. Un échec de François Cabarrus // L’Espagne, l’État, les Lumières. Mélanges en l’honneur de Didier Ozanam. Madrid; Bordeaux, 2004. Р. 109–119.

Работы о контрреволюции и эмиграции

Бовыкин Д. Ю. «Ничего не забыли и многому научились…»: проекты реставрации монархии в 1799 г. // Французский ежегодник. 2005. М., 2005. С. 223–258.

Бовыкин Д. Ю. «Я думаю по-иному…» Людовик XVIII и конституционные монархисты (1795–1799) // Европа. Международный альманах. Тюмень, 2005. Вып. 5. С. 101–113.

Бовыкин Д. Ю. Эмигрантский корпус Конде на русской службе. Письмо Павла I принцу Конде (3 августа 1797 г.) // Россия и Франция. XVIII–XX века. М., 2006. Вып. 7. С. 77–86.

Вайнштейн О. Л. Очерки по истории французской эмиграции в эпоху Великой Революции (1789–1796). Харьков, 1924.

Васильев А. А. Роялистский эмигрантский корпус принца Конде в Российской империи // Великая Французская революция и Россия. М., 1989. С. 314–329.

Егоров В. И. Корпус Конде в документах РГВИА. 2013 // [Электронный ресурс]. Открытый доступ. URL: https://yadi.sk/i/fdYkiThOc5zFt (дата обращения: 31.07.2016).

Левин И. Д. Эмиграция французской революции. Берлин, 1923.

Рождественский ИД. Вандейское восстание в представлении депутатов Национального Конвента // Новая и новейшая история. 2014. № 1. С. 231–239.

Сироткин В. Г. Абсолютистская реставрация или компромисс с революцией? // Великая французская революция и Россия. М., 1989. С. 273–288.

Щепкина Е. М. Армия роялистов в России // Журнал Министерства народного просвещения. 1889, январь. Ч. CCLXI. С. 36–79.

Agay F. de. A European Destiny: the Armée de Condé, 1792–1801 // The French Émigrés in Europe and the Struggle against révolution, 1789–1814. Р. 28–42.

Antoine (de Saint-Gervais) A. Histoire des émigrés français depuis 1789 jusqu’en 1828. Р., 1828. 3 vols.

Augris F. Vendéens et républicains dans la Guerre de Vendée. 1793–1796. Cholet, 1993. T. 1.

Baldensperger F. Le mouvement des idées dans l’émigration française, 1789–1815. Р., 1924. Vol. 1–2.

Baldensperger F. Les mouvements de idées dans l’émigration française. Р., 1914.

Bertaud J.-Р. Les royalistes et Napoléon. 1799–1816. Р., 2009.

Blanc L., Crétineau-Joly J. Les guerres de Vendée. Grande Guerre pour Louis XVII. Р., 1960.

Bourdin F. Les résistances royalistes au Directoire // Révoltes et révolutions en Amérique et en Europe (1773–1802). P., 2005. P. 96–116.

Burrows S. The émigrés and conspiracy in the French Revolution, 1789-99 // Conspiracy in the French Revolution / Ed. by P. R. Campbell, Th. E. Kaiser and M. Linton. Manchester, 2007. P. 150–171.

Calan Ch., comte de. Les énigmes de Quiberon et les partis politiques pendant la Révolution // Revue des sciences politiques. 47ème année. T. LV. Avril-Juin 1932. P. 204–228.

Carpenter K. London: Capital of the Emigration // The French Émigrés in Europe and the Struggle against revolution, 1789–1814 / Ed. by K. Carpenter & Ph. Mansel. L, 1999. P. 43–67.

Carpenter K. Refugees of the French Revolution. Émigrés in London, 1789–1802. L, 1999.

Carré H. Le Journal d’émigration de Louis, marquis Aymer de la Chevalerie. Extrait du Bulletin de la Société des Antiquaires de l’Ouest (troisième trimestre 1933). Poitiers, 1933.

Caudrillier G. L’Association royaliste de l’Institut philanthropique à Bordeaux, et la conspiration anglaise en France pendant la 2e coalition. P, 1908.

Challamel A. Les clubs contre-révolutionnaires: cercles, comités, sociétés, salons, réunions, cafés, restaurants et librairies. P, 1895.

Clohars-Camoet G. de. Le chevalier de Tinténiac et la Chouannerie // Revue de Bretagne. Janvier 1912. T. XLVII. P. 5–36, 117–139.

Conspiracy in the French Revolution / Ed. by P. R. Campbell, Th. E. Kaiser and M. Linton. Manchester, 2010.

Cretineau-Joly J. Histoire de la Vendée militaire. P, 1840–1843. T. Il — III.

Cretineau-Joly J. Histoire des trois derniers princes de la maison de Condé. P, 1867.2 vol.

Daudet E. Histoire de l’émigration pendant la Révolution française. P, 1904–1907. 3 vols.

Daudet E. Histoire de l’émigration. Les Bourbons et la Russie pendant la Révolution française (d’après des documents inédits). P, 1886.

Diesbach G. de. Histoire de l’émigration. 1789–1814. P, 1998.

Dupuy R. Le roi et la Contre-Révolution: de la chevauchée répressive au providentialisme réactionnaire // The French revolution and the creation of modem political culture. Oxford, 1988. Vol. 2. The political culture of the French Revolution. P. 193–203.

Durey M. Lord Grenville and the «Smoking gun»: the plot to assassinate the French Directory in 1798–1799 reconsidered // The Historical Journal. Vol. 45. № 3. 2002. P. 547–568.

Durey M. William Wickham, Master Spy: The Secret War Against the French Revolution. Abingdon-N.Y., 2016. 2nd ed.

Ecquevilly A.-F. Hennequin, marquis de. Campagnes du corps sous les ordres de Son Altesse Sérénissime Mgr le Prince de Condé. P, 1818. 3 vol.

Extrait historique de la légion royale des Pyrénées, composée des émigrés français qui se trouvaient en Espagne en 1793, et formée par M. le Mis de Saint-Simon, pour le service de Sa Majesté Catholique; par un volontaire de ladite légion. Londres, 1818.

Fomeron H. Histoire générale des émigrés pendant la Révolution française. P., 1884–1890. 3 vols.

Fureix E. Regards sur le(s) regicide(s), 1814–1830. Restauration et recharge contre-révolutionnaire // Mémoires et miroirs de la Révolution française. Siècles. Cahiers du Centre d’histoire «Espaces et cultures», Clermont-Ferrand. Université Biaise Pascal-Clermont-Ferrand II. 2006. N 23. P. 31–45.

Gengembre G. La Contre-Révolution ou l’histoire désespérante. P, 1989. Godechot J. La contre-révolution. Doctrine et action. 1789–1804. P, 1961 (reéd. 1984, 2000).

Gomis S. Les écrits du «for privé» du clergé émigré // AHRF. 2009. № 335. P. 183–204.

Hôpel T. L’attitude des rois de Prusse a l’égard des émigrés français durant la Révolution // AHRF 2001. № 323. P. 21–34.

Hutt M. Chouannerie and Counter-Revolution: Puisaye, the Princes and the British Government in the 1790s. Cambridge, 1983. 2 vol.

Hutt M. La prétendue pacification de l’an III. Considérations critiques sur la situation en Bretagne à la veille de Quiberon // AHRF. 1966. № 186. P. 485–521.

La Sicotière L. de. Les articles secrets. La pacification de la Vendée en 1795 // Revue des questions historiques. 1881. T. XXIX. Janvier. P. 186–245.

Lapointe LA. L’image contre-révolutionnaire: l’hagiographie royale // Études françaises. 1989. Vol. 25. № 2–3. P. 223–233.

Lebon A. L’Angleterre et l’émigration française de 1794 à 1801. P, 1882. Lemarchand G. Une contre-révolution impossible: le pays de Caux face à la Basse-Normandie. 1793–1800 // Les résistances à la Révolution. P, 1987. P 106–115.

Lenotre G. Les agents royalistes en France au temps de la Révolution et l’Empire. L’affaire Perlet // Revue de deux mondes. 1922. T. 7. P 126–152, 349–382, 847–880.

Mansel Ph. From Coblenz to Hartwell: the Émigré Government and the European powers, 1791–1814 // The French Émigrés in Europe and the Struggle against revolution, 1789–1814. Ed. by K. Carpenter & Ph. Mansel. L., 1999. P 1-27.

Maricourt A. de. L’armée de Condé. Le marquis de Bouthillier et ses Mémoires // Revue des questions historiques. 3e série. 1925. T. VI. P. 336–363.

Martin J.-Cl. Contre-Révolution, Révolution et Nation en France. 1789–1799. P, 1998.

Martin J.-Cl. Sur le traité de paix de La Jaunaye, février 1795. Les conditions d’un compromis // Annales de Bretagne et de Pays de l’Ouest. 1997. T. 104. N 1. P 73–88.

Mauzaric Cl. Autopsie d’un échec: la résistance à l’anti-révolution et la défaite de la contre-révolution // Les résistances à la Révolution. P, 1987. P 237–244. Muret Th. Histoire de l’armée de Condé. P, 1844. T. 1.

Osen J. L. Royalist Political Thought During the French Revolution. Westport, 1995.

Pestel F. Monarchiens et monarchie en exil: conjonctures de la monarchie dans l’émigration française. 1792–1799 // AHRF. 2015. № 382. P. 3–29.

Pitre-Chevalier P.-M.-F. Histoire des guerres de la Vendée. Р., 1851.

Plongeron B. Soumission aux lois de la République? La fin d’un consensus politique parmi les évêques émigrés (1795–1802) // Religion et Révolution. Р., 1994. Р. 171–181.

Rance K. Contre-révolution, réseaux et «exopolitie» // La Fayette, entre deux mondes. Clermont-Ferrand, 2009. Р. 111–128.

Richet D. La monarchie au travail sur elle-même? // The French révolution and the création of modem political culture. Oxford, 1987. Vol. 1. The Political culture of the Old Régime. Р. 25–39.

Rufer A. En complément des Dropmore Papiers // AHRF. 1958. № 153. Р. 14–43.

Santi M. L. de. Notes et documents sur les intrigues royalistes dans le Midi de la France, de 1792 à 1815 // Mémoires de l’Académie des sciences, inscriptions et belles-lettres de Toulouse. 1916. Onzième série. T. IV. Toulouse, 1916. Р. 37–114.

Schaller Н. de. Le régiment de Roll au service de l’Angleterre // Revue historique vaudoise. 1893. № 4. Р. 97–114.

Sorel A. Catherine II et la Révolution française // Sorel A. Essais d’histoire et de critique. Р., 1883.

Sottocasa-Cabanel V. Révolution, Contre-Révolution et mémoire collective en terre de frontière religieuse. Le sud du Massif central // La Contre-Révolution en Europe. Rennes, 2001. Р. 61–75.

Spronck M. Les projets de la réaction monarchique pendant la révolution // La Révolution française. T. 9. Juillet-Décembre 1885. Р. 44–71.

col1_0 France 1789–1815. Révolution and Counterrevolution. London, 1988. 2nd ed.

Thureau-Dangin Р. Royalistes & Républicains. Р, 1874.

Vidalenc J. Les émigrés français. 1789–1825. Caen, 1963.

Vingtrinier Е. La Contre-Révolution: première période 1789–1791. Р., 1924–1925. 2 vols.

Wagner M. La lutte contre la Révolution, impérialisme et balance des pouvoirs: les élites britanniques et la guerre contre la France révolutionnaire // La Contre-Révolution en Europe. Rennes, 2001. Р. 175–182.

Winock M. L’héritage contre-révolutionnaire // L’histoire de l’extrême droite en France. Р., 1993. Р. 17–49.

Работы о Термидоре и Директории

Бачко Б. Как выйти из Террора? Термидор и революция. М., 2006.

Бовыкин Д. Ю. Накануне 18 фрюктидора (анатомия одного государственного переворота) // Французский ежегодник. 2009. М., 2009. С. 83–118.

Бовыкин Д. Ю. Повесть о том, как генерал Гош отправился в Ирландию, а оказался в Париже // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории — 2010–2013 / под ред. О. И. Тогоевой и И. Н. Данилевского. Вып. 10. М., 2015. С. 151–186.

Бовыкин ДЮ. Революция окончена. Итоги Термидора. М., 2005.

Бовыкин ДЮ. Термидор, или Миф о конце Революции // Вопросы истории. 1999. № 3. С. 149–161.

Добролюбский К. Вандемьерский мятеж (1795 г.) // Труды Одесского государственного университета. История. Одесса, 1939. T. 1.

Добролюбский К. П. Экономическая политика термидорианской реакции. М.; Л., 1930.

Кареев Н. И. Борьба парижских секций против декретов 5 и 13 фрюктидора III года. По архивным источникам. СПб., 1915.

Кареев Н. И. Было ли парижское восстание 13 вандемьера IV года роялистическим? Харьков, 1914.

Матъез А. Термидорианская реакция. М.; Л., 1931.

Милютин Д. А., Михайлов-Данилевский А. И. История войны России с Францией в царствование Павла I в 1799 году. СПб., 1852. T. I.

Погосян В. А. Переворот 18 фрюктидора V года во Франции. Ереван, 2004.

Тарле Е. В. Жерминаль и прериаль. М., 1957.

Baczko В. Briser la guillotine. Une amnistie thermidorienne // Crime, Histoire & Sociétés / Crime, History & Societies. Vol. 8. № 2. 2004. Р. 5–31.

Ballot Ch. Le Coup d’état du 18 fructidor an V: rapports de police et documents divers. Р., 1906.

Bourdin Ph. Le Puy-de-Dôme sous le Directoire. Clermont-Lerrand, 1990.

Bovykine D. La Commission des Onze devant l’opinion publique // La République directoriale. Actes du colloque de Clermont-Lerrand (22, 23 et 24 mai 1997). Clermont-Lerrand, Société des Études Robespierristes, 1998. T. 1. Р. 193–205.

Bovykine D. Le pouvoir exécutif dans la constitution de l’an III // Mélanges Michelle Vovelle. Volume de l’Institut d’Histoire de la Révolution Française. Sur la Révolution. Approches plurielles. Paris, Société des Études Robespierristes, 1997. Р. 291–297.

Bovykine D. Les décrets de «deux tiers», l’ambition du pouvoir, ou une mesure indispensable // Le tournant de l’an III. Réaction et Terreur blanche dans la France révolutionnaire. 120e congrès national des sociétés historiques et scientifiques (Aix-en-Provence, 23–29 octobre 1995). Aix-en-Provence, 1997. Р. 43–53.

Fuoc R. La réaction thermidorienne à Lyon (1795). Lyon, 1989.

Gainot B. 1799, un nouveau Jacobinisme? Р., 2001.

Granier de Cassagnac A. Histoire du Directoire. Р., 1851. 2 vol.

Hutt M. La prétendue pacification de l’an III. Considérations critiques sur la situation en Bretagne à la veille de Quiberon // AHRF 1966. № 186. Р. 485–521.

Issartel J.-L. La réaction de l’an III au cœur d’un foyer de la moyenne vallée du Rhône // Le tournant de l’an III. Р. 509–528.

Langlois Cl. Le plébiscite de l’an VIII ou le coup d’état du 18 pluviôse an VIII // AHRF 1972. № 207. Р. 43–65; № 208. Р. 231–246; № 209. Р. 390–415.

Lefebvre G. La France sous le Directoire. Р., 1984.

Lefebvre G. Les thermidoriens. Р., 1951.

Lyons M. France under the Directory. Cambridge, 1975.

Mathiez A. Le Directoire. Р., 1934.

Meynier A. Les coups d’état du Directoire. I. Le dix-huit fructidor an V (4 septembre 1797). Р., 1927.

Mitchell Н. Vendémiaire, a revaluation // The Journal of Modern History. September 1958. Vol. XXX. N 3. Р. 191–202.

Moulinas R. Le département du Vaucluse en 1795: la contre-révolution en marche? // Le tournant de Lan III. P. 529–538.

Ozouf M. Thermidor ou le travail de l’oubli // Ozouf M. L’Ecole de la France. Essais sur la Révolution, l’utopie et l’enseignement. P., 1984. P. 91–108.

Pierre V. La terreur sous le Directoire. Histoire de la persécution politique et religieuse après le coups d’État du 18 fructidor (4 septembre 1797) d’après les documents inédits. P, 1887.

Pierre V. Le 18 fructidor. Documents pour la plupart inédits. P, 1893.

Pingaud L. Une négociation secrète sous le Directoire. L’Affaire de Besançon // Revue d’histoire diplomatique. 1894. Vol. 8. P. 341–363.

Sciout L. Le Directoire. P, 1895–1897. 4 vol.

Troper M. Terminer la Révolution / La Constitution de 1795. P, 2006. Suratteau J.-R. Les élections de l’an IV // AHRF. 1951. № 4. P. 374–393; 1952. № 1. P. 32–62.

Suratteau J.-R. Les élections de l’an V aux Conseils du Directoire // AHRF. 1958. № 5. P. 21–63.

Suretteau J.-R. Les élections de l’an VI et le «coup d’état du 22 floréal» (11 mai 1798). P, 1971.

Woronoff D. La République bourgeoise de Thermidor à Brumaire. 1794–1799. P, 1972.

Dmitry Bovykin The King without a Kingdom. Louis XVIII and the French royalists in 1794–1799. Moscow: Politicheskaya enciclopediya, 2016. (World of the French Revolution)

The book deals with the important period of 1794–1799 in the life and work of the leader of the French royalist movement, Louis-Stanislas-Xavier, Count of Provence, proclaimed in 1795 the king Louis XVIII. In France, the Thermidor and the Directory periods were characterized by a weariness from the republic and nostalgia for the monarchy. The royalists repeatedly won the elections to the legislature, and the restoration of the monarchy seemed not only possible, but rather inevitable. All these years being in exile, Louis XVIII did everything he could to restore the monarchy and to regain the throne of his ancestors. The study is centered on his projects and plans, his entourage and intrigues, his struggle for international recognition and his work upon the laws for the renewed French monarchy. Close attention is paid to his leadership of the royalist movement, the successes and downfalls of the supporters of the restoration. The book is based on a wide range of French, English and Russian archival documents.

Научное издание

Мир Французской революции

Бовыкин Дмитрий Юрьевич

Король без королевства

Людовик XVIII и французские роялисты

в 1794–1799 гг.

Ведущий редактор Н. А. Волынчик

Редактор Е. А. Кочанова

Художественный редактор Л. К. Сорокин

Художественное оформление А. Ю. Никулин

Технический редактор М. М. Ветрова

Выпускающий редактор Н. Н. Доломанова

Компьютерная верстка М. М. Ветрова

ЛР № 066009 от 22.07.1998. Подписано в печать 15.12.2016

Формат 60x90/16. Усл. печ. л. 45

Тираж 1000 экз. Заказ 9218

Издательство «Политическая энциклопедия»

127018, Москва, 3-й проезд Марьиной Рощи, д. 40, стр. 1

Тел.: 8 (499) 685-15-75 (общий, факс),

8 (499) 709-72-95 (отдел реализации)

Отпечатано в АО «Первая Образцовая типография»

Филиал «Чеховский Печатный Двор»

142300, Московская область, г. Чехов, ул. Полиграфистов, д. 1

Сайт: www.chpd.ru, E-mail: sales@chpd.ru, тел. 8(499)270-73-59

Комментарии

1

Thiers А. Histoire de l’Empire. P. 1867. Vol. 4. Р. 384. Видимо, потому что в воззвании от 1 марта 1815 г. «К генералам, офицерам и солдатам армии» было сказано: «Всего за несколько месяцев своего правления Бурбоны смогли убедить вас, что они ничего не забыли и ничему не научились». Впрочем, подписи Наполеона под этим воззванием не стоит. Archives parlementaires. 2ème série. Р, 1869. T. XIV. Р. 353.

2

Бурбоны, якобы сказал он, «неисправившиеся и неисправимые, полны предрассудков Старого режима». См., например: Карташев Б., Муравьев В. Пестель. М., 1958. С. 64; Чулков Г. И. Императоры: психологические портреты. М., 1991. С. 122. Есть упоминание о том, что Александр произнёс эту фразу в салоне мадам де Сталь (Дурылина С. Г-жа де Сталь и ее русские отношения // Литературное наследство. Т. 33–34. М., 1939. С. 289). В том же издании приводится и окончание фразы: «Либеральные взгляды у одного герцога Орлеанского, на остальных надеяться нечего». Однако вновь без указания источника. Видимо, на русском эта фраза восходит к книге Н. К. Шильдера (Шильдер Н. К. Император Александр I, его жизнь и царствование. СПб., 1905. T. III. С. 231). На французском же ее цитируют как сказанную в разговоре как с мадам де Сталь (Gautier P. Madame de Staël et Napoléon. Р., 1903. Р. 360), так и с Лафайетом ([Loménie, L. de.] Galerie des contemporains illustres par un home de rien. Р., 1842. Vol. 5. Р. 115), но всякий раз без ссылки на источник. Отгадка оказалась проста: Лафайет в своих мемуарах пишет о том, что эта фраза была произнесена в разговоре между ним и русским императором, а происходил этот разговор в салоне мадам де Сталь (Lafayette, marquis de. Mémoires, correspondance et manuscrits du général La Fayette. Р; Leipzig, 1838. Vol. 5. Р. 311).

3

В многочисленных «мемуарах» Талейрана она действительно встречается. См., например: Extraits des mémoires du prince de Talleyrand-Périgord: ancien évêque d’Autun. Р., 1839. Vol. 3. Р. 23.

4

В письме, отправленном им из Лондона известному швейцарскому публицисту Ж. Малле дю Пану, рассказывая об обстановке, царившей при дворе брата Людовика XVIII графа д’Артуа, де Пана с грустью отмечал: «Все неисправимы; никто не может ничего забыть и чему-либо научиться». Цит. по: Malouet P. V. Mémoires de M. Malouet publiés par son petit-fils le baron Malouet. Р, 1874. Vol. 2. Р. 458.

5

Desmarest P.-M. Témoignages historiques ou quinze ans de haute police sous Napoléon. Р, 1833. Р. 112.

6

«Les courtisans qui l’entourent n’ont rien oublier, et n’ont rien appris». Dumouriez Ch. F. Examen impartial d’un écrit intitulé Déclaration de Louis XVIII, Roi de France et de Navarre. 15 septembre 1795. Hambourg, 1795. Р. 40.

7

Тарле Е. В. Жерминаль и прериаль. М., 1957. С. 67, 70.

8

Так называли тех членов Национального Конвента, которые голосовали за казнь Людовика XVI.

9

Desmoulins С. Fragment (l’Histoire secrète de la Révolution // Œuvres de Camille Desmoulins. P., 1874. T. 1. Р. 309.

10

Madame Roland à Henry Bancal. Paris, 1 juillet 1791 // Lettres autographes de madame Roland, adressées à Bancal-des-Issarts, membre de la Convention. P., 1835. Р. 268.

11

История Европы. M., 2000. T. 5. С. 189 (автор раздела Е. В. Киселева).

12

Особенно привлекает исследователей, в частности, бегство Людовика XVI и Марии-Антуанетты в 1791 г. и связанные с этим события. Из последних работ см., например: Стегний П. «Прощайте, мадам Корф». М., 2009; Ozouf M. Varennes: La mort de la royauté (21 juin 1791). P., 2011; Gildard G. La berline, le retour de Varennes. Р., 2014.

13

Десятки исследований по истории Вандеи выходят и в региональных, и в центральных французских издательствах. См., например: Secher R. La Vendée-Vengé. Р., 2006 (réed.); Martin J.-Cl. La guerre de Vendée: 1793–1800. Р., 2014. Не миновало увлечение Вандеей и отечественных исследователей: Летчфорд С. Е. Вандейская война 1793–1796 гг. Некоторые теоретические проблемы // Новая и новейшая история. Межвузовский сборник научных трудов. Саратов, 1998. С. 59–81; Мягкова Е. М. «Необъяснимая Вандея»: сельский мир на западе Франции в XVII–XVIII веках. М., 2006; Рождественский ИД. Вандейское восстание в представлении депутатов Национального Конвента // Новая и новейшая история. 2014. № 1. С. 231–239.

14

Если во Франции наблюдается значительное угасание интереса к этому сюжету, то в нашей стране, напротив, в последние два десятилетия им занимались относительно активно. См., например: Сергиенко В. Ю. Французская революция глазами конституционных монархистов (опыт эмиграции) // Французский ежегодник. 2001. М., 2001. С. 187–200; Она же. Французские конституционные монархисты в эмиграции: группа Мунье, Малуэ, Малле дю Пана в 1794–1795 годах // Всеобщая история. Современные исследования. Брянск, 2002. Вып. 11. С. 63–71; Митрофанов А. А. Граф д’Антрэг: слуга пяти королей и трех императоров // Новая и новейшая история. 2007. № 2. С. 188–200; Ростиславлев Д. А. Людовик XVIII и политическая программа французской эмиграции в эпоху революции конца XVIII в. (по материалам Архива внешней политики Российской империи) // Французский ежегодник. 2000. М., 2000. С. 176–200.

15

Насколько мне известно, существуют всего две научные биографии Людовика XVIII: Mansel Ph. Louis XVIII. L, 1981 (réed. 1983, 1999, 2005); Lever Е. Louis XVIII. Р., 1988 (reéd. 1993, 1997, 2006, 2007, 2012), и нет ни одного научного биографического исследования о графе д’Артуа, будущем Карле X.

16

См., например: Thureau-Dangin P. Royalistes & Républicains. P., 1874; col1_0 France 1789–1815. Revolution and Counterrevolution. L., 1988. 2nd ed.

17

См., например, книги Э. Доде: Daudet E. Histoire de l’émigration. Les Bourbons et la Russie pendant la Révolution française (d’après des documents inédits). P., 1886; Idem. Histoire de l’émigration pendant la Révolution française. R, 1904–1907. 3 vol.; и др.

18

См., например: Fryer W. R. Republic or Restoration in France? 1794–1797. D’André and the Politics of French Royalism. Manchester, 1965; Mitchell H. The underground war against revolutionary France. The Missions of William Wickham 1794–1800. Oxford, 1965; Duckworth C. The d’Antraigues Phenomenon: The Making and Breaking of a Revolutionary Royalist Espionage Agent. Newcastle Upon Tyne, 1986.

19

Sparrow E. Secret Service. British Agents in France. 1792–1815. The Boydell Press, 1999.

20

Conspiracy in the French Revolution / Ed. by Th. E. Kaiser and M. Linton. Manchester, 2010.

21

Робеспьер М. Избранные произведения в трёх томах. М., 1965. T. 1. С. 245–246.

22

Langloys J. Th. Des gouvernemens qui ne conviennent pas à la France. Р., 1795. Р. 1.

23

Lucas C. Résistances populaires à la Révolution dans le sud-est // Mouvements populaires et conscience sociale, XVIe-XIXe siècles. Р., 1985. Р. 473–485.

24

Lyons М. France under the Directory Cambridge, 1975. P. 2.

25

Впрочем, очень сложно сказать, на чём именно они основаны. Потратив во второй половине 1990-х гг. немало усилий на то, чтобы встретиться с одним из историков, написавшим в своей монографии, что реставрация монархии в 1795 г. была весьма вероятна, я в ответ на вопрос, почему он так считает, с изумлением услышал: «Мне так кажется. Буду только рад, если кто-нибудь это докажет».

26

Furet F. La Révolution. De Turgot à Jules Ferry. 1770–1880. P., 1988. Р. 169, 170.

27

Mansel Ph. Louis XVIII. Guilgford, 1999. Р. 110.

28

Godechot J. La contre-révolution. Doctrine et action. 1789–1804. Р., 1961 (reéd. 1984, 2000).

29

Подробнее см.: Бовыкин Д. Ю. Революция окончена? Итоги Термидора. М., 2005.

30

Godechot J. Ор. cit. Р. 407.

31

Ф. Пестель в своём исследовании о монаршьенах, то есть сторонниках конституционной монархии по английскому образцу, выдвигает слово «роялисты» как самоназвание для тех, кто выступал «за древнюю конституцию» (Pestel F. Monarchiens et monarchie en exil: conjonctures de la monarchie dans l’émigration française. 1792–1799 // Annales historiques de la Révolution française (далее — AHRF). 2015. № 382. Р. 5). Мне этот термин видится существенно шире.

32

Réimpression de l’Ancien Moniteur (далее — Moniteur). P., 1840. Vol. 15. Р. 286.

33

См., например: Левер Э. Мария-Антуанетта. Ростов-на-Дону, 1997. С. 392.

34

Набившаяся в комнату толпа стала тогда причиной сильной духоты, осложнившей состояние королевы; к тому же из-за большого скопления народа ей не смогли даже толком оказать медицинскую помощь.

35

Левер Э. Указ. соч. С. 226.

36

Journal de Louis XVI / Publié par Louis Nicolardot. P., 1873. P. 43.

37

Correspondance inédite de Marie-Antoinette publiée sur les documents originaux par le comte Paul Vogt d’Hunolstein. Р, 1864. Р. 132–133.

38

B 1808 г. башня, где содержались узники, была разрушена.

39

О духе законов. Кн. 12. Гл. XIX. Цит. по: Монтескье Ш. Избранные произведения. М., 1955. С. 330–331.

40

Archives parlementaires. 1ère série (далее — AP). Р, 1898. T. LIII. Р. 281.

41

«Отсюда двойственность в историографии, позволяющая называть Луи-Шарля и дофином, поскольку он не правил, и Людовиком XVII, поскольку он законным образом занял трон после смерти отца. Монархисты употребляют в этом случае формулировку „Людовик XVII по праву (de droit)“».

42

Journal d’émigration du Prince de Condé. 1789–1795. Publié par le Comte de Ribes. Р, 1924. Р. 360.

43

Benzaken J.-Ch. Quelques éclaircissements sur la monnaie du siège de Toulon (1793) // Revue numismatique. 1988. Vol. 6. N 30. Р. 197–206.

44

Cottin Р. Toulon et les anglais en 1793. Р., 1898. Р. 44.

45

Blanc L., Crétineau-Joly J. Les guerres de Vendée. Grande Guerre pour Louis XVII. Р., 1960.

46

Moniteur. Vol. 15. Р. 817.

47

Ibid. Р. 823.

48

Recueil des actes du Comité de salut public, avec la correspondance officielle des représentants en mission et le registre du conseil exécutif provisoire publié par F.-А. Aulard. Р., 1892. Vol. 5. Р. 141.

49

Истинное отношение Симона к дофину — сюжет для отдельного исследования. Однако мне представляется, что хотя фигура Симона и получила в литературе известный налет демоничности, слова Мерсье весьма похожи на правду, что, впрочем, нисколько не заставляет видеть в Симоне алкоголика или дегенерата.

50

Mercier L.-S. Le nouveau Paris. Р., 1994. Р. 330.

51

Тэн И. Происхождение современной Франции. T. IV. Революционное правительство. СПб., 1907. С. 199.

52

Moniteur. Р., 1840. Vol. 17. P. 72.

53

Ibid. P. 103–104.

54

AP. Р., 1906. T. LXX. Р. 91. Col. I.

55

Ibid. Р. 101. Col. I.

56

Ibid. Р. 107. Col. I-108. Col. I.

57

Принцесса так и не покинет страну: после суда над королевой она также предстанет перед Революционным трибуналом и взойдёт на эшафот.

58

Père Duchesne. 1793. № 269. P. 6–7.

59

Moniteur. Vol. 17. Р. 533.

60

Procès criminel de Marie-Antoinette de Lorraine, archiduchesse d’Autriche… Р., an II Р. 34–35.

61

Moniteur. Р, 1841. Vol. 18. Р. 512.

62

Черкасов П. П. Екатерина II и Людовик XVI. М., 2001. С. 497.

63

Moniteur. Vol. 18. P. 601.

64

Ibid. Р. 602.

65

Moniteur. Vol. 19. Р. 220.

66

AP. Р, 1962. T. LXXXIV. Р. 473

67

Moniteur. Vol. 19. Р. 715.

68

В конце 1793 и начале 1794 г. Дрейк переправлял в Англию бюллетени с важнейшей разведывательной информацией о том, что происходило внутри Франции. Большая её часть с трудом перепроверяется, что заставляет многих историков видеть в этих бюллетенях фантазии одного из роялистских агентов. В своё время А. Матьез приложил немало усилий, чтобы разобраться, что в «бюллетенях Дрейка» правда, а что нет, и пришёл к выводу, что, по крайней мере, часть сведений истинна, а Комитет общественного спасения был всерьёз обеспокоен утечкой информации. В настоящее время считается, что источником для «бюллетеней Дрейка» частично служили «бюллетени графа д’Антрэга», приближённого графа Прованского, речь о котором пойдёт далее. Ж. Годшо полагает, что д’Антрэг, информируя и дезинформируя европейские дворы, преследовал и политические цели: убедить в том, что реставрация возможна, но не силами конституционных монархистов. Иными словами, информация и тех и других бюллетеней нуждается в проверке, однако современники им доверяли. См.: Godechot J. Op. cit. Ch. X. Les réseaux de renseignements.

69

Historical Manuscripts commission. Report on the Manuscripts of J. B. Fortescue, Esq., preserved at Dropmore. L., 1894. Vol. II.

70

Moniteur. Р., 1841. Vol. 20. Р. 143–144.

71

La Société des Jacobins recueil de documents pour l’histoire du club des Jacobins de Paris par Е-A. Aulard. Р., 1897. Vol. 6. Р. 48.

72

Ibid. Р. 543–544.

73

Арман-Франсуа, граф д’Алонвиль (Allonville) (1764–1853) — французский роялист, офицер, рыцарь Мальтийского ордена. В 1791 г. эмигрировал и присоединился к армии принца Конде. В 1792–1794 гг. во Франции, затем вновь эмигрировал. В 1795 г. полковник в армии Конде, кавалер Ордена Святого Людовика. В 1828 г. окончательно вернулся во Францию и посвятил остаток жизни историческим сочинениям.

74

Флоримон Клод Мерси, граф д’Аржанто (1727–1794) — австрийский дипломат, в 1766–1790 гг. посол в Париже, играл роль наставника Марии-Антуанетты.

75

Балтазар-Франсуа Бартелеми (1747–1830) — карьерный дипломат, до Революции долгое время занимал важный пост во французском посольстве в Лондоне. В 1791 г. назначен послом в Женеву, сыграл значительную роль в заключении в 1795 г. Базельских мирных договоров. В 1797 г. избран членом Директории, однако из-за подозрений в роялизме потерял своё место в результате переворота 18 фрюктидора V года Республики. Депортирован в Гвиану, откуда бежал в Англию и вернулся во Францию уже после переворота 18 брюмера. Сенатор (1800), граф Империи (1808). Один из составителей Хартии 1814 года. При Реставрации маркиз и пэр Франции.

76

Mémoires tirés des papiers d’un homme d’État sur les causes secrètes qui ont déterminé la politique des cabinets dans les guerres de la Révolution. Р., 1828. Vol. 2. Р. 309–310.

77

Becquet H. L’emprisonnement de la famille royale au Temple // Hypothèses 2007 — Travaux De L’Ecole Doctorale D’Histoire De L’Université Paris I Panthéon-Sorbonne. Р., 2008. Р. 197; Idem. Marie-Thérèse de France. L'orpheline du temple. Р., 2012. Р. 71–72.

78

Матьез A. Новое о Дантоне. M.; Л., 1928. С. 142–145.

79

Historical Manuscripts commission. Vol. II. Р. 564.

80

Ibid. Р. 576–577.

81

Подробнее см.: Roche X. de. Louis XVII. Р., 1986. Р. 384–386. Исследование Ксавье де Роша — одно из самых солидных в историографии загадки Людовика XVII. На его страницах де Рош приводит сотни документов и ссылок на конкретные источники, подвергая их, в отличие от многих других авторов, критическому анализу.

82

Angoulême M.-T.-Ch. Relation de la captivité de la famille royale à la Tour du Temple: publiée pour la première fois dans son intégrité et sur un manuscrit authentique. Р., 1862. Р. 113–114.

83

Подробнее см.: Бочко Б. Как выйти из Террора? Термидор и революция. М., 2006. Гл. 1: Робеспьер-король…

84

АР. P., 1905. T. LXVII. Р. 468. Col. II.

85

Архив внешней политики Российской Империи (далее — АВПРИ). Ф. 35. Сношения России с Англией. Оп. 35/6. 1795 г. Д. 450. Л. 64 об.

86

Если не указано иное, при описании жизненного пути Людовика XVIII я основывался на книгах: Lever E. Louis XVIII. Р, 1988; Lucas-Dubreton J. Louis XVIII. Le prince errant. Le Roi. Р., 1925; Mansel Ph. Op. cit. Подробнее о биографии Людовика XVIII до Революции см. в: Бовыкин Д. Ю. «Я не переставал верить, что вот-вот разразится великая революция…» Граф Прованский в 1755–1789 гг. // Французский ежегодник. 2015. М., 2015.

87

Пименова Л. А. Людовик XVI // Вопросы истории. 2000. № 3. С. 63.

88

Мария-Луиза-Женевьева де Роан, графиня де Марсан (1720–1803) — вдова Гастона-Жана-Батиста Лотарингского, графа де Марсана. С 1754 г. на протяжении 22 лет была гувернанткой королевской семьи, воспитывала детей Людовика XV, а затем стала гувернанткой Людовика XVI и его братьев. С 1789 г. в эмиграции.

89

Антуан-Поль-Жак де Келен де Стюэ де Косад, герцог де Ла Вогийон (1706–1772) — военачальник, друг Людовика-Фердинанда, воспитатель герцога Бургундского и его младших братьев.

90

Croÿ E. de. Journal inédit du duc de Croÿ (1718–1784). Р., 1907. Vol. 3. Р. 6.

91

Moreau J.-N. Mes souvenirs. P., 1901. Vol. I. Р. 233.

92

Girault De Coursac Р. L’éducation d’un Roi, Louis XVI. Р., 1972.

93

Campan madame de. Mémoires sur la vie privée de Marie-Antoinette. Р., 1823. Vol. l. P. 126.

94

Любопытно, что его мать оттягивала, как могла, изучение сыном английского языка, «чтобы уменьшить влияние слишком дерзких сочинений». — Beauchamp A. de. Vie de Louis XVIII: roi de France et de Navarre. Р., 1821. Р. 7.

95

France d'Hézecques F., comte de. Souvenirs d’un page de la cour de Louis XVI. Р., 1873. Р. 52.

96

Neuilly A.-A.-Ch., comte de. Dix années d’émigration. P., 1865. Р. 385. Один из слуг Месье простодушно называет его память «обширнейшей и наилучшим образом заполненной». Arnault А.-V. Souvenirs d’un sexagénaire. P, 1833. Vol. 1. Р. 167. См. также: Сатрап madame de. Op. cit. Р. 126.

97

См., например: Geffroy Au. Gustave III et la cour de la France. Р., 1867. 2ème éd. Vol. 1. Р. 288; Сатрап madame de. Op. cit. Р. 126.

98

Chateaubnand F.-R. de. De Buonaparte, des Bourbons, et de la nécessité de se rallier à nos princes légitimes pour le bonheur de la France et celui de l’Europe. Р., 1814. 3ème éd. Р. 61.

99

Biographie universelle ancienne et moderne / Sous la dir. de L. G. Michaud. Р., Leipzig, [185?]. Nouvelle édition. Vol. 25. Р. 240.

100

Lever Е. Op. cit. P. 11.

101

Mansel Ph. Op. cit. P. 12.

102

Antoine A. Histoire de Sa Majesté Louis XVIII surnommé Le Désiré, depuis sa naissance jusqu’au traité de Paix de 1815. Р., 1816. Р. 17.

103

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, September 27th, 1795 // The National Archives (далее — TNA). Foreign Office. FO 27/45 Earl Macartney. 1795 July — 1796 Apr. (далее — FO 27/45).

104

Подробнее см.: Бовыкин Д. Ю. Двор графа Прованского накануне Французской революции XVIII века // Известия Уральского федерального университета. Серия 2: Гуманитарные науки. № 4 (145). 2015. С. 134–142.

105

Попытка эмигрантов высадиться на полуострове Киберон в Бретани в июле 1795 г. Речь о ней пойдёт далее.

106

Цит. по: Mémoires du Marquis de Bouillé. Р., 1859. Р. XIX.

107

Звание «maréchal de camp» не имеет единой традиции перевода на русский язык, однако чаще всего переводится как «лагерный маршал» или «бригадный генерал». Хотя звание бригадного генерала было введено во французских войсках только в 1793 г. и в королевской армии не применялось, этот перевод видится мне наиболее адекватным. О судьбе этого звания в годы Революции см.: El Hage F. Comment la Révolution abolit la dignité de maréchal de France // AH RF. 2008. № 354. Р. 51–75.

108

Copie de la lettre de S. M. Louis 18 à Mr le duc d’Yorck (à Villingen le 11 juillet 1796) // Archives Nationales (далее — A.N.). 197 AP 1.

109

Bled V. du. La comédie de société au XVIIIe siècle. Р., 1893. Р. 83.

110

Beauchamp А. de. Op. cit. Р. 18.

111

Вообще, современники отмечали, что в Париже многое носило имя Месье: Лицей Месье, театр Месье, газета Месье, типография Месье.

112

Участвуя в экспериментах Монгольфье по созданию воздушного шара, Пилатр де Розье погиб, когда шар, на котором он летел, охватил огонь. Месье заплатил все его долги и потратил около 50 000 франков на создании в Музее кабинета физики. См.: Rozoir Ch. du. Le dauphin, fils de Louis XV et père de Louis XVI et de Louis XVIII, ou Vie privée des Bourbons. Р., 1815. Р. 508–509.

113

Подробнее см.: Amiable L. Les origines maçonniques de Musée de Paris et du Lycée // La Révolution française. 1896. N 31. Р. 484–500; Lynn M. R. Enlightenment in the Public Sphere: The Musee de Monsieur and Scientific Culture in Late-Eighteenth-Century Paris // Eighteenth-Century Studies. Vol. 32. N. 4. Summer 1999. P. 463–476; Idem. Popular science and public opinion in eighteenth-century France. Manchester, 2006. P. 82 и след.

114

Этот список можно продолжать и продолжать. На Месье в разное время работали Ж.-Б.-Ж. Эли де Бомон (Élie de Beaumont), прославившийся защитой Ж. Каласа; Ф.-Ж.-Марешаль, маркиз де Бьевр (de Bièvre) — писатель, блистательный придворный, настолько прославившийся своими каламбурами, что ему поручили написать соответствующую статью в «Энциклопедию»; аббат Г.-Ш. де Латтенян (de Lattaignant) — известный поэт и автор многих популярных песен, и многие другие.

115

Lettre à М. le chevalier de Lisle. 10 juillet 1774 // Œuvres complètes de Voltaire. Р, 1838. T. XIII. Р. 251.

116

Lettre à M. Rulhière. 8 août 1774 // Ibid. P. 254.

117

Œuvres de Voltaire. P., 1834. T. LXX. P. 123.

118

Ibid. P. 168–169.

119

Créquy R.C. de Froulay, marquise de. Souvenirs de la marquise de Créquy de 1710 à 1803. P., 1873. Vol. 5. P. 42.

120

Ibidem.

121

Soulavie J.-L. Mémoires historiques et politiques du règne de Louis XVI. P., an X (1801). Vol. II. P. 78.

122

[Louis XVIII]. Notes de lecture // Le Correspondant. 10.01.1910. № CCXXXVIII. Р. 39.

123

Amault A.-V. Op. cit. Р. 167.

124

См., например: Mercy à Marie-Thérèse. Paris, 17 décembre 1775 // Correspondance secrète entre Marie-Thérèse et le cte de Mercy-Argenteau: avec les lettres de Marie-Thérèse et de Marie-Antoinette. Р., 1874. Vol. 2. Р. 410.

125

Kacmp Р. де. Бомарше. M., 2003. C. 322.

126

Луи-Анри-Жозеф де Бурбон-Конде (1756–1830) — принц крови, единственный сын принца Конде, в 1756–1772 гг. 9-й герцог Энгиенский, в 1772–1818 гг. герцог де Бурбон, с 1818 г. — 9-й и последний принц Конде. Пэр Франции, губернатор Франш-Конте. Вскоре после взятия Бастилии с отцом и сыном в эмиграции, активно участвовал в вооружённом сопротивлении Революции.

127

Луи-Антуан-Анри де Бурбон-Конде (1772–1804) — принц крови, единственный сын герцога де Бурбона, последний представитель дома Конде. Сразу после взятия Бастилии отправился в эмиграцию, с 17 лет в рядах вооружённых противников революции. Расстрелян по приказу Наполеона Бонапарта.

128

Mémoires du Marquis de Bouillé. Р., 1859. Р. 138.

129

Mercy à Marie-Thérèse. Paris, 17 juillet 1775 // Correspondance secrète entre Marie-Thérèse et le cte de Mercy-Argenteau. Vol. 2. Р. 368.

130

Фор Э. Опала Тюрго 12 мая 1776 г. М., 1979. С. 377, 471.

131

Ходили слухи, что именно Месье организовал интригу, настроившую парламенты против Неккера: якобы тот доверил брату короля тайный мемуар относительно провинциальных ассамблей, а Месье поставил о нём в известность членов парламентов. Mémoires, correspondance et manuscrits du général Lafayette, publiés par sa famille. Р., 1837. Vol. 2. Р. 252–253. Историки пересказывают этот эпизод (в частности, Э. Левер), нисколько в нём не сомневаясь. Впрочем, Мерси д’Аржанто, которого трудно заподозрить в симпатиях к Месье, повествует о нём иначе: принц сам попросил мемуар у Неккера, по неосторожности рассказал о его существовании одному из придворных, а тот уже сам организовал интригу так, чтобы виноватым оказался граф Прованский. См.: Correspondance secrète du Comte de Mercy-Argenteau avec l’Empereur Joseph II et le Prince de Kaunitz. Р, 1879. Vol. 1. Р. 40–41.

132

Soulavie J.-L. Op. cit. Vol. Н. Р. 83.

133

Rozoir Ch. du. Op. cit. Р. 622.

134

Croÿ E. de. Op. cit. Р. 193.

135

Campan madame de. Op. cit. P. 125.

136

Soulavie J.-L. Op. cit. Vol. II. P. 84.

137

Biographie universelle ancienne et moderne. Vol. 25. P. 241.

138

Beauchamp A. de. Op. cit. P. 25, 26.

139

Mémoires, correspondance et manuscrits du général Lafayette… Vol. 2. P. 11.

140

Mortis G. The Diary and Letters of Gouverneur Morris, Minister of the United States to France; Member of the Constitutional Convention. N.-Y., 1888. Vol. 1. P.265.

141

Ibid. P. 49.

142

AP.P, 1884. T. XIX. P.401.

143

Mémoires, correspondance et manuscrits du général Lafayette… Vol. 2. Р. 495, 496.

144

См., например: Biographie universelle ancienne et moderne. Vol. 25. Р. 242; Kacmp Р. де. Мирабо. M., 2008. C. 281; Mansel Ph. Op. cit. Р. 48–49.

145

В записках Лафайета рассказывается, что после того как Мирабо покинул герцога Орлеанского, он хотел войти в совет Месье, «который стал бы под его руководством тем же, чем Гастон стал под руководством кардинала де Реца» (Гастон Орлеанский, брат Людовика XIII). Впоследствии же, утверждает маркиз, Мирабо решил на всякий случай сойтись и с самим Лафайетом, поскольку увидел, что Месье — «инструмент ещё более жалкий, чем Гастон» (Mémoires, correspondance et manuscrits du général Lafayette… Р. 363.). Однако доверять Лафайету в отношении Месье можно лишь до известной степени, они были старыми врагами.

146

Mézières A. Mirabeau, d’après un livre récent // Revue de deux mondes. 1891. Vol. 105. Р. 799.

147

Пьер-Марк-Гастон де Леви (1764–1830) — второй герцог де Леви (1787), до Революции служил в военном Доме Месье, депутат Генеральных штатов от дворянства. После 10 августа 1792 г. в эмиграции, был плохо принят в армии принцев и служил там простым солдатом. За сражения на полуострове Киберон награжден крестом Св. Людовика.

148

Paris, le 29 décembre 1789 // Correspondance entre le comte de Mirabeau et le comte de La Marck pendant les années 1789, 1790 et 1791. Bruxelles, 1851. Vol. I. Р. 297.

149

Ibid. Р. 298.

150

Paris, le 31 décembre 1789 // Ibid. Р. 298–299.

151

Блан Л. История Французской революции. СПб., 1907. T. III. С. 132. Впрочем, у ряда историков аутентичность этого письма вызывает большие сомнения. См., например, его критику в: Loménie L. de. Les Mirabeau: nouvelles études sur la société française au XVIIIe siècle. Р., 1891. Vol. V. Р. 71–72.

152

Louis XVIII. Relation d’un voyage à Bruxelles et à Coblentz (1791). Р, 1823. Р. 2–3. Этот собственноручный рассказ Месье о бегстве за границу изобилует деталями и видится мне чрезвычайно интересным.

153

А.Л.Ф. де Безьяд — старший сын упоминавшегося выше маркиза д’Аварэ.

154

Beauchamp A. de. Ор. cit. Р. 65–66.

155

Moniteur. Р., 1842. Vol. 9. P. 733–736.

156

АР. P, 1899. T. LV. Р. 9.

157

Moniteur. Vol. 9. Р. 736.

158

Выдержки из него опубликованы в: Louis XVI, Marie-Antoinette et Madame Élisabeth, lettres et documents inédits / publ. par F. Feuillet de Conches. Р., 1869. Vol. 5. Р. 63 ss. Впрочем, не указано, по какому источнику этот документ цитируется.

159

Луи Огюст Лё Тонелье (Le Tonnelier) де Бретёй (1730–1807) — видный французский дипломат, министр Дома короля (1783), член Академии наук (1785). С 1789 г. в эмиграции, участвовал в подготовке бегства Людовика XVI.

160

Bertrand-Moleville A.-F. de. Mémoires particuliers pour servir à l’histoire de la fin du règne de Louis XVI. P., 1816. T. 1. Р. 375–376. См. также: Mémoires de M. le baron de Goguelat. Louis XVI et l’émigration // Mémoires de tous. Vol. 3. P., 1835. Р. 344.

161

Le Comte de Fersen et la Cour de France. Р., 1877. T. 1. Р. 145.

162

Bertrand-Moleville A.-F. de. Op. cit. Р. 377–378.

163

См., например: «Принимая во внимание пленение Короля и Дофина и по праву рождения…» Louis XVI, Marie-Antoinette et Madame Élisabeth… Vol. 5. Р. 16.

164

AP. Р., 1890. Vol. XXXIV. Р. 556.

165

Moniteur. Р., 1862. Vol. 10. Р. 609.

166

Souvenirs et fragments pour servir aux Mémoires de ma vie et de mon temps. Par le Marquis de Bouillé (Louis-Joseph-Amour). Р., 1908. Vol. II. Р. 65.

167

В написанном в это же время письме королю Пруссии используется несколько иная формулировка: «Право моего рождения и единодушное мнение всех верных французов призывают меня на регентство». — АВПРИ. Ф. 6. Секретнейшие дела (перлюстрации). Франция — Бурбоны. Оп. 6/2. 1793 г. Д. 3. Л. 27.

168

Положение, которое существовало прежде (лат.).

169

Pestel F. Ор. сіt. Р. 11.

170

Brunot F. Histoire de la langue française des origines à 1900. T. IX. La Révolution et l’Empire. 2ème partie. P., 1937. R 621.

171

Pestel F. Op. cit. Р. 10.

172

Déclaration du régent de France. S.l., s.d. [1793]. B.N. 4-LB41-508 (A). Текст декларации многократно публиковался и в более доступных изданиях. См., например: Recueil des Constitutions politiques de la France. R, 1848. Р., 82.

173

Correspondances et écrits politiques de S. M. Louis XVIII, Roi de France et de Navarre. P., 1824. Р. 9–10.

174

Ibid. Р. 11–13.

175

Beauchamp A. de. Op. cit. Р. 140.

176

Что позволяло трактовать эту фразу двояко: в 13 или 14 лет. В итоге впоследствии этот эдикт многократно оспаривался, пока в конце концов монарха не стали считать совершеннолетним в 13 лет.

177

Geffroy Au. Op. cit. Vol. 1. Р. 295.

178

Элиас Н. Придворное общество. M., 2002. С. 139.

179

Le Person X. Un souverain sans gravité. Louis XIV et sa famille (vers 1680 // ¿ Louis XIV espagnol? Madrid et Versailles, images et modèles. Versailles, 2009. Р. 185–186.

180

Beugnot J.-Cl. Mémoires du comte Beugnot, ancien ministre (1783–1815). Р., 1868. 2ème éd. Vol. 2. Р. 153–154.

181

Пименова Л. A. Людовик XVI. C. 69.

182

Луи-Матью Моле (1781–1855) — граф Империи (1809), министр юстиции (1813).

183

Sorel A. L’Europe et la Révolution française. Р., 1904. Vol. 8. Р. 416.

184

Hobhouse J. Histoire des Cents jours. Р., 1819. Р. 74–75.

185

Иосиф II — Леопольду. Париж, 11 мая 1777 г. // Maria-Theresia und Joseph IL Ihre Correspondentz / hg. von A. Ritter von Arneth. Wien, 1868. Band II. S. 134. Позволю себе всё же две ремарки. Во-первых, Иосифу II при Версальском дворе не понравился никто: в том же письме он отметил, что король плохо воспитан, королева не любит мужа и думает только о собственных развлечениях, жена графа д’Артуа — «полная идиотка», тётушки короля — ничтожества. Иными словами, Месье ещё повезло, к тому же их антипатия была взаимной. И во-вторых, не исключено, что Иосифу II просто нравилась эта характеристика, «существо неопределимое», по крайней мере 10 апреля 1769 г. он уже употреблял её в письме матери в адрес совсем другого принца в совсем другой стране. См.: Ibid. Wien, 1867. Band I. S. 256.

186

См., например: Mercy à Marie-Thérèse. Paris, 20 avril 1775 // Correspondance secrète entre Marie-Thérèse et le cte de Mercy-Argenteau. Vol. 2. Р. 323; Mercy à Marie-Thérèse. Paris, 18 mai 1775 // Ibid. Vol. 2. Р. 336; Mercy à Marie-Thérèse. Paris, 17 juillet 1775 // Ibid. Vol. 2. Р. 355.

187

Boigne, É.-A. d’Osmond, comtesse de. Récits d’une tante: mémoires de la comtesse de Boigne, née d’Osmond. Р., 1921. Vol. 1. Р. 38.

188

Amault A.-V. Op. cit. Vol. 1. Р. 165–166.

189

Жак-Матьё Ожеар, маркиз де Бюзанси (Buzancy) (1731–1805) — офисье Марии-Антуанетты (1777), генеральный откупщик (1768–1791). С первых месяцев революции предлагал королевской чете бежать из страны, и даже подвергался за это тюремному заключению, но был оправдан. До Консулата находился в эмиграции.

190

Augeard J.-M. Mémoires secrets de J.-M. Augeard, secrétaire des Commandements de la reine Marie-Antoinette (1760 à 1800). Р., 1866. Р. 276, 280, 282. Признаться, из того, как Ожеар последовательно описывает все перипетии своего посещения, складывается ощущение, что во время первой встречи Людовик, с письмами в руках, шёл к себе в кабинет, а потом сел обедать и попросту забыл о визитёре.

191

Neuilly A.-A.-Ch., comte de. Op. cit. Р. 384.

192

Moreau J.-N Op. cit. Vol. II. Р. 453.

193

Neuilly A.-A.-Ch., comte de. Op. cit. Р. 384.

194

Mémoires du duc Des Cars, colonel du régiment de dragons-Artois, brigadier de cavalerie, premier maître d’hôtel du Roi. Р., 1890. Vol. I. Р. 112.

195

Пименова Л. А. Людовик XVI. С. 63.

196

Кучеренко Г. С. Людовик XVI // Исторический лексикон. XVIII век. М., 1997. С. 424.

197

Correspondance entre le comte de Mirabeau et le comte de La Marck… Vol. 1. P. 90.

198

Метивъе Ю. Франция в XVI–XVIII вв. от Франциска I до Людовика XV. М., 2005. С. 168.

199

Пименова Л. А. Людовик XVI — французский король эпохи Просвещения // Человек эпохи Просвещения. М., 1999. С. 9.

200

Beauchamp A. de. Ор. cit. P. 1 1ss.

201

Marie-Thérèse à Mercy, Schônbrunn, le… juillet 1773 // Correspondance secrète entre Marie-Thérèse et le cte de Mercy-Argenteau. Vol. 2. Р. 1. Впрочем, скорее всего, против Месье настраивал императрицу именно Мерси, не раз отмечавший в письмах его двуличность и «склонность к интригам». См., например: Ibid. Vol. 1. P. 175, 274; Vol. 2. Р. 16.

202

Créquy R.C. de Froulay, marquise de. Op. cit. Vol. 5. Р. 43.

203

Soulavie J.-L. Op. cit. Vol. II. Р. 81–82. По всей видимости, Сулави намекает на традиционное противостояние Франции и Австрии.

204

Marie-Thérèse à Mercy. Vienne, 31 octobre 1772 // Correspondance secrète entre Marie-Thérèse et le cte de Mercy-Argenteau. Vol. 1. Р. 362. См. также: Marie-Thérèse à Mercy. Vienne, 3 mars 1773 // Ibid. Vol. 1. Р. 425.

205

См., например: Mercy à Marie-Thérèse. Paris, 20 avril 1775 // Ibid. Vol. 2. Р. 323.

206

Marie-Antoinette à Marie-Thérèse. Le 21 janvier 1772 // Ibid. Vol. 1. Р. 261.

207

Mercy à Marie-Thérèse. Paris, 15 juin 1772 // Ibid. Vol. 1. Р. 313.

208

Одна из старейших французских карточных игр, популярная в XVIII в. в Европе.

209

Mercy à Marie-Thérèse. Compiègne, 14 août 1772 // Correspondance secrète entre Marie-Thérèse et le cte de Mercy-Argenteau. Vol. 1. Р. 335.

210

Mercy à Marie-Thérèse. Paris, 28 juin 1774 // Ibid. Vol. 2. P. 184.

211

Marie-Antoinette à Marie-Thérèse. Versailles, 14 juillet 1775 // Ibid. Vol. 2. P. 352.

212

Marie-Antoinette à Marie-Thérèse. Le 15 décembre 1775 // Ibid. Vol. 2. P. 404.

213

Mercy à Marie-Thérèse. Paris, 28 juin 1774 // Ibid. Vol. 2. P. 184.

214

Marie-Antoinette à Marie-Thérèse. Le 12 novembre 1775 // Ibid. Vol. 2. P. 393.

215

Geffroy Au. Op. cit. Vol. 1. P. 291.

216

Mercy à Marie-Thérèse. Compiègne, 15 août 1774 // Correspondance secrète entre Marie-Thérèse et le cte de Mercy-Argenteau. Vol. 2. P. 184.

217

[Bachaumont L. Petit de, Pidansat de Mairobert M.-F., Mouffle d’Angerville B.-F.-J.]. Mémoires secrets pour servir à l’histoire de la République des Lettres en France, depuis MDCCLXII jusqu’à nos jours. Londres, 1780. T. 1. Р. 194. Правда, в других мемуарах той эпохи рассказывается, что это был разговор между графом Прованским и графом д’Артуа. См.: Créquy R.C. de Froulay, marquise de. Op. cit. Р., 1873. Vol. 4. Р. 172.

218

Luchet J.-P. Mémoires pour servir à l’histoire de l’année 1789. Р., 1791. Vol. 2. Р. 19.

219

Фор Э. Указ. соч. С. 63–64. Любопытно, что явно из того же анекдота и подобных ему Л. Блан делал противоположные выводы: с его точки зрения, Месье «был выше своего старшего брата по уму, по образованию, по твёрдости характера, и сам Людовик XVI признавал это превосходство, имея обыкновение говорить: „Спросите у моего Прованского брата“». См.: Блан Л. Указ, соч. СПб., 1907. T. II. С. 16. К аналогичным выводам пришёл и Ж. Люка-Дюбретон: Lucas-Dubreton J. Op. cit. Р. 8. Сама же фраза, видимо, восходит к: Beauchamp A. de. Op. cit. Р, 1821. Р. 6.

220

Marie-Antoinette à la princesse de Lamballe. [Premiers jours de juillet 1791] // Louis XVI, Marie-Antoinette et Madame Élisabeth… Vol. 2. Р. 154.

221

См., например: Mémoires, correspondance et manuscrits du général Lafayette… Vol. 2. Р. 253; Mémoires de M. le baron de Goguelat. Vol. 3. Р 345.

222

Fleischmann Н. Les pamphlets libertins contre Marie-Antoinette: d’après des documents nouveaux et les pamphlets tirés de l’Enfer de la Bibliothèque nationale. P., [1908]. Р. 86; Stenger G. Le retour des Bourbons. Р., 1908. Р. 15; Pellet M. Les Actes des Apôtres (1789–1791). Р., 1873. Р. 236; Capefigue B. La Comtesse du Cayla. Р. 209; Lever Е. Louis XVIII. Р. 10. Граф Грюо де ля Бар писал: «Снедаем жаждой высшей власти, этот принц видел в целом мире лишь одного себя». — Gruau de la Barre, comte. Intrigues dévoilées, ou, Louis XVII, dernier roi légitime de France. Rotterdam, 1846. T. 1. Р. 106.

223

Geffroy Au. Op. cit. Vol. 1. Р. 294–295.

224

Ibid. Р. 296.

225

См., например: Spronck M. Les projets de la réaction monarchique pendant la révolution // La Révolution française. T. 9. Juillet-Décembre 1885. Р. 46 et suiv.

226

[Bachaumont L. Petit de, Pidansat de Mairobert M.-F., Mouffle d’Angerville B.-F.-J.]. Op. cit. Londres, 1784. T. 13. Р. 251, 252.

227

Л. Блан рассказывает, что этот протест не был предан гласности, но хранился в архивах Парламента. См.: Блан Л. Указ. соч. T. III. С. 128–129.

228

Comte Ch., Dunoyer Ch. Le Censeur, ou Examen des actes et des ouvrages qui tendent à détruire ou à consolider la constitution de l’État. Р., 1815. Vol. 6. Р. 46; Spronck M. Op. cit. Р. 46–47.

229

Hérisson comte de. Autour d’une Révolution (1788–1799). Р., 1888. Р. 29.

230

Gazette nationale, ou Le Moniteur universel. 20 germinal, an 6. N 200. Р. 802.

231

Подробнее о нём см.: Бовыкин Д. Ю. Революция окончена? С. 87–88.

232

Жак-Шарль, герцог де Фиц-Джеймс (1743–1805) — профессиональный военный, бригадный генерал (maréchal de camp) (1780). С 1791 г. в эмиграции, служил в армии принцев.

233

См., например: Le patriote français. 19 germinal, an VI. N 199. Р. 798–799.

234

Mémoires, correspondance et manuscrits du général Lafayette… Vol. 2. Р. 253. Правда, в записках Лафайета сказано, что эта публикация появилась после смерти Дюран-Майяна, который на самом деле скончался лишь в 1814 г.

235

Correspondance de Louis XVIII avec le duc de Fitz-James, le marquis et la marquise de Favras et le comte d’Artois. P., 1815. Р. 162–164; Secrets de la cour de Louis XVIII. Р., mai 1815. 2ème éd. Р. 50–52.

236

Lever Е. Op. cit. Р. 107.

237

Souvenirs et fragments pour servir… Vol. I. Р. 98

238

Ibid. Р. 122.

239

[Bachaumont L. Petit de, Pidansat de Mairobert M.-F., Mouffle d’Angerville B.-F.-J.]. Op. cit. Londres, 1786. T. 30. Р. 44. Впрочем, тут же добавляли, что это должно было привести к согласию между Месье и королевой и принести тому место в Совете.

240

Ф. Мэнсел даже цитирует фразу из письма, которое написал граф Прованский мадам де Бальби, узнав о смерти брата: «Я — несчастнейший из людей» (Mansel Ph. Op. cit. Р. 75). Однако ссылка на источник цитаты видится мне не на сто процентов убедительной.

241

[Louis XVIII]. Réflexions historiques sur Marie-Antoinette // Revue des deux mondes. Vol. XXII. Juillet-août 1904. Р. 242.

242

Cléry J.-B. Journal de ce qui s’est passé à la tour du Temple pendant la captivité de Louis XVI, Roi de France. Londres, 1798. Р. 128.

243

Франсуа, барон де Гогла (1746–1831) — драгун, личный секретарь Марии-Антуанетты, отвечал за её тайную переписку. Один из организаторов бегства королевской семьи в Варенн. После 10 августа 1792 г. в эмиграции: вначале в Англии, а затем на австрийской службе.

244

Mémoire de М. le Baron de Goguelat, lieutenant-général, sur les événemens relatifs au voyage de Louis XVI à Varennes; suivi d’un précis des tentatives qui ont été faites pour arracher la Reine à la captivité du Temple. P., 1823. Р. 79, 80–81. Варон подчёркивал, что видел это послание, встретившись с женой дворянина, однако сам он явно не мог быть участником событий.

245

[Louis XVIII]. Réflexions historiques sur Marie-Antoinette. Р. 241–263.

246

Впрочем, Ф. Мэнсел интерпретирует этот документ совершенно по-иному. С его точки зрения, то, что Людовик XVIII приводит эти слухи, свидетельствует о желании короля о них напомнить.

247

Черкасов П. П. Лафайет. Политическая биография. М., 1991. С. 30–31.

248

Блан Л. Указ. соч. Т. III. С. 130; Fleischmann Я. Les pamphlets libertins contre Marie-Antoinette: d’après des documents nouveaux et les pamphlets tirés de l’Enfer de la Bibliothèque nationale. Р., [1908]. Ch. III. Un pamphlétaire royal; Spronck M. Op. cit. Р. 45.

249

См. о них, например: [Bachaumont L. Petit de, Pidansat de Mairobert M.-F., Mouffle d’Angerville B.-F.-J.]. Op. cit. Londres, 1780. T. 9. Р. 48–49, 55, 61.

250

Франсуа Гакон (Gacon) (1667–1725) — французский сатирический поэт (был прозван «поэтом без прикрас») и журналист, ораторианец.

251

[Louis XVIII]. Notes de lecture. Р. 46.

252

Lever Е. Op. cit. Р. 98, 103, 106.

253

Souvenirs et fragments pour servir… Vol. I. P. 98.

254

Pestel F. Op. cit. P. 8.

255

Souvenirs et fragments pour servir… Vol. I. P 97–98.

256

Жан-Жозеф Мунье (1758–1806) — до революции офисье в Парламенте Гренобля. Депутат от третьего сословия в Генеральных штатах, один из самых влиятельных ораторов Собрания, монаршьен. Не дожидаясь окончания полномочий, отправился в эмиграцию.

257

Блан Л. Указ. соч. Т. 3. С. 196. Во французском оригинале речь идёт о том, что нельзя приготовить омлет, не разбив яиц. Блан в этом месте ссылается на хранившуюся в его личном архиве рукопись Сокера Сулинье (Sauquaire Souligné), который был современником революционных событий.

258

Clermont-Gallerande Ch.-G., marquis de. Mémoires particuliers pour servir à l’histoire de la Révolution qui s’est opérée en France en 1789. Р., 1826. Vol. 3. Р. 205.

259

Souvenirs et fragments pour servir… Vol. I. Р. 286.

260

См., например: Comte Ch., Dunoyer Ch. Le Censeur, ou Examen des actes et des ouvrages qui tendent à détruire ou à consolider la constitution de l’État. Р., 1815. Vol. 6. Р. 65.

261

Так, например, один из историков замечает о Робеспьере: «Ни единой идеи в его речах, ни единого поступка государственного деятеля за всю его жизнь. […] Очевидно, что он просто грел место…». — Saint-Frusquin, baron de. Louis XVIII et la sœur de Robespierre // L’intermédiaire des chercheurs et curieux. 1876. Vol. 9. Р. 563–564.

262

См., например: col1_0 France. L., 1898. Vol. 1. Р. 89.

263

L’intermédiaire des chercheurs et curieux. 1895. Vol. 31. Р. 117–118.

264

«Моя сестра не имеет ни единой капли нашей крови. […] Я рассматриваю ее как нашего злейшего врага». — Courtois Е. В. Rapport fait au nom de la commission chargée de l’examen des papiers trouvés chez Robespierre et ses complices. Р., an III. Р. 177.

265

L’intermédiaire des chercheurs et curieux. 1877. Vol. 10. Р. 140.

266

См., например: Comte Ch., Dunoyer Ch. Op. cit. Р. 95; Roche X. de. Op. cit. Р. 265. Барон Тьебо (Thiébault) также уверенно пишет в своих мемуарах, что Робеспьер был агентом принцев и проводил террор по их указке (Thiébault D.-P.-Ch.-H., baron de. Mémoires du général Bon Thiébault, publiés sous les auspices de sa fille. Р., 1893. Vol. 1. Р. 273). Любопытно, что именно в этом месте публикации лакуна и помечено, что две страницы рукописи вырваны.

267

См., например: Bodley J. E. C. France. L., 1898. Vol. 1. Р. 89.

268

А.Г.М. де Дама де Кормайон, барон де Дама (1785–1862) — французский генерал и политический деятель, пэр Франции (1823), военный министр (1823–1824), министр иностранных дел (1824–1828).

269

L’intermédiaire des chercheurs et curieux. 1904. Vol. 49. Р. 719–720. Публикатор отмечает при этом, что Куртуа, как утверждает один из словарей, умер ещё в 1816 г., однако видит в этой дате ошибку. Впрочем, и сегодня считается, что Куртуа к тому времени был уже в могиле.

270

L’affaire des papiers de l’ex-conventionnel Courtois. Р., 1834.

271

Kuscinski А. Dictionnaire des conventionnels. Yvelines, 1917. Р. 158. Скорее всего, он почерпнул эту историю из мемуаров Б. Барера, в которых она рассказывается со слов сына Куртуа. — Barère В. Mémoires de В. Barère. P., 1843. Vol. III. P. 256–257.

272

То есть после Филиппа Эгалите, бывшего герцога Орлеанского — депутата Конвента и цареубийцы.

273

Louis XVIII and the French Royalists // Blackwoods Edinburgh Magazine. 1819. Vol. 6. N XXXI. P. 42.

274

Mansel Ph. Op. cit. P. 49.

275

Valon A. de. Marquis de Favras // Revue de deux mondes. 1851. Vol. 10. P. 1094.

276

France d’Hézecques F., comte de. Op. cit. P. 54.

277

Shapiro B. M. Revolutionary Justice in Paris, 1789–1790. Cambridge, 2002. 2nd ed. P. 127.

278

Подробнее см.: Valon A. de. Op. cit. P. 1091–1135.

279

Correspondance entre le comte de Mirabeau et le comte de La Marck… Р. 86ss.

280

Mansel Ph. Op. cit. Р. 47–48.

281

Souvenirs et fragments pour servir… Vol. I. Р. 122.

282

Ожеар явно ошибается, т. к. в 1787 г. маркиз Пьер-Марк-Гастон де Леви стал герцогом.

283

Augeard J. M. Op. cit. P. 215ss.

284

Morris G. Op. cit. Vol. 1. P. 256.

285

Augeard J.-M. Op. cit. P. 217ss

286

Carré H. La Noblesse de France et l’opinion publique au XVIIIe siècle. R, 1920. P. 417.

287

France d’Hézecques F., comte de. Op. cit. P. 55.

288

Clermont-Gallerande Ch.-G., marquis de. Op. cit. Vol. 1. P. 293.

289

Paris, le 26 décembre 1789 // Correspondance entre le comte de Mirabeau et le comte de La Marck… P. 296.

290

Monis G. Op. cit. Vol. 1. P. 256.

291

Moniteur. P, 1840. Vol. 2. P. 498–499.

292

AP. P, 1880. Vol. XI. P. 32. Col. II — P. 33. Col. I.

293

Ibid. P. 33. Col. I.

294

АР. Р, 1880. Vol. XI. Р. 33. Соl. I.

295

Moniteur. Р, 1840. Vol. 2. Р. 490, 499.

296

АР. Р, 1880. Vol. XI. Р. 32. Col. IIss.

297

Augeard J.M. Ор. сіt. Р. 221.

298

Valon A. de. Ор. cit. Р. 1116.

299

Correspondance entre le comte de Mirabeau et le comte de La Marck… Р. 309.

300

Mansel Ph. Op. cit. Р. 49–50.

301

Ibidem.

302

Morgan G. The True La Fayette. Philadelphia, 1919. Р. 47.

303

Черкасов П. П. Лафайет. С. 31.

304

Rance K. Contre-révolution, réseaux et «exopolitie» // La Fayette, entre deux mondes. Clermont-Ferrand, 2009. Р. 125.

305

Cooper J. F. A residence in France: with an excursion up the Rhine, and a second visit to Switzerland. L., 1836. Vol. I. P. 9–10.

306

Archives parlementaires. 2ème série. P., 1889. Vol. LXXI. Р. 132. Col. II.

307

Morris G. Vol. 1. Op. cit. Р. 256.

308

Shapiro B. M. Op. cit. Р. 133.

309

Lecoq M. La Conspiration du marquis de Favras: 1789–1790. Р, 1955. Р. 161.

310

Souvenirs et fragments pour servir… Vol. I. Р. 124; Carré Н. Op. cit. Р. 418; Shapiro B. M. Op. cit. Р. 168. Впрочем, все три автора называют разных людей, которым де Фавра якобы сделал это предложение. На мой взгляд, это говорит о том, что легенда была распространённой, но это всё же не более чем легенда.

311

Beauchamp A. de. Op. cit. Р. 42.

312

Souvenirs et fragments pour servir… Vol. I. Р. 124.

313

Shapiro В. М. Op. cit. P. 130.

314

В связи с этим маркиз де Лафайет обвинял графа Прованского в предательстве. См.: Mémoires, correspondance et manuscrits du général Lafayette… Vol. 2. Р. 391.

315

Shapiro B. M. Op. cit. Р. 128.

316

Hanson J. H. The Lost prince, facts tending to prove the identity of Louis the seventeenth, of France, and the rev. Eleazar Williams, missionary among the Indians of North America. L., 1854. P. 33.

317

Блан Л. История Французской революции. СПб., 1907. T. III. С. 137.

318

См., например: Louis XVI, Marie-Antoinette et Madame Élisabeth… Р., 1869. Vol. 3. Р. 472 et suiv.; Hérisson comte de. Autour d’une Révolution (1788–1799). Р., 1888. Р. 22 et suiv.

319

[Reeve H.]. Correspondence of Marie-Antoinette // The Edinburgh Review, or Critical Journal. April, 1866. N 252. Р. 439.

320

Mansel Ph. Р. 50. Мэнсел полагает, Месье действовал во многом независимо от брата, полагая, что лучше знает, как спасти монархию, но королева была осведомлена о его планах. Он также напоминает, что граф Прованский и Людовик XVI сотрудничали и с Мирабо, и с революционерами.

321

Biographie universelle ancienne et moderne / Sous la dir. de L. G. Michaud. P., Leipzig, [185?]. Nouvelle édition. Vol. 25. P. 242.

322

Bryé B. de. Consciences épiscopales en exil (1789–1814): A travers la correspondance de Mgr de La Fare, évêque de Nancy. P., 2005. P. 304.

323

Louis XVI, Marie-Antoinette et Madame Élisabeth… Vol. 2. P. 153; Montgaillard l’abbé de. Histoire de France, depuis la fin du règne de Louis XVI jusqu’à l’année 1825. P., 1827. Vol. 2. P. 206; Répertoire général des causes célèbres anciennes et modernes / Sous dir. de B. de Saint-Edme. P, 1834. 2ème série. Vol. I. P. 68.

324

Hérisson comte de. Op. cit. P. 29–30; Spronck M. Op. cit. P. 47–48.

325

Régnault-Warin J.-J. Les prisonniers du Temple. P, an IX (1800). Vol. 1. P. 68.

326

Блан Л. Указ. соч. T. III. С. 136.

327

Soulavie J.-L. Op. cit. Vol. II. Р. 79.

328

Ibid. P. 79–80.

329

Антуан Бурбулон (Bourboulon) (1739–1800) — интендант и генеральный контролёр Малых забав, секретарь, советник и казначей графа д’Артуа.

330

Soulavie J.-L. Ор. cit. Vol. II. P. 80.

331

Но что ж превращать серьёзное дело в забаву (лат.). Это слегка изменённая цитата из «Сатир» Горация. Впрочем, мне кажется, что эта ремарка Людовика-Станисласа куда более объёмна и многозначна, поскольку целиком эта часть стихотворения звучит следующим образом: «Но полно! я шутку оставлю; не с тем я / Начал, чтоб мне, как забавнику, только смешить! — Не мешает / Правду сказать и шутя, как приветливый школьный учитель / Лакомства детям дает, чтобы азбуке лучше учились; / Но — мы в сторону шутку: поищем чего поважнее» (пер. М. Дмитриева). Таким образом, король вполне мог намекать и на то, что правда иногда высказывается и в шутливой форме.

332

Думается, в тексте опечатка. Вопрос о возвращении парламентов встал после воцарения Людовика XVI в 1774 г., когда графу Прованскому действительно было 19 лет.

333

[Louis XVIII]. Notes de lecture. Р. 40.

334

Ibid. Р. 42.

335

Ibid. P. 44.

336

Ibid. Р. 44.

337

И вновь следует, на мой взгляд, читать: в 1774 г.

338

[Louis XVIII] Notes de lecture. Р. 44.

339

Ibid. Р. 45.

340

Ibidem.

341

[Louis XVIII]. Notes de lecture. Р. 46.

342

Journal d’émigration du Prince de Condé. Р. 470.

343

Londres, le 4 (15) Août 1794 // Архив князя Воронцова. M., 1876. Кн. 9. С. 328.

344

Mallet du Pan. Correspondance politique pour servir à l’histoire du Républicanisme français. Hambourg, 1796. Р. VII.

345

[Louis XVIII]. Notes de lecture. Р. 31.

346

АР. Р., 1898. T. LIV. Р. 351. Col. I.

347

Tocqueville A. de. Fragments sur la Révolution: deux chapitres sur le Directoire // Tocqueville A. de. L’ancien régime et la révolution. Р., 1988. Р. 388.

348

Furet F. Penser la Révolution française. Р., 1978. Р. 124. (Русский перевод: Фюре Ф. Постижение французской революции. СПб., 1998. С. 82, представляется мне не до конца точным.)

349

Подробнее см.: Бовыкин Д. Ю. Термидор, или Миф о конце Революции // Вопросы истории. 1999. № 3. С. 149–161.

350

Манфред А. З. Великая французская революция. М., 1983. С. 202.

351

Mathiez A. La réaction thermidorienne. P, 1929. Р. 23.

352

Манфред А. З. Указ. соч. С. 203.

353

Там же.

354

Thureau-Dangin Р. Op. cit. Р. 5.

355

Sydenham M. J. The First French Republic. L., 1974. P. 41.

356

Cobban A. A History of Modern France. Middlesex, 1963. Vol. 1. P. 248.

357

Engerand F. Ange Pitou. P., 1899. Р. 106.

358

col1_2 Rapport fait à la Convention Nationale au nom de la commission des onze. Р., an III. Р. 11–12. Отметим, что ещё в флореале III года Боден писал: «Эта единодушная отмена [королевской власти. — Д. Б.], прошедшая без единого протеста, была лишь выражением воли департаментов, как это доказывают протоколы собраний выборщиков, составленные во время провозглашения депутатов» (Baudin P. C. L. Anecdotes et réflexions générales sur la constitution, par P. C. L. Baudin, député par le département des Ardennes; Imprimées par ordre de la Convention nationale. Floréal, l’an III. Р., an III. Р. 3). Однако обратим внимание на то, что другой член Комиссии, А.-К. Тибодо в своих мемуарах признает: «Комиссия не хотела, чтобы форма правления об суждалась в первичных собраниях». См.: Thibaudeau А.-С. Mémoires sur la Convention et le Directoire. Р., 1824. Vol. 1. Р. 180.

359

Baudin P.-C.-L. Du fanatisme et des cultes. Р., an III. Р. 3.

360

Здесь явно звучит отголосок старого спора о том, кем же, на самом деле, являются депутаты Конвента: «представителями народа», как они это сами утверждают, или же лишь его «уполномоченными», должными действовать на основе явно выраженного «мандата». Подробнее см.: Бовыкин Д. Ю. «Разум и воображение республики»: законодательная власть в Конституции 1795 года // Всеобщая история. Современные исследования. Брянск, 2002. Вып. 11. С. 45–47.

361

Quelques réflexions sur l’acceptation de la Constitution de 1795, adressées à la Nation française. Nemours, 6 fructidor, an 3e. Р. 6.

362

Le libre penseur. 1795. N 3. Р. 77.

363

Жан Тома Элизабет Рише де Серизи (1754–1803) — дворянин и роялист, в годы Революции стал писать свою фамилию как «Рише-Серизи». При Терроре провёл несколько месяцев в тюрьме. При Термидоре известный публицист, издатель одной из самых популярных контрреволюционных газет L’Accusateur public, тираж которой доходил до 10 000 экземпляров. Сыграл значительную роль в восстании 13 вандемьера. После 18 фрюктидора в эмиграции.

364

L’Accusateur public. 1795. N VI–VII–VIII. P. 40.

365

A.N. С. 227. D. 183 bis * 3/3. Doc. 82.

366

Ibid. С. 229. D. 183 bis * 6/1. Doc. 2.

367

Словосочетание может показаться удивительным, однако это отнюдь не так. С одной стороны, ещё Руссо писал: «Я называю Республикою всякое Государство, управляемое посредством законов, каков бы ни был при этом образ управления им». (Руссо Ж.-Ж. Об общественном договоре // Руссо Ж.-Ж. Трактаты. М., 1969. С. 178.) С другой стороны, сама идея совмещения на переходный период монархических и республиканских принципов правления казалась весьма привлекательной — не случайно впоследствии она фактически была реализована Наполеоном.

368

A.N. С. 229. D. 183 bis * 6/1. Doc. 6.

369

Thureau-Dangin Р. Op. cit. Р. 43.

370

Mauzaric Cl Autopsie d’un échec: la résistance à l’anti-révolution et la défaite de la contre-révolution // Les résistances à la Révolution. Р., 1987. Р. 240.

371

Danican A. Notice sur le 13 vendémiaire, ou les parisiens vengés. S. l., 1796. Р. 7.

372

Бачко Б. Указ. соч. С. 335.

373

Danican А. Ор. cit. P. 112.

374

Lefebvre Е. Considérations politiques et morales, sur la France. Р., an VI. Р. 2.

375

Лучшей работой на эту тему мне представляется очерк: Ozouf М. Thermidor ou le travail de l’oubli // Ozouf M. L’Ecole de la France. Essais sur la Révolution, l’utopie et l’enseignement. Р., 1984. Р. 91–108.

376

Ferrand de. Des causes qui ont empêché la contre-révolution en France et considérations sur la révolution sociale. Berne, 1795. Р. 224, 239.

377

Allonville A. F. Mémoires secrets de 1770 à 1830 par M. le comte d’Allonville. P., 1841. Vol. 3. Р. 399.

378

col1_0 Mémoires du duc de Raguse de 1792 à 1832 imprimés sur les manuscrits original de l’auteur. Р., 1857. Vol. 1. Р. 82.

379

Характерно, что автор добавляет при этом: «Состояние, в котором находился Конвент, было точным слепком с того, в котором находилась Франция». Larevellière-Lépeaux L. Mémoires de Larevellière-Lépeaux, membre du Directoire exécutif de la République française et de l’Institut national publiés par son fils. Р., 1895. Vol. 1. Р. 246.

380

АВПРИ. Ф. 48. Сношения России с Генуей. Оп. 48/2. 1795 г. Д. 91. Л. 11 об.

381

Historical Manuscripts commission. Vol. III. Р. 64.

382

Он сохранил за собой этот пост и после того, как Революция заставила его покинуть территорию страны.

383

АВПРИ. Ф. 93. Сношения России с Францией. Оп. 93/6. 1795 г. Д. 518. Л. 36.

384

Ежедневное жалование депутата Конвента.

385

Paris, 16, 18, 20 et 22 janvier 1795 // АВПРИ. Ф. 48. Сношения России с Генуей. Оп. 48/2. 1795 г. Д. 91. Л. 83.

386

Там же. Ф. 35. Сношения России с Англией. Оп. 35/6. 1795 г. Д. 458. Л. 84 об.

387

Там же. Ф. 32. Сношения России с Австрией. Оп. 32/6. 1795 г. Д. 839. Л. 2 об.

388

Там же. Ф. 93. Сношения России с Францией. Оп. 93/6. 1795 г. Д. 518. Л. 160.

389

Против проголосовал лишь один департамент — Мон-Террибль.

390

Allonville А. F. Ор. cit. Vol. 3. P. 339.

391

АВПРИ. Ф. 48. Сношения России с Генуей. Оп. 48/2. 1795 г. Д. 91. Л. 11 об.

392

См., например: Aulard A. Paris pendant la réaction thermidorienne et sous le Directoire. Р., 1898. Vol. 1. Р. 669. 18 апреля 1795 г.

393

См., например: Ibid. P. 712. 10 мая 1795 г.

394

Ibid. P. 545. 9 марта 1795 г.

395

Ibid. P. 765. 3 июня 1795 г.

396

Thureau-Dangin P. Op. cit. Р. 35.

397

Mémoires du général d’Andigné. Р., 1900. T. 1: 1765–1800. Р. 195, 197.

398

АВПРИ. Ф. 48. Сношения России с Генуей. Оп. 48/2. Д. 91. Л. 108.

399

Там же. Д. 93. Л. 98.

400

Allonville A.-F., comte de. Op. cit. Vol. 3. P. 340.

401

АВПРИ. Ф. 6. Секретнейшие дела (перлюстрации). Англия. Оп. 6/2. 1795 г. Д.36. Л. 178 об.

402

Имеется в виду народное восстание 12 жерминаля III года республики.

403

Gazette des Deux Ponts. 1795. 15 avril. N 102.

404

A.N. C. 227. D. 183 bis * 3/2. Doc. 73.

405

Projet de Constitution. Envoyé le 26 floréal, an 3e de la République, à la Convention Nationale, par le citoyen Dauxion, de la Commune de Limoux (département de l’Aude) // A.N. C. 231. D. 183 bis * 11/3. Doc. 126. Р. II, VI.

406

A.N. С. 228. D. 183 bis * 4/2. Doc. 69.

407

См., например, письмо Лаваля (департамент Майенн) Сийесу от 1 термидора III года. A.N. 284 АР 9. Doss. 5.

408

Для времен Революции это слово служило синонимом религиозности.

409

Merlin R. Merlin de Thionville d’après des documents inédits. Р., 1927. Р. 590.

410

Adresse des citoyens composant la section de l'Union, commune de Limoges, département de la Haute-Vienne, légalement convoqués en assemblée primaire, le 25 fructidor, troisième année républicain. A la Convention Nationale. S. L, s.d. Р. 4. См. также: col1_0 Représentant du Peuple, délégué près les Armées des Côtes de Cherbourg, des Côtes de Brest et de l’Ouest au Comité du Salut public. Alenéon, 29 fructidor, an III. A.N. C. 230. D. 183 bis * 8/3. Doc. 128.

411

Varlet J. F. Gare l’explosion. S. l., an III. Р. 4.

412

Moniteur. Р, 1842. Vol. 25. Р. 410.

413

Так, например, газеты сообщали, что якобинцы специально расклеивают по ночам декларации Людовика XVIII, чтобы заставить власти ополчиться на роялистов. См.: Annales de la République française. 19 fructidor (5 septembre 1795.). N 345. Р. 1.

414

Issartel J.-L. La réaction de l’an III au cœur d’un foyer de la moyenne vallée du Rhône // Le tournant de l’an III. Р. 525.

415

Bourdin Ph. Le Puy-de-Dôme sous le Directoire. Clermont-Ferrand, 1990. Р. 247–248.

416

Moulinas R. Le département du Vaucluse en 1795: la contre-révolution en marche? // Le tournant de l’an III. Р. 534.

417

Lemarchand G. La fin du féodalisme dans le pays de Caux. Р., 1989. Р. 526, 531; Idem. Une contre-révolution impossible: le pays de Caux face à la Basse-Normandie. 1793–1800 // Les résistances à la Révolution. Р. 107–109.

418

Thureau-Dangin Р. Op. cit. Р. 34.

419

Adresse aux français, de la part de tous les Chefs des armées Catholiques & Royalistes, au nom de Sa Majesté très-chretienne Louis XVII, Roi de France & de Navarre. S. l., s.d. Р. 5. B.N. 8-LB41-3017.

420

Adresse des français à leurs malheureux compatriotes encore sous le joug de la Convention. Londres, 1795. Р. 3.

421

Lenoir-Laroche J. J. De l’esprit de la Constitution qui convient à la France, et examen de celle de 1793. Р., an III. Р. 65. Автор специально подчеркивал, что хорошая конституция вполне может сделать из таких людей республиканцев.

422

Lauraguais В., Dastin Ch. Opinion du Censeur, sur la Conjuration du 30. Chauny, an 3. Р. 6–7.

423

Danican A. Le fléau des tyrans et des septembriseurs, ou Réflexions sur la révolution française. Lausanne, 1797. Р. 31.

424

Moniteur. Vol. 19. Р. 262.

425

Romain J.-Р. Louis XVII. Roi de Thermidor. Р., 1995. Р. 57.

426

Dupland Е. Vie et mort de Louis XVII. Р., 1987. Р. 378.

427

Сторонники этой легенды традиционно именуются в историографии «эвазионистами» (от фр. «évasion» — «бегство»).

428

Подробный рассказ о версии, связанной с 19 января, см., например, в: Wartelle М. Louis XVII ou Secret du roi. Québec, 2007. Chapitre 2. Évasion du dauphin.

429

Подробнее см.: Бовыкин Д. Ю. Король умер?., (посмертная судьба Людовика XVII) // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории. 2004. М., 2005. Ж. Тюляр и его коллеги высказывают любопытное предположение о том, что слухи о бегстве дофина впоследствии распускали сами члены Конвента, чтобы подорвать авторитет Людовика XVIII и внести сумятицу в ряды роялистов. См.: Tulard J., Fayard J-F., Fierro A. Histoire et dictionnaire de la Révolution française. Р., 1987. Р. 192–193.

430

Шарль Александр де Калонн (1743–1802) — французский государственный деятель, генеральный контролер финансов (1783–1788), автор не принятого королем проекта налоговой реформы, предвосхитившей, как считает ряд исследователей, «Ночь чудес» 4 августа 1789 г. Один из первых эмигрантов, играл роль премьер-министра при дворе графа д’Артуа.

431

АВПРИ. Ф. 6. Секретнейшие дела (перлюстрации). Франция — Бурбоны. Оп. 6/2. 1795 г. Д. 4. Л. 125–125 об.

432

См., например: Roche X. de. Ор. cit. P. 831.

433

Barras Р. Mémoires de Barras, membre de Directoire. Р., 1895. Vol. 1. Р. 205.

434

Paris, 22 janvier jusqu’au 1 février 1795 // АВПРИ. Ф. 48. Сношения России с Генуей. Оп. 48/2. 1795 г. Д. 91. Л. 98 об.

435

Harmand (de la Meuse) J.-B. Anecdotes relatives à quelques personnes et à plusieurs événements remarquables de la révolution. Р., 1814. Р. 16.

436

Там же. P. 23ss.

437

Блан Л. История французской революции 1789 года. T. XII. СПб., 1909. С. 263.

438

Показания даны в 1837 г. Цит. по: Romain J.-P. Ор. cit. Р. 70.

439

Лебедева Е. И. Подлинная история короля Людовика XVII, которая вышла трагической, хотя очень хотела стать сказкой с хорошим концом // Знание — сила. 2000. № 9.

440

Это, в частности, зафиксировано в сообщении о заседании Совета Коммуны от 1 плювиоза II года Республики (20 января 1794 г.), опубликованном 3 плювиоза (22 января) в: Moniteur. Vol. 19. P. 262.

441

В частности, имеются в виду неоднократные заявления на эту тему вдовы Симон. См.: Romain J.-P. Ор. cit. Р. 154.

442

Moniteur. Р, 1841. Vol. 21. Р. 800.

443

Moniteur. Р., 1842. Vol. 22. P. 142.

444

Ibid. P. 304.

445

Ibid. P. 651.

446

Ibid. Vol. 23. P, 1842. P. 80.

447

Kuscinski A. Op. cit. Р. 402.

448

АВПРИ. Ф. 6. Секретнейшие дела (перлюстрации). Франция — Бурбоны. Оп. 6/2.1795 г. Д. 5. Л. 40–40 об.

449

До Революции был одним из чиновников налогового ведомства, эмигрант. В 1802 г. личный секретарь Людовика XVIII.

450

Копия с письма господина Товенэ к графу Эстерхази из Гамбурга от 30 декабря 1794 г. // АВПРИ. Ф. 6. Секретнейшие дела (перлюстрации). Франция — Бурбоны. Оп. 6/2. 1795 г. Д. 5. Л. 228–229.

451

Moniteur. Vol. 23. P. 279–280.

452

Cambacérès J.-J.-R. Mémoires inédits. Р., 1999. Vol. 1. Р. 306.

110

453

По иронии судьбы отвечал ему Ф. Л. Бурдон (из Уазы), которого не раз обвиняли в самом разнузданном терроре в его бытность в миссии.

454

Régent — Condé. Vérone, ce 12 Février 1795. Chiffré // Archives de Condé. Série Z. T. I. Correspondance avec Louis XVIII. 1791–1797 (далее — Archives de Condé). Doc. 113.

455

Генуя, 3(14) февраля 1795 г. // АВПРИ. Ф. 48. Сношения России с Генуей. Оп. 48/2. 1795 г. Д. 91. Л. 44.

456

Э. Беке справедливо отмечает, что, кроме Бриваля, никто не предлагал казнить Людовика XVII и его сестру — рассматривался лишь выбор между заключением в тюрьме и депортацией. См.: Becquet H. Marie-Thérèse de France. L’orpheline du temple. Р., 2012. Р. 86.

457

Petitain L.-G. Un mot pour deux individus auxquels personne ne pense, et auxquels il faut penser une fois. Р., an III. Р. 13–14.

458

Becquet H. Marie-Thérèse de France. Р. 89–90.

459

Lapointe LA. L’image contre-révolutionnaire: l’hagiographie royale // Études françaises. 1989. Vol. 25. N 2–3. Р. 229.

460

Ibid. Р. 231, 232.

461

Нередко его называют Лакретелем-младшим, чтобы отличать от старшего брата — также члена Академии и активного политического деятеля времён Французской революции. Далее везде речь будет идти о Лакретеле-младшем.

462

Жозеф-Франсуа Мишо (1767–1839) — при Термидоре известный журналист и роялист, приговорён к смерти после восстания 13 вандемьера и вынужден был эмигрировать.

463

Жан-Гийом Ид де Невиль (1776–1857) — в годы Революции один из роялистских агентов, близок к графу д’Артуа, после 18 фрюктидора в эмиграции.

464

Жозеф Фьеве (1767–1839) — при Термидоре известный журналист и издатель, в частности, выпускал La Chronique de Paris. При Терроре находился в тюрьме. Участник восстания 13 вандемьера. Считается признанным роялистским агентом.

465

Такой титул носила старшая дочь короля, если одновременно существовала супруга Месье, в противном случае ее титул был просто «Мадам».

466

Becquet H. La fille de Louis XVI et l’opinion en 1795: sensibilité et politique // AHRF. 2005. № 341. Р. 80.

467

Ibid. Р. 69.

468

Жан-Франсуа де Бургуан (1748–1811) — французский военный, литератор и дипломат, в 1777–1786 гг. выполнял дипломатические поручения в Испании, в 1788–1792 гг. полномочный посол в Гамбурге, в 1792–1793 гг. посол в Испании, в марте 1795 г. отправлен в Испанию вести переговоры о мире.

469

Barante A.-G.-P., baron de. Histoire de la Convention Nationale. Р., 1853. T. 5. Р. 545.

470

Элитное подразделение испанской королевской гвардии, набираемое обычно в валлонской части испанских Нидерландов.

471

Генуя, 21 апреля (2 мая) // АВПРИ. Ф. 48. Сношения России с Генуей. Оп. 48/2. 1795 г. Д. 92. Л. 111, 112.

472

Циt. по: Barante A.-G.-P., baron de. Op. cit. T. 5. P. 547–548.

473

Fain A.-J.-F., baron. Manuscript de l’an trois (1794–1795). P., 1828. P. 165.

474

Godoy Alvarez de Faria M. Mémoires du prince de la paix. P; L.; Madrid, 1836. Vol. 1. P. 284.

475

Цит. по: Barante A.-G.-P., baron de. Op. cit. P. 574.

476

Tausserat-Radel A. Papiers de Barthélemy, ambassadeur de France en Suisse. P., 1910. Vol. VI. P. 34.

477

То есть земель или денежного содержания некоронованным членам королевской семьи.

478

Tausserat-Radel А. Papiers de Barthélemy… P. 45.

479

Ibid. Р. 47.

480

Ibid. Р. 49.

481

АВПРИ. Ф. 32. Сношения России с Австрией. Оп. 32/6. Д. 837. Л. 34 об.

482

Courier républicain. Vol. 9. N 583. 22 prairial an III (10.06.1795). Р. 328.

483

Жозеф-Женевьев, граф де Пюизе (1755–1827) — депутат от дворянства в Генеральных штатах, бригадный генерал (maréchal de camp) (1791). Изначально близок к конституционным монархистам, что не снискало ему симпатий роялистов. После падения королевской власти в подполье в Бретани, один из лидеров шуанов. В 1794 г. перебирается в Англию, где занимается подготовкой десанта в Вандею.

484

Hutt M. La prétendue pacification de l'an III. Considérations critiques sur la situation en Bretagne á la veille de Quiberon // AHRF. 1966. № 186. P. 487.

485

Франсуа Атанас Шаретт де Ла Контри (La Contrie) (1763–1796) — морской офицер, один из руководителей Вандейского восстания.

486

АВПРИ. Ф. 48. Сношения России с Генуей. Оп. 48/2. Д. 91. Л. 80 об.

487

Для многих он был абсолютной неожиданностью. Так, 14/25 марта 1795 г. русский посол в Вене сообщал: австрийское правительство сомневается в том, что Конвент мог подписать такой договор. См.: АВПРИ. Ф. 32. Сношения России с Австрией. Оп. 32/6. Д. 835. Л. 139.

488

Автор благодарит Е. М. Мягкову (РГАСПИ) за консультации по поводу биографий ряда лидеров вандейского мятежа.

489

Mathiez A. La réaction thermidorienne. P., 1929. Р. 159.

490

Lefebvre G. Les thermidoriens. Р., 1951. Р. 71.

491

Этого мнения, в частности, придерживается и Лефевр. См.: Ibid. Р. 220.

492

Godechot G. Ор. cit. P. 275.

493

Courrier universel, 21 prairial (9.06.1795). Р. 2; Annales de la République française, N 258, 22 prairial (10.06.1795.). Р. 1–2.

494

Castrie. Reflexions sur les derniers lettres arrivées de France. 3 avril 1795 // A.N. 306 AP 29 (326 mi 18). Doc. 13.

495

АВПРИ. Ф. 74. Сношения России с Пруссией. Оп. 74/6. Д. 456. Л. 211.

496

À demain. Le grand jour. Circulaire adressée à quelques Citoyens de Paris. J. Н. Vrai Français. Paris, an III. Правда, как это ни парадоксально, имелись в виду восстания в жерминале и прериале.

497

Правда народу, высказанная патриотами 89 года, людьми 14 июля, 10 августа и 13 вандемьера // Буонарроти Ф. Заговор во имя равенства, именуемый заговором Бабёфа. М.; Л., 1948. T. II. С. 109–110.

498

Жан Батист Камиль де Канкло (1740–1817) — профессиональный военный, кавалерист, участник Семилетней войны, бригадный генерал (maréchal de camp) (1788), генерал-лейтенант (1792). Командовал армиями при подавлении Вандейского мятежа. Участник наполеоновских войн, сенатор (1804), граф Империи (1808). После Реставрации пэр Франции.

499

Цит. по: La Sicotière L. de. Louis de Frotté et les insurrections normandes, 1793–1832. Р, 1889. T. 1. Р. 61–62.

500

Ibid. Р. 93

501

Hutt M. Chouannerie and Counter-Révolution: Puisaye, the Princes and the British Government in the 1790s. Cambridge, 1983. Vol. 2. Р. 584.

502

Thiers A. Histoire de la Révolution française. 28ème éd. Bruxelles, 1844. T. II. Р. 152.

503

Cretineau-Joly J. Histoire de la Vendée militaire. Р., 1843. T. III. Р. 236.

504

Адам-Филипп, граф де Кюстин (1742–1793) — участник Семилетней войны и Войны за независимость США, губернатор Тулона (1782), депутат Генеральных штатов от дворянства. Бригадный генерал (maréchal de camp) (1781), командующий республиканскими армиями. После ряда поражений был заподозрен в связях с противником, арестован и казнён.

505

Приведено в: [col1_2]. Guerres de vendéens et des chouans contre la république française. Р., 1825. T. IV. Р. 252–253.

506

Mathiez A. La réaction thermidorienne. Р. 161.

507

Альбер Рюэль (1754–1805) был избран вначале заместителем депутата Законодательного собрания, а затем и депутатом Конвента от департамента Эндр и Луара, то есть тоже находящегося на Луаре, но восточнее региона, охваченного мятежом. Во времена диктатуры монтаньярах был в миссиях при армиях, подавлявших Вандейское восстание. Коллеги обвиняли его в снисходительности к вандейцам; в частности, воспользовавшись амнистией, он выпустил на свободу членов семьи Шаретта. См.: Kuscinski А. Ор. cit. Р. 545.

508

Déclarations de Duverne Dupresle ou Dunant, annexée au registre secret du Directoire exécutif, le 11 ventôse an 5. Р., an V. Р. 61; Correspondance secrète de Charette, Stofflet, Puisaye, Cormatin, d’Autichamp, Bernier, Frotté, Scépeaux, Botherel, du Prétendant, du ci-devant comte d’Artois, de leurs ministres et agens, et d’autres Vendéens, chouans et émigrés français. Р., an VII. Vol. 1. Р. 61.

509

Lacretelle Ch. Histoire de France: pendant le dix-huitième siècle. Р., 1825. Vol. XII. Р. 300–301.

510

Larevellière-Lépeaux L. Op. cit. Vol. 1. Р. 206.

511

Уильям Уиндхэм Гренвиль (1759–1834) — сын премьер-министра от вигов Джорджа Гренвиля, с 1782 г. член палаты общин, близкий соратник своего кузена У. Питта-младшего, с 1790 г. барон и пэр, занимал различные посты в правительстве, в том числе и пост государственного секретаря по иностранным делам (1791–1801). В будущем — премьер-министр. Играл важнейшую роль в тайной войне с Францией, руководя британскими дипломатами и секретными агентами.

512

Жозеф-Мари-Жак-Франсуа Годен (1754–1818) — член Законодательного собрания и Конвента от департамента Вандея. Коллеги подозревали его в антиреспубликанских настроениях.

513

Baron de Nantiat to Lord Grenville. Account of a Mission to the Count of Charette. 1795, August 26, Portsmouth // Historical Manuscripts commission. Vol. III. P. 117.

514

Manifeste de général Charette. 26 juin 1795. S. 1. [1795]. B.N., LB41-1901. Р. 1–2.

515

Шарль-Франсуа-Габриэль Морисон (1751–1817) — член администрации департамента Вандея, депутат Законодательного собрания и Конвента. Не раз демонстрировал склонность к монархизму, несколько раз отправлялся в миссию в Вандею.

516

Пьер-Мари Делонэ (1755–1814) — депутат Конвента, сидел на скамьях Равнины и не голосовал за казнь короля. Протестовал против восстания 31 мая 1793 г., считалось, что он защищал роялистов в Вандее.

517

Цит. по: Hutt М. Ор. cit. Vol. 2. P. 227. Впрочем, этот документ вызывает другие вопросы, поскольку в нём сказано, к примеру, что мир подписан Шареттом и принцами.

518

Collection complette du Moniteur universel de Paris. Milan, 1804. Troisième période. Vol. 5. Р. 99.

519

Мадам Гаснье-Шамбон (Gasnier-Chambon) вместе с сестрой Шаретта участвовала в установлении контактов между вандейцами и республиканцами.

520

Souvenirs de la comtesse de la Bouëre. La guerre de Vendée, 1793–1796: mémoires inédits. P., 1890. Р. 188–189.

521

Mémoires tires des papiers d’un homme d’état. Р., 1834. Vol. 7. Р. 477–478.

522

Скорее всего, здесь имеется в виду не собственно группировка «бешеных», а в принципе все проякобински настроенные силы.

523

АВПРИ. Ф. 32. Сношения России с Австрией. Оп. 32/6. Д. 835. Л. 165–165 об.

524

Crétineau-Joly J. Histoire de Vendée militaire. Р., 1840. Vol. 2. Р. 236. Впрочем, автор признаёт, что никаких документов на эту тему не сохранилось, и как республиканцы отрицают наличие таких статей, так роялисты в них уверены. Кроме того, здесь явная ошибка при пересчёте календаря: 25 прериаля — это 13 июня, во втором издании она исправлена (Crétineau-Joly J. Histoire de Vendée militaire. 2ème éd. Р., 1843. Vol. 2. Р. 300). Другие авторы тоже называют 13 июня (Pitre-Chevalier Р.-М.-F. Histoire des guerres de la Vendée. P., 1851. Р. 548; Barthélémy Ch. Histoire de la Bretagne ancienne et moderne. Tours, 1854. Р. 334).

525

См., например: Martin J.-Cl. Sur le traité de paix de La Jaunaye, février 1795. Les conditions d’un compromis // Annales de Bretagne et de Pays de l’Ouest. 1997. T. 104. N 1. Р. 87.

526

Godechot J. Op.. cit. Р. 246.

527

Блан Л. Указ. соч. СПб., 1909. Т. XI. С. 297.

528

Олар А. Политическая история французской революции. 4-е изд. М., 1938. С. 632–633.

529

Манфред А. З. Указ. соч. С. 197.

530

Furet F., Richet D. La Révolution française. Р., 1973. 2ème éd. Р. 260.

531

Собулъ А. Первая республика. M., 1974. С. 161–162.

532

Biard M., Bourdin Ph., Marzagalli S. Révolution, Consulat, Empire. 1789–1815. Р., 2009. Р. 124, 126.

533

Бовыкин Д. Ю. Революция окончена? Гл. II. Франция и Конвент в 1795 году.

534

Бачко Б. Указ. соч. С. 95.

535

Mallet du Pan J. Mémoires et correspondance de Mallet du Pan pour servir à l’histoire de la Révolution française. Р., 1851. Vol. 2. Р. 114–116.

536

Castille H. Histoire de soixante ans. P., 1863. Vol. 4. Р. 174.

537

Вандаль A. Возвышение Бонапарта. Ростов-на-Дону, 1995. T. 1. С. 17.

538

Тарле Е. В. Указ. соч. С. 61.

539

Fryer W. R. Ор. cit. Р 40.

540

Thureau-Dangin Р. Ор. cit. Р. 31. А. Луиш считает, что переговоры велись с Тальеном, но за его спиной, несомненно, стоял Баррас (Louigot A. Baudot et St-Just ou les secret de la force des choses. Р., 1976. Р. 251). Р. Фюок уверена, что в переговорах участвовал не только Тальен, но и другие депутаты (Fиос R. La réaction thermidorienne à Lyon (1795). Lyon, 1989. Р. 56).

541

Fryer W. R. Op. cit. Р. 4; Louigot A. Op. cit. Р. 245.

542

Baudot М.-А. Notes historiques sur la Convention Nationale, le Directoire, l’Empire et l’exil des votants. Genève, 1974. Р. 39, 75, 257.

543

Larevellière-Lépeaux L. Op. cit. Vol. 1. Р. 205, 235.

544

Lahaie. Вероятнее всего, имеется в виду Ж. Ш. Г. Делаайэ (Delahaye), вместе с жирондистами боровшийся против монтаньярского Конвента. Другой депутат, Ж. Ф. Бурсо даже утверждал, что видел Делаайэ среди шуанов. См.: Kuscinski A. Op. cit. Р. 189.

545

Larevellière-Lépeaux L. Op. cit. Vol. 1. P. 256.

546

Thibaudeau A. C. Op. cit. Vol. 1. Р. 179.

547

Allonville A. F. Op. cit. Vol. 3. Р. 339, 354.

548

Souvenirs et fragments pour servir… Vol. II. Р. 403.

549

Montgaillard M.-J. de. The State of France in May 1794. L., 1794. Р. 1.

550

B 2006 г. в Институте французской революции была даже защищена дипломная работа на эту тему, однако исследования, к сожалению, не были ни опубликованы, ни продолжены. См.: Hernandez Ph. Une mouvance royaliste au sein de la Convention Nationale. Master 2, sous dir. J.-C. Martin, 2006.

551

Journal de la République française. 1793. N 103. Р. 4.

552

Robespierre M. Œuvres. Р., 1967. Vol. 10. Р. 166.

553

Durey М. Lord Grenville and the «Smoking gun»: the plot to assassinate the French Directory in 1798–1799 reconsidered // The Historical Journal. Vol. 45. № 3. 2002. P. 553.

554

Archives du ministère des Affaires étrangères. Mémoires et documents. France (далее — MAE). 592. F. 159v.

555

Bourquin M.-H. Monsieur et Madame Tallien. Р., 1987. Р. 283.

556

Le Nabour Е. Barras, le vicomte rouge. Р., 1982. Р. 322.

557

Такие труды в последние десятилетия, действительно, появляются, правда, увы, преимущественно не по тем депутатам, на которых падали подозрения в роялизме. См., например, отличную монографию, изданную на основе диссертации: Leuwers H. Un juriste en Politique. Merlin de Douai (1754–1838). Arras, 1996.

558

Матъез А. Термидорианская реакция. М; Л., 1931. С. 187.

559

Луи Эммануэль Анри Александр де Лонэ (Launay), граф д’Антрэг (Antraigues) (1753–1812) — депутат Генеральных штатов от дворянства, эмигрант, доверенное лицо графа Прованского.

560

Recueil de la correspondance saisie chez Lemaître, et dont la Convention a ordonné l’impression. Paris, De l’Imprimerie de la République. Brumaire, an IV. Р. 71.

561

Mémorandum of the state of France, founded on the reports of British diplomatie agents. May-June 1795 // Historical Manuscripts commission. Vol. III. Р. 86.

562

АВПРИ. Ф. 48. Сношения России с Генуей. Оп. 48/2. 1795 г. Д. 92. Л. 137.

563

Сложно сказать определённо, о каком Монье (Monnier) идёт речь. Известно, скажем, что переговоры с Баррасом от имени Людовика XVIII вёл негоциант Давид Монье.

564

Recueil de la correspondance saisie chez Lemaître… Р. 83.

565

Олар А. Указ. соч. С. 372.

566

Larevellière-Lépeaux L. Ор. cit. Vol. 1. P. 228.

567

Cambacérès J.-J.-R. Op. cit. Vol. 1. Р. 320.

568

Moniteur. Vol. 25. Р. 228.

569

Thibaudeau А-.С. Ор. cit. Р. 179; Granier de Cassagnac A. Histoire du Directoire. Р., 1851. Vol. 1. Р. 73. В работах Буасси уже после Реставрации об этом говорится практически открытым текстом, вот только время их написания заставляет отнестись к этому утверждению с немалой долей осторожности. См., например: Boissy d'Anglas F. A. Essai sur la vie, les écrits et les opinions de M. de Malesherbes, adressé à mes enfants. Р., 1819. Р. 284–285.

570

Larevellière-Lépeaux L. Op. cit. Vol. 1. Р. 232–233.

571

A.N. F7 4606. Что, разумеется, может говорить как о том, что подобных документов не существовало в природе, так и об осторожности самого Буасси.

572

Цит. по: Daudet E. Histoire de l’émigration pendant la Révolution française. Vol. II. Р. 24–25.

573

Correspondance inédite de Jean-François de La Harpe, recueillie et annotée par Alexandre Jovicevich. Р., 1965. Р. 57–58.

574

Пьер-Виктор Малуэ (1740–1814) — королевский чиновник, влиятельный депутат от третьего сословия в Генеральных штатах, монаршьен. Протестовал против принятия Конституции 1791 года. С 1792 г. в эмиграции в Англии. В 1801 г. вернулся во Францию, занимал ряд должностей, член Государственного совета, барон Империи. После Реставрации — морской министр.

575

Malouet à Mallet du Pan, à Berne. Londres, 15 septembre 1795 // Malouet P. V. Op. cit. Vol. 2. Р. 440–441. Однако уже к началу декабря Буасси написал, что обстоятельства изменились и продолжать далее переписку бессмысленно. Malouet à Mallet du Pan, à Berne. Londres, 4 décembre 1795 // Ibid. Р. 447.

576

АВПРИ. Ф. 48. Сношения России с Генуей. Оп. 48/2. Д. 92. Л. 77–77 об.

577

Там же. Л. 96–96 об.

578

Larevellière-Lépeaux L. Ор. cit. Vol. 1. P. 232–235.

579

См., например: Bredin J. D. Sieyès. La clé de la Révolution française. Р., 1988. Р. 380.

580

Хотя в русской традиции написание его фамилии — Boissy d’Anglas — прижилось как «Буасси д’Англа», то есть по правилам чтения современники произносили ее так, как было принято в Ардеше, откуда Буасси родом: «Буасси д’Англас».

581

АВПРИ. Ф. 35. Сношения России с Англией. Оп. 35/6. 1795 г. Д. 460. Л. 10 об. — 11.

582

А. В. Тырсенко, долгие годы занимавшийся идеями Сийеса, полагал, что им должен был стать кто-то из иностранных принцев или же герцог Орлеанский. См.: Тырсенко А. В. Эмманюэль Жозеф Сийес и французская либеральная мысль его времени. М., 2005. С. 257.

583

Bredin J. D. Ор. cit. Р. 517.

584

Подробнее см.: Тырсенко А. В. Указ. соч. С. 210 и след.

585

Larevellière-Lépeaux L. Ор. cit. Vol. 1. P. 229–230, 239–240; Thibaudeau A. С. Op. cit. Р. 186.

586

Sieyès EJ. Opinion de Sieyès sur plusieurs articles des titres IV et V du projet de constitution, prononcée à la Convention le 2 thermidor de l’an troisième de la République. Р., III.

587

Moniteur. Vol. 25. P. 297–298.

588

Sieyès Е. J. Opinion de Sieyès, sur les attributions et l’organisation du jury constitutionaire proposé le 2 thermidor, prononcée à la Convention Nationale le 18 du même mois, l’an 3 de la République. P., III.

589

Turquan J. La Dernière Dauphine Madame duchesse d’Angoulême 1778–1851. Р., 1903. Р. 73.

590

Historical Manuscripts commission. Vol. III. Р. 219.

591

АВПРИ. Ф. 48. Сношения России с Генуей. Оп. 48/2. 1795 г. Д. 94. Л. 45.

592

Карл-Вильгельм-Фердинанд Брауншвейг-Вольфенбюттель (1735–1806) прославился как военачальник в годы Семилетней войны. Французам он был хорошо знаком: до Революции его с почётом принимали во Франции, он встречался с Вольтером, а впоследствии командовал объединёнными австро-прусскими войсками, шедшими на Париж в 1792 г.

593

АВПРИ. Ф. 48. Сношения России с Генуей. Оп. 48/2. Д. 93. Л. 49 об.

594

Souvenirs et fragments pour servir… Vol. II. Р. 402.

595

A.N. 284 AP 9. Doss. 2.

596

АВПРИ. Ф. 74. Сношения России с Пруссией. Оп. 74/6. Д. 441. Л. 26 об.

597

Там же. Л. 34.

598

АВПРИ. Ф. 74. Сношения России с Пруссией. Оп. 74/6. 1794 г. Д. 441. Л. 28 об., 32.

599

Луи Лежандр (1752–1797) — сын мясника, участник взятия Бастилии, депутат Национального Конвента от Парижа. Друг Дантона. После Термидора — член Комитета общей безопасности.

600

Жозеф-Станислас Ровер де Фонтвьей (1748–1798) — до Революции королевский мушкетёр, затем депутат Законодательного собрания и Конвента. После Термидора — член Комитета общей безопасности, подозревался в роялизме ещё при монтаньярах. Репрессирован после 18 фрюктидора.

601

АВПРИ. Ф. 48. Сношения России с Генуей. Оп. 48/2. Д. 93. Л. 46.

602

Там же. Л. 49.

603

Révélations puisées dans les cartons des Comités de salut public et de sûreté générale, ou Mémoires (inédits) de Sénart. 2ème éd. Р., 1824. Р. 273ss.

604

Ш. Лакретель вспоминает, что Тальену не давало покоя его прошлое, и как-то раз на обеде, где собрались многие люди, которых подозревали в роялизме, Тальен, пребывая в мрачном настроении, воскликнул: «Роялисты хотят моей смерти. Что у меня общего с роялистами? Я проливал их кровь, они прольют мою». — Lacretelle Ch. Op. cit. Vol. XII. P 339, 340.

605

Франсуа-Анри д’Аркур (1726–1802) — граф де Лильбон, маркиз де Сен-Бри, барон де Шитри, затем пятый герцог д’Аркур. При Старом порядке генерал-лейтенант, кавалер Ордена Св. Духа (1785), губернатор Нормандии, затем Дофине, воспитатель Дофина Франции (1786–1789), член Французской академии (1788), пэр Франции. В годы Революции эмигрант, представитель графа Прованского при Сент-Джеймском дворе.

606

Thibaudeau А.-С. Ор. cit. Р. 230. В переписке графа Прованского мне это письмо обнаружить не удалось; в историографии оно обычно цитируется по воспоминаниям Тибодо. См., например: Bûchez P.-G.-B., Roux P.-С. Histoire parlementaire de la Révolution française. Р., 1838. Vol. 36. Р. 477.

607

Thibaudeau A.-C. Op. cit. Р. 231–232. В примечаниях Тибодо пишет, что эти бумаги были переданы Тальену Сийесом, отвечавшим в Комитете общественного спасения за внешние сношения.

608

Recueil de la correspondance saisie chez Lemaître… Р. 71.

609

В русской традиции фамилия его дочери пишется на французский манер, Кабаррюс.

610

Подробнее см.: Biographie universelle et portative des contemporains, ou Dictionnaire historique des hommes vivants et des hommes morts, depuis 1788 jusqu’à nos jours / Sous dir. de Rabbe, Boisjoslin, Sainte-Preuve. R, 1836. T. 1. Р. 703.

611

Мануэль Годой-и-Альварес де Фария, герцог де Алькудиа (1767–1851) — первый министр Карла IV (1792), за заключение мирного договора с Францией получил титул Князь Мира (1795).

612

Zylberberg М. Des affaires de l’administration. Un échec de François Cabarrus // L’Espagne, l’État, les Lumières. Mélanges en l’honneur de Didier Ozanam. Madrid; Bordeaux, 2004. Р. 111. Биограф Годоя Э. Ла Парра полагает, что Кабаррус установил эту связь ещё будучи в тюрьме, за что получил 6 млн реалов и свободу. См.: La Parra E. Manuel Godoy. La aventura del poder. Barcelona, 2005. Р. 119.

613

Allonville A. F. Op. cit. Vol. 3. Р. 351–352.

614

Ibid. Р. 352.

615

АВПРИ. Ф. 48. Сношения России с Генуей. Оп. 48/2. Д. 91. Л. 47. В данном случае кажется правильным сохранить французское написание её фамилии, которое вошло в русскую традицию.

616

Там же. Д. 94. Л. 53 об. См. также: Там же. Л. 112.

617

Holland, Vassall-Fox H. R., lord. Souvenirs diplomatiques de lord Holland. Р., 1851. Р. 64–65.

618

Lettre de Mallet du Pan au comte Sainte-Aldegonde. 20 février 1796 // Mallet du Pan J. Mémoires et correspondance… Vol. 2. Р. 213.

619

Godoy Alvarez de Faria M. Op. cit. Р. 284–285.

620

Roche X. de. Op. cit. Р. 276.

621

Ducrest G. Paris en province et la province à Paris. Р., 1831. T. 2. Р. 402.

622

Houssaye A. Notre-Dame de Thermidor. R, 1867. P. 468–469.

623

Boucher de Perthes J. Sous dix rois. Souvenirs de 1791 à 1860. P., 1863. T. 3. Р. 170.

624

Впрочем, не обязательно это о чём-то говорит. Общество Старого порядка было пронизано родственными и дружескими связями, отношениями патроната и клиентелы до такой степени, что это не может не поражать воображение; узок был круг этих и «революционеров», и «контрреволюционеров». Отец Камбасереса принимал графа Прованского как мэр Монпелье во время его путешествия по стране (Walter G. Le Comte de Provence, frère du roi, «régent» de France, roi des émigrés. P, 1950. P. 62); уже упоминавшийся ранее секретарь Месье Н. Демюнье не только станет секретарём и председателем Учредительного собрания, но и будет баллотироваться после Термидора в Директоры; секретарь Месье с 1781 г. Ж.-Б. Трейар (Treilhard), протеже Тюрго, будет избран депутатом Генеральных штатов от третьего сословия, депутатом Конвента, сделается цареубийцей, членом Комитета общественного спасения. При Директории он станет дипломатом, председателем Совета пятисот и, наконец, Директором. При Наполеоне примет участие в разработке его Кодексов, получит титул графа Империи, а после смерти займёт место в Пантеоне.

625

Цит. по: Rufer A. En complément des Dropmore Papers // AHRF. 1958. № 153. P. 30.

626

Recueil de la correspondance saisie chez Lemaître… Р. 71.

627

АВПРИ. Ф. 74. Сношения России с Пруссией. Оп. 74/6. Д. 441. Л. 25.

628

Карл Август фон Гарденберг (1750–1822) — прусский дипломат, участвовал в заключении Базельского мира. Впоследствии министр иностранных дел и канцлер Пруссии.

629

Симолин сохранил за собой этот пост и после того, как революционные события заставили его покинуть территорию Франции.

630

Жан-Шарль Пишегрю (1761–1804) — один из самых известных военачальников Республики, прошедший путь от простого солдата до генерала.

631

АВПРИ. Ф. 93. Сношения России с Францией. Оп. 93/6. Д. 518. Л. 41.

632

Lord Grenville to Mr. Wickham. Downing Street, 8th June. Most secret // The Correspondence of the Right Honourable William Wickham from the year 1794. L., 1870. Vol. 1. P. 85–86.

633

АВПРИ. Ф. 93. Сношения России с Францией. Оп. 93/6. 1795 г. Д. 518. Л. 43. Другой российский дипломат, генеральный консул в Остенде И. Фациус, писал о Мерлене в феврале 1795 г., что он «должен быть ныне менее варварским и менее подлым, у него есть репутация, даже полагают, что у него есть чувства». — АВПРИ. Ф. 32. Сношения России с Австрией. Оп. 32/6. Д. 1249. Л. 15.

634

АВПРИ. Ф. 48. Сношения России с Генуей. Оп. 48/2. Д. 92. Л. 106 об.

635

Memorandum of the state of France… P. 86.

636

Анри-Максимен Инар (1758–1825) — депутат Законодательного собрания и Конвента, считается жирондистом. Республиканец, цареубийца, в ходе процесса Людовика XVI требовал, чтобы братьев короля и эмигрантов судил уголовный суд. При диктатуре монтаньяров скрывался, при Термидоре вошёл в Комитет общественного спасения.

637

АВПРИ. Ф. 48. Сношения России с Генуей. Оп. 48/2. Д. 92. Л. 59 об.

638

Там же. Д. 94. Л. 113.

639

Амедей-Франсуа-Поль де Бежарри и Мари-Поль, виконт де Скепо — вандейские офицеры, первый из которых участвовал в заключении мира в Ля Жоней, а второй — в Ля Мабилэ. Оба были отправлены вандейцами в Париж для неких переговоров с Национальным Конвентом. Подробнее см.: Augris F. Vendéens et républicains dans la Guerre de Vendée. 1793–1796. Cholet, 1993. T. 1. Р. 54; T. 2. 147.

640

Ланжюине действительно скрывался в родном доме в Ренне, однако из других источников ни о его встрече в те времена с этими офицерами, ни об их переговорах в Париже ничего не известно.

641

АВПРИ. Ф. 48. Сношения России с Генуей. Оп. 48/2. 1795 г. Д. 94. Л. 52.

642

Memorandum of the state of France… P. 86.

643

Уильям Уикхэм (1761–1840) — английский дипломат. Женился в Швейцарии, в 1794 г. отправлен туда помощником посла, с 1795 г. посол. Координировал значительную часть подрывных действий и шпионажа против революционной Франции. Французы вынудили отозвать его из Берна осенью 1797 г.

644

William Wickham to Lord Grenville. 1796, April 30, Fribourg // Historical Manuscripts commission. Vol. III. P. 198.

645

Moniteur. P., 1842. Vol. 26. P. 220.

646

Ibid. P. 221.

647

Mullié Ch. Biographie des célébrités militaires des armées de terre et de mer de 1789 à 1850. P., s. d. Vol. 2. P. 458–459.

648

Baudot М-А. Ор. cit. Р. 239.

649

Луи-Франсуа-Жозеф де Бурбон-Конти, принц де Конти (1734–1814) — принц крови, военачальник в годы Семилетней войны. Для роялистов фигура довольно двусмысленная: эмигрировав в июле 1789 г., в 1790 г. вернулся во Францию, принёс гражданскую клятву и жил в Париже как частное лицо. В 1793–1794 гг. в заключении, затем выпущен на свободу. В контрреволюционном движении участия не принимал.

650

АВПРИ. Ф. 48. Сношения России с Генуей. Оп. 48/2. Д. 91. Л. 50 об.

651

Moniteur. Vol. 26. P. 221–224.

652

Ibid. P. 239–240, 243.0 деятельности Лемэтра будет подробнее рассказано несколько позднее.

653

Moniteur. Vol. 26. P. 283. Публикация этих слов в Moniteur сопровождается ремаркой: «Крики на трибунах: „Да! Да!“»

654

Ibid. Р. 286.

655

Kuscinski A. Op. cit. Р. 414–415.

656

Moniteur. Vol. 26. P. 291.

657

Ibid. P. 291–292.

658

Soboul A. La Révolution française. Р., 1983. Р. 425.

659

О сложности выявления политической ориентации депутатов при Термидоре см.: Бовыкин Д. Ю. «Отцы нации»: создатели Конституции III года Республики // Французский ежегодник. 2001. М., 2001.

660

Разумеется, как и любое обобщение, этот тезис небезоговорочен. Например, Ларевельер-Лепо, видный термидорианец и член Директории, неизменно оказывался среди тех, кто готов был до последнего отстаивать свои убеждения. Как при монтаньярах он демонстративно покинул Конвент в знак протеста против исключения жирондистов, хотя сам к ним и не принадлежал, так и при Наполеоне он отказался присягнуть Империи и был уволен из Института.

661

Вандаль А. Указ. соч. С. 17.

662

Идея была, что называется, «на слуху» и регулярно звучала в речах депутатов Конвента, обличавших «заговорщиков». См., например, выступление Кутона от 16 марта 1794 г.: Кутон Ж. Избранные произведения. 1793–1794. М., 1994. С. 201–202.

663

Cobban Л. Op. cit. Р. 249.

664

Hampson N. A Social History of the French Revolution. Toronto, 1966. P. 245.

665

Woronoff D. La République bourgeoise de Thermidor à Brumaire. 1794–1799. Р., 1972. Р. 35. См. также: Fuoc R. Op. cit. Р. 56.

666

Thureau-Dangin Р. Op. cit. Р. 47.

667

АВПРИ. Ф. 32. Сношения России с Австрией. Оп. 32/6. 1795 г. Д. 839.

Л. 2–2 об.

668

Louis XVIII. Lettre du Roi Louis XVIII à M. Mounier, ex-Président de la lre Assemblée constituante. Vérone, février 1795. Bordeaux, Imp. de F. Degréteau, s. d. Р. 6–7.

669

Moniteur. Р., 1842. Vol. 24. Р. 56.

670

О том, что такие планы были, см., например: Peltier J.-G. Paris pendant l’année 1795. Londres, 1795. Vol. 2. N 9. 1. VIII. 95. Р. 48.

671

Подробнее см.: Бовыкин Д. Ю. «Ни короля, ни анархии». Исполнительная власть в Конституции III года Республики // Исторические этюды о французской революции. Памяти В. М. Далина. М., 1998.

672

Половинчатое решение (ит.)

673

Lettre de Mallet du Pan au Maréchal de Castries. 17 juin 1795 // Mallet du Pan J. Mémoires et correspondance… Vol. 2. Р. 147.

674

См., например: A.N. C 228. D. 183 bis * 4/2. Doc. 70; A.N. C 228, d. 183 bis * 4/3. Doc. 89.

675

Morris G. Op. cit. Vol. 2. Р. 84.

676

Cambacérès J.-J.-R. Op. cit. Vol. 1. Р. 337.

677

Венсан Мари Вьено, граф де Воблан (1756–1845) — депутат Законодательного собрания, один из лидеров секции Пуассоньер в ходе восстания 13 вандемьера. Впоследствии префект при Наполеоне. Как правило, историки считают его убежденным роялистом.

678

Vaublanc V.-M.V., comte de. Mémoires sur la Révolution de France et recherches sur les causes qui ont amené la révolution de 1789 et celles qui l’ont suivie. P., 1833.Vol. 2. P. 365–367.

679

Dumouriez Ch. F. De la République. Suite du coup d’œil politique sur l’avenir de France. Décembre 1795. Hambourg, 1795. P. 65.

680

Thibaudeau A.-C. Op. cit. P. 183.

681

Lord Grenville’s instructions to Mr. Wickham. November 15, 1794 // The Correspondence of the Right Honourable William Wickham… Vol. 1. P. 12–13.

682

АВПРИ. Ф. 48. Сношения России с Генуей. Оп. 48/2. Д. 91. Л. 51–52. Тальен действительно занимал указанный дом. И П.-А.-М. Бабей (Babey), и Т. Вернье (Vernier) оба были в своё время депутатами Генеральных штатов, обоих земляки избрали в Конвент от департамента Юра. Оба не числились среди тех, кто безоговорочно поддерживал Людовика XVI в 1789–1791 гг., оба выступали против эмигрантов, но, тем не менее, оба на суде не проголосовали за смерть короля. Подписав протест против переворота 31 мая 1793 г., они вынуждены были бежать, оказались в итоге в Швейцарии, в Конвент вернулись лишь в декабре 1794 г. Вскоре после описываемых событий, в мае 1795 г. Вернье будет избран председателем Конвента и войдёт в Комитет общественного спасения.

683

АВПРИ. Ф. 48. Сношения России с Генуей. Оп. 48/2. Д. 92. Л. 91.

684

Malle du Pan à François II. Berne. 21 mai 1795 // Correspondance inédite de Mallet du Pan avec la Cour de Vienne (1794–1798). Р., 1884. Vol. 1. Р. 204–206.

685

Extract of a letter from Mr. Wickham to Lord Grenville. July 10th, 1795 // The Correspondence of the Right Honourable William Wickham… Vol. 1. P. 115.

686

Подробнее см.: Dard E. Un rival de Fersen, Quintin Craufurd. Р., 1947.

687

Граф Лербах (Lehrbach) — австрийский министр и дипломат.

688

Morris G. Op. cit. Vol. 2. P. 352–354.

689

АВПРИ. Ф. 48. Сношения России с Генуей. Оп. 48/2. Д. 92. Л. 138.

690

Moniteur. Vol. 24. P. 650.

691

Aulard A. Op. cit. Vol. 2. P. 1.

692

Souvenirs de la comtesse de la Bouëre. P. 188–189.

693

Tausserat-Radel А. Papiers de Barthélemy, ambassadeur de France en Suisse. Р., 1910. Vol. VI. Р. 266.

694

Ibid. Р. 53.

695

Ibid. Р. 56.

696

Впрочем, оставалось подозрение, что Испания поставила условием заключения мирного договора освобождение сестры Людовика XVII. См.: Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, December 23rd, 1795 // TNA. FO 27/45.

697

Barante A-G.-P., baron de. Op. cit. T. 5. P. 552.

698

Сергиенко В. Ю. Малле дю Пан и его размышления о Французской революции // Актуальные проблемы всеобщей истории. Ростов-на-Дону, 2002. С. 139.

699

Correspondance inédite de Mallet du Pan avec la cour de Vienne. Vol. 1. Р. 230–231. О том, что смерть короля наводит на мысли об отравлении, Малле писал и маршалу де Кастри: Lettre de Mallet du Pan au Maréchal de Castries. 17 juin 1795 // Mallet du Pan J. Mémoires et correspondance… Vol. 2. Р. 147.

700

АВПРИ. Ф. 93. Сношения России с Францией. Оп. 93/6. Д. 518. Л. 40.

701

Сам Гренвиль получал от своих агентов информацию на эту тему еще, по крайней мере, с ноября 1793 г. См.: Historical Manuscripts commission. Vol. II. Р. 466.

702

АВПРИ. Ф. 35. Сношения России с Англией 1720–1808. Оп. 35/6. Д. 459. Л. 114. То же самое выражение — «fait périr» — употребил в своей депеше и генеральный консул России в Остенде И. Фациус. См.: АВПРИ. Ф. 32. Сношения России с Австрией. Д. 1249. Л. 83.

703

Донесение консула в Ницце и Виллафранке Курейля в Коллегию иностранных дел. 21 juin 1795 // АВПРИ. Ф. 85. Сношения России с Сардинией. Оп. 85/2. Д. 197. Л. 51.

704

АВПРИ. Ф. 74. Сношения России с Пруссией. Оп. 74/6. Д. 457. Л. 151.

705

Question importante sur la mort de Louis XVII. S. l., s. d. // A. N. AD/I/ 111 C.

706

См., например: Courrier universel, du citoyen Husson. 25 prairial an III (13.06.95.). P1.

707

Aulard A. Op. cit. Vol. 2. Р. 1.

708

См., например: Armaillé, comtesse de. Desault et Louis XVII // Hippocrate. N2. 1936. Р. 66–67.

709

См., например: Courrier universel, 25 prairial (13.06.1795.). Р. 1; Annales de la République française. N 262. 26 prairial (14.06.1795.). Р. 1.

710

Дата едва ли верна, потому что в тексте рассказывается о событиях июня 1795 г.

711

Rufer A. Op. cit. Р. 30.

712

Peltier J.-G. Op. cit. Vol. 1. N 3. 20.VI.1795. Р. 182–183.

713

Mémoires du comte Joseph de Puisaye. Londres, 1803. Vol. 2. Р. 571.

714

Цит. по: Lacretelle Ch. Op. cit. Vol. XII. Р. 368.

715

Gallais J.-Р. Histoire de France depuis la mort de Louis XVI jusqu’au traité de paix du 20 novembre 1815. Р., 1820. Vol. 1. Р. 309.

716

АВПРИ. Ф. 41. Сношения России с Венецией. Оп. 32/3. 1795 г. Д. 222. Л. 15.

717

Посланник Георга III ко двору графа Прованского, подробнее о его миссии будет рассказано позднее.

718

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, September 27th, 1795 // TNA. FO 27/45.

719

Procès-verbal de l’ouverture du corps du fils de défunt Louis Capet; imprimé par ordre du comité de Sûreté générale. Р., Prairial, an III. Одновременно текст протокола был опубликован в: Moniteur. Vol. 24. P. 670.

720

Annales de la République française, et journal historique et politique de l’Europe. N 260. 24 prairial an III (12.06.1795.). Р. 2. Трудно сказать, была ли эта идея реализована, однако перед нами явно не пустой слух. В депеше российского поверенного в делах при Тосканской миссии графа Мочениго, отправленной Остерману из Флоренции 23 июня (4 июля) 1795 г. читаем: «Когда Конвент потребовал у графа Карлетти присутствовать при рассечении трупа, тот ответил, что не обладает никакими познаниями в хирургии, а поскольку Конвент уже завоевал полное доверие общества в целом и его господина Великого Герцога [Тосканского. — Д. Б.] в частности, он своим присутствием лишь поставит под сомнение порядочность и деликатность самого Конвента, почему и просит освободить его от этой формальности». АВПРИ. Ф. 88. Сношения России с Тосканой. Оп. 88/3. 1795 г. Д. 168. Л. 26 об.

721

Procès-verbal de Touverture du corps… P. 1–2.

722

Jaboulay M. La fosse «vérité». [Электронный ресурс]. Открытый доступ. URL: http://www.museelouisxvii.com/fausseVerite.htm (дата обращения: 08.01.2016)

723

Aulard А. Op. cit. Vol. 2. Р. 12.

724

Morris G. Ор. cit. Vol. 2. P. 84.

725

Ibid. Р. 3.

726

Цит. по: Roche X. de. Op. cit. Р. 42.

727

The European Magazine. December 1799. Р. 429.

728

См., например, в: Lacretelle Ch. Op. cit. Vol. XII. Р. 377.

729

Moniteur. Vol. 23. Р. 280.

730

Cambacérès J.-J.-R. Op. cit. Vol. 1. Р. 332

731

Copie des pièces saisies dans le local que Babœuf occupoit lors de son arrestation. P., de l’imprimerie nationale, nivôse, an V. P. 245.

732

Цит. по: Roche X. de. Op. cit. P. 54.

733

Ibid. P 57.

734

Romain J.-P. Op. cit. P. 71.

735

Подробнее см.: Romain J.-P. Ор. cit. Ch. V. Les exhumations et les fouilles.

736

Midi libre. 15 septembre 2001. Подробнее см.: Serres-Bria R. Pourquoi doutait Madame Royale // Bulletin de l’Institut Louis XVII. N 47. Р. 20. Институт Людовика XVII — французская общественная организация, созданная в 1990 г. «Эвазионисты» уверены, что судьба брата беспокоила ее и на смертном одре. См.: Bulletin de l’Institut Louis XVII. 2003. N 50. Р. 5–8.

737

Ла Трапп (La Trappe) — аббатство в Нижней Нормандии, с которого в XVII в. началась реформа цистерианского ордена, давшая начало так называемому Ордену цистерцианцев строгого соблюдения, или траппистам. Самого аббата звали отец Лестранж (Lestrange).

738

Le Figaro. 9.08.1904.

739

A.N. 198 АР 4. Doss. 5. Подробнее см.: Бовыкин Д. Ю. Смерть Людовика XVII (архив герцога де ля Фара) // Европа. Международный альманах. Тюмень, 2001.

740

Бюллетени о болезни дофина регулярно предоставлялись Конвенту.

741

Roche X. de. Op. cit. Р. 737.

742

МАЕ. 607. 1796–1808. F. 340–340ѵ.

743

Lettres et instructions de Louis XVIII au comte de Saint-Priest. Р., 1845. Р. 136–137.

744

Подробнее см.: Бовыкин Д.Ю. Людовик XVII: жизнь и легенда. С. 174–177.

745

Bourbon Ch.-L.-Ed. de. La survivance de Louis XVII. Les preuves. Saint-Etienne, 1998. Книга тем более интересна, что написана потомком одного из претендентов на роль Людовика XVII.

746

См., например: Vast (Dr. Albert). Un faux dauphin, Hervagault et le mystère du temple. 1781–1812. D’après de nouveaux documents. Р, 1929; Béarn M. et G. de. Louis XVII ou la couronne du silence. Р., 1968.

747

Saint-Léger J. de. Louis XVII, dit Charles de Navarre. Etude historique basée sur des documents des Archives publiques. Р., 1916.

748

Le Normant des Varannes Ed. Histoire de Louis XVII. Orléans, 1890; Ducassé J. Louis XVII et ses agents politiques. Layrac, 1984.

749

О том, кто признал Наундорфа, подробнее см: Airiau P. La légitimité incertaine (1814–1853): retour sur les faux Louis XVII // Revue d’histoire du XIXe siècle. N 39. 2009. Р. 115–127.

750

Хотя многие исследователи отмечают, что выводы, к которым пришел последний суд, уже не столь категоричны, как в XIX в. См., например: Romain J.-P. Ор. cit. Р. 36.

751

Tulard J. Fayard J.-F., Fierro A. Op. cit. Р. 193.

752

Barante A.-G.-P., baron de. Op. cit. T. 5. P. 576.

753

Thureau-Dangin P. Op. cit. P. 46.

754

Матьез А. Термидорианская реакция. С. 188, 187.

755

Подробнее см.: Garrisson F. Lois fondamentales // Dictionnaire de l’Ancien Régime / Sous la dir. de L. Bély. 3ème éd. Р., 2006. Р. 753–757.

756

AP. T. XIX. Р. 401. Col. II.

757

De la Charte Constitutionnelle. Mars 1797. Blanckenbourg, 31 mars 1797 // MAE. 617. 1797–1805. F. 26.

758

Как, например, это сделал Г. де Дизбах, автор весьма объемного труда «История эмиграции». См.: Diesbach G. de. Histoire de l’émigration. 1789–1814. P., 1998.

759

См., например: Petitfrère C. Royalisme/Royalistes // Dictionnaire historique de la Révolution française. Р. 941–942.

760

Le Censeur des journaux. 17 fructidor an III (3 septembre 1795). N 7. Р. 2. Это, разумеется, далеко не единственное издание, которое знакомило французов с претендентами на престол. См., например: La Sentinelle. 2 thermidor (20 juillet 1795.). N XXVII. Р. 106.

761

Луи-Филипп, герцог Шартрский (1773–1850) — старший сын герцога Орлеанского (Филиппа Эгалитэ), будущий король Франции (1830–1848). Газета называет его тем титулом, который он носил при Старом порядке и в начале Революции; формально же после казни отца в ноябре 1793 г. Луи-Филиппа правильнее было бы называть герцогом Орлеанским.

762

Фредерик Август, герцог Йоркский (1763–1827) — второй сын английского короля Георга III. В 1793–1795 гг. командовал в войнах во Фландрии английскими войсками, сражавшимися против революционной Франции.

763

Ср. в анонимном письме Лемэтру от 3 октября 1795 г. из Юнинга (Huningue): «У 77 есть значительная партия, которая [хочет] возвести его на трон, а об истинных даже и не говорят, поскольку боятся их мести» (Recueil de la correspondance saisie chez Lemaître… Р. 66). Цифрой 77 в шифровках Лемэтра обозначался принц Конде. «Les véritables», по всей видимости, — сторонники законной династии.

764

Фридрих Генрих Людвиг Гогенцоллерн (1726–1802) — младший брат Фридриха II Прусского, полководец, был известен симпатиями к Франции и французскому образу жизни. Ранее мы видели, что на него (якобы?) делал ставку ряд депутатов Конвента.

765

Карл-Людвиг (1771–1847) — эрцгерцог Австрии, сын императора Леопольда II, популярный полководец. Начал военную карьеру в 1793 г., сражался с генералом Моро в 1796 г., с генералами Журданом и Моро в 1797 г., разбил Журдана в 1799 г. и проиграл Наполеону битву при Ваграме в 1809 г. Одно время, как мы увидим далее, планировался его брак с дочерью Людовика XVI.

766

Очевидно, что как для Англии, так и для Священной римской империи идея избрания монарха или призвания его на престол не содержала в себе ничего противоестественного. Любопытно, что, в то же время Екатерина II (притом, что России также приходилось избирать царей) жёстко и неизменно высказывалась как раз в пользу законного наследования французского трона.

767

Lettre de Monsieur le Comte Josephe de Puisaye Lieutenant-Général des Armées du Roi, Commandant en Chef, pour sa Majesté, dans sa Province de Bretagne et pays ajacens à Son Altesse Royale, Monsieur, frère du Roi, lieutenant-général du Royaume. 30 Août, 1796. Imp. De l’Imprimerie royale. L’an II du règne de Louis XVIII. Р. 15–16.

768

Becquet H. Marie-Thérèse de France. Р. 144, 145.

769

Луи-Антуан де Бурбон, герцог Ангулемский (1775–1844) — старший сын графа д’Артуа и Марии-Терезы Савойской, покинул Францию вместе с отцом в 1789 г. В 1795 г. находился в Англии. Подробнее см.: Cartron М.-В. Louis XIX, roi sans couronne. P., 2001.

770

Morris G. Op. cit. Vol. 2. Р. 94.

771

Louis XVIII. Déclaration de Louis XVIII, Roi de France et de Navarre à ses sujets. S.1., s. d. Р. 6.

772

The Correspondence of the Right Honourable William Wickham… Vol. 1. P. 13–14.

773

АВПРИ. Ф. 35. Сношения России с Англией. Оп. 35/6. 1795 г. Д. 459. Л. 112 об. Любопытно, что согласно английским архивам эту информацию, напротив, сообщил лорду Гренвилю сам граф Воронцов. См.: Historical Manuscripts commission. Vol. III. Р. 78.

774

Иоганн-Амадей-Франц де Паула, барон фон Тугут (1736–1818) — министр иностранных дел (1793) и канцлер (1794) Австрии, единственный простолюдин в истории Империи, достигший столь высоких постов. С давних пор имел отношение к дипломатическим связям с Францией, ряд историков даже полагает, что он одновременно был агентом Людовика XV. См., например: Capefigue В. Louis XVI: son administration et ses relations diplomatiques avec l’Europe. Р., 1844. Vol. 1. Р. 234. Впрочем, современные историки в этом сомневаются: Roider K. A. Jr. Baron Thugut and Austria’s Response to the French Révolution. Princeton, 1987. Р. 44.

775

АВПРИ. Ф. 32. Сношения России с Австрией. Оп. 32/6. 1795 г. Д. 836. Л. 103–103 об.

776

Réflexions sur l’avènement de Sa Majesté Louis dix-huit à la Couronne de France // Там же. Д. 839. Л. 3.

777

Имеется в виду Анн-Пьер, маркиз де Монтескью-Фезенсак (1739–1798) — мушкетёр, королевский гвардеец, бригадный генерал (maréchal de camp) (1780), поэт и драматург, член Французской академии (1784), депутат Генеральных штатов от дворянства Парижа, конституционалист, эмигрант, вернувшийся во Францию ещё при Термидоре. Г. Моррис называл его «одним из лучших умов» эмиграции, хотя и отмечал, что отношения с герцогом Орлеанским заставляли других эмигрантов косо на него смотреть, поскольку они считали, что Монтескью ими себя запятнал. См.: Morris G. Op. cit. Vol. 2. P. 94.

778

Шарль-Морис де Талейран-Перигор (1754–1838), епископ Отёнский отправился при помощи Дантона после 10 августа 1792 г. с миссией в Лондон, однако через год был внесён в список эмигрантов, в 1794 г. был вынужден перебраться в США. Мадам де Сталь действительно добилась его исключения из списка эмигрантов через депутата Конвента М. Ж. Шенье, что позволило ему в 1796 г. вернуться на родину. Впрочем, ни о каком «вызове» речи при этом не шло.

779

Thomas Jackson, Turin to Lord Macartney. Extract from a letter from Basle. 2nd October 1795 // The Public Record Office of Northern Ireland (далее — PRONI). D572/17/108.

780

Mémoire. Motifs de la Paix actuelle des Royalistes suivis du tableau militaire et politique de la France à l’époque de la fin du mois de Juillet 1796 // MAE. 625. 1796. F. 204–209. Его автором был Антуан-Шарль-Клод Тиру (Thiroux), граф де Медави (Médavy) (1762–1835). Бывший драгунский капитан, он эмигрировал, повоевал в армии принцев, а в 1795 г. отправился в Нормандию и пополнил ряды шуанов. См.: Nobiliaire universel de France. Р., 1816. Vol. 8. Р. 464.

781

Lettre de Monsieur le Comte Josèphe de Puisaye Lieutenant-Général des Armées du Roi, Commandant en Chef, pour sa Majesté, dans sa Province de Bretagne et pays ajacens à Son Altesse Royale, Monsieur, frère du Roi, lieutenant-général du Royaume. 30 Août, 1796. De l’Imprimerie royale. L’an II du règne de Louis XVIII. Р. 11–12.

782

Sorel A. L’Europe et la Révolution française. Р., 1892. Vol. 4. Р. 370.

783

Цит. пo: Tulard J. Fayard J. F. Fierro A. Op. cit. Р. 1011.

784

Count Woronzov to Lord Grernville. 21st June, 1795 // Historical Manuscripts commission. Vol. III. Р. 78; АВПРИ. Ф. 35. Сношения России с Англией. Оп. 35/6. 1795 г. Д. 459. Л. 113–113 об.

785

Saint-Priest, comte de. Mémoires. La Révolution et l’émigration. Р., 1929. Р. 147.

786

Г. Моррис ещё в 1795 г. советовал графу Прованскому «приручить» герцога Орлеанского. См.: АВПРИ. Ф. 35. Сношения России с Англией. Оп. 35/6. 1795 г. Д. 459. Л. 113–113 об.

787

Письмо Людовика XVIII из Митавы от 27 июня 1799 // 589 АР 4. Papiers du comte d’Avaray.

788

Carpenter K. Refugees of the French Révolution. Émigrés in London, 1789–1802. L., 1999. Р. 122.

789

Lettre de M. Malouet à M. Mallet du Pan, insérée dans son numéro 23. 1799, juillet // MAE. 595. 1799. F. 427.

790

Mercure britannique; ou Notices historiques et critiques sur les affaires du tems. Par J. Mallet du Pan. Londres, 1799 (далее — Mercure britannique. 1799). 1799. Vol. III. № XXIV. 10 Août. Р. 472.

791

Цареубийц при Старом порядке нередко называли отцеубийцами, это же слово иногда применялось к убийцам родственников.

792

Ibid. Р. 474–476.

793

См., например: Soboul A. Op. cit. Р. 426.

794

Furet F., Richet D. Op. cit. P. 307.

795

Rüde G. The French Revolution. L., 1988. P. 120.

796

Mathiez A. Le Directoire. P., 1934. P. 244.

797

Woronoff D. Op. cit. P. 35–36.

798

Godechot J. Op. cit. P. 408.

799

«Симпатии конституционных монархистов, — отмечала В. Ю. Сергиенко со ссылкой на Ж. Ж. Мунье, Малуэ и Малле дю Пана, — были полностью на стороне Людовика XVII, которого они считали законным монархом и полагали, что его права на престол должны быть восстановлены». — Сергиенко В. Ю. Французские конституционные монархисты в эмиграции… С. 68.

800

Diesbach G. de. Op. cit. P. 17. В этой фразе содержится явный намек и на графа д’Артуа, отправившегося в эмиграцию в ночь с 16 на 17 июля 1789 г.

801

Цит. по: Vidalenc J. Les émigrés français. 1789–1825. Caen, 1963. Р. 384.

802

АВПРИ. Ф. 32. Сношения России с Австрией. Оп. 32/6. 1795 г. Д. 839. Л. 15 об.

803

Франсуа Доминик де Рейно (Reynaud), шевалье де Монлозье (1755–1838) — депутат от дворянства в Генеральных штатах, монаршьен. С 1792 г. в эмиграции. После реставрации получил графский титул.

804

На что Монлозье ответил: «Мне нередко приходится их слышать». Цит. по: Lucas-Dubreton J. Le comte d’Artois. Charles X. Le prince, l’émigré, le roi. Р., 1962. Р. 77.

805

20 июня 1789 г. по инициативе Мунье депутаты Генеральных штатов, собравшиеся в Зале для игры в мяч, приняли составленную А. Барнавом и И. Ле Шапелье клятву не расходиться, пока не будет выработана конституция.

806

Цит. по: Thureau-Dangin P. Royalistes et républicains. P, 1874. P. 52.

807

Ibid. P. 52.

808

Augeard J.-M. Mémoires secrets de J.-M. Augeard, secrétaire des Commandemens de la reine Marie-Antoinette (1760 à 1800). P., 1866. P. 274.

809

A.N. 198 AP 4. Doss. 4. P. 11.

810

Цит. по: Thureau-Dangin P. Op. cit. P. 58.

811

Griffits R. Le centre perdu. Malouet et les «monarchiens» dans la Révolution française. Grenoble, 1988. P. 176ss.

812

Lord Grenville’s instructions to Mr. Wickham // The Correspondence of the Right Honourable William Wickham… Vol. 1. Р. 9ss.

813

Londres, le 4 décembre 1795 // Malouet P. V. Op. cit. Vol. 2. Р. 448.

814

Барон Ж.-Ф.-А. де Флашсланден выполнял при графе Прованском обязанности канцлера. Подробнее о его деятельности будет рассказано далее.

815

Ferrand A.-F. — С., comte de. Mémoires du comte Ferrand, ministre d’Etat sous Louis XVIII, publiés pour la Société d’histoire contemporaine par le vicomte de Broc. Р., 1897. Р. 46, 48.

816

Как ни странно, хотя это письмо было опубликовано, ряд историков датирует его началом апреля (Descostes F. La révolution française vue de l’étranger 1789–1799: Mallet du Pan à Berne et à Londres, d’après une correspondance inédite. Tours, 1897. Р. 389) или 2 июня (Jomini A. Н. de. Histoire critique et militaire des guerres de la Révolution. Bruxelles, 1840. T. 2. Р. 320).

817

Louis XVIII. Lettre du Roi Louis XVIII à M. Mounier, ex-Président de la lre Assemblée constituante. Vérone, février 1795. Bordeaux, Imp. de F. Degréteau, s. d. Р. 3–4.

818

Malouet P. V. Op. cit. Vol. 2. Р. 422.

819

Сергиенко В. Ю. Французская революция глазами конституционных монархистов… С. 195.

820

Lucas-Dubreton J. Louis XVIII. P. 58.

821

Dupré A. Relation d’un voyage en Italié: suivi d’observations sur les anciens et les modernes. P., 1840. Vol. 1. P. 384.

822

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, August 12th, 1795 // TNA. FO 27/45.

823

Lucas-Dubreton J. Louis XVIII. P. 58.

824

Ibid. Р. 59.

825

Régent — Condé. Vérone, ce 16 8bre 1794. Chiffré // Archives de Condé. Doc. 107.

826

Moniteur. Vol. 24. Р. 297.

827

Как трогательно писал Людовик-Станислас жене вскоре после провозглашения его королём, «со времён моей кормилицы, никто ещё не называл меня мой дорогой Король». — МАЕ. 621. 1791–1810. F 11. То, что он всю жизнь помнил эти слова, говорит, на мой взгляд, само за себя.

828

Ferrand A. -F.-С., comte de. Op. cit. Р. 50.

829

И Доде, и де Кастри полагают (Castries, duc de. Louis XVIII. Portrait d’un roi. Р., 1969. Р. 94; Daudet Е. Histoire de l’émigration pendant la Révolution française. Vol. I. Р. 284), что речь идёт о первом шталмейстере принца Конде, которым был граф Александр де Дама, и графе де ла Жеаре, адъютанте сына графа д’Артуа, герцога Беррийского. В то же время другие историки пишут не о графе, а о шевалье де Лажеаре (Lageard), называя его просто дворянином герцога Беррийского (Ecquevilly A.-F. Hennequin, marquis de. Campagnes du corps sous les ordres de Son Altesse Sérénissime Mgr le Prince de Condé. P., 1818. Vol. 1. Р. 361; Muret Th. Histoire de l’armée de Condé. R, 1844. T. 1. Р. 260). Ha мой взгляд, речь идёт либо о Леонарде Лажеаре, носившим титул шевалье и бывшим свитским дворянином герцога Беррийского (Wœlmont de Brumagne H. de. Notices généalogiques. Deuxième série. Versailles, 1828. Р. 481), либо о Пьере-Сезаре-Тибо, маркизе де Лажеаре, служившим в армии Конде, бывшем близким к принцам и не раз оказывавшем услуги герцогу Беррийскому (O’Gilvy G. Nobiliaire de Guienne et de Gascogne. Revue des familles d’ancienne chevalerie ou anoblies de ces provinces, antérieures à 1789, avec leurs généalogies et leurs armes. R, 1858. Vol. 3. Р. 39).

830

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, August 12th, 1795 // TNA. FO 27/45.

831

Франсуа-Артус-Гиацинт-Тимолеон, граф де Коссе (Cossé) (1749–1803) — дивизионный генерал (1788), кавалер орденов Св. Людовика и Св. Лазаря, с 1780 г. первый камер-юнкер (premier gentilhomme de la chambre) графа Прованского. См.: Courcelles, chevalier de. Histoire généalogique et héraldique des pairs de France. Р., 1826. Vol. VI. Р. 206.

832

Цит. по: Daudet Е. Autour d’un mariage princier. Récits des temps d’émigration // Revue des deux mondes. Novembre-Décembre 1904. T. 24. Р. 242.

833

Lettre du roi Louis XVIII à S. A. S. M. le duc de Bourbon [24 juin 1795]. [Suivi de lettres au duc d’Enghien (24 juin) et à l’archevêque de Paris (juin) et d’une lettre du comte d’Artois (4 mai).] S. l., s. d. B.N. 8-LB41-1900.

834

George III to Lord Grenville. 1795, June 15 // Historical Manuscripts commission. Vol. III. Р. 78.

835

Mr. Wickham to Colonel Craufurd. Berne, 24th June 1795. Draft // The Correspondence of the Right Honourable William Wickham… Vol. 1. P. 102.

836

J. B. Burges to Lord Grenville. 1795, June 28, Downing street // Historical Manuscripts commission. Vol. III. P. 86. На Даунинг-стрит с конца 1793 г. в доме лорда Шеффилда располагалось Министерство иностранных дел.

837

Réflexions sur l’avènement de Sa Majesté Louis dix-huit à la Couronne de France // АВПРИ. Ф. 32. Сношения России с Австрией. Оп. 32/6. Д. 839. Л. 2–2 об.

838

Moniteur. Vol. 25 P. 81.

839

Подробнее см.: Duckworth С. Op. cit; Митрофанов АЛ. Указ. соч.

840

Lucas-Dubreton J. Louis XVIII. P. 70–71. Однако эта информация ничем не подтверждается.

841

См., например: Ревуненков В. Г. История Французской революции. СПб., 2003. С. 482; Soboul A. Op. cit. Р. 426; Tulard J. Fayard J. F. Fieiro A. Op. cit. Р. 1139; Bertaud J.-Р. Les royalistes et Napoléon. 1799–1816. Р., 2009. Р. 40.

842

Lever Е. Op. cit. Р. 211.

843

Daudet E. Histoire de l’émigration pendant la Révolution française. Vol. IL Р. 10.

844

Mansel Ph. Op. cit. Р. 111. Изредка эта дата встречается и в общих работах. См., например: Zorgbibe Ch. Histoire politique et constitutionnelle de la France. Р, 2002. Р. 146.

845

Castries, duc de. Papiers de famille. Р., 1977. Р. 179.

846

Daudet Е. Histoire de l’émigration pendant la Révolution française. Vol. I. Р. 284.

847

См., например, о проекте маршала де Кастри: Castries duc de. Papiers de famille. Р. 178ss.

848

Как правило, её приписывают различным персонажам из окружения короля, например, д’Антрэгу и Флашсландену. См.: Lemay Е. Н. Dictionnaire des Constituants. Oxford, 1991. Vol. 1. Р. 357; Mansel Ph. Op. cit. Р. 95.

849

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, November 16th, 1795 // TNA. FO 27/45.

850

A.N. 291 AP 1. Papiers d’Aine. Doss. 2. Sous-dossier 14. Vérone, le 9 9bre 1795.

851

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, August 12th, 1795 // TNA. FO 27/45.

852

Различные варианты Веронской декларации хранятся в: МАЕ. 588. 1790–1795.

853

В частности, в «Фондах Бурбонов» хранится экземпляр с правкой Курвуазье и д’Антрэга ([Manifeste du Roi au Français, corrections de la main de Courvoisier et d’Antraigues, 1795, fragment] // MAE. 639. 1793–1811. F. 275–282). Впрочем, автор специального исследования, посвящённого графу д’Антрэгу, отмечает, что его роль в составлении Декларации отнюдь не так очевидна, как кажется. См.: Duckworth С. Ор. cit. Р. 209–211.

854

Daudet E. Histoire de l’émigration pendant la Révolution française. Vol. I. Р. 285.

855

Ferrand A.-F.-C., comte de. Op. cit. Р. 51–52.

856

Madelin L. Rois en exil. Les Bourbons émigrés (1789–1814) // Revue de deux mondes. 1908. T. XLV. Р. 433.

857

Godechot J. Op. cit. Р. 183.

858

Winock M. L’héritage contre-révolutionnaire // L’histoire de l’extrême droite en France. Р., 1993. Р. 26. Более осторожные авторы и выражаются более обтекаемо. Так, А. Собуль рассказывает, что в окружении короля «речь шла о том, чтобы повесить членов Учредительного собрания и расстрелять лиц, купивших национальные имущества» (Собуль А. Указ. соч. С. 200). Оспаривать подобные утверждения, разумеется, невозможно.

859

Воппо G. La Constitution britannique devant l’opinion française de Montesquieu à Bonaparte. Р., 1932. Р. 217.

860

Любопытно, что в статье, опубликованной на полвека раньше, эти слова датируются тем временем, когда де Ферран стал министром, то есть уже эпохой Реставрации. Впрочем, и там автор непостижимым образом иллюстрирует ими взгляды окружения короля накануне принятия Веронской декларации. Taillandier Saint-René. La confession du parti conservateur // Revue des deux mondes. XLVIIIè année. P., 1878. Vol. XXVIII. Р. 337.

861

Daudet Е. Histoire de l’émigration pendant la Révolution française. Vol. II. Р. 9.

862

Note de la main de Mr d’Avaray // MAE. 588. F. 261.

863

Historical Manuscripts commission. Vol. III. Р. XXVIIIss.

864

Godechot J. Op. cit. Р. 88.

865

Пьер-Франсуа-Балтазар, граф де Сент-Альдегонд (1758–1838) — полковник (1788), с 1789 г. в свите Месье. Депутат Генеральных штатов от дворянства подписал петицию с протестом против отмены сословий, с августа 1791 г. не присутствовал на заседаниях. В 1791–1792 гг. адъютант Месье, эмигрант. Граф д’Артуа направил к Малле именно его, поскольку они были хорошо знакомы через мадам де Турзель. См.: Lemay Е. Н. Ор. cit. Vol. 2. P. 841; Mallet du Pan J. Mémoires et correspondance de Mallet du Pan… Vol. 2. Р. 149.

866

Note de Mallet du Pan pour Louis XVIII. 3 juillet 1795 // Mallet du Pan J. Mémoires et correspondance de Mallet du Pan… Vol. 2. Р. 151.

867

Маршал де Кастри был одним из главных посредников между Людовиком XVIII и монаршьенами; он познакомился с Малуэ ещё в ту пору, когда был его начальником в Морском министерстве. См.: Pestel F. Ор. cit. P. 13.

868

Lettre de Mallet du Pan au Maréchal de Castries. 17 juin 1795 // Mallet du Pan J. Mémoires et correspondance de Mallet du Pan… Vol. 2. Р. 148. Очевидно, имеются в виду знаменитые секретные бюллетени графа д’Антрэга.

869

Mallet du Pan J. Mémoires et correspondance de Mallet du Pan… Vol. 2. Р. 152–153.

870

Ibid. Р. 153.

871

Note de Mallet du Pan pour Louis XVIII. 10 juillet 1795 // Ibid. Р. 157–161.

872

Вопрос о созыве первичных собраний обсуждался с весны 1795 г.: вначале для одобрения изменений в Конституции 1793 г., а затем и для одобрения новой Конституции и проведения выборов.

873

Mallet du Pan J. Mémoires et correspondance de Mallet du Pan… Vol. 2. P. 161–166.

874

И это при том, что не прошло и года, как Малле попытался проделать тот же самый фокус с лордом Гренвилем, из-за чего был дискредитирован в его глазах и заслужил упрёки своих товарищей-монаршьенов. См.: Griffiths R. Le centre perdu. Malouet et les «monarchiens» dans la Révolution française. Grenoble, 1988. Р. 169–172.

875

Трофим-Жерар, граф де Лалли-Толандаль (1751–1830) — протестант, профессиональный военный, депутат Генеральных Штатов от парижского дворянства. Один из активных ораторов собрания, принадлежал к группировке монаршьенов. Выступал за двухпалатный законодательный корпус и королевское вето. Осенью 1789 г. покинул Учредительное собрание и эмигрировал в Швейцарию. В 1792 г. вернулся во Францию для защиты короля, после падения монархии и краткого тюремного заключения отправился в Англию. Предлагал свою кандидатуру в качестве защитника Людовика XVI во время суда над ним. После 18 брюмера вновь вернулся во Францию. После Реставрации член королевского совета, министр, маркиз, пэр Франции, член Французской академии.

876

[Projet de la déclaration royale par Lally-Tollendal] // MAE. 588. F. 390-398v

877

Декларация цитируется по изданию той эпохи: Louis XVIII. Déclaration de Louis XVIII, Roi de France et de Navarre à ses sujets. S.I., s.d. B.N. 4-LB41-1907. Впрочем, текст Декларации и в то время, и позднее многократно публиковался. См., например в: Recueil des Constitutions politiques de la France. P., 1848.

878

См., например: Proclamation de Louis XVI. 28 septembre 1791 // Œuvres de Louis XVI. P., 1864. Vol. 2. Р. 245.

879

Цит. по: Vidalenc J. Op. cit. Р. 384–385.

880

Эту же линию он проводил и в письмах, извещающих о его вступлении на престол. Так, в письме принцу Конде говорилось: «Франция потеряла Короля, чьи благодатные качества, за развитием которых я наблюдал в нём с самого нежного детства, возвещали, что он будет достойным преемником лучших королей». — Louis XVIII. Lettre du Roi à S.A.S. M. le prince de Condé. À Vérone, le 24 juin 1795. S. l., s. d. Р. 1. B.N. 8-LB41-1899. См. также: Lettre du roi Louis XVIII à S. A. S. M. le duc de Bourbon [24 juin 1795]. [Suivi de lettres au duc d’Enghien (24 juin) et à l’archevêque de Paris (juin) et d’une lettre du comte d’Artois (4 mai).] S. l., s. d. Р. 1. B.N. 8-LB41-1900.

881

Цит. по: Augeard J. M. Op. cit. Р. 335.

882

Dumouriez Ch. F. Examen impartial… Р. 26–27.

883

МАЕ. 588. F. 244.

884

Любопытно, что Ожеар писал впоследствии: даже «самый тупой крестьянин» действия Учредительного собрания по отмене десятины, сеньориальных прав, барщины, габели, эда и т. д. рассматривал как благо. А беды, с его точки зрения, приносит война — война за восстановление на троне Людовика XVIII. — Augeard J. M. Op. cit. Р. 335–336.

885

Louis XVIII. Lettre du Roi Louis XVIII à M. Mounier… Р. 5–6.

886

Cosandey F., Descimon R. L’absolutisme en France. Histoire et historiographie. P., 2002. Р. 62–63. См. там же об историографических спорах вокруг этой проблемы.

887

Как сказал однажды Генриху III первый президент Парижского парламента Ашиль де Арлэ (Achille de Harlay), «государственные законы королевства не могут быть нарушены так, чтобы не оказалась поставлена под сомнение ваша собственная власть». Цит. по: Ibid. Р. 56.

888

МАЕ. 588. F. 243.

889

Цит. по: Mansel Ph. Op. cit. Р. 112.

890

См., например: МАЕ. 588. F. 235v.

891

МАЕ. 588. F. 241ѵ.

892

МАЕ. 588. F. 241.

893

См., например: МАЕ. 588. F. 240v.

894

Morris G. Op. cit. Vol. 2. P. 98.

895

МАЕ. 588. F. 231.

896

Lord Grenville to Mr. Wickham. Downing Street, 8th June. Most secret // The Correspondence of the Right Honourable William Wickham… Vol. 1. P. 81.

897

Подробнее см.: Baczko B. Briser la guillotine. Une amnistie thermidorienne // Crime, Histoire & Sociétés / Crime, History & Societies. Vol. 8. № 2. 2004. Р. 5–31.

898

Ozouf M. Thermidor ou le travail de l’oubli // Ozouf M. L’Ecole de la France. Essais sur la Révolution, l’utopie et l’enseignement. P., 1984.

899

Daudet E. Histoire de l’émigration pendant la Révolution française. Vol. II. P. 9–10.

900

Louis XVIII. Lettre du Roi Louis XVIII à M. Mounier… P. 4–5.

901

Louis XVIII. Lettre du Roi Louis XVIII à M. Mounier… P. 5, 6.

902

Mallet du Pan J. Mémoires et correspondance de Mallet du Pan… Vol. 2. P. 160.

903

MAE. 588. F. 233.

904

МАЕ. 588. F. 234v

905

В одном из предварительных набросков: «так называемые депутаты». — МАЕ. 588. F. 239v.

906

В одном из предварительных набросков: «и если этот мотив будет доказан, они могут стать достойны прощения». — МАЕ. 588. F. 240.

907

В одном из предварительных набросков: «все те, кто стал прямой и непосредственной причиной отцеубийства нашего царственного Брата, нашего сеньора и господина, те, кто были непосредственными орудиями его смерти, есть и будут навеки за пределами королевской амнистии». — Ibidem.

908

MAE. 588. F. 257v.

909

Fureix E. Regards sur le(s) regicide(s), 1814–1830. Restauration et recharge contre-révolutionnaire // Mémoires et miroirs de la Révolution française. Siècles. Cahiers du Centre d’histoire «Espaces et cultures», Clermont-Ferrand. Université Biaise Pascal-Clermont-Ferrand II. 2006. N 23. P. 31.

910

Цит. по: Recueil des Constitutions politiques de la France. P, 1848. P. 82.

911

Cm., например: Baudot M.-A. Op. cit. P. 39, 75, 257.

912

Аналогичную идею можно встретить и в проектах. См., например: МАЕ. 588. F. 249v.

913

АВПРИ. Ф. 48. Сношения России с Генуей. Оп. 48/2. 1795 г. Д. 94. Л. 78об.

914

См., например: Courrier universel, 17 fructidor (3 septembre 1795).

915

Moniteur. Vol. 25. Р., 1842. Р. 641–642.

916

Le Censeur des journaux. 16 octobre 1795 (24 vendémiaire). N 50. P. 3.

917

Malouet P. V. Op. cit. Vol. 2. P. 449.

918

Berne, le 30 août 1795 // Correspondance inédite de Mallet du Pan avec la cour de Vienne. Vol. 1. P. 295.

919

Berne, le 13 septembre 1795 // Correspondance inédite de Mallet du Pan avec la cour de Vienne. P., 1884. Vol. 1. P. 308.

920

Observations du Roi… P. 83.

921

Цитю по: Daudet E. Louis XVIII et Bonaparte. P. 859.

922

Dumouriez Ch. F. Op. cit.

923

Перевод М. Дмитриева.

924

Тезис о том, что виновны все, участвовавшие в суде над Людовиком XVI, задел далеко не одного Дюмурье. См., например: Allonville А.-F., comte de. Ор. cit. Vol. 3. P. 381.

925

Recueil de la correspondance saisie chez Lemaître. Р. 19.

926

АВПРИ. Ф. 85. Сношения России с Сардинией. Оп. 85/2. 1795 г. Д. 118. Л. 23.

927

Речь идёт о так называемой Бредской декларации, подписанной Карлом II перед возвращением из эмиграции в Англию (1660). Кларендон был не единственным ее автором, но действительно, эта декларация представляла собой очень небольшой текст, в котором было высказано лишь несколько базовых принципов.

928

The Marquis of Buckingham to Lord Grenville. [1795], August 21, [Camp, Southsea] // Historical Manuscripts commission. Vol. III. P. 103–104.

929

MAE. 588. F. 380-381v.

930

См., в частности: Exposé fidèle de ma conduite dépuis ma sortie de France le 20 octobre 1792 jusqu’à ce moment. S.d. // A.N. 198 AP 4. Doss. 4. Р. 13, 14.

931

АВПРИ. Ф. 85. Сношения России с Сардинией. Оп. 85/2. 1795 г. Д. 118. Л. 23 об.

932

Иоганн Людвиг Жозеф, граф фон Кобенцль (1753–1809) — австрийский дипломат, направлялся послом в Копенгаген и Берлин, с 1779 г. — посол в России.

933

АВПРИ. Ф. 32. Сношения России с Австрией. Оп. 32/6. 1795 г. Д. 1141. Л. 57.

934

Copie de la Dépêche de M. le Baron de Thugut à l’Ambassadeur Comte de Cobenzl en date de Vienne, 06.09.1795 // АВПРИ. Ф. 32. Сношения России с Австрией. Оп. 32/6. Д. 1142. Л. 46.

935

Morris G. Op. cit. Vol. 2. P. 99.

936

Ibid. Р. 100.

937

Morns G. Op. cit. Vol. 2. P. 101–102.

938

Mémorial de Gouverneur Morris, homme d’état américain. Paris et Leipsig, 1841. Vol. 1. Р. 541–543.

939

АВПРИ. Ф. 35. Сношения России с Англией. Оп. 35/6. 1795 г. Д. 457. Л. 64-65об.

940

Mr. Wickham to Mr. Trevor. Berne, 25th June. Draft. Most secret and confidential // The Correspondence of the Right Honourable William Wickham… Vol. 1. P. 112.

941

Уильям Питт-младший (1759–1806) — премьер министр Англии в 1783–1801 и 1804–1806 гг.

942

Подробнее см.: Mitchell Н. Op. cit. Р. 34–35.

943

Rose J. H. Lord Hood and the Defense of Toulon. Cambridge, 1922. P. 63.

944

Подробнее о ней будет рассказано позднее.

945

[Note de Grenville à Harcourt sur la reconnaissance de Louis XVIII, 22 juin] // MAE. 624. 1795. F. 85-85v, 86, 87, 87v.

946

Lord Grenville’s instructions to Mr. Wickham. November 15, 1794 // The Correspondence of the Right Honourable William Wickham… Vol. 1. P. 13.

947

[Note de Grenville a Harcourt sur la reconnaissance de Louis XVIII, 22 juin]. F. 86-86v., 86v. — 87. Впрочем, как показывает письмо Уикхэма к Гренвилю от 25 мая, англичане по-прежнему не сомневались, что таких намерений придерживаются и сами принцы: амнистия всем, кроме «цареубийц и убийц». См.: Mr. Wickham to Lord Grenville. Draft. Mulheim, 25th May, 1795 // The Correspondence of the Right Honourable William Wickham… Vol. 1. P.54.

948

Lord Grenville to Mr. Wickham. Downing street, July 6th, 1795 // The Correspondence of the Right Honourable William Wickham… Vol. 1. P. 115.

949

АВПРИ. Ф. 35. Сношения России с Англией. Оп. 35/6. 1795 г. Д. 459. Л. 112, 114.

950

W. Pitt to Lord Grenville. 1795, August 29, Walmer Castle // Historical Manuscripts commission. Vol. III. P. 129.

951

Джордж, граф Макартни (1737–1806) — видный английский дипломат, чрезвычайный и полномочный посол при дворе Екатерины II (1764–1767), член палаты общин (1768, 1780), руководитель секретариата лорда-правителя Ирландии (1769–1772), кавалер Ордена Бани (1772), пэр Ирландии, барон Лисаноур (1775), губернатор Гренады и Тобаго (1775–1779), губернатор Мадраса (1780–1785), посол в Китае (1792–1794), посланник при дворе графа Прованского (1795).

952

Young A. Travels during the Years 1787, 1788 & 1789. L., 1794. 2nd ed. Vol. I. P. 15.

953

Lord Grenville to Lord Macartney. Downing street, July 10, 1795 // TNA. FO 27/45.

954

Projet de déclaration // TNA. FO 27/45.

955

Как ни удивительно, по словам графа Воронцова, Моррис нашёл английский проект более удачным, чем свой собственный. См.: АВПРИ. Ф. 32. Сношения России с Австрией. Оп. 32/6. Д. 1249. Л. 25 об. — 26.

956

Minute d’une lettre date du 1er juin, annotée et complétée les jours suivants et expédiée à Vérone par le maréchal de Castries, depuis Eisenach en Thuringue. Archives du château de Castries, année 1795. Цит. по: Castries, duc de. Louis XVIII. Portrait d’un roi. Р. 94.

957

АВПРИ. Ф. 35. Сношения России с Англией. Оп. 35/6. 1795 г. Д. 457. Л. 22–23 об. Встревожило государственного секретаря и отсутствие указаний на то, что даже цареубийцы могут искупить свою вину. Как он писал впоследствии лорду Макартни, если Людовик XVIII не исключает такой возможности, хорошо бы об этом как можно скорее заявить в надежде, что ещё не поздно. См.: Lord Grenville to Lord Macartney. Downing street, September 8th, 1795 // TNA. FO 27/45.

958

АВПРИ. Ф. 35. Сношения России с Англией. Оп. 35/6. 1795 г. Д. 457. Л. 24 об. — 26.

959

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, December 9th, 1795 // TNA. FO 27/45.

960

АВПРИ. Ф. 6. Секретнейшие дела (перлюстрации). Франция — Бурбоны. Оп. 6/2. 1795 г. Д. 5. Л. 395. Впрочем, императрица полагала, что и сама декларация в такой момент не очень нужна. Через посла графа Прованского при Петербургском дворе она не раз советовала принцу «меньше говорить и больше действовать» (Там же. Л. 396), «постоянно выказывать милосердие и поменьше провозглашать, чтобы как можно лучше использовать обстоятельства» (Там же. Л. 398 об. — 399).

961

Réflexions du roi au sujet de l’agence de Souabe // Lettres et instructions de Louis XVIII au comte de Saint-Priest. Р. 91.

962

Fauche-Borel, L. de. Mémoires de Fauche-Borel. Р, 1829. Vol. 1. Р. 166.

963

Note particulière pour M. Le Duc D’Harcourt // MAE. 624. F. 142v.

964

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, August 12th, 1795 // TNA. FO 27/45. Любопытно при этом, что в Вене были уверены, будто Макартни был принят Людовиком XVIII достаточно холодно, поскольку советники короля внушили ему, что укрепление отношений с Англией приведет к охлаждению с Испанией, которую они рассматривали в качестве приоритетного направления внешней политики. «Несмотря на маленький инцидент — мир с Республикой», — не без иронии замечает Тугут. См.: АВПРИ. Ф. 32. Сношения России с Австрией. Оп. 32/6. 1795 г. Д. 1142. Л. 45 об. — 46.

965

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, August 12th, 1795 // TNA. FO 27/45.

966

Thomas Jackson, Turin to Lord Macartney. 31th August 1795 // PRONI. D572/17/95.

967

MAE. 589. 1796. F. 457, 458, 458v. — 459.

968

Recueil de la correspondance saisie chez Lemaître, et dont la Convention a ordonné l’impression. Р., de l’Imprimerie de la République. Brumaire, an IV. Р. 20.

969

A.N. 291 AP 1. Papiers d’Aine. Doss. 2. Sous-dossier 14. Vérone, le 9 9bre 1795.

970

Ibid. Doss. 4. Londres, le 31 août 1795.

971

АВПРИ. Ф. 6. Секретнейшие дела (перлюстрации). Франция — Бурбоны. Оп. 6/2. 1795 г. Д. 5. Л. 434. См. также: Людовик XVIII — Екатерине II. Riegel, le 12 mai 1796 // АВПРИ. Ф. 93. Сношения России с Францией. Оп. 93/6. 1795 г. Д. 43. Л. 11 об. Правда, в этом свете не очень понятны слова графа Остермана о том, что императрица «с горечью наблюдала политические ошибки, в которые впадал новый Король», и поддерживала идею направить к нему специального советника. См.: АВПРИ. Ф. 32. Сношения России с Австрией. Оп. 32/6. 1795 г. Д. 358. Л. 48–48 об.

972

Бабёф Г. Трибун народа. № 34. 15 брюмера IV года (6 ноября 1795 г.) // Оп же. Сочинения. М., 1977. Т. 3. С. 460. Однако тут же он посчитал нужным напомнить: «Но мы издавна знаем, чего стоят обещания королей и вельмож».

973

Матьез А. Термидорианская реакция. С. 186.

974

Лукин Н. (Антонов). Новейшая история Западной Европы. М., 1923. Вып. 1. С. 221.

975

Тарле Е. В. Жерминаль и прериаль. С. 70, 69.

976

Собуль А. Указ. соч. С. 199, 200.

977

Furet F. La Révolution. Р. 170.

978

Тарле Е.В. Указ. соч. С. 70.

979

Bourdin F. Les résistances royalistes au Directoire // Révoltes et révolutions en Amérique et en Europe (1773–1802). R, 2005. Р. 100.

980

Biard M., Bourdin Ph., Marzagalli S. Op. cit. Р. 381.

981

Sparrow Е. Op. cit. Р. 59.

982

Его племянница будет освобождена позднее, однако она не рассматривалась республиканским правительством как политическая фигура, вокруг которой могут объединиться роялисты.

983

Augeard J.M. Op. cit. Р. 331–332.

984

MAE. 588. E 235.

985

MAE. 588. F. 232v.

986

MAE. 588. F. 231v.

987

Au general Chaurette. A Verone, le 8 juillet 1795 // Correspondances et ecrits politiques de S. M. Louis XVIII… P. 34.

988

Sorel A. Op. cit. Vol. 4. P. 407.

989

Castries, duc de. Papiers de famille. Р. 179.

990

Mansel Ph. Op. cit. Р. 111.

991

Граф де Лиль — титул под которым Людовик XVIII вынужден был жить за пределами Франции. Согласно традиции, если принц выезжал за границу за рамками официальных государственных визитов, он делал это инкогнито. Так, будущий Павел I путешествовал по Европе под именем графа Северного.

992

Цит. по: Pestel F. Op. cit. P. 15–16 со ссылкой на TNA FO. 67/17.

993

[L’abbé Vaillard de Roye au Roi]. 14 janvier 1797 // MAE. 590. Janvier-avril 1797. E 21v. et suiv

994

МАЕ. 588. F. 231.

995

Существует множество свидетельств о том, что он читал ее во время революции. См., например: Clermont-Gallerande Ch.-G., marquis de. Op. cit. Vol. 3. Р. 128–129.

996

Боюсь данайцев, даже и дары приносящих (лат.)

997

Цит. по: Pestel F. Ор. cit. P. 17 со ссылкой на DCO MP I. 32.

998

Mansel Ph. Ор. cit. P 112–113.

999

Ibid. P. 111–112.

1000

Barrère B. Conduite des princes de la maison de Bourbon durant la révolution, l’émigration et le consulat (1790 à 1805). P., 1835. P. 168.

1001

Historical Dictionary of the French Revolution, 1789–1799 / Ed. by S. F. Scott and B. Rothaus. Westport, Conn., 1985. Vol. 2. P. 790.

1002

Ревуненков В. Г. Указ. соч. С. 482. Автор здесь практически дословно цитирует, без указания источника, Собуля: Собуль А. Указ. соч. С. 200.

1003

Sorel A.. Op. cit. Vol. 4. Р. 405.

1004

Mansel Ph. Op. cit. P. 25.

1005

Ibid. P. 84.

1006

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, September 27th, 1795 // TNA. FO 27/45.

1007

Mansel Ph. Op. cit. P. 83.

1008

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, December 9th, 1795 // TNA. FO 27/45.

1009

История Франции. М., 1973. Т. 2. С. 32.

1010

Манфред А. З. Указ. соч. С. 117.

1011

См., например: Матьез А. Французская революция. Ростов-на-Дону, 1995. С. 176 и след.

1012

Biographie universelle ancienne et moderne / Sous la dir. de L. G. Michaud. Р., Leipzig, [185?]. Nouvelle édition. Vol. 25. Р. 243. Cp. в современной работе по истории международных отношений: «Пильницкая декларация представляла собой скорее угрозу, чем призыв к немедленным действиям». — Медяков А. С. История международных отношений в новое время. М., 2007. С. 91.

1013

Correspondances et écrits politiques de S. M. Louis XVIII… Р. 149.

1014

Mansel Ph. Ор. cit. P. 11.

1015

Людвиг фон Стархемберг (1762–1833) — граф, австрийский посол в Лондоне (с 1793 г.).

1016

Цит. по: Serres-Bria R. Ор. cit. Р. 20.

1017

По сходным причинам без всяких проблем признала Людовика XVIII и Швеция. См.: Godechot J. Ор. cit. Р. 183.

1018

Подробнее см.: Черкасов П. П. Екатерина II и Людовик XVI. С. 495 и след.

1019

Esterhazy V. Mémoires du comte Valentin Esterhazy avec l’introduction et des notes par Ernest Daudet. 2ème éd. Р., 1905. Р. 346.

1020

Ibid. Р. 351.

1021

Turquan J., Auriac J. de. Monsieur le comte d’Artois (Charles X). Р., 1928. Р. 254.

1022

Цит. по: Ibid. Р. 249.

1023

Копия с депеши г-на Витворта к лорду Гренвилю в Лондон от 17 (28) апреля 1795 г. // АВПРИ. Ф. 6. Секретнейшие дела (перлюстрации). Англия. Оп. 6/2. 1795 г. Д. 36. Л. 208 об. — 209.

1024

col1_0 Abrégé de l’histoire des traités de paix entre les puissances de l’Europe depuis la paix de Westphalie. Bruxelles, 1837. T. 1. Р. 563–564.

1025

Текст декларации и комментарий к ней см. в: Мартенс Ф.-Ф. Собрание Трактатов и Конвенций, заключенных Россией с иностранными державами. СПб., 1875. T. II. Трактаты с Австрией. 1772–1808. С. 248–254.

1026

Koch Ch. G. D. Ор. cit. P. 564; Dijk M., van. Précis des négociations du Congrès de Rastadt (1798). Utrecht, 1858. Р. 12.

1027

Saint-Priest, comte de. Ор. cit. P. 151.

1028

Подробную историографию проблемы см. в: Сироткин В. Г. Абсолютистская реставрация или компромисс с революцией? // Великая французская революция и Россия. М., 1989. С. 273–288.

1029

Архив князя Воронцова. М., 1877. Кн. 12. С. 139–140.

1030

АВПРИ. Ф. 38. Мюнхенская миссия. Оп. 38/1. 1795 г. Д. 1б. Л. 2. См. также: АВПРИ. Ф. 35. Сношения России с Англией. Оп. 35/6. 1795 г. Д. 108. Л. 13 об. Ср. у Ф.-Ф. Мартенса: «Если Императрица не соглашалась отправить армию на Рейн и непосредственно вмешаться в войну против Франции, то это объясняется главным образом поведением Пруссии в Польском вопросе. Базельский трактат подавал повод думать, что Пруссия заключила мир с французами для того, чтобы направить свои силы в другую сторону». — Мартенс Ф.-Ф. Указ. соч. С. 251.

1031

АВПРИ. Ф. 50. Сношения России с Голландией. Оп. 50/6. 1795 г. Д. 46. Л. 10.

1032

Не совсем понятно, как д’Артуа, чье имя Шарль-Филипп, мог бы стать Людовиком.

1033

In petto — в душе (ит.).

1034

АВПРИ. Ф. 6. Секретнейшие дела (перлюстрации). Франция — Бурбоны. Оп. 6/2. 1795 г. Д. 6. Л. 308.

1035

Maricourt A. de. L’armée de Condé. Le marquis de Bouthillier et ses Mémoires // Revue des questions historiques. 3e série. 1925. T. VI. Р. 354, 355.

1036

АВПРИ. Ф. 48. Сношения России с Генуей. Оп. 48/2. 1795 г. Д. 92. Л. 137–137 об.

1037

АВПРИ. Ф. 74. Сношения России с Пруссией. Оп. 74/6. 1795 г. Д. 457. Л. 12 об.

1038

АВПРИ. Ф. 74. Сношения России с Пруссией. Оп. 74/6. 1795 г. Д. 457. Л. 152 об.

1039

Христиан-Август-Генрих-Курт фон Гаугвиц (1752–1832) — граф, с 1792 г. министр иностранных дел Пруссии.

1040

АВПРИ. Ф. 74. Сношения России с Пруссией. Оп. 74/6. 1795 г. Д. 457. Л. 162 об.

1041

Там же. Л. 189.

1042

Там же. Л. 204.

1043

Подробнее см.: Hôpel T. L’attitude des rois de Prusse a l’égard des émigrés français durant la Révolution // AHRF. 2001. № 323. Р. 21–34.

1044

АВПРИ. Ф. 37. Сношения России с Баварией. Оп. 37/5. 1795 г. Д. 103. Л. 46–46 об.

1045

АВПРИ. Ф. 32. Сношения России с Австрией. Оп. 32/6. 1795 г. Д. 1249. Л. 104–104 об.

1046

Там же. Д. 840. Л. 32.

1047

Там же. Д. 837. Л. 27.

1048

Daudet E. Autour d’un mariage princier. Vol. 24. Р. 835.

1049

L’Empereur Léopold à sa sœur Marie-Christine. Le 5 septembre [1791] // Louis XVI, Marie-Antoinette et Madame Élisabeth… Р, 1866. Vol. 4. Р. 86.

1050

Daudet Е. Autour d’un mariage princier. Vol. 25. Р. 386.

1051

АВПРИ. Ф. 85. Сношения России с Сардинией. Оп. 85/2. Д. 116. Л. 94 об.

1052

«Слова и голоса» (лат.). Цитата из «Посланий» Горация, употребляется в значении: «пустые слова, и ничего более».

1053

Lettre au comte de Saint-Priest. Mittau, 21 juin — 2 juillet 1798 // Lettres et instructions de Louis XVIII au comte de Saint-Priest. Р. 43–44.

1054

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, September 27th, 1795 // TNA. FO 27/45.

1055

Цит. no: Sorel A. Op. cit. Vol. 4. Р. 405–406.

1056

Ibid. Р. 406, 410.

1057

Mr. Trevor to Mr. Wickham. Turin, May 26, 1795. Most secret // The Correspondence of the Right Honourable William Wickham… Vol. 1. P. 58.

1058

АВПРИ. Ф. 32. Сношения России с Австрией. Оп. 32/6. 1795 г. Д. 838. Л. 21–21 об.

1059

Там же. Д. 1143. Л. 80 об.

1060

АВПРИ. Ф. 32. Сношения России с Австрией. Оп. 32/6. 1795 г. Д. 1142. Л. 45.

1061

АВПРИ. Ф. 32. Сношения России с Австрией. Оп. 32/6. 1795 г. Д. 1142. Л. 45–45 об.

1062

Там же. Д. 839. Л. 13 об. — 14.

1063

Там же. Д. 1141. Л. 58.

1064

Там же. Д. 1141. Л. 73.

1065

Там же. Д. 839. Л. 13 об.

1066

Там же. Д. 358. Л. 45–46 об.

1067

Там же. Л. 47 об. — 48.

1068

Там же. Д. 839. Л. 13 об.

1069

Там же. Д. 838. Л. 18 об., 19 об., 21.

1070

Roider jr., K.A. Baron Thugut and Austria’s Reponse to the French Revolution. Princeton, 1987. P. 183–185.

1071

АВПРИ. Ф. 32. Сношения России с Австрией. Оп. 32/6. 1795 г. Д. 1142. Л. 44.

1072

Там же. Д. 1141. Л. 72 об.

1073

Там же. Д. 1143. Л. 82.

1074

Там же. Д. 1142. Л. 44.

1075

Впрочем, такая ситуация возникла задолго до заключения Базельского мира, поскольку стремление Пруссии тайно и сепаратно договориться с Францией неоднократно проявлялось ещё во времена диктатуры монтаньяров. Другое дело, что теперь, во-первых, планы Пруссии из тайных стали явными, а во-вторых, после распада коалиции Австрии приходилось вести себя с Англией куда менее независимо, тем более что Венский двор рассчитывал на её субсидии: в мае 1795 г. Англия уже выделяла средства на содержание австрийской армии.

1076

АВПРИ. Ф. 32. Сношения России с Австрией. Оп. 32/6. Д. 1143. Л. 81 об

1077

Там же. Д. 838. Л. 23 об.

1078

Там же. Д. 839. Л. 13 об.

1079

Там же. Д. 358. Л. 34–34 об.

1080

Там же. Л. 53.

1081

Historical Manuscripts commission. L, 1892. Vol. I. Р. 485.

1082

Mitchell Н. Op. cit. Ch. 2. Reluctant Albion. См. также: Яковлев H. H. У. Питт-младший и французская революция // Яковлев Н. Н. Британия и Европа. М., 2000. С. 251–259.

1083

Barnes D. G. George III and William Pitt, 1783–1806. Stanford, 1939. P. 275–276.

1084

Яковлев Н. Н. Указ. соч. С. 257.

1085

АВПРИ. Ф. 35. Сношения России с Англией. Оп. 35/6. 1794 г. Д. 639. Л. 25–26.

1086

Barnes D. G. Op. cit. P. 277.

1087

Lord Grenville’s instructions to Mr. Wickham. November 15, 1794 // The Correspondence of the Right Honourable William Wickham… Vol. 1. P. 12, 13.

1088

Mr. Trevor to Mr. Wickham. Turin, May 26, 1795. Most secret // The Correspondence of the Right Honourable William Wickham… Vol. 1. P. 57–58.

1089

Lord Grenville to Mr. Wickham. Downing Street, May 5th, 1795 // Ibid. Vol. 1. P. 36.

1090

Письмо Людовика XVIII королю Англии из Вероны от 24 июня 1795 г. // TNA. FO 27/45.

1091

АВПРИ. Ф. 35. Сношения России с Англией 1720–1808. Оп. 35/6. 1795 г. Д. 459. Л. 105–107 об.

1092

Арман-Луи, герцог де Серан (1736–1822) — королевский мушкетёр (1751), участник Семилетней войны, кавалер Ордена Св. Людовика (1762), бригадный генерал (maréchal de camp) (1780), воспитатель детей графа д’Артуа, испанский гранд (1789). В 1789 г. сопровождал детей графа д’Артуа в эмиграцию, где выполнял ряд дипломатических поручений и служил в армии Конде.

1093

АВПРИ. Ф. 6. Секретнейшие дела (перлюстрации). Франция — Бурбоны. Оп. 6/2. 1795 г. Д. 6. Л. 161 об., 162, 164.

1094

[Note de Grenville à Harcourt sur la reconnaissance de Louis XVIII, 22 juin] // MAE. 624. 1795. F. 82–83. Благодаря перехвату дипломатической переписки, был известен этот текст и в Петербурге. См.: АВПРИ. Ф. 6. Секретнейшие дела (перлюстрации). Англия. Оп. 6/2. 1795 г. Д. 36. Л. 356–356 об.

1095

АВПРИ. Ф. 6. Секретнейшие дела (перлюстрации). Франция — Бурбоны. Оп. 6/2. 1795 г. Д. 6. Л. 309.

1096

Note particulière pour М. Le Duc D’Harcourt // MAE. 624. 1795. F. 141.

1097

АВПРИ. Ф. 35. Сношения России с Англией. Оп. 35/6. 1795 г. Д. 459. Л. 107 об.

1098

Lord Grenville to Mr. Wickham. Downing Street, July 6th, 1795 // Ibid. Vol. 1. P. 114–115.

1099

АВПРИ. Ф. 35. Сношения России с Англией. Оп. 35/6. 1795 г. Д. 460. Л. 75–75 об. Макартни прибыл в Верону 6 августа 1795 г. См.: Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, September 30th, 1795 // TNA. FO 27/45.

1100

См., например: Bombelles marquis de. Journal. Genève, 1998. Vol. 4. P. 339.

1101

АВПРИ. Ф. 41. Сношения России с Венецией. Оп. 32/3. 1795 г. Д. 222. Л. 41.

1102

АВПРИ. Ф. 41. Сношения России с Венецией. Оп. 32/3. 1795 г. Д. 222. Л. 45.

1103

Lord Grenville to Lord Macartney. Downing street, July 10, 1795 // TNA. FO 27/45.

1104

Verona, August 12th, 1795 // TNA. FO 27/45.

1105

Цит. по: Girault de Coursac P. et Р. Provence et Artois. Les deux frères de Louis XVI. Р., 1999. Р. 406. Со ссылкой на: TNA. FO 98. Liasse 2.

1106

АВПРИ. Ф. 32. Сношения России с Австрией. Оп. 32/6. 1795 г. Д. 1144. Л. 4.

1107

См., например: Там же. Л. 146.

1108

АВПРИ. Ф. 35. Сношения России с Англией. Оп. 35/6. 1795 г. Д. 108. Л. 95.

1109

АВПРИ. Ф. 36. Лондонская миссия. Оп. 36/1. 1795 г. Д. 486. Л. 87.

1110

France d’Hézecques F., comte de. Op. cit. Р. 23.

1111

Réflexions du roi au sujet de l’agence de Souabe. Р. 92–93.

1112

Barnes D. G. Op. cit. Р. 277.

1113

По неподтверждённым свидетельствам такие попытки делались ещё под конец правления Робеспьера. См., например: Fauche-Borel L. de. Op. cit. Vol. l. P. 151.

1114

АВПРИ. Ф. 35. Сношения России с Англией. Оп. 35/6. 1795 г. Д. 460. Л. 76 об — 77.

1115

Там же. Д. 461. Л. 36.

1116

Там же. Л. 72–74 об.

1117

Chastenet J. William Pitt. Р., 1941. P. 183.

1118

Barnes D. G. Op. cit. P. 281.

1119

Текст декларации см. в: The Parliamentary History of England, from the Earliest Period to the Year 1803. L., 1818. Vol. XXXI. P. 1287–1289.

1120

Chastenet J. Op. cit. P. 193.

1121

Barnes D. G. Op. cit. P. 285.

1122

Ehrman J. The Younger Pitt: The consuming struggle. Stanford, 1996. P. 61–63. Обсуждение этих вопросов в дипломатической переписке см. в: Diaries and correspondence of James Harris, first Earl of Malmesbury. L., 1844. Vol. III.

1123

Ehrman J. Op. cit. P. 65.

1124

Barnes D. G. Op. cit. P. 289.

1125

Diaries and correspondence of James Harris, first Earl of Malmesbury. Vol. III. P. 492.

1126

Chastenet J. Op. cit. Р. 201.

1127

Подробнее см.: Ehrman J. Op. cit. P. 66ss.

1128

Так называемый закон Журдана — Дебреля (по имени генерала Ж.-Б. Журдана и депутата Совета пятисот П. Дебреля), принятый 19 фрюктидора VI года (5 сентября 1798 г.) и вводящий всеобщую воинскую обязанность.

1129

Речь идёт о Пишегрю и Бонапарте.

1130

La Paix impossible // The National Archives. FO 95/6/4. Folio 927 French.

1131

Баярд был одним из главных агентов Уикхэма на юге Франции. См.: Durey М. William Wickham, Master Spy: The Secret War Against the French Révolution. Abingdon; N.Y., 2016. Р. 91. Людовик XVIII относился к нему весьма скептически, чтобы не сказать больше. См.: Réflexions du roi au sujet de l’agence de Souabe. Р. 92.

1132

Réflexions du roi au sujet de l’agence de Souabe. Р. 88–89.

1133

См., например: Fauche-Borel L. Op. cit. Vol. 1. Р. 166–167.

1134

Beauchamp A. de. Ор. cit. Р. 166.

1135

Recueil de la correspondance saisie chez Lemaître… Р. 12.

1136

Lettre de Mallet du Pan au comte Sainte-Aldegonde. Berne, 1 août 1795 // Mallet du Pan J. Mémoires et correspondance… Vol. 2. Р. 176.

1137

Цит. по: Mémoires du Comte Joseph de Puisaye, Lieutenant-General. T. 4. L., 1806. Р. 79.

1138

АВПРИ. Ф. 48. Сношения России с Генуей. Оп. 48/2. 1795 г. Д. 94. Л. 51 об.

1139

Граф Кассини — вице-канцлеру Остерману, 11 (22) августа 1795 г. // АВПРИ. Ф. 78. Сношения России с Римскими Папами. Оп. 78/2. 1795 г. Д. 155. Л. 23 об.

1140

АВПРИ. Ф. 41. Сношения России с Венецией. Оп. 41/3. 1795 г. Д. 222. Л. 101.

1141

Карл-Генрих-Отто Нассау-Зиген (1745–1808) — принц, участник Семилетней войны и кругосветного путешествия под руководством Л.А. де Бугенвиля, организатор экспедиции в Центральную Африку. Офицер французского военного флота, с 1780 г. на службе у Испании, получил титул испанского гранда. Друг Станислава Лещинского и Григория Потёмкина, участвовал в организации путешествия Екатерины II по югу России, после чего перешёл на русскую службу в звании контр-адмирала, а затем вице-адмирала и адмирала, награждён орденом Св. Георгия II ст. Участник русско-турецкой (1788–1792) и русско-шведской войны (1789–1790). С 1794 г. в отставке, выполнял дипломатические поручения принцев.

1142

АВПРИ. Ф. 48. Сношения России с Генуей. Оп. 48/2. 1795 г. Д. 94. Л. 101.

1143

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, September 30th, 1795 // TNA. FO 27/45.

1144

Жозеф-Анн-Максимильен де Крои, герцог д’Авре (1744–1839) — профессиональный военный, генерал-лейтенант (1781), депутат Генеральных штатов от дворянства. С 1791 г. в эмиграции. Представитель Людовик XVI и принцев, а затем и Людовика XVIII при испанском дворе; в 1795 г. был вынужден покинуть страну из-за заключения Базельского мира. Впоследствии выполнял ряд других дипломатических поручений короля, после Реставрации пэр Франции, капитан королевской охраны и кавалер ряда высших орденов.

1145

Conférence avec le Duc d’Alcudia. Madrid, 12 août // MAE. 624. F. 161.

1146

АВПРИ. Ф. 35. Сношения России с Англией. Оп. 35/6. 1795 г. Д. 457. Л. 35 об. — 38.

1147

АВПРИ. Ф. 58. Сношения России с Испанией. Оп. 58/1. 1795 г. Д. 495.

1148

Saint-Priest, comte de. Ор. cit. P. 170.

1149

Граф Кассини — вице-канцлеру Остерману. Рим, 16 (27) июля 1795 г. // АВПРИ. Ф. 78. Сношения России с Римскими Папами. Оп. 78/2. 1795 г. Д. 90. Л. 11.

1150

Граф Кассини — вице-канцлеру Остерману. Рим, 4 (15) июля 1795 г. // Там же. Д. 155. Л. 5 об.

1151

Граф Кассини — вице-канцлеру Остерману, 11 (22) июля 1795 г. // Там же. Д. 90. Л. 75.

1152

Граф Кассини — вице-канцлеру Остерману. Рим, 16 (27) июля 1795 г. // Там же. Д. 155. Л. 10.

1153

Там же. Л. 17–17 об.

1154

АВПРИ. Ф. 85. Сношения России с Сардинией. Оп. 85/2. 1795 г. Д. 116. Л. 77 об., 78.

1155

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, November 28th, 1795 // TNA. FO 27/45.

1156

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, January 11th, 1796 // TNA. FO 27/45; Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, January 31th, 1796 // Ibid. Cm. также: АВПРИ. Ф. 85. Сношения России с Сардинией. Оп. 85/2. Д. 118. Л. 83, 87 об.

1157

АВПРИ. Ф. 41. Сношения России с Венецией. Оп. 41/3. 1795 г. Д. 222. Л. 17.

1158

АВПРИ. Ф. 41. Сношения России с Венецией. Оп. 41/3. Д. 32. Л. 1.

1159

Там же. Л. 3–5.

1160

АВПРИ. Ф. 93. Сношения России с Францией. Оп. 93/6. 1795 г. Д. 43. Л. 1–4.

1161

А граф д’Артуа даже пересылал императрице постоянные отчеты о состоянии дел. АВПРИ. Ф. 93. Сношения России с Францией. Оп. 93/6. Д. 42.

1162

АВПРИ. Ф. 6. Секретнейшие дела (перлюстрации). Франция — Бурбоны. Оп. 6/2. 1795 г. Д. 6. Л. 2.

1163

Там же. Д. 5. Л. 303.

1164

Там же. Л. 307.

1165

АВПРИ. Ф. 6. Секретнейшие дела (перлюстрации). Франция — Бурбоны. Оп. 6/2. Л. 310–310 об.

1166

Там же. Л. 312.

1167

Там же. Л. 423.

1168

Поскольку Эстерхази также своими глазами не видел официального сообщения Людовика XVIII о смерти его племянника, то в письмах он предпочитал именовать ее максимально уклончиво, видимо, на случай если бы информация не подтвердилась. См. также в другом письме: «Событие, произошедшее в Тампле 9 июня». — АВПРИ. Ф. 6. Секретнейшие дела (перлюстрации). Франция — Бурбоны. Оп. 6/2. 1795 г. Д. 6. Л. 2.

1169

АВПРИ. Ф. 6. Секретнейшие дела (перлюстрации). Франция — Бурбоны. Оп. 6/2. 1795 г. Д. 5. Л. 427.

1170

АВПРИ. Ф. 85. Сношения России с Сардинией. Оп. 85/2. 1795 г. Д. 118. Л. 22 об. — 23.

1171

АВПРИ. Ф. 6. Секретнейшие дела (перлюстрации). Франция — Бурбоны. Оп. 6/2. 1795 г. Д. 5. Л. 429.

1172

Там же. Л. 435.

1173

АВПРИ. Ф. 41. Сношения России с Венецией. Оп. 32/3. 1795 г. Д. 232а. Л. 1 об.

1174

В искренности этой дружбы историки порой сомневаются. Скажем, А. Сорель был уверен, что попытки Екатерины II сорвать заключение мира между европейскими державами и Францией, равно как поддержка притязаний Людовика XVII, а затем и Людовика XVIII были для неё лишь средством заставить Европу не вмешиваться в её войны с Турцией и планы раздела Польши. Он писал: «Если коалиция одержит победу и абсолютная монархия будет восстановлена, Екатерина найдет в возведенном на престол короле самого преданного союзника; если коалиция потерпит поражение, у России будет время, чтобы реализовать собственные планы и обеспечить свои выгоды». — Sorel А. Catherine II et la Révolution française // Sorel A. Essais d’histoire et de critique. Р., 1883. Р. 200.

1175

АВПРИ. Ф. 93. Сношения России с Францией. Оп. 93/6. 1796 г. Д. 520. Л. 1 об. — 2.

1176

Эти слова прозвучали в письмах шведскому и датскому королям. См.: АВПРИ. Ф. 93. Сношения России с Францией. Оп. 93/6. 1795 г. Д. 141. Л. 3, 5.

1177

Цит. по: История дипломатии / под ред. В. П. Потёмкина. М., 1941. T. 1. С. 261.

1178

Луи, барон де Ролл (1750–1813) — до Революции в чине подполковника командовал подразделением швейцарской гвардии, адъютант графа д’Артуа. В 1789 г. эмигрировал вместе с принцем, влился в ряды армии Конде, участвовал в нескольких кампаниях, получил чин полковника (1793). См.: Schaller H. de. Le régiment de Roll au service de l’Angleterre // Revue historique vaudoise. 1893. № 4. Р. 98.

1179

Note de Marquis de Bombelles sur les causes de désaccord qui existe entre le Roi de France et les Princes // Louis XVI, Marie-Antoinette et Madame Élisabeth… Vol. 5. Р. 182.

1180

Бранденбург претендовал на эти территории ещё в ходе Войны за Клевское наследство (1609–1614), когда Юлих и Берг отошли к пфальцграфу Нойбургскому. К концу XVIII в. они принадлежали курфюрсту Баварии.

1181

Hôpel T. Ор. cit.

1182

Шарль-Леон, маркиз де Бутийе де Божю (1743–1818) — профессиональный военный, депутат Генеральных штатов от дворянства, бригадный генерал (maréchal de camp) (1790). С конца 1791 г. в эмиграции, сражался в армии Конде.

1183

Maricourt A. de. L’armée de Condé. Le marquis de Bouthillier et ses Mémoires // Revue des questions historiques. 3e série. 1925. T. VI. Р. 353.

1184

Дагоберт Сигизмунд фон Вурмзер (1724–1797) — генерал кавалерии (1787), командующий австрийскими войсками в революционных войнах, с 1795 г. глава генерального штаба имперской Рейнской армии, маршал, с лета 1796 г. сражался с французами в Италии. Эльзасец по происхождению.

1185

Ferrand A.-F.-C., comte de. Ор. cit. P. 43.

1186

Daudet Е. Autour d’un mariage princier. Р. 836.

1187

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, November 28th, 1795 // TNA. FO 27/45.

1188

Марк-Мари, маркиз де Бомбель (1744–1822) — французский дипломат, с 1792 г. в эмиграции.

1189

Граничащая с Францией провинция Бельгии. Излишне напоминать, что Эно стала «нашей» лишь в 1793 г.

1190

Bombelles marquis de. Journal. Genève, 1998. Vol. 4. Р. 12.

1191

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, January 31th, 1796 // TNA. FO 27/45.

1192

Campan madame de. Op. cit. Р., 1822. Vol. 2. Р. 188. Аналогичную точку зрения можно встретить и во французской историографии. Так, Г. Борд полагал, что Англия в своей поддержке роялистов всегда ограничивалась полумерами, чтобы те не могли ни проиграть, ни победить. «Цель Англии на протяжении всей Революции, — уверен он, — была очевидна: общее ослабление своего старого противника, и, в частности, уничтожение наших арсеналов, нашего флота и наших морских офицеров». — Bord G. Bonaparte, Louis XVIII, leurs relations // Revue de la Révolution. 1889. Vol. XI. Février. Р. 191.

1193

Lord Grenville to Lord Macartney. Downing street, July 10, 1795 // TNA. FO 27/45.

1194

См. также: Rose J. H. Pitt and Napoléon: Essays and Letters. L., 1912. Р. 50.

1195

Луи Эймер де ла Шевальри (1761–1818) — в 1791 г. вступил в армию Конде, стал адъютантом принца и до конца жизни оставался с ним связан. Впоследствии лейтенант-полковник и кавалер Ордена Св. Людовика.

1196

Carré H. Le Journal d’émigration de Louis, marquis Aymer de la Chevalerie. Extrait du Bulletin de la Société des Antiquaires de l'Ouest (troisième trimestre 1933). Poitiers, 1933. Р. 52.

1197

Lettre au comte de Saint-Priest. Vérone, 9 janvier 1796 // Lettres et instructions de Louis XVIII au comte de Saint-Priest. Р. 5.

1198

De la Charte Constitutionnelle. Mars 1797 // MAE. 617. F. 25v.

1199

Копия письма графа Эстерхази принцу Конде в армию при Рейне от 3 (16) мая 1794 года // АВПРИ. Ф. 6. Секретнейшие дела (перлюстрации). Франция — Бурбоны. Оп. 6/2. 1795 г. Д. 4. Л. 48.

1200

J. B. Burges to Lord Grenville. 1795, June 28, Downing street // Historical Manuscripts commission. Report on the Manuscripts of J. B. Fortescue, Esq., preserved at Dropmore. Vol. III. L., 1899. P. 88.

1201

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, November 15th, 1795 // TNA. FO 27/45.

1202

«Considérations relatives à un projet présente à Louis XVIII». Draft [by Stanford for Thomas Grenville]. [12 April 1799] // The National Archives. Foreign Office. FO 95/6/4. Folio 923 French.

1203

Антуан-Жан-Батист-Робер Оже (Äuget), барон де Монтьон (1733–1820) — до Революции интендант Оверни и Прованса, канцлер графа д'Артуа, известный филантроп. С начала Революции в эмиграции в Великобритании.

1204

[Montyon à Saint-Priest, 14 juin 1799] // МАЕ. 617. F. 145v.

1205

В своей книге об эмигрантах О. Л. Вайнштейн полагает, что примерно до 1796 г. для эмигрантов дворянская солидарность была значительно важнее национальных чувств, что они поддерживали европейские державы, желая поражения родной Франции. Объясняет он это следующим образом: «Национальная идея является прекрасным орудием господствующего класса, отождествляющего свои интересы с интересами всей нации. Поэтому революционные буржуа XVIII в. были носителями этой идеи […] Но дворянской эмиграции с национальной идеей делать было нечего, и она этого не скрывала. Мы увидим это позже, когда победа Франции над Европой стала несомненной и победа состоятельной буржуазии над радикальными демократическими элементами — очевидной, дворянская эмиграция, потеряв надежду сделаться единственным господином, обнаружила желание разделить с буржуазией её господство. Именно тогда, а не раньше, эмигрантские публицисты заговорили о своих национальных чувствах» (Вайнштейн О. Л. Очерки по истории французской эмиграции в эпоху Великой революции (1789–1796). Харьков, 1924. С. 47–48). Однако, как мне видится, в данном случае классовый подход заставляет автора делать ничем не подкреплённые выводы.

1206

Beauchamp А. de. Op. cit. Р. 164–165.

1207

Observations sur les affaires presentes. 1795 // МАЕ. 624. F. 11.

1208

Augeard J.-M. Op. cit. P. 332.

1209

Les Annales de la République française depuis l’établissement de la Constitution de l’an trois. An IV. Р., an VII. T. III. Р. 112.

1210

Mémoires du comte Joseph de Puisaye. Londres, 1807 et 1808. T. VI. 1er partie. Р. 367ss.

1211

К примеру, герцог де Серан специально указывал отправляющемуся в Верону барону де Роллу, что «Лас Касас, д’Антрэг, Ла Вогийон всегда были против Лондонского кабинета». — Observations relatives à quelques articles de la note composant l’instruction particulière du Bon de Roll pour sa mission à Veronne. 10 mars 1796 // A.N. 161 AP 1. Papiers de duc de Sérent. Doss. 2.

1212

АВПРИ. Ф. 6. Секретнейшие дела (перлюстрации). Франция — Бурбоны. Оп. 6/2. 1795 г. Д. 6. Л. 110 об.

1213

Au général Charette. À Vérone, le 18 septembre 1795 // Correspondances et écrits politiques de S. M. Louis XVIII… Р. 41–42.

1214

Цит. по: Daudet E. Autour d’un mariage princier. P. 839–840.

1215

Mr. Wickham to Lord Grenville. Bern, 8 March, 1797. Draft // The Correspondence of the Right Honourable William Wickham… Vol. 2. P. 14.

1216

Malouet P. V. Op. cit. Vol. 2. P. 276.

1217

Lord Macartney to Lord Grеnville. Verona, September 27th, 1795 // TNA. FО 27/45.

1218

Ferrand A.-F.-С., comte de. Ор. cit. P. 49.

1219

Courrier universel. 4 vendémiaire (26.09.1795.). Р. 1.

1220

Луи-Франсуа Перрен, граф де Преси (1742–1820) — участник Семилетней войны, лейтенант-полковник, кавалер Ордена Св. Людовика. Во время Лионского восстания (1793) возглавил армию города. После поражения восстания вывел из города немногих оставшихся его защитников, затем скрывался, пока не смог эмигрировать.

1221

Notice historique sur l’exhumation du corps du lieutenant-général comte de Précy. Lyon, 1822. Р. 28.

1222

[Precy à Avaray]. 1er mars. [1798] // MAE. 594. 1798. F. 119v.

1223

The Correspondence of the Right Honourable William Wickham… Vol. 1. P. 58.

1224

Ferrand A.-F.-C., comte de. Op. cit. P. 51.

1225

Esterhazy V. Novelles lettres du comte Valentin Esterhazy à sa femme. 1792–1795. Par Ernest Daudet. P., 1909. Р. 288.

1226

Депеша полномочного министра в Турине Штакельберга вице-канцлеру графу Остерману. 14 (25) juillet 1795 г. // АВПРИ. Ф. 85. Сношения России с Сардинией. Оп. 85/2. Д. 116. Л. 94 об.

1227

Любопытно, что в тексте «comte de Lille». Действительно многие современники и даже историки писали этот титул именно так, однако это не верно. Как правило, если заменяющий титул не был просто придуман, как у графа Северного, он был реальным, то есть принц и в самом деле обладал таким владением, просто оно считалось второстепенным. Называя себя графом Фалькенштейном, Иосиф II реально владел этим графством. Однако Лилль никогда не был столицей графства, он входил во Фландрию. Тем не менее были историки, которые подводили под это целые теории. Например, писали, что титул шатленов Лилля перешёл к Бурбонам после свадьбы Марии Люксембургской и Франсуа де Бурбона, предка Антуана де Бурбона (Michaud L. G. Biographie universelle, ancienne et modem. Р., 1827. T. 47. Р. 429). На самом же деле Людовик XVIII называл себя «comte de L’Isle», поскольку ему принадлежало графство де л’Иль-Журдэн (comté de L’Isle-Jourdain) — земли, некогда входившие в графство Тулузское (Aubert de la Chenaye-Desbois F.-A. Dictionnaire de la noblesse, contenant les généalogies, l’histoire et la chronologie des familles nobles de France. Р., 1774. 2ème éd. T. VIII. Р. 279). Один из исследователей роялизма, М.-Л. де Санти, даже предполагает, что король выбрал заменяющий титул по своему южному владению, поскольку существовал проект расчленения Франции на две части по Луаре — северную, республиканскую, и южную, роялистскую, во главе с графом Прованским (Santi ML. de. Notes et documents sur les intrigues royalistes dans le Midi de la France, de 1792 à 1815 // Mémoires de l’Académie des sciences, inscriptions et belles-lettres de Toulouse. 1916. Onzième série. T. IV. Toulouse, 1916. Р. 52–53).

1228

Extrait d’une lettre de M. le P.D.C. à M. L.D.A. 10 7bre 1795 // TNA. FO 27/45.

1229

Фердинанд-Альфонс-Оноре, маркиз де Дигуан де Пале (1750–1832) — капитан кавалерии (1775), депутат от дворянства в Генеральных штатах, эмигрант (1791), адъютант графа д’Артуа.

1230

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, November 16th, 1795 // TNA. FO 27/45.

1231

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, November 28th, 1795 // Ibid.

1232

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, November 20th, 1795 // Ibid.

1233

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, November 22nd, 1795 // Ibid.

1234

The Correspondence of the Right Honourable William Wickham… Vol. 1. P. 73ss.

1235

Ibid. P. 108.

1236

Дагоберт-Сигизмунд фон Вюрмзер (1724–1797) — знаменитый австрийский военачальник, фельдмаршал, командовавший, в частности, австрийскими войсками в ходе революционных войн.

1237

Copy of a letter from the Prince de Condé to the King of France. Mulheim, ce 20 novembre 1795 // TNA. FO 27/45; Extrait de la réponse de Mr le Prince de Condé à la Note de M. de Wurmzer du 15 novembre 1795. Mulheim, 18 novembre 1795 // Ibidem.; Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, December 10th, 1795 // Ibidem.

1238

Copy of a letter from the Prince de Condé to the King of Prance. Mulheim, ce 29 novembre 1795 // TNA. FO 27/45.

1239

Mr. Wickham to Lord Grenville. Mulheim, 25th May, 1795 (Draft) // The Correspondence of the Right Honourable William Wickham… Vol. 1. P. 51ss.

1240

См., например: The Annual Register, or a View of the history, politics and literature for the year 1792. L., 1798. P. 502.

1241

Monnier D. Souvenirs d’un octogénaire de province // Mémoires de la Société d’émulation du Jura. Année 1867. Lons-de-Saunier, 1868. Chapitre XIII. Monciel.

1242

Biographie universelle ancienne et moderne / Sous la dir. de L. G. Michaud. P., Leipzig, s. d. Vol. 28. Р. 604.

1243

Extract of a letter from Mr. Wickham to Lord Grenville. July 10th, 1795 // The Correspondence of the Right Honourable William Wickham… Vol. 1. P. 117.

1244

Extract of a letter from Mr. Wickham to Lord Grenville. July 10th, 1795. Vol. l. P. 115, 116.

1245

Рождественский И. Д. Вандейское восстание в представлении депутатов Национального Конвента // Новая и новейшая история. 2014. № 1. С. 238.

1246

Correspondances et écrits politiques de S. M. Louis XVIII… Р. 27.

1247

Correspondance secrète de Charette, Stofflet, Puisaye, Cormatin, D’Autichamp, Bernier, Frotté, Scépeau, Botherel… Vol. 1. Р., an VII. Р. 18–19.

1248

Ibid. Р. 19.

1249

Recueil de la correspondance saisie chez Lemaître… Р. 46.

1250

W. Windham to Lord Grenville. 1795. [August] 16. [Hill Street] // Historical Manuscripts commission. Vol. III. P. 98–99.

1251

W. Pitt to Lord Grenville. 1796. January 3, Wimbledon // Ibid. P. 166.

1252

Allonville A.F. Op. cit. Vol. 3. P. 379.

1253

Шарль Жан, граф д’Эктор (Hector) (1722–1808) — французский офицер морского флота, с 13 лет на военной службе, участник Семилетней войны, кавалер (1760) и командор (1782) Ордена Св. Людовика, командующий военно-морскими силами Франции в Бресте (1781). С 1791 г. в эмиграции, вице-адмирал (1792), командовал морским флотом принцев.

1254

Menérvïlle, madame de. La Fille d’une victime de la Révolution française, Mme de Ménerville, née Fougeret. Souvenirs d’émigration. 1791–1797. Р., 1934. Р. 167.

1255

Луи-Франсуа де Карле, маркиз де Ла Розьер (Carlet de La Rozière) (1733–1808) — профессиональный военный, участник Семилетней войны, бригадный генерал (maréchal de camp) (1781). С 1791 г. находился в эмиграции и выполнял в армии принцев обязанности одного из руководителей генерального штаба, а временами и главного квартирмейстера. См.: Dictionnaire universel, historique, critique et bibliographique. 9ème éd. Р., 1811. T. 15. Р. 325.

1256

Mémoire pour servir à arrêter le plan général et définitif de la campagne de 1795 // MAE. 624. 1795. F. 20-30v.

1257

Diversion en Bretagne. Ses effets, ses suites et son influence sur le succès de la campagne // Ibid. F. 31–37.

1258

Note particulière pour М. Le Duc D’Harcourt // MAE. 624. F. 141v.

1259

К ним было добавлено некоторое количество попавших в плен республиканцев, согласившихся принять участие в экспедиции.

1260

АВПРИ. Ф. 32. Сношения России с Австрией. Оп. 32/6. Д. 1249. Л. 57–58.

1261

См., например: Lambert Я. Pour Dieu et le roi ou l’inutile sacrifice: Quiberon, juin-juillet 1795. Lons-le-Saunier, 1987; Champagnac J.-Ph. Quiberon: la répression et la vengeance. Р., 1989; Huchet Р. 1795, Quiberon ou Le destin de la France. Rennes, 1995; Sibenaler J. Quiberon: pour le roi et l’autel. [Coudray-Macouard], 2007.

1262

АВПРИ. Ф. 35. Сношения России с Англией. Оп. 35/6. 1795 г. Д. 460. Л. 3 об.

1263

Там же. Л. 27 об. — 28.

1264

АВПРИ. Ф. 32. Сношения России с Австрией. Оп. 32/6. 1795 г. Д. 837. Л. 26 об.

1265

Monroe J. The Writings. N.Y., 1899. Vol. И. Р. 336.

1266

Френсис Эдуард Родон-Гастингс (1754–1826), граф Мойра (1793–1816) — английский военный и политический деятель, участник английского десанта в Нидерланды (1794).

1267

АВПРИ. Ф. 35. Сношения России с Англией. Оп. 35/6. 1795 г. Д. 460. Л. 10.

1268

Там же. Л. 78 об., 81.

1269

A.N. 198 AP 4. Doss. 2.

1270

Copie de la lettre écrit par Sa Majesté Très Chrétienne à Sa Majesté Britannique, à Vérone, le 30 juin 1795. Manu propria // TNA. FO 27/45.

1271

Au prince de Condé. A Vérone, le 20 juillet 1795 // Correspondance et écrits politiques… Р. 36.

1272

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, August 12th, 1795 // TNA. FO 27/45.

1273

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, August 13th, 1795 // TNA. FO 27/45.

1274

АВПРИ. Ф. 48. Сношения России с Генуей. Оп. 48/2. 1795 г. Д. 94. Л. 5–5 об.

1275

Mansel Ph. Op. cit. P. 78.

1276

Lord Grenville to Lord Macartney. Downing street, July 10, 1795 // TNA. FO 27/45.

1277

Verona, Aug. 14, 1795. Most Christian King to His Majesty. Manu propria // TNA. FO 27/45.

1278

Lord Grenville to Lord Macartney. Downing street, September 8th, 1795 // TNA. FO 27/45.

1279

Au duc d’Harcourt. À Vérone, le 18 septembre 1795 // Correspondances et écrits politiques de S. M. Louis XVIII… Р. 46.

1280

АВПРИ. Ф. 85. Сношения России с Сардинией. Оп. 85/2. Д. 118. Л. 32–33.

1281

Там же. Л. 32–32 об.

1282

АВПРИ. Ф. 35. Сношения России с Англией. Оп. 35/6. 1795 г. Д. 459. Л. 111 об.

1283

Там же. Д. 460. Л. 6.

1284

Там же. Л. 62.

1285

Там же. Л. 70.

1286

Там же. Л. 71.

1287

Там же. Л. 121.

1288

Там же. Л. 147.

1289

АВПРИ. Ф. 32. Сношения России с Австрией. Оп. 32/6. 1795 г. Д. 1142. Л. 66.

1290

АВПРИ. Ф. 35. Сношения России с Англией. Оп. 35/6. 1795 г. Д. 457. Л. 13 об. — 15.

1291

Там же. Л. 17–18.

1292

Там же. Д. 460. Л. 121 об.

1293

Там же. Д. 461. Л. 75.

1294

Copie de la dépêche de Monsieur le Baron de Thugut à l’Ambassadeur Comte de Cobenzl en date de Viennes, le 27 Octobre 1795 // АВПРИ. Ф. 32. Сношения России с Австрией. Оп. 32/6. Д. 1143. Л. 81 об.

1295

Жак-Анн-Жозеф Ле Престр де Вобан (Le Prestre de Vauban) (1754–1816) — участник Войны за независимость США, полковник (1784), с 1791 г. в эмиграции, адъютант графа д’Артуа, совершил вместе с ним путешествие в Россию. Участник высадки в Бретани в 1795 г.

1296

Цит. по: Turquan J., Auriac J. de. Ор. cit. P. 275. См. также: Pitre-Chevalier P. Op. cit. Р. 552; Lamartine A. de. Histoire de la Restauration. Р., 1853. T. 2. Р. 79; Lucas-Dubreton J. Louis XVIII. Р. 63.

1297

Clohars-Camoet G. de. Le chevalier de Tinténiac et la Chouannerie // Revue de Bretagne. Janvier 1912. T. XLVII. Р. 13.

1298

Recueil de la correspondance saisie chez Lemaître… Р. 25.

1299

Moniteur. Vol. 25. P. 126. В Вероне знали об этих словах, поскольку Малле дю Пан процитировал их в письме маршалу де Кастри: Lettre de Mallet du Pan au Maréchal de Castries. 16 juillet 1795 // Mallet du Pan J. Mémoires et correspondance de Mallet du Pan… Vol. 2. Р. 173–174.

1300

Copie d’une lettre du Duc de Serent à Mr le Pce de Condé. De Londres le 23 7bre 1795 // A.N. 161 AP 1. Doss. 3.

1301

Copie faite sur l’original d’une lettre écrite par S. A. R. Monsieur et adressée au Duc d’Harcourt. A bord du Janson, Rade de Quiberon ce 15 septembre 1795 // MAE. 624. F. 195.

1302

Observations relatives à quelques articles…

1303

[Notes de Puisaye. 2 avril 1797] // МАЕ. 626. 1796–1798. F. 40-40v.

1304

См., например: MAE. 607. F. 265.

1305

Instructions pour servir de réglé de conduite au Comte de Botherel, pendant qu’il sera en Bretagne. Signé: Charles-Philippe. A Edinbourgh, ce 22 février 1798 // MAE. 626. 1796–1798. F. 223.

1306

Lacretelle Ch. Op. cit. Vol. XII. Р. 365.

1307

A.N. 284 AP 9. Doc. 5.

1308

Дети Иисуса или Воины Иисуса — одна из контрреволюционных вооружённых группировок.

1309

Moniteur. Vol. 25. P. 485.

1310

A.N. С 229. D. 183 bis* 7/1. Doc. 9.

1311

Bulletin républicain. 16 messidor (4 juillet 1795). N 286. Р. 1141.

1312

Courier républicain. 13 messidor (1 juillet 1795). Vol. 10. N 604. Р. 604.

1313

L’indicateur universel, ou tableau politique de la France et de l’Europe. 14 août 1795. N 268. Р. 1071.

1314

Journal des hommes libres. 8 fructidor (25 août 1795). N 83. Р. 327.

1315

Courrier universel, 17 fructidor (3 septembre 1795).

1316

Quelques réflexions sur l’acceptation de la Constitution de 1795, adressées à la Nation française. Nemours, 6 fructidor, an 3e. Р. 13.

1317

Furet F., Richet D. Op. cit. Р. 307.

1318

Baudin P.-C.-L. Rapport fait à la Convention Nationale au nom de la commission des onze. Р. 12–13.

1319

La Sentinelle. 3 thermidor (21 juillet 1795). N XXVIII. Р. 110.

1320

См., например: Journal des hommes libres. 2 thermidor (20 juillet 1795). N 47. Р. 186–187.

1321

Явный парафраз с характерным для Термидора осуждением Террора.

1322

Frond. De l’Armée du Nord, le 20 messidor, l’an troisième de la République française, une et indivisible. Frond, soldat républicain, à Messieurs les Royalistes, Anarchistes et Buveurs de sang de toute espèce. Р., an III. Р. 2–3.

1323

Annales de la République française. 3 thermidor (21 juillet 1795). N 299. Р. 1

1324

Bulletin républicain. 21 thermidor (8.08.1795.). N 320. Р. 1283.

1325

Le Censeur des journaux. 7.09.1795. (21 fructidor). N 10. Р. 4.

1326

Rapport et décrets sur le prompt jugement des Emigrés trouvés sur le territoire de la République. Р., an III.

1327

Courrier universel. 18 floréal (7 mai 1795.). Р. 2–3.

1328

См., например: Annales de la République française. 26 floréal (15 mai 1795). N 232. Р. 1.

1329

Loyseau J. R. Aux assemblées primaires. Avis d’un Citoyen qui aime la liberté, & desire ardemment le retour de l’ordre & de la tranquillité. Le 12 Fructidor, l’an III de la République. Р., III. Р. 22.

1330

Текст относится уже к IV году республики.

1331

Baudin P.-C.-L. Eclaircissemens sur l’article 355 de la Constitution, & sur la liberté de la Presse. Р., an IV. Р. 17.

1332

АВПРИ. Ф. 93. Сношения России с Францией. Оп. 93/6. 1795 г. Д. 518. Л. 37.

1333

Courier républicain. 6 messidor (24 juin 1795). Vol. 9. N 597. Р. 439–440.

1334

Имеется в виду 2 сентября 1792 г. — дата начала так называемых сентябрьских убийств, когда врывавшаяся в тюрьмы толпа на протяжении четырех дней вершила самосуд над многими заключенными при молчаливом попустительстве Дантона, бывшего тогда министром юстиции и членом Клуба кордельеров.

1335

La Sentinelle. 9 messidor (27 juin 1795). N IV. Р. 3.

1336

Merlin J.-Р.-R. Essai ou considérations politiques sur les révolutions de France. Albi, 1795. Р. 24.

1337

Lacretelle Ch. Op. cit. Vol. XII. Р. 393, 394.

1338

То есть у берегов Франции.

1339

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, October 18th, 1795 // TNA. FO 27/45.

1340

Ibidem.

1341

Жак-Антуан-Мари де Казалес (1758–1805) — до революции занимал различные военные должности, депутат Генеральных штатов от дворянства. Один из самых активных ораторов Учредительного собрания, выступал за усиление монархии, однако по ряду вопросов был близок к конституционным монархистам. С 1791 г. в эмиграции; будучи плохо принят роялистами в Кобленце, предпочёл обосноваться в Англии и высказывал симпатии к английской форме правления.

1342

Lacretelle Ch. Ор. cit. Vol. XII. P. 391, 392. Такая оценка ситуации порождала надежды на то, что тем эмигрантам, которые не откажутся сотрудничать с республиканцами, позволят вернуться в страну. Российский агент докладывал, что летом 1795 г. мадам де Сталь якобы обратилась в Комитет общей безопасности с просьбой вернуть из изгнания нескольких конституционных монархистов, на что получила письменный ответ председателя Комитета: «Как правительство не вмешивается в то, что происходит на её кухне, не ей вмешиваться в то, что происходит в правительстве». — АВПРИ. Ф. 48. Сношения России с Генуей. Оп. 48/2. Д. 94. Л. 54–54 об.

1343

Copie de la dépêche de Monsieur le Baron de Thugut à l’Ambassadeur Comte de Cobenzl en date de Viennes, le 27 Octobre 1795 // АВПРИ. Ф. 32. Сношения России с Австрией. Оп. 32/6. Д. 1143. Л. 80–80 об.

1344

Lettre de Mallet du Pan au comte de Sainte-Aldegonde. Le 16 juillet 1795 // Mallet du Pan J. Mémoires et correspondance… Vol. 2. Р. 172. В письме маршалу де Кастри от 17 июня 1795 г. Малле дю Пан также высказывал опасение, что роялисты во Франции недостаточно сильны, чтобы обеспечить реставрацию монархии и вынуждены блокироваться с жирондистами, поджидая удобного момента. См.: Lettre de Mallet du Pan au Marechal de Castries. 17 juin 1795 // Ibid. Р. 147.

1345

Бачко Б. Указ. соч. С. 335.

1346

Baudin P. C. L. Rapport fait à la Convention Nationale au nom de la commission des onze. P. 4, 32.

1347

Mercure britannique. Vol. III. № XXIV. 10 Août. P. 479.

1348

Lord Grenville to Mr. Wickham. Downing street: May 5th, 1795 // The Correspondence of the Right Honourable William Wickham… Vol. 1. P. 38.

1349

Woloch I. The New Régime. N.Y., 1994. Р. 97. См. также: Lacretelle Ch. Op. cit. Vol. XII. Р. 390; Fryer W. R. Op. cit. Р. 39.

1350

Malouet à Mallet du Pan, à Berne. Londres, 15 septembre 1795 // Malouet Р. V. Op. cit. Vol. 2. Р. 442.

1351

Correspondance inédite de Mallet du Pan avec la Cour de Vienne. Vol. 1. Р. 301.

1352

См., например: A.N. 306 AP 29 (326 mi 18). Doc. 24.

1353

Le Censeur des journaux. № 6. 2.09.1795 (16 fructidor). Р. 2.

1354

Peltier J. G. Op. cit. Vol. 1. № 7. 18.VII.1795. Р. 433ss.

1355

Подробнее см.: Бовыкин Д. Ю. Революция окончена? С. 221–241.

1356

Baudin P. C. L. Rapport fait à la Convention Nationale au nom de la commission des onze. Р. 16.

1357

Ibid. Р. 26–27.

1358

См., например: Journal de Paris, 22 fructidor (8.IX.95). Vol. 2. Р. 1427.

1359

Madelin L. La Révolution française. Р., 1979. Vol. 4. Р. 231.

1360

Несколько текстов см. в: Peltier J. G. Op. cit. Vol. 3. № 18. 3.X.1795. Р. 190, 253.

1361

Fryer W. R. Op. cit. Р. 39–40.

1362

АВПРИ. Ф. 35. Сношения России с Англией. Оп. 35/6. 1795 г. Д. 461. Л. 70 об. -71.

1363

АВПРИ. Ф. 48. Сношения России с Генуей. Оп. 48/2. Д. 95. Л. 14.

1364

Имеется в виду муниципалитет, сформированный после восстания 14 июля 1789 г.

1365

Mons. Mallet du Pan to Mr. Wickham. Berne, le 25 7bre 1795 // The Correspondence of the Right Honourable William Wickham… Vol. 1. P. 170–171.

1366

A.N. C 229. D. 183 bis* 7/1. Doc. 29.

1367

Le Censeur des journaux. N 27, 23.09.1795. (1 vendémiaire). P. 2.

1368

La Sentinelle. N 103. 12 vendémiaire (4.10.1795.). P. 414.

1369

Moniteur. Vol. 25. N 346. P. 624.

1370

A.N. С 231. D. 183 bis * 10/1. Doc. 33.

1371

A.N. С 231. D. 183 bis * 10/3. Doc. 109.

1372

См., например: A.N. С 231. D. 183 bis* 10/1. Doc. 30.

1373

См., например: Ibid. Doc. 27.

1374

Ibid. Doc. 50.

1375

АВПРИ. Ф. 48. Сношения России с Генуей. Оп. 48/2. 1795 г. Д. 95. Л. 22 об.

1376

[Note sur les dispositions des conventionnels régicides] // MAE. 624. F. 149 — 149v.

1377

Манифест герцога Брауншвейгского был издан при приближении австро-прусских войск к Парижу летом 1792 г. Он возлагал на парижан ответственность за безопасность членов королевской семьи и содержал немало угроз; нередко считается, что он стал одним из поводов для восстания 10 августа 1792 г., свергнувшего монархию.

1378

[Note sur les dispositions des conventionnels régicides]. F. 151v — 152.

1379

[Note sur les dispositions des conventionnels régicides] // MAE. 624. F. 149v — 15 lv.

1380

Подробнее о референдуме и выборах 1795 г. см.: Бовыкин Д.Ю. Революция окончена? Гл. VIII.

1381

Tulard J. Fayard J.-E, Fierro A. Op. cit. Р. 199.

1382

Larevellière-Lépeaux L. Ор. cit. Vol. 1. P. 255–256.

1383

См., например: Нуde de Neuville J. G. Mémoires et souvenirs du baron Hyde de Neuville. 2ème éd. Р., 1892. Vol. 1. Р. 128; Dumouriez Ch. F. De la République. Р. 24–26; Peltier J. G. Op. cit. Vol. 3. № 17. 26.IX.1795. Р. 17.

1384

Suratteau J.-R. Les élections de l'an IV // AHRF. 1952. № 1. Р. 47. Политические взгляды ещё 52 депутатов Сюратто определить затруднился, а 84, как он полагает, не занимали на момент выборов чёткой политической позиции.

1385

Шарль-Анри д’Амбрэй (1760–1829) — генеральный адвокат Парижского парламента (1788) остался во Франции, но не предал дело Бурбонов. В 1814 г. Людовик XVIII назначит его канцлером Франции и председателем Палаты пэров.

1386

Андрэ-Даниэль Лафон де Ладеба (1746–1829) — финансист, политик и филантроп, член Клуба фейянов и Комитета по финансам Законодательного собрания. Защищал Тюильри 10 августа 1792 г., дважды сидел в тюрьме. Избран депутатом Совета старейшин, председатель Совета во время переворота 18 фрюктидора. Депортирован в Гвиану, в 1800 г. вернулся во Францию.

1387

Оноре Мюрэр (1750–1837) — адвокат, член Комитета по законодательству Законодательного собрания. Депутат Совета старейшин, репрессирован 18 фрюктидора, но смог скрыться. Перешёл на службу к Бонапарту, граф Империи, сенатор.

1388

Жан-Луи Жибер де Мольер (1744–1799) — депутат Совета пятисот, агент Людовика XVIII, у него собирались депутаты-роялисты перед переворотом 18 фрюктидора. Умер в изгнании в Гвиане.

1389

Жан-Этье-Мари Порталис (1746–1807) — при Старом порядке известный адвокат, депутат Штатов Прованса. Принял Революцию, но с 1792 г. считался конституционным монархистом. При Терроре в тюрьме. Депутат Совета старейшин, поддерживал связи с Парижским агентством. После 18 фрюктидора, скрывшись, избежал ареста. При Консульстве и Империи член государственного совета, затем министр культов. Похоронен в Пантеоне.

1390

Жан-Бартелеми Ле Кутёль де Кантлё (1749–1818) — юрист, банкир, депутат Генеральных штатов от третьего сословия. При Терроре в тюрьме. Депутат Совета старейшин. При Наполеоне член Сената, один из основателей Банка Франции, граф Империи. После Реставрации пэр Франции.

1391

В первом «Послании» Гораций называл многоголовым чудовищем римский народ.

1392

Lettre de Mallet du Pan au comte Sainte-Aldegonde. Berne, 28 octobre 1795 // Mallet du Pan J. Mémoires et correspondance de Mallet du Pan… Vol. 2. Р. 187–188.

1393

Добавлю от себя, что даже при проведённом под давлением Конвента повторном голосовании в этой секции из 1844 голосовавших лишь 61 человек высказался за декреты о двух третях. A.N. В II 61. Doc. 120.

1394

Так в то время называли людей, поддерживавших политическую линию термидорианского Конвента.

1395

Soboul A. Op. cit. Р. 437–438. Эта цитата видится мне весьма показательной ещё и потому, что «якобинская» историография долгие годы ориентировалась именно на Собуля, и его точка зрения воспроизводилась и в других работах. См., в частности, практически дословное заимствование ряда фраз в: Ревуненков В. Г. Указ. соч. С. 489–490.

1396

См., например, одну из последних обобщающих работ по истории Французской революции: Biard М., Bourdin Ph., Marzagalli S. Op. cit. Р. 145.

1397

Речь идёт о так называемом Парижском агентстве — едва ли не самой старой шпионской роялистской организации в Париже, созданной ещё в первые годы Революции под эгидой испанского правительства. Его сотрудниками были аббат Бротье и шевалье де Помель.

1398

Furet F., Richet D. Op. cit. Р. 315.

1399

Furet F. La Révolution. Р. 175.

1400

Манфред А. З. Указ. соч. С. 118.

1401

Ducoudray E. Vendémiaire (Journée du 13) // Soboul A. Dictionnaire historique de la Révolution française. Р., 1989. Р. 1077.

1402

Lefebvre G. La France sous le Directoire. Р., 1984. Р. 42.

1403

Тарле Е. В. Наполеон. M., 1992. C. 26.

1404

Я. М. Захер пишет даже, что восстание организовали «контрреволюционные секции» (Захер Я. М. Парижские секции 1790–1795 гг. Пб., 1921. С. 42) — крайность, на которой ни один другой автор не настаивает.

1405

Rudé G. Ор. cit. P. 120.

1406

Ревуненков В. Е. Указ. соч. С. 489.

1407

Мадлен Л. Французская революция. Берлин, 1922. Т. 2. С. 199, 200.

1408

Leuwers H. La Révolution française et l’Empire. Une France révolutionnée (1789–1815). Р., 2011. Р. 137.

1409

Thureau-Dangin Р. Op. cit. Р. 59–72.

1410

Godechot J. Op. cit. P. 279–281.

1411

Имеется в виду Людовик XVIII.

1412

Sutherland D. M. G. Op. cit. P. 275.

1413

Sutherland D. M. G. Ор. cit. Р. 277.

1414

Zivy H. Le treize vendémiaire an IV. Р., 1898.

1415

Ibid. P. 12.

1416

Ibidem.

1417

Подробнее см.: Бачко Б. Указ. соч.

1418

Любопытно, что до середины 1795 г. Лакретель не только не находился в оппозиции Конвенту, но и был автором речей некоторых его депутатов. И лишь Киберон и навязывание «декретов о двух третях» толкнули его в лагерь противников режима. См.: Barrault É. Lacretelle, un écrivain face à la Révolution française (1766–1855) // AHRF. 2003. № 333.

1419

Zivy Н. Op. cit. Р. 13.

1420

Zivy H. Op. cit. Р. 14.

1421

Ibid. Р. 110.

1422

Ibid. Р. 17, 18.

1423

Цит. по: Ibid. Р. 28. Эта цитата вызывает и ещё один вопрос: каким же образом было принято это решение? На общем собрании? Путем переписки? Выходит, эти тайные роялисты отлично знали друг друга?

1424

Ibid. Р. 26.

1425

Ibid. P. 108.

1426

Ibid. P. 64.

1427

Ibid. P. 66.

1428

Ibid. P. 109, 110.

1429

Mitchell H. Vendémiaire, a revaluation // The Journal of Modem History. September 1958. Vol. XXX. N 3. P. 191–202.

1430

Mitchell H. Vendémiaire, a revaluation. P. 194.

1431

Кареев Н. И. Парижские секции времен Французской революции (1790–1795). СПб., 1911; Он же. Неизданные документы по истории парижских секций 1790–1795 гг. СПб., 1912; Он же. Политические выступления парижских секций во время Великой революции // Русское богатство. 1912. № 11, № 12.

1432

Кареев Н. И. Было ли парижское восстание 13 вандемьера IV года роялистическим? Харьков, 1914. С. 10–11.

1433

Там же. С. 12.

1434

Там же. С. 16.

1435

Кареев Н. И. Борьба парижских секций против декретов 5 и 13 фрюктидора III года. По архивным источникам. СПб., 1915. С. 59.

1436

Там же. С. 57.

1437

Подробный обзор историографии XIX в. по этому сюжету см. в: Кареев Н. И. Борьба парижских секций против декретов 5 и 13 фрюктидора II года.

1438

Добролюбский К. Вандемьерский мятеж (1795 г.) // Труды Одесского государственного университета. История. Одесса, 1939. T. 1. С. 186.

1439

Там же. С. 182.

1440

Скорее всего, имеется в виду секция Лепелетье.

1441

Добролюбский К. Указ. соч. С. 178.

1442

Добролюбский К. Указ. соч. С. 186.

1443

Далин В. М. Марк-Антуан Жюльен после 9 термидора // Далин В. М. Люди и идеи. М., 1970. С. 46–47.

1444

Бачко Б. Указ. соч. С. 70.

1445

Moniteur. Vol. 25. P. 607, 611, 612.

1446

См., например: Thibaudeau, le 11 fructidor. Ibid. Vol. 25. Р. 612.

1447

Ibid. Р. 735. Да и восстания в жерминале и прериале также не раз назывались делом рук роялистов. См., например: Barrère В. De la pensée du gouvernement. Pluviôse, l’an V. S. l., an V. Р. XXXII.

1448

Ibid. Р. 611.

1449

См., например: Delaunay, 21 fructidor. Ibid. Р. 694.

1450

Bailleul, le 12 fructidor. Ibid. Р. 615.

1451

Tallien, le 3e jour complémentaire. Ibid. Vol. 26. Р. 3.

1452

О них говорится лишь в последней фразе: если Конвент погибнет, то, несмотря на то, что это будет делом рук «подлых роялистов», Франция потребует у парижан отчета, как они это допустили (Ibid. Vol. 26. P. 53). Однако и такое, довольно умеренное обращение, вызвало возмущение в ряде секций (Aulard А. Ор. cit. Vol. 2. P. 275–276).

1453

Moniteur. Vol. 26. Р. 117–118.

1454

Ibid. Vol. 25. Р. 700.

1455

Ставка оказалась удачной. См., например, пассаж из Moniteur, рассказывающий о событиях утра 13 вандемьера: «Фрерон вернулся из Антуанского предместья; его жители при одном только упоминании о роялистах поклялись изничтожить этих трусливых врагов отечества». (Ibid. Vol. 26. P. 119.)

1456

Ibid. Р. 123–126.

1457

Ibid. Р. 133–134.

1458

Barras, le 14 vendémiaire. Ibid. P 134–135.

1459

Letourneur (de la Manche), au nom du Comité de Salut public, le 14 vendémiaire. Ibid. P. 137.

1460

Ibid. P. 140–144.

1461

Recueil des Actes du Comité de Salut public. Publié par F.-A. Aulard. P., 1951. Vol. 28. Р. 737. См. также: Baudin P.-C.-L. Déclaration sur les motifs d’après lesquels a été proposée, et les circonstances dans lesquels a été décrétée par la Convention la loi d’amnistie du 4 brumaire de l’an IV, dont il a été le rapporteur. Р., s. d. Р. 3; Récit fidele des terribles événemens arrivés dans la commune de Paris, dans les journées du 13, 14 et 15 Vendémiaire. P., s. d. Р. 3.

1462

Moniteur. Vol. 26. Р. 277–280, 281–282.

1463

Recueil de la correspondance saisie chez Lemaître… Чтение этой книги должно было создать у читателя впечатление, что, если 13 вандемьера и не организовано роялистами от начала до конца, то по крайней мере весьма и весьма для них благоприятно.

1464

Mitchell H. Vendémiaire, a revaluation. Р. 197–198.

1465

Бачко Б. Указ. соч. Гл. 1. Робеспьер-король…

1466

Aulard А. Ор. cit. Vol. 2. P. 304. Здесь мы явно сталкиваемся с хорошо знакомым по другим революционным событиям явлением: самозародившимися или намеренно распускаемыми слухами. О других слухах, ходивших в Париже в начале осени 1795 г., см.: Бовыкин Д. Ю. Революция окончена? С. 250–251.

1467

Moniteur. Vol. 26. P. 133.

1468

Ibid. P. 67.

1469

Paganel, le 13 vendémiaire. Ibid. P. 133.

1470

Tallien, le 3e jour complémentaire. — Ibid. Vol. 26. P. 3.

1471

Lecomte, le 3 vendémiaire. — Ibid. P. 54.

1472

Talot, le 5 vendémiaire. — Ibid. P. 68.

1473

Цит. по: Zivy Я. Op. cit. Р. 124.

1474

Ibid. Р. 125, 126.

1475

См., например: Moniteur. Vol. 25. Р. 601.

1476

Бачко Б. Указ. соч. С. 64 и след.

1477

Ch.-J. Trouvé, главный редактор. Moniteur. Vol. 26. P. 130.

1478

Ibidem.

1479

15 брюмера IV года (6 ноября 1795 г.) // Бабёф Г. Указ. соч. Т. 3. С. 432–476.

1480

Здесь Бабёф, несомненно, отличается от многих других публицистов той эпохи. Социально-экономическая проблематика для него приоритетна, Революция видится им прежде всего как «открытая война между патрициями и плебеями, между богатыми и бедными» (Бабёф Г. Указ. соч. Т. 3. С. 440).

1481

Бабёф Г. Второе обращение к инфернальной армии и санкюлотам Арраса // Там же. С. 422.

1482

Thibaudeau A.-C. Op. cit. Vol. 1. P. 208–209.

1483

Baudot M.-A. Op. cit. P. 27.

1484

Barras P. Op. cit. Vol. 1. P. 241.

1485

Levasseur R. Mémoires de R. Levasseur (de la Sarthe) ex-conventionnel. P, 1989. P. 705–707.

1486

Cambacérès J.J.R. Op. cit. Vol. 1. P. 346.

1487

Ibid. P. 344.

1488

Ibid. P. 350.

1489

Lavalette A. M., comte de. Mémoires et souvenirs du comte Lavalette. P., 1905. P. 148.

1490

Danican A. Notice sur le 13 vendémiaire ou Les parisiens vengées. P. 21.

1491

Lacretelle Ch. (jeune). Précis historique de la Révolution française. Convention nationale. P, 1810. Vol. II. P. 466.

1492

Нуde de Neuville J. G. Op. cit. Р. 129–130.

1493

Матьё Дюма (1753–1837) — кадровый военный, бригадный генерал (maréchal de camp) (1791). Депутат Законодательного собрания и Совета пятисот. Репрессирован после 18 фрюктидора, считался роялистом. Служил всем последующим режимам.

1494

Dumas М. Souvenirs du général comte Mathieu Dumas, de 1770 à 1836, publiés par son fils. Р., 1839. T. 3. Р. 65.

1495

Mitchell Н. Vendémiaire, a revaluation. Р. 195–196.

1496

Более того, именно Буасси поведал позднее Малуэ о провале мятежа 13 вандемьера. См.: Malouet à Mallet du Pan. Londres, 4 décembre 1796 // Malouet Р. V. Op. cit. Vol. 2. Р. 447.

1497

Добролюбский К. П. Вандемьерский мятеж (1795 г.). С. 181. Любопытно, что в своей книге о Революции мадам де Сталь не упоминает о том, что восстание носило роялистский характер или же в нём участвовали роялисты (Staël A.L.G. de. Considérations sur la Révolution française. Р., 1983. Р. 319–320). Впрочем, похоже, что в то время мадам де Сталь заигрывала со всеми политическими группировками, о чём по Парижу даже ходила ироническая песенка. См.: Messager du soir du 11 vendémiaire // Aulard A. Op. cit. Vol. 2. Р. 293.

1498

Mitchell Н. Vendémiaire, a revaluation. Р. 201.

1499

Malle du Pan à François II. Berne. 6 septembre 1795 // Correspondance inédite de Mallet du Pan avec la Cour de Vienne. Vol. 1. Р. 301–302.

1500

Трудно сказать, кого имеет в виду Малле дю Пан, поскольку в официальном дискурсе так обычно называли термидорианцев — в противовес якобинцам, патриотам 1793 года.

1501

Correspondance inédite de Mallet du Pan… P. 305.

1502

Ibid. P. 340.

1503

Historical Manuscripts commission. Vol. III. P. 149–150.

1504

Thomas Jackson, Turin to Lord Macartney. 6th October 1795 // PRONI. D572/17/105.

1505

АВПРИ. Ф. 93. Сношения России с Францией. Оп. 93/6. Д. 518. Л. 92.

1506

Там же. Л. 98.

1507

Lacretelle Ch. Op. cit. Vol. XII. P. 413–414.

1508

W. Wickham, Bern to Lord Macartney. 4th October 1795 // PRONI. D572/17/137.

1509

Об источниках информации Уикхэма и комментарии к этому посланию см. в: Durey М. William Wickham, Master Spy. P. 69.

1510

Thomas Jackson, Turin to Lord Macartney. 7th November 1795 // PRONI. D572/17/124.

1511

Note sur les dispositions des conventionnels régicides // MAE. 624. F. 149 — 149v.

1512

Thomas Jackson, Turin to Lord Macartney. 7th November 1795 // PRONI. D572/17/124.

1513

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, November 15th, 1795 // TNA. FO 27/45.

1514

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, January 31th, 1796 // TNA. FO 27/45. Что, впрочем, не помешает ему включить в Совет, который Людовик XVIII планировал создать в начале 1800 г. для подготовки реставрации монархии в Париже, двух руководителей секций на момент восстания 13 вандемьера — Фьеве, председателя секции Французского театра, и Ле Ваше дю Плесси (Le Vacher du Plesis), председателя секции Арсенала. См.: Daudet Е. Louis XVIII et Bonaparte // Le Correspondant. 77ème année. 25 février 1905. Р. 685–686.

1515

Zivy Я. Ор. cit. Р. 12; Vaublanc V. M. Ор. cit. Vol. 2. P. 365–367.

1516

A.N., W 557. Doss. 2. Pièces du Procès des nommés Vaublanc le Penigny absentes condamnés à mort.

1517

Подробнее см.: Бовыкин Д. Ю. Революция окончена? Итоги Термидора. С. 149 и след., 180–181.

1518

Ducoudray E. Richer de Serizy // Soboul A. Dictionnaire historique de la Révolution française. Р. 909.

1519

Mémoire à consulter pour Richer Serisy, Citoyen français & Rédacteur du Journal intitulé l’Accusateur public, appellant du jugement prononcé contre lui par le Jury spécial qui déclare qu’il y a lieu à accusation pour la conduite qu’il a tenu le 13 Vendémiaire. S. l., s. d. R 7. B.N.: 8-LB42-846.

1520

Добролюбский К. Указ. соч. С. 187.

1521

Aulard А. Ор. cit. Vol. 2. P. 253.

1522

Ibid. P. 197 (26 августа 1795 г.).

1523

Ibid. P. 251–252 (17 сентября).

1524

Aulard А. Ор. cit. Vol. 2. P. 206–207 (30 августа).

1525

Ibid. P. 252 (17 сентября).

1526

Ibid. P. 227–228 (8 сентября).

1527

Ibid. P. 232 (10 сентября).

1528

Ibid. P. 230 (9 сентября). Нельзя, безусловно, исключить и вариант, при котором сказывалась размытость терминологии: ничто не мешает предположить, что речь шла о различных промонархических группировках.

1529

См., например: Ibid. Р. 200 (27 августа); Ibid. Р. 210 (31 августа).

1530

Ibid. Р. 218 (4 сентября).

1531

Ibid. P. 221 (5 сентября).

1532

Ibid. Р. 225 (7 сентября).

1533

Ibid. Р. 273 (25 сентября).

1534

Так, один из инспекторов докладывал, что в секции Единства было подано 6 голосов за короля (Ibid. Р. 234, 11 сентября), однако всего в это секции голосовало более 2400 человек (Zivy Я. Op. cit. Р. 24).

1535

Aulard А. Ор. cit. Vol. 2. P. 253.

1536

Ibid. P. 239 (13 сентября); Ibid. P. 242 (14 сентября). Впрочем, при желании этого возмущения можно сделать и иной вывод: роялисты негодовали, что их планы раскрыты.

1537

Pitou A.-L. Les torts de la Convention envers le peuple, les torts du peuple envers la Convention. Paris, s.d. Р. 20. B.N.: LB41-2057.

1538

Aulard A. Op. cit. Vol. 2. Р. 242 (14 сентября). См., также, например: Ibid. P. 290 (3 октября).

1539

Ibid. Р. 257 (19 сентября); Р. 260 (21 сентября); Ibid. P. 263 (22 сентября).

1540

Добролюбский К. П. Экономическая политика термидорианской реакции. М.; Л., 1930. С. 170.

1541

Там же. С. 108.

1542

Aulard А. Op. cit. Vol. 2. P. 266 (23 сентября).

1543

См., например: Ibid. P. 204 (29 августа); Ibid. 209 (9 сентября).

1544

Ibid. Р. 251 (17 сентября).

1545

Ibid. Р. 209–210 (31 августа). Впрочем, в те дни в газетах можно было прочесть и иное: «Быть может, недостаток продовольствия и ожесточил несколько умы, и это не имеет никакого отношения к так называемым роялистам в секциях». — Messager du soir du 5 vendémiaire // Ibid. Р. 278–279.

1546

Ibid. Р. 254 (18 сентября).

1547

Так называли при Термидоре членов робеспьеристского Комитета общественного спасения.

1548

Ibid. Р 256 (19 сентября); Ibid. Р. 258 (20 сентября).

1549

Ibid. P. 241, 242–243 (14 сентября); Ibid. P. 248 (16 сентября); Ibid. P. 258 (20 сентября); Ibid. P. 261 (21 сентября).

1550

Aulard А. Ор. cit. Vol. 2. P. 257, 258 (20 сентября); Ibid. P. 262 (22 сентября).

1551

Moniteur. Vol. 26. Р. 50.

1552

Aulard A. Op. cit. Vol. 2. Р. 269 (24 сентября).

1553

См., например: Pelet, le 1 vendémiaire (Moniteur. Vol. 26. Р. 32); Lanjuinais, Boissy d’Anglas, le 4 vendémiaire (Ibid. Р. 57).

1554

Ibid. Р. 57.

1555

См., например, анонимный памфлет: Coup d’œil sur la journée du 13 vendémiaire et ses suites. Neuchastel. Juin 1796. Р. 7, note. B.N.: 8-LB41-2060.

1556

Aulard A. Op. cit. Vol. 2. Р. 259 (20 сентября).

1557

См., например: Ibid. Р. 245 (15 сентября); Ibid. Р. 294, 295 (4 октября).

1558

Ibid. Р. 265 (23 сентября); Р. 275 (26 сентября).

1559

Ibid. Р. 251 (17 сентября).

1560

Danican A. Notice sur le 13 vendémiaire ou Les parisiens vengées. Р. 107.

1561

В те дни толпы санкюлотов врывались в тюрьмы, убивая содержавшихся в них «контрреволюционеров», включая женщин и священников. Всего, как считается, тогда погибло около 1300 человек.

1562

Messager du soir du 7 vendémiaire // Aulard A. Op. cit. Vol. 2. Р. 280.

1563

Ibid. Р. 254 (18 сентября); Ibid. Р. 260 (20 сентября).

1564

Réponse à la proclamation de la Convention Nationale du 4 vendémiaire an quatrième par l’assemblée primaire et permanente de la section Lepelletier. S. l., s. d. Р. 2. B.N.: 8-LB41-4989.

1565

Однако многие предвидели его ещё раньше. См., например, Le Censeur des journaux. № 1. 20.08.95. (11 fructidor). Р. 3: «Говорят о близящемся выступлении, о новом первом прериаля, должном помешать одобрению Конституции. Мы надеемся, что мудрость правительства сможет его предотвратить».

1566

Aulard А. Ор. cit. Vol. 2. P. 253 (18 сентября).

1567

Редактором этой газеты был убежденный республиканец, депутат Конвента и член Комиссии одиннадцати Ж.-Б. Лувэ.

1568

Courrier français du 2 vendémiaire // Aulard A. Op. cit. Vol. 2. Р. 267.

1569

Во время ссоры в Саду Равенства, доносит один из полицейских агентов, оппоненты «именовали друг друга роялистами, фанатиками, неистовыми, террористами и якобинцами». Ibid. Р. 269 (24 сентября).

1570

Ibid. Р. 255 (19 сентября).

1571

Messager du soir du 8 vendémiaire // Ibid. Р. 279.

1572

Ibid. P. 242 (14 сентября).

1573

Procès-verbal de la Convention Nationale. Imprimé par son ordre. Р., IV. Vol. 70. Р. 68–69.

1574

Vasselin G.-V. Mémorial révolutionnaire de la Convention. P., 1797. Vol. 4. P. 146.

1575

Aulard A. Op. cit. Vol. 2. Р. 284 (1 октября).

1576

Цит. по: Zivy H. Op. cit. P. 44–45.

1577

Aulard А. Ор. cit. Vol. 2. P. 291–292.

1578

Ibid. Р. 286 (2 октября).

1579

Aulard A. Op.. cit. Vol. 2. Р. 289, 290 (3 октября).

1580

Ibid. P. 299 (5 октября).

1581

Ibid. P. 297 (4 октября).

1582

Ibid. P. 296 (4 октября).

1583

Ibid. P. 302 (5 октября).

1584

Подробнее см.: Vidaillan P.-А. de. Histoire des Conseils du roi depuis l’origine de la monarchie jusqu’à nos jours. Р., 1856. 2 vol.; Poncet O. Conseils du Roi // Dictionnaire de l’Ancien Régime. Р. 320–325.

1585

Жозеф-Гиацинт-Франсуа де Поль де Риго (Paule de Rigaud), граф де Водрёй (Vaudreuil) (1740–1817) — генерал-лейтенант, великий сокольничий Франции, член Академии изящных искусств, друг герцогини де Полиньяк. Эмигрировал в 1789 г. вместе с графом д’Артуа, был одним из самых близких сподвижников принца.

1586

C’est déjà le conseil du roi Pétaud. — Augeard J.-M. Op. cit. Р. 277.

1587

Ibid. Р. 278.

1588

В русских переводах это выражение ушло. Ср. в переводе Донского: «Все спорят, все орут, почтенья нет ни в ком. // Да это не семья, а сумасшедший дом!» или Лозинского: «Почтенья ни на грош, крик, шум, такой же ад, // Как если нищие на паперти галдят». Любопытно, что Лозинский всё же сохранил аллюзию, поскольку, по одной из версий, король Пето — в Средние века король нищих. Небезынтересна и другая параллель: впоследствии так будет называться известная карикатура О. Домье на двор Луи-Филиппа.

1589

Souvenirs et fragments pour servir… Vol. I. Р. 323.

1590

См., например: Champrobert Р. Р. de. Le Comte d’Artois et l’émigration, histoire impartiale. P., 1837. Р. 189ss.

1591

Augeard J. M. Op. cit. Р. 334.

1592

Souvenirs et fragments pour servir… Vol. I. Р. 322.

1593

Biographie universelle ancienne et moderne / Sous la dir. de L. G. Michaud. Р., Leipzig, [185?]. Vol. 61. Supplément. Р. 340.

1594

Мария де Виши-Шамрон (Vichy-Chamrond), маркиза дю Дефан (Deffand) (1697–1780) — известная хозяйка салона, прославилась своей перепиской с Монтескье, д’Аламбером, Вольтером, Фальконе, Ван Лоо и многими другими.

1595

Latreille С. Les évêques émigrés et Louis XVIII // Revue d’histoire de l’Église de France. T. 2. N 8. 1911. Р. 164–165.

1596

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, November 15th, 1795 // TNA. FO 27/45.

1597

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, August 12th, 1795 // // TNA. FO 27/45.

1598

Кретьен-Гийом де Ламуаньон де Мальзерб (1721–1794) — известный французский государственный деятель, один из защитников на процессе Людовика XVI.

1599

Жан-Жак Видо де ла Тур (1737–1794) — первый президент парламента Гренобля (1771–1775), с 1775 г. государственный советник.

1600

Антуан-Франсуа Бертран де Мольвиль (1744–1818) — французский государственный деятель, интендант Бретани (1788), морской министр (1791–1792), с 1792 г. в эмиграции в Англии.

1601

Ансельм-Жозеф д’Утремон (1746–1822) — юрист, видный член Парижского парламента, с 1791 г. в эмиграции, с 1794 г. в Англии (Fellier F.-X. de. Biographie universelle, ou Dictionnaire historique des hommes qui se sont fait un nom par leur génie, leurs talents, leurs vertus, leurs erreurs ou leurs crimes. P., 1834. Vol. 9. Р. 520). Я не исключаю, что именно его Доде перепутал с графом д’Ультремоном, когда писал о тех, кто советовал Людовику XVIII в таком тоне составить Веронскую декларацию.

1602

Calan Ch., comte de. Les énigmes de Quiberon et les partis politiques pendant la Révolution // Revue des sciences politiques. 47ème année. T. LV. Avril-Juin 1932. Р. 219. Епископ Арраса в это время входил в окружение графа д’Артуа. См.: Dugon H. Au service du Roi en exil. Épisodes de la Contre-Révolution d’après le journal et la correspondance du président de Vezet (1791–1804). Р., 1968. Р. 34.

1603

Ferrand A.-F.-C., comte de. Mémoires du comte Ferrand, ministre d’État sous Louis XVIII… Р., 1897. Р. 42.

1604

Вернувшись во Францию при Бонапарте, он удалился от дел (говорили, что он не получил места при Жозефине, на которое претендовал) и занялся литературным трудом, который принёс ему популярность. Примкнув к Бурбонам ещё во время первой Реставрации, он занимал несколько министерских постов, стал пэром Франции и членом Французской академии. См.: Biographie universelle ancienne et moderne / Sous la dir. de L. G. Michaud. Supplément. Р., 1838. Vol. 64. Р. 102–104.

1605

[Ferrand Л.-F.-C. de.]. Le rétablissement de la monarchie françoise. S. l., septembre 1793. Р. 153–154. Подробнее о взглядах де Феррана см.: Osen J. L. Royalist Political Thought During the French Révolution. Westport, 1995. Р. 82–83.

1606

Ferrand A-F.-С., comte de. Op. cit. P. 46.

1607

Шарль-Луи-Франсуа-Габриэль де Рэмон (Raimond), граф де Моден (1774–1833) унаследовал место свитского дворянина (gentilhomme d'honneur) Месье. В 15 лет вступил в полк карабинеров Месье. Эмигрант, с 1793 г. в армии Конде. Впоследствии на русской службе.

1608

Lettre du comte Ferrand, de Ratisbonne, du 22 septembre 1796 // Le Comte de Modène et ses correspondants. Documents inédits sur l’émigration. 1791–1803. Р., 1943. Vol. 2. Р. 14.

1609

Abrantès, duchesse de. Mémoires sur la Restauration, ou Souvenirs historiques. Bruxelles, 1837. Vol. 6. Р. 170.

1610

Lettre du comte Ferrand, de Ratisbonne, du 22 septembre 1796 // Le Comte de Modène et ses correspondants. Vol. 2. Р. 14.

1611

Bombelles marquis de. Journal. Vol. 4. Р. 339.

1612

Lemay Е. Н. Ор. cit. Vol. 1. P. 357.

1613

Saigues J.-B. Mémoires pour servir à l’Histoire de France. Р., 1814. Vol. 1. Р. 250. Doyon A. Un agent royaliste pendant la Révolution, Pierre-Jacques Le Maître (1790–1795). Р., 1969. Р. 129.

1614

Vogler B. Le personnel politique alsacien à la fin de l’ancien régime // Etat et société en France aux XVIIe et XVIIIe siècles: Mélanges offerts à Yves Durand. Р., 2000. Р. 524.

1615

На сайте Национального собрания указано, что он был депутатом от дворянства, однако это не верно, он явно перепутан с братом. См.: [Электронный ресурс]. Свободный доступ. URL: http://www2.assemblee-nationale.fr/ sycomore/fiche/%28num_dept%29/10355 (дата обращения: 21.05.2016).

1616

Lemay Е. Н. Ор. cit. Р. 356–357.

1617

См., например: Ibid. Р. 357.

1618

Fenand A.-F.-C., comte de. Ор. cit. P. 46; Mitchell Н. The underground war against revolutionary France. Р. 278; Duckworth C. Op. cit. Р. 412.

1619

Verona, August 12th, 1795 // TNA. FO 27/45.

1620

Цит. по: Dugon Н. Op. cit. P. 39.

1621

Цит. по: Castries, duc de. Papiers de famille. P. 175.

1622

Ibid. P 180.

1623

Цитата из «Энеиды» Вергилия: «Но в коленях слабые ноги дрожат» (перевод с лат. А. С. Ошерова).

1624

Verona, August 12th, 1795 // TNA. FO 27/45.

1625

Augeard J. M. Op. cit. P. 334.

1626

Lettre au comte d’Avaray. 6 janvier 1798 // 444 AP 1 Papiers d’abbé André (Delamare). Doc. 2.

1627

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, September 27th, 1795 // TNA. FO 27/45.

1628

Цит. по: Dugon Н. Op. cit. P. 39.

1629

Mes mémoires pendant les années 1789 jusques en 1799, par Emmanuel-Henri-Louis-Alexandre de Launay, comte d’Antraigues. P. 97 // 419 AP 1.

1630

Premier rapport de Bayard à Wickham sur la cour de Vérone // Lebon A. L’Angleterre et l’émigration française de 1794 à 1801. P., 1882. P. 357.

1631

Souvenirs et fragments pour servir… Vol. I. P. 322.

1632

Clermont-Gallerande Ch.-G., marquis de. Op. cit. Vol. 3. P. 206.

1633

Biographie universelle et portative des contemporains. P., 1834. T. III. P. 193; Biographie universelle ancienne et moderne / Sous la dir. de L. G. Michaud. Supplément. P, 1842. Vol. 62. P. 460–465.

1634

Daudet E. Un voyage de Vérone à Riegel en 1796. Récit autographe de Louis XVIII // Feuilles d’histoire du XVIIe au XXe siècle. 1e tome. Janvier-Juin 1909. P. 375.

1635

Saint-Priest, comte de. Ор. cit. P. 144.

1636

Lettres et instructions de Louis XVIII au comte de Saint-Priest. Р. 1–2.

1637

Ibid. Р. 2–3. По тону мемуаров де Сен-При чувствуется, что отношение дипломата к графу Прованскому было сложным, и трудно сказать, считал ли он Месье законным Регентом, но отказать законному королю он не смог.

1638

Ibid. P. 4–6.

1639

Lettres et instructions de Louis XVIII au comte de Saint-Priest. Р. 8.

1640

Saint-Priest, comte de. Op. cit. Р. 169.

1641

Lettre au comte d’Avaray. 6 janvier 1798 // 444 AP 1 Papiers d’abbé André (Delamare). Doc. 2.

1642

Lettre de Mallet du Pan au comte Sainte-Aldegonde. 10 janvier 1796 // Mallet du Pan J. Mémoires et correspondance de Mallet du Pan… Vol. 2. Р. 205. Впрочем, Малле, видимо, ошибается, и архиепископ Бордо в Совет не вошёл.

1643

Mansel Ph. From Coblenz to Hartwell: the Émigré Government and the European powers, 1791–1814 // The French Émigrés in Europe and the Struggle against revolution, 1789–1814. Ed. by K. Carpenter & Ph. Mansel. L., 1999. P. 5.

1644

Saint-Priest, comte de. Ор. cit. Р. 187.

1645

Другим капитаном гвардии в том же 1791 г. был назначен граф де Дама, речь о котором уже шла ранее.

1646

Courcelles J. В. de. Histoire généalogique et héraldique des pairs de France. Р., 1826. T. 6. Р. 52 et suiv.

1647

B 1214 г. Деодат д’Эстенг, спасший жизнь королю, отдав ему свою лошадь, получил разрешение включить в герб королевские лилии.

1648

Буквальный перевод с латыни — «в чужих краях». Так называли прелатов, назначаемых в дальние, не христианские страны. Ирония де Сен-При заключается в том, что король находился в это время в изгнании, поэтому любые должности и титулы, которые он мог пожаловать, воспринимались в определённом смысле как иллюзорные.

1649

Saint-Priest, comte de. Ор. cit. Р. 186–187.

1650

Латинский девиз отсылает к «Энеиде» Вергилия: «Одолела путь непосильный Верность святая твоя» (пер. С. Ошерова под ред. Ф. Петровского).

1651

Souvenirs et fragments pour servir… Vol. I. Р. 286.

1652

Эразм-Гаспар, граф де Контад (1758–1834) — до Революции полковник кавалерии, в эмиграции служил в армии Конде, одно время был адъютантом графа Прованского. После Реставрации пэр Франции, бригадный генерал, командор Ордена Св. Людовика.

1653

Souvenirs du comte de Contades, pair de France: Coblenz et Quiberon / publiés par le Cte Gérard de Contades. Р., 1885. Р. 21.

1654

Roi — Condé. Vérone, ce 20 7bre 1795 // Archives de Condé. Doc. 134.

1655

Daudet Е. Autour d’un mariage princier. Р. 243–244.

1656

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, September 28th, 1795 // TNA. FO 27/45. Окружение графа д’Артуа также никак не приписывало это решение влиянию д’Аварэ. Более того, надеялись, что маршал «предпочтёт воинскую славу любой иной» и захочет присоединиться к Месье, поскольку на востоке от Франции уже есть свой полководец — принц Конде. См.: Observations relatives à quelques articles…

1657

Dugon Н. Op. cit. Р. 95.

1658

Цит. по: Ibid. Р. 96.

1659

Ibid. Р. 103–104.

1660

Жозеф-Жан-Батист-Люк-Ипполит, граф де Марешаль-Везэ (Mareschal-Vezet) (1743–1816), с 1771 г. пожизненный президент парламента Безансона.

1661

Цит. по: Dugon H. Op. cit. P. 105.

1662

Незадолго до того, поскольку всё это происходило в первый день великого поста, который во Франции называют le Mercredi des cendres, нанося золу на лоб герцога, аббат Флёрьель провозгласил: «Ибо прах ты, и в прах возвратишься». — Lever Е. Ор. cit. Р. 228.

1663

Saint-Priest, comte de. Ор. cit. P. 167–169.

1664

Daudet Е. Autour d’un mariage princier. Р. 244.

1665

Saint-Priest, comte de. Op. cit. P. 187–188.

1666

Saint-Priest, comte de. Op. cit. P. 188–189.

1667

Ecquevilly A.-F.-H., marquis de. Op. cit. Vol. 2. P. 14.

1668

Lettre au comte d’Avaray. 6 janvier 1798 // 444 AP 1 Papiers d’abbé André (Delamare). Doc. 2.

1669

Esterhazy V. Novelles lettres… P. 288.

1670

Notes sur Vérone, le roi, ses entours, leurs moyens et leurs projets // Le bon A. Op. cit. P. 359.

1671

Allonville A.-F., comte de. Ор. cit. Vol. 3. Р. 381.

1672

Dugon H. Ор. cit. Р. 38.

1673

Безьяды — гасконский род, возводящий свою генеалогию к XIII веку, но по сравнению с Майи, восходящими к XI в. и бывшими одними из самых древних дворянских родов королевства, род Безьядов считался, конечно, захудалым. Род самого де Сен-При также восходил к XIII в., но был более знатным и заметным.

1674

Луи III Фелипо (Phélypeaux), граф де Сен-Флорентен (Saint-Florentin), маркиз (1725), затем герцог (1770) де Ла Врийер (1705–1777) — французский государственный деятель, с 1725 г. государственный секретарь по так называемой реформированной религии, в 1756–1770 канцлер Ордена Св. Духа. Более 50 лет занимал различные министерские должности, являя собой пример политического долгожительства.

1675

Saint-Priest, comte de. Ор. cit. P. 185.

1676

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, September 27th, 1795 // TNA. FO 27/45.

1677

Notes sur Vérone, le roi, ses entours, leurs moyens et leurs projets // Lebon A. Op. cit. Р. 359.

1678

Цит. по: Ibid. Р. 55.

1679

France d'Hézecques F., comte de. Op. cit. Р. 53.

1680

Шарль-Александр-Франсуа-Феликс, граф де Франс д’Эзек (1774–1835) — паж Людовика XVI, капитан (1791), в эмиграции служил в армии Конде. В сентябре 1796 г. вернулся во Францию, после 18 фрюктидора вновь эмигрировал. С 1804 г. на службе у Наполеона.

1681

Souvenirs du chevalier de Cussy, garde du corps, diplomate et consul général, 1795–1866. 2ème éd. Р., 1909. Vol. 1. Р. 167.

1682

Hobhouse J. Histoire des Cents jours. P., 1819. P. 74.

1683

Daudet E. Autour d’un mariage princier. P. 244–245.

1684

Bryé В. de. Op. cit. Р. 304.

1685

Цит. по: Ibid. Р. 164.

1686

Lemay Е. Н. Ор. cit. Vol. 2. P. 494–496.

1687

Lemay E.H. Op. cit. Vol. 1. P. 115–116.

1688

Souvenirs de la baronne du Montet. 1785–1866. P., 1904. P. 57.

1689

Souvenirs du chevalier de Cussy, garde du corps, diplomate et consul general, 1795–1866. P, 1909. Vol. 1. P. 150–151.

1690

Dictionnaire des parlementaires français: depuis le 1er mai 1789 jusqu’au 1er mai 1889. P, 1890. Vol. 2. P. 135.

1691

Forneron H. Histoire générale des émigrés pendant la Révolution française. Р., 1884. T. 2. Р. 76.

1692

Этой эволюции, самой по себе весьма интересной, посвящено специальное исследование: Вату R. Le Comte d’Antraigues: un disciple aristocrate de J.-J. Rousseau. De la fascination au reniement. 1782–1797. Oxford, 1991.

1693

Lemay Е. Н. Op. cit. Vol. 1. Р. 25–27.

1694

Beauchamp A. de. Op. cit. Р. 162.

1695

Bombelles marquis de. Journal. Vol. 4. Р. 342.

1696

Premier rapport de Bayard à Wickham sur la cour de Vérone // Lebon A. Op. cit. Р. 357.

1697

Fomeron Н. Op. cit. T. 2. Р. 75. Такую надпись д’Аварэ сделал на связке писем д’Антрэга. Это явная отсылка к пьесе Бомарше, название которой принято переводить на русский как «Виновная мать» или «Преступная мать» (L Autre Tartuffe ou la Mère coupable). Там один из героев, ненавидящий Фигаро, говорит в его адрес: «Ah! noble espion, la fleur des drôles, qui faites ici le bon valet et voulez nous souffler la dot». На русский это не совсем удачно переведено Н. М. Любимовым как: «А, благородный сыщик, краса и гордость всех пройдох, в этом доме играющий роль преданного слуги!», хотя речь идет, конечно же, именно о шпионе, соглядатае. См.: Бомарше П. О. Преступная мать, или Второй Тартюф. Действие третье. Явление XXIV.

1698

Ozanam D. Les diplomates espagnols du XVIIIe siècle. Introduction et répertoire biographique (1700–1808). Madrid-Bordeaux, 1998. Р. 220–221.

1699

АВПРИ. Ф. 32. Сношения России с Австрией. Оп. 32/6. 1795 г. Д. 837. Л. 27 об.

1700

Peuchet J. Mémoires sur Mirabeau et son époque. Р., 1824. Vol. 2. Р. 61.

1701

Annales du barreau français. Р., 1835. Vol. 1. Р. 506.

1702

Pingaud L. J.-B. Courvoisier, professeur à l’Université de Besançon (1749–1803). Extrait des Mémoires de la Société d’Emulation de Doubs. Séance du 10 juin 1883. S. l., s. d.

1703

Biographie universelle ancienne et moderne / Sous la dir. de L. G. Michaud. Р., 1855. Vol. 9. Р. 385.

1704

Его сын любил рассказывать, как, покидая Францию, Жан-Батист задержался в приграничной часовенке и протянул ему одну из нескольких имевшихся у него золотых монет, чтобы тот бросил её в ящик для пожертвований. «Бог когда-нибудь вернет её тебе, мой мальчик, — напутствовал его отец. — Это ведь последнее пожертвование, которое мы можем сделать во Франции». — Pingaud L. Ор. cit. Р. 8–9.

1705

Цит. по: Ibid. P. 1–2.

1706

Ibid. P. 4.

1707

Courvoisier J.-B. Éléments du droit politique. P., 1792; Idem. Essai sur la constitution du royaume de France. S. l., 1792.

1708

По одним данным, это произошло весной 1792 г. (Pingaud L. Ор. cit. Р. 7), по другим, вероятно ошибочным, только в 1793 г. (Feiler F.-X. de. Dictionnaire historique ou biographie universelle. Р., 1836. Vol. 6. Р. 246).

1709

Mansel Ph. Louis XVIII. Р. 91.

1710

Pingaud L. Op. cit. Р. 8.

1711

Dugon Н. Op. cit. Р. 26–27, 31.

1712

Цит. по: Pingaud L. Op. cit. Р. 10.

1713

Эдвард Хайд, первый граф Кларендон (1609–1674) — английский историк и государственный деятель, юрист. В начале Английской революции избран членом Парламента, с 1641 г. роялист, член Тайного совета (1643). С 1646 г. в эмиграции при принце Уэльсском (будущем Карле II). При Реставрации канцлер Оксфорда, пэр Англии, главный министр Карла II. После объявленного парламентом импичмента с 1667 г. в эмиграции во Франции.

1714

Réponse aux questions concernant le Etats généraux et la rédaction d’une chartre constitutionnelle // MAE. 608. 1799. F. 306

1715

Monnier D. Les jurassiens recommandables par des bienfaits, des vertus, des services plus ou moins utiles, et par des succès obtenus dans la pratique des arts et des sciences, pour servir à la statistique morale du Jura et à l’histoire des arts en Franche-Comté. Lons-le-Saunier, 1828. Р. 432–433.

1716

Цит. по: Pingaud L. Op. cit. Р. 15.

1717

Генри Эссекс Эджворт (1745–1807) — главный викарий Парижского диоцеза, духовник мадам Елизаветы, исповедовавший Людовика XVI перед смертью. С 1796 г. в эмиграции, назначен капелланом Людовика XVIII.

1718

[Extrait d’une lettre du Roi à Monsieur du 5 juin 1797] // MAE. 618. 1797. F.3.

1719

Цит. по: Pingaud L. Op. cit. Р. 12–13.

1720

Тем более что в «Фондах Бурбонов» хранится немало бумаг именно с советами Курвуазье по самым разным вопросам.

1721

Цит. по: Pingaud L. Op. cit. P. 22.

1722

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, November 16th, 1795 // TNA. FO 27/45.

1723

Даже в написанной Э. Левер биографии Людовика XVIII имя Курвуазье встречается всего один раз применительно к 1799 г., и он никак не выделяется среди других секретарей. См.: Lever E. Op. cit. Р. 240.

1724

См., например: Sparrow Е. Op. cit. Р. 432.

1725

Biographie universelle ancienne et moderne. Vol. 9. Р. 375.

1726

Whittaker G. B. A New biographical dictionary of 3000 contemporary public characters, British and foreign, of all ranks and professions. 2nd ed. L., 1825. Vol. I. Part II. P.415.

1727

Biographie universelle ancienne et moderne. Vol. 9. Р. 375.

1728

Courvoisier J.-B. De l’Excellence du gouvernement monarchique en France et de la nécessité de s’y rallier. Р., 1797.

1729

Pingaud L. Op. cit. Р. 9.

1730

Дюгон пишет, что Курвуазье получал 6 ливров в день, как врач, хирург и другие жившие от королевских щедрот (Dugon H. Op. cit. Р. 39). Впрочем, всему двору тогда приходилось не просто. «Можете ли вы себе представить, — писал Курвуазье в это же время, — что к концу месяца г-ну Регенту не на что жить». — Цит. по: Ibid. Р. 42.

1731

Цит. по: Pingaud L. Op. cit. P. 11.

1732

Pingaud L. Ор. cit. P. 11.

1733

Жан-Франсуа Гильерми (1761–1829) — до Революции королевский прокурор, депутат Генеральных штатов от третьего сословия, протестовал против отмены титулов и гражданского устройства духовенства. С 1791 г. в эмиграции. С 1798 г. — рекетмейстер, аноблирован в 1814 г. См.: Lemay Е. Н. Ор. cit. Vol. 1. P. 437–438.

1734

Guilhermy, baron de. Papiers d’un émigré. 1789–1829. Р., 1886. Р. 50.

1735

Mansel Ph. Louis XVIII. Р. 92.

1736

Граф де Калан напоминает, что не только министрами Людовика XVIII стали люди, имевшие среди эмигрантов репутацию «левых», но и в своей деятельности внутри Франции он ориентировался на них же: «Очень скоро, однако, он вернулся к умеренным, к маршалу де Кастри, к Ла Вогийону, столь либеральному в своём проекте Конституции 1796 г., к Сен-При. В 1797 г. его главным агентом в Париже стал д’Андре — бывший член Учредительного собрания, левый центр. Преси, один из трёх руководителей королевского агентства на востоке, не только служил в Конституционной гвардии, но и согласился командовать, под республиканским знаменем, лионцами, восставшими против Конвента…» — Calan Ch., comte de. Les énigmes de Quiberon et les partis politiques pendant la Révolution // Revue des sciences politiques. 47ème année. T. LV. Avril-Juin 1932. Р. 219.

1737

Шарль-Луи-Этьен, шевалье де Пана (1762–1834) — офицер французского военного флота, кавалер ордена Св. Людовика, участник Войны за независимость США. С 1792 г. в эмиграции.

1738

Londres, janvier 1796 // Malouet P. V. Op. cit. Vol. 2. Р. 458.

1739

Londres, le 4 mai 1797 // Ibid. Р. 514.

1740

Thomas Jackson, Turin to Lord Macartney. 22th August 1795 // PRONI. D572/17/93.

1741

Copie de la dépêche de Monsieur le Baron de Thugut à l’ambassadeur Comte de Cobenzl. Vienne, 8 août 1795 // АВПРИ. Ф. 32. Сношения России с Австрией. Оп. 32/6. Д. 1141. Л. 57–57 об.

1742

Roider K. A. Jr. Op. cit. Р. 42.

1743

Шарль-Клод Флао де Биллардри (Flahaut de La Billarderie), граф д’Анживилье (1730–1809) был близок Людовику XVI, отвечал в Доме короля за постройки, сады и мануфактуры. Подробнее см.: Sacy J. S. de. Le Comte d’Angiviller, dernier directeur général des Bâtiments du Roi. Р., 1953.

1744

Анри-Жозеф, маркиз де Ламбер (1738–1808) — командор Ордена Св. Людовика (1779), бригадный генерал (maréchal de camp) (1780), посол принцев при Берлинском дворе (1792). С 1792 г. на русской службе в чине генерал-майора.

1745

АВПРИ. Ф. 6. Секретнейшие дела (перлюстрации). Франция — Бурбоны. Оп. 6/2. 1795 г. Д. 6. Л. 208 об.

1746

Шарль-Эжен-Габриэль де Виро де Сомбрёй (de Virot de Sombreuil) — кавалерийский капитан, после начала Революции побывал на прусской, русской и английской службе, выполнял дипломатические поручения Людовика XVI и Екатерины II.

1747

Цит. по: Daudet E. Autour d’un mariage princièr. Vol. 25. Р. 395.

1748

Maрия-Тереза-Луиза Савойская, принцесса де Ламбаль (1749–1792) — подруга Марии-Антуанетты, погибла во время сентябрьских убийств. Её голова была насажена на пику и пронесена по городу.

1749

Цит. по: Daudet E. Autour d’un mariage princier. Vol. 25. Р. 396.

1750

Антуан-Луи-Мари де Грамон, герцог де Гиш, затем герцог де Грамон и принц Бидаш (1755–1836) — бригадный генерал.

1751

A.N. 291 АР 1. Papiers d’Aine. Doss. l.

1752

Мариус-Жан-Батист-Николя д’Эн (1730–1804) — член-корреспондент Королевской академии наук Пруссии и тесть известного просветителя барона Гольбаха. До Революции д’Эн успел побывать рекетмейстером в Доме короля (1757), членом и председателем (1765) Большого совета, интендантом Наварры, Беарна и Байоны (1767). В 1774 г. он был назначен Людовиком XV для ведения переговоров с Мадридским двором по поводу границы между французской и испанской Наваррой. В 1775 г. д’Эн принял у Тюрго должность интенданта Лимузена, затем, с 1783 г. и до самой Революции, оставался интендантом Турени, Мэна и Анжу (1783).

1753

Опубликовано в: Stroev A. Les émigrations de Frédéric Melchior Grimm // Exil et épistolaire aux XVIIIe et XIXe siècles. Des éditions aux inédits. Clermont-Ferrand, 2007. Р. 80–83.

1754

Souvenirs du comte de Contades. Р. 51.

1755

Жан-Луи-Анн-Мари д’Отфор (1759–1812) — первый камер-юнкер Месье (Î791), бригадный генерал (maréchal de camp).

1756

Lettre au comte de Saint-Priest. Mittau, 28 juin — 9 juillet 1798 // Lettres et instructions de Louis XVIII au comte de Saint-Priest. Р, 1845. Р. 47.

1757

Элиас Н. Указ. соч. M., 2002.

1758

Dafinon P. La variole, les nobles et les princes: la petite vérole mortelle de Louis XV. Р, 1989. Р 89.

1759

Жан-Луи-Поль-Франсуа де Ноайль (1739–1824) — участник Семилетней войны, кавалер Ордена Золотого Руна (1780), генерал-лейтенант (1784). С 1791 г. в эмиграции в Швейцарии, вернулся в страну, узнав, что Людовику XVI угрожает опасность, 10 августа 1792 г. защищал Тюильри, затем вновь уехал в Швейцарию. Его жена и старший сын были казнены при Терроре. Должность капитана гвардии он получил по наследству в 1759 г. См.: Courcelles J.-B.-P. Histoire généalogique et héraldique des pairs de France. Р., 1827. T. VIII. Р. 75–76.

1760

Филипп-Луи-Марк-Антуан де Ноайль (1752–1819), принц де Пуа — бригадный генерал (maréchal de camp), губернатор Версаля, депутат от дворянства в Генеральных штатах, с 1790 г. подал в отставку. Защищал Людовика XVI в Тюильри 10 августа 1792 г., затем в эмиграции.

1761

Думается, Мэнсел ошибается. Принц де Пуа действительно казался эмигрантам слишком «левым», но он был капитаном гвардии ещё Людовика XVI и, по сути, утратил этот пост вместе с его смертью.

1762

Mansel Ph. From Coblenz to Hartwell. P. 5.

1763

АВПРИ. Ф. 6. Секретнейшие дела (перлюстрации). Франция — Бурбоны. Оп. 6/2. 1795 г. Д. 5. Л. 396.

1764

Макартни употребляет слово «family», однако очевидно, что кровных родственников короля в Вероне в это время не было.

1765

Голубые ленты были знаком отличия кавалеров Ордена Св. Духа, высшего знака отличия французской монархии.

1766

Красные ленты носили командоры и кавалеры Большого Креста Ордена Св. Людовика.

1767

Королевский Орден Девы Марии горы Кармель — французский орден, созданный Генрихом IV в 1608 г. и сразу же объединённый под патронажем короля с Орденом Св. Лазаря Иерусалимского. С 1773 г. великим магистром объединённого Ордена стал граф Прованский. С 1779 г. в Орден Девы Марии горы Кармель вступали только ученики Королевской военной школы.

1768

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, February 8th, 1796 // TNA. FO 27/45

1769

Mansel Ph. Louis XVIII. P. 76.

1770

Moniteur. Vol. 27. Р., 1843. Р. 241.

1771

Bombelles marquis de. Journal. Geneve, 1998. Vol. 4. P. 345.

1772

Mansel Ph. Louis XVIII. P. 92.

1773

Дипломат употребляет латинское слово «schoenobate».

1774

Макартни явно перефразирует здесь «Сатиры» Ювенала: «Скажи, за кого ты считаешь / Этого мужа, что носит в себе кого только хочешь: / Ритор, грамматик, авгур, геометр, художник, цирюльник, / Канатоходец, и врач, и маг, — всё с голоду знает / Этот маленький грек; велишь — залезет на небо…» (пер. Д. С. Недовича).

1775

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, January 24th, 1796 // TNA. FO 27/45.

1776

Как и многие другие, Беке противопоставляет здесь роялистов и конституционных монархистов.

1777

Имеется в виду аббат Эме Гийон де Монтелон (Aimé Guillon de Montléon) (1758–1842) — католический священник, роялистский публицист, описавший в своих воспоминаниях события в Лионе в годы Революции.

1778

Becquet H. Marie-Thérèse de France. P. 103–104.

1779

Ibid. P. 104.

1780

Becquet Я. La fille de Louis XVI et l’opinion en 1795… Р. 71. С тех пор петиция была многократно перепечатана. См., например: Mémoire adressé à la nation pour Marie-Thérèse-Charlotte de Bourbon, fille de Louis XVI, ci-devant Roi de français, détenue à la tour du Temple, suivi d’une opinion adressée à la Convention nationale pour la fille de Louis XVI, pour Louise-Marie-Adélaïde-Bourbon d’Orléans, et Louise-Thérèse-Bathilde Bourbon d’Orléans. Р., 1795; Lacretelle Ch. Op. cit. Vol. XII. Р. 379–381; Lottin D. Recherches historiques sur la ville d’Orléans du 1er janvier 1789 au 10 mai 1800. Orléans, 1840. T. 3. 2ème partie. Р. 354–355; Nettement A. Vie de Marie-Thérèse de Fr., fille de Louis XVI. 3ème éd. Р., 1872. Р. 178–179.

1781

Courrier universel. 28 prairial (16 juin 1795). Р. 2; 1 messidor (19 juin 1795). Р. 1; 11 messidor (29 juin 1795). Р. 2–3.

1782

Courier républicain. 12 fructidor (29 août 1795). Vol. 10. N 663. Р. 497–498. Все эти публикации самым непосредственным образом влияли на общественное мнение. К примеру, агент полиции докладывал, что когда 11 июля в Парижском Театре искусств во время исполнения «Федры» в одной из реплик прозвучали слова о несправедливо наказанных несчастных принцах, по залу пронёсся шквал аплодисментов. См.: Aulard А. Op. cit. Vol. 2. P. 73.

1783

Sorel A. L’Europe et la Révolution française. Vol. 4. Р. 362.

1784

Moniteur. Vol. 25. Р. 115–116.

1785

Daudet E. Autour d’un mariage princier. Vol. 24. Р. 264.

1786

АВПРИ. Ф. 93. Сношения России с Францией. Оп. 93/6. 1795 г. Д. 43. Л. 8–8 об.

1787

Thugut an Colloredo. Се 13 juillet 1795 // Vivenot A. R. von. Vertrauliche Briefe des Freiherrn von Thugut, Osterr. Ministers des Äüssern. Wien, 1872. Band I. S. 242.

1788

См. её письмо в: col1_0М., comte de. Les Fiançailles de Madame Royale, fille de Louis XVI, et la première année de son séjour à Vienne d’après les documents nouveaux. Р., 1912. Р. 9.

1789

См. письмо b: Ibid. Р. 9–10.

1790

См. письмо b: Ibid. Р. 8–9.

1791

Becquet Н. Marie-Thérèse de France. Р. 130.

1792

Turquan J. Op. cit. Р. 76.

1793

Carré Н. Le Journal d’émigration de Louis, marquis Aymer de la Chevalerie. Р. 51.

1794

Augeard J. M. Op. cit. Р. 353.

1795

Bombelles, marquis de. Journal. Genève, 2002. Vol. 5. 1795–1800. Р. 50. Вероятно, Ферзен имел в виду, что, когда французские власти требовали возвращения братьев Людовика XVI из эмиграции под угрозой лишения титулов, те остались за границей и были этих титулов лишены.

1796

Saint-Priest, comte de. Op. cit. Р. 167.

1797

См. его письмо в: Pimodan С. Е. Н.М., comte de. Op. cit. P. 11–12.

1798

Цит. по: Daudet E. Autour d’un mariage princier. Р. 265.

1799

См., например, его письмо жене графа Мальмсбери из Вероны от 18 апреля 1796 г. — TNA. PRO 30/43/30/1.

1800

АВПРИ. Ф. 93. Сношения России с Францией. Оп. 93/6. 1795 г. Д. 43. Л. 4 об.

1801

АВПРИ. Ф. 32. Сношения России с Австрией. Оп. 32/6. 1795 г. Д. 837. Л. 73–73 об.

1802

Daudet E. Autour d’un mariage princier. Р. 267.

1803

Ibid. Р. 268.

1804

Цит. по: Ibid. P. 270–271.

1805

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, November 20th, 1795 // TNA. FO 27/45.

1806

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, January 31th, 1796 // TNA. FO 27/45.

1807

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, November 28th, 1795 // TNA. FO 27/45.

1808

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, January 6th, 1796 // TNA. FO 27/45.

1809

Instructions du Roi pour M. de Saint-Priest. Mittau, 2–3 juin 1798 // Lettres et instructions de Louis XVIII au comte de Saint-Priest. Р. 37.

1810

Daudet Е. Histoire de l’émigration pendant la Révolution française. Vol. IL Р. 152.

1811

Небезынтересно, что портрет герцога Ангулемского был ей передан много позже, на рубеже 1798–1799 гг. См.: МАЕ. 612. 1798–1799. F. 237.

1812

Becquet H. Marie-Thérèse de France.

1813

Об этом, в частности, говорили при французском дворе лорду Макартни. См.: Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, September 27th, 1795 // TNA. FO 27/45.

1814

Note sur le Royaume de Navarre // MAE. 617. F. 98-103.

1815

Шарль-Жан-Франсуа Эно (1685–1770) — президент первой палаты Парижского парламента, член Академии (1723).

1816

Hénault J.-P.-F. Nouvel abrégé de l’histoire de France. 2nd éd. P., 1746. Р. 160.

1817

Isambert, Decrusy, Taillandier. Recueil général des anciennes lois françaises, depuis l’an 420 jusqu’à la Révolution de 1789. T. XIV. 1ère partie. P., 1829. Р. 189ss.

1818

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, January 31th, 1796 // TNA. FO 27/45.

1819

АВПРИ. Ф. 93. Сношения России с Францией. Оп. 93/6. 1795 г. Д. 43. Л. 1–4.

1820

Планировалось, что Лион выставит 8-10 тысяч человек, которые двинутся навстречу армии Конде, и в этот момент корпус Конде был отведет австрийцами от границы. См.: [Compte rendu sur les causes qui ont fait échouer l’insurrection de Lyon, adressé par Artès à Grenville. 14 janvier 1796] // A.N. 477 AP 1. Papiers d’Arthez. Тот же документ хранится в: МАЕ. 625. F. 33–42ѵ.

1821

Любопытно, что, по крайней мере, перед лицом Екатерины II в провале Киберонской экспедиции король винит не назначенных им командующих, не генерала Гоша, не слабую поддержку со стороны самих французов, а судьбу и мир с Испанией.

1822

И не только с Лондоном. В частности, для этого на о. Джерси был создан специальный комитет во главе с офицером английского флота Филиппом де Ла Тур д’Овернь (de La Tour d'Auvergne), называвшим себя принцем де Буйоном (Bouillon) (1754–1816). Подробнее см.: Sparrow Е. Ор. cit. P. 84ss.

1823

Godechot J. Ор. cit. 191.

1824

Doyon А. Op. cit. Р. 65. Отмечу попутно, что вариантов написания фамилии де Помеля, как и фамилий других роялистских агентов, существовало множество.

1825

Coruisier A Le chevalier des Pommelles, arithméticien politique et militaire de la fin de l’Ancien Régime // Annales de démographie historique. 1973. № 1. Р. 161–179.

1826

Biographie universelle ancienne et moderne. Supplément. Р., 1842. Vol. 71. Р. 244.

1827

Godechot J. Op. cit. Р. 197–198.

1828

Beauchamp A de. Op. cit. Р. 162–163. Множество любопытных, хотя и трудно проверяемых подробностей о работе агентства содержится в: Блан Л. Указ. соч. T. XII. Гл. Парижские агенты.

1829

Suratteau J.-R. Brotier // Dictionnaire historique de la Révolution française. Р. 156–157.

1830

Babeau M. Histoire de Troyes pendant la Révolution. Р., 1874. Vol. 2. Р. 22–24. Подробнее см.: Le Menuet de La Jugannière P.-M.-J. Le Chouan Carlos Sourdat et son père, l’agent royal. Р., 1932.

1831

Луи Фош-Борель (1762–1829) — до Революции типограф в Невшателе, с середины 1790-х гг. начинает выступать в качестве агента графа Прованского.

1832

Fauche-Borel L. de. Ор. cit. Vol. 1. P. 159–165.

1833

Ibid. Р. 165.

1834

Подробнее см.: Sparrow E. Secret Service; Blanc О. Les Hommes de Londres. P., 1989 и многие другие работы.

1835

Watel F. Jean-Guillaume Hyde de Neuville: (1776–1857) conspirateur et diplomate. Р., 1997. Р. 29.

1836

Подробнее см.: Hauterive E. de. Figaro-policier: un agent secret sous la Terreur. Р., 1928. В «Фондах Бурбонов» хранится посвящённая ему докладная записка, приложенная к письму: М. Du Theil à М. Canning. 6 9bre 1798 // МАЕ. 626. F. 313–314.

1837

[Mémoire de Botherel]. 17 février 1796 // MAE. 625. 1796. F. 93-96v.

1838

Au général Charette. À Vérone, le 3 septembre 1795 // Correspondances et écrits politiques de S. M. Louis XVIII… Р. 39.

1839

Beauchamp A. de. Op. cit. Р. 159ss. Установление прочных связей с вандейцами и шуанами было одной из самых насущных, но одновременно и чрезвычайно опасных задач: республиканцы вели за королевскими посланниками настоящую охоту. Весьма показателен в этом плане пример Армана-Сигизмонда-Фелисите-Мари, графа де Серана (Serent) (1762–1796). Сын герцога де Серана, полковник (1788), депутат от дворянства в Генеральных штатах, в 1791 г. он отправился в эмиграцию и стал адъютантом графа д’Артуа. Он высадился со своим братом и без малого тремя десятками дворян неподалёку от Сен-Мало, был перехвачен республиканским патрулём и расстрелян в марте 1796 г. — Lemay Е. Н. Op. cit. Vol. 2. P. 858–860.

1840

Premières instructions générales à M. le Comte de Moutiers. Vérone, le 20 mars 1796 // MAE. 625. 1796. F. 108-1 11v.; Copie des secondes instructions générales données par le Roi à M. le Comte de Moutiers. Vérone, le 20 mars 1796 // Ibid. F. 112–116.

1841

Жорж Кадудаль (1771–1804) — сын крестьянина, изначально принявший Французскую революцию, но ставший в 1793 г. одним из военачальников восстания в Бретани. Не одобрил заключения мира с Республикой. Оказывал поддержку высадке на Кибероне, после провала которой был избран генералом (август 1795 г.), пытался уговорить графа д’Артуа высадиться в Бретани, а не Вандее. Резко высказывался против Пюизе, который, в свою очередь, пытался убедить принцев, что Кадудаль настроен против эмигрантов. В начале 1796 г. Кадудаль получил от Людовика XVIII чин бригадного генерала (maréchal de camp), но в июне 1796 г. вынужден был всё же подписать мир с республиканцами.

1842

Copie faite sur l’original d’une lettre écrite de la main du général Georges [Cadoudal] et adressée à S. A. R. Monsieur, Comte d’Artois. 6 janvier 1796 // MAE. 625. 1796. F. 19.

1843

Copie d’un mémoire remis à S. A. R. Monsieur par MM de Payen et de Verdun le 29 janvier 1796 // MAE. 625. F. 62v.

1844

Beauchamp A. de. Op. cit. Р. 207–210.

1845

Hugo A. France militaire. Histoire des armées françaises de terre et de mer de 1792 a 1833. T. 10. P., 1835. Р. 158.

1846

Muret Th. Op. cit. T. 1. Р. 295. Служба по Стоффле была организована по королевскому приказу ещё до его прибытия к войскам. См.: Ecquevilly A.-F.-H., marquis de. Op. cit. Vol. 2. P. 10.

1847

Cretineau-Joly J. Op. cit. T. III. Р. 578–579.

1848

См., например: Daudet Е. Louis XVIII et le comte d’Artois. Récit des temps de l’émigration // Revue des deux Mondes. 1906. Vol. 31. Р. 559–595, 824–860.

1849

Copie d’une lettre de Monsieur au Roi. Edinburgh, le 9 août 1796 // A.N. 37 AP 1. Doss. 3.

1850

Mr. Wickham to Lord Grenville. Bern, 8 March, 1797. Extract from draft // The Correspondence of the Right Honourable William Wickham… Vol. 2. P. 26.

1851

Lord Grenville to Lord Macartney. Downing street, July 10, 1795 // TNA. FO 27/45.

1852

Цит. по: Daudet Е. Louis XVIII et le comte d’Artois. P. 580.

1853

Цит. по: Lucas-Dubreton J. Le comte d’Artois. Р. 69, 71.

1854

Луи-Рене-Эдуард де Роан (1734–1803) — епископ, член Французской академии (1761), посол в Вене (1772), главный королевский раздатчик милостыни (1777), был скомпрометирован в знаменитом деле об ожерелье королевы. Депутат от духовенства в Генеральных штатах, с 1790 г. в эмиграции.

1855

Рене-Огюстен де Шалю (1764–1845) — шуан, офицер, один из соратников де Пюизе, участник высадки на Кибероне.

1856

Daudet E. Histoire de l’émigration. Vol. III. P. 68ss.

1857

Цит. по: Daudet E. Louis XVIII et le comte d’Artois. Р. 579.

1858

Ibid. Р. 580.

1859

АВПРИ. Ф. 32. Сношения России с Австрией. Оп. 32/6. Д. 839. Л. 15об.

1860

Calonne Ch. de. Tableau de l’Europe, jusqu’au commencement de 1796, et pensées sur ce qui peut procurer promptement une paix solide; suivi d’un appendix sur plusieurs questions importantes. Londres, mars 1796. Р. 141.

1861

Correspondance intime du Comte de Vaudreuil et du Comte d’Artois pendant l’émigration (1789–1815). P., 1889. Vol. 2. Р. 259.

1862

Beaudiez de Messières O. du. Le comte d’Artois. Un émigré de choix. Р., 1996. Р. 231.

1863

Подробнее см.: Du Lac R. Le général comte de Précy: sa vie militaire, son commandement au siège de Lyon, son émigration. Р.; Lyon, 1908. Р. 242ss.

1864

Жак Имбер-Коломе (1729–1808) — до революции первый эшевен (мэр) Лиона (1788) и командующий гарнизоном (1789). С 1793 г. в эмиграции. При Термидоре вернулся в Лион, избран депутатом Совета пятисот (1797). После 18 фрюктидора бежал, вновь в эмиграции.

1865

Premier rapport de Bayard à Wickham sur la cour de Vérone // Lebon A. Op. cit. Р. 356.

1866

Шарль Катрин Серизья (1756–1802) — бригадный генерал (1793), служил под началом Кюстина и Келлермана. Родом из Лиона, в 1793 г. арестован за то, что отказался подавлять Лионское восстание, затем освобождён, но вскоре арестован вновь.

1867

Colonel Craufurd to Mr. Wickham. Mulheim, 26th June 1795 // The Correspondence of the Right Honourable William Wickham… Vol. 1. Р. 103–107.

1868

Дювернь дю Пресль позднее приписывал себе идею создания нескольких агентств для координации действий роялистов (Déclarations de Duverne-Dupresle. Р. 2–3), но никаких подтверждений этому обнаружить в документах того времени мне не удалось.

1869

Papiers saisis à Bareuth et à Mende, département de la Lozère. Publié par ordre du gouvernement. Р., an X. Р. 13; À M. Imbert-Colomès. Â Vérone, le 25 février 1796 // Correspondances et écrits politiques de S. M. Louis XVIII… Р. 53–58.

1870

Beauchamp A. de. Op. cit. Р. 274; Capefigue B. Histoire de la Restauration et des causes qui ont amené la chute de la branche aînée des Bourbons. Р., 1831. Vol. l. P 91.

1871

Daudet Е. Histoire de l’émigration pendant la Révolution française. Vol. II. Р. 18–19.

1872

Dugon H. Au service du Roi en exil. Épisodes de la Contre-Révolution d’après le journal et la correspondance du président de Vezet (1791–1804). Р., 1968. Р. 26.

1873

Ibid. Р. 53.

1874

Цит. по: Ibid. Р. 64.

1875

Durey M. Lord Grenville and the «Smoking gun». Р. 559.

1876

То есть со времён Термидора.

1877

Daudet E. Louis XVIII et Bonaparte. Р. 667.

1878

То, что Жан-Франсуа и Антуан-Балтазар-Жозеф были однофамильцами, нередко сбивает историков. А. Дюгон, в частности, обратил внимание, что А. Форнерон «говорит об аббате Андре и г-не де Ла Маре как о двух разных лицах, он рассказывает, что Преси, д’Андре и Везэ работали под началом аббата Андре и аббата де Ла Мара […] и даже утверждает, что аббат де Ла Map находился под присмотром аббата Андре!» — Dugon Я. Op. cit. Р. 179.

1879

Lemay Е. Н. Ор. cit. Vol. 1. P. 17–19.

1880

Bombelles marquis de. Journal. Genève, 2005. Vol. 6. 1801–1807. Р. 137.

1881

Цит. по: Dugon Н. Op. cit. Р. 64.

1882

Ibid. Р. 65.

1883

Condé au Roi. Mulheim, ce 3 Jer 1797. Copie // Archives de Condé. Doc. 186.

1884

Dugon Я. Ор. cit. Р. 296.

1885

Instructions particulières pour Monsieur le Président de Vezet. Vérone, le 16 mars 1796 // Dugon Н. Op. cit. Р. 297–298.

1886

Instruction aux agents principaux de Sa Majesté // Dugon Н. Op. cit. Р. 298–303. Это, за исключением ряда изменений, тот же текст, что и упомянутый ранее (Premières instructions générales à M. le Comte de Moutiers. Vérone, le 20 mars 1796 // MAE. 625. 1796. F. 108-111v.), только в публикации Дюгона он датирован 25 февраля и адресован всем «главным агентам» сразу. Вторая инструкция короля графу де Мустье, посвящённая конкретным шагам, которые необходимо предпринять для организации власти на местах, также была продублирована другим агентам. — Secondes instructions générales données par le Roi à Mr // Dugon Н. Op. cit. Р. 307–312.

1887

Этот план явно основывался на тех же взглядах, которые были характерны для королевского окружения во второй половине 1795 г.: согласованность действий, первой начинает Вандея, в Бретани высаживается граф д’Артуа. Дальше провинции поднимаются одна за другой, на востоке основная ставка делается на Лионнэ и примыкающий к нему Ле Форе. См.: Plan général. [Mars 1796] // Ibid. P. 304–307.

1888

Dugon H. Op. cit. P. 65.

1889

Ibid. P. 313.

1890

Beauchamp A. de. Op. cit. P. 216. Незадолго до того граф д’Антрэг предупреждал короля, что существует угроза его ареста. МАЕ. 645. 1793–1869. F. 33.

1891

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, April 22nd, 1796 // TNA. FO 27/45.

1892

Daudet Е. Un voyage de Vérone à Riegel en 1796. Récit autographe de Louis XVIII // Feuilles d’histoire du XVIIe au XXe siècle, le tome. Janvier-Juin 1909. Р. 373–374.

1893

Людовик XVIII — Екатерине II. Vérone, le 19 avril 1796 // АВПРИ. Ф. 93. Сношения России с Францией. Оп. 93/6. 1795 г. Д. 43. Л. 10 об.

1894

Copie de la lettre du Roy Louis XVIII au Roy d’Angleterre. Vérone, 19 avril 1796 // MAE. 625. F. 142.

1895

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, April 22nd, 1796 // TNA. FO 27/45.

1896

Daudet Е. Un voyage de Vérone à Riegel en 1796. Р. 375.

1897

Андре-Эркюль-Луи-Мари де Россет де Рокозельс (de Rosset de Rocozels), герцог де Флёри (1770–1815) — профессиональный военный, первый камер-юнкер Людовика XVI, губернатор Лотарингии и Барруа, губернатор Нанси и Эг-Морта. С 1791 г. в эмиграции. См.: Courcelles, chevalier de. Histoire généalogique et héraldique des pairs de France. Р., 1827. Vol. VIII. Р. 214.

1898

Daudet Е. Un voyage de Vérone à Riegel en 1796. Р. 376.

1899

Луи-Александр-Селест, герцог де Вилькье (1736–1814) — участник Семилетней войны и Войны за независимость США, первый камер-юнкер короля (1762), губернатор Булоннэ (1770), наследственный герцог (1774), генерал-лейтенант (1784), депутат от дворянства в Генеральных штатах. С октября 1789 г. в эмиграции, в декабре подал в отставку с поста депутата по состоянию здоровья. Выполнял различные поручения принцев, затем стал первым камер-юнкером Людовика XVIII. С 1799 г. также имел титул герцога д’Омона (Aumont). См.: Lemay Е. Н. Ор. cit. Vol. 2. P. 932–933; Courcelles, chevalier de. Dictionnaire historique et biographique des généraux français. Р., 1820. T. 1. Р. 247.

1900

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, April 22nd, 1796 // TNA. FO 27/45.

1901

Письмо жене лорда Мальмсбери из Ригеля от 11 июня 1796 г. — TNA. PRO 30/43/30/1.

1902

Correspondances et écrits politiques de S. M. Louis XVIII… Р. 63.

1903

Гораций. «Оды». 1, 7, 27. В разных переводах звучит по-разному. «Где предводителем Тевкр, где боги за Тевкра, крушиться нечего» (пер. Г. Ф. Церетели). «Никто не должен отчаиваться, пока Тевкр вождь и командир» (пер. М. Лущенко).

1904

Montgaillard M.-J. de. Mémoires secrets. Р., an XII. Р. 78.

1905

Письмо жене лорда Мальмсбери из Ригеля от 11 июня 1796 г. — TNA. PRO 30/43/30/1.

1906

Ecquevilly A.-F.-H., marquis de. Ор. cit. P. 15.

1907

Du Lac R. Op. cit. Р. 262–263.

1908

Au Comte de Saint-Priest. Â Riegel, le 10 mai 1796 // Correspondances et crits politiques de S. M. Louis XVIII… Р. 66.

1909

Lettre de Louis XVIII à Catherine IL Riegel, le 12 mars 1796 // Lettres et instructions de Louis XVIII au comte de Saint-Priest. Р. 204. В публикации ошибка в датировке, письмо написано 12 мая.

1910

Ecquevilly A.-F.-H., marquis de. Ор. cit. P. 20.

1911

Réflexions du roi au sujet de l’agence de Souabe // Lettres et instructions de Louis XVIII au comte de Saint-Priest. Р. 91.

1912

Daudet Е. Autour d’un mariage princier. Р. 854.

1913

Чарльз Григан Крауфорд — племянник уже упоминавшегося Квентина Крауфорда. В мае 1795 г. ему было присвоено звание подполковника (lieutenant colonel), и он был назначен отвечать за координацию действий армии Конде с англичанами. См.: Sparrow Е. Ор. cit. Р. 54–55.

1914

Рискну предположить, что это цитата из поставленной в Париже весной 1791 г. комедии Бенуа-Жозефа Марсолье «Камиль, или Подземелье». Там герой поёт, и хор подхватывает его слова: «Красавицы, поверьте мне, не ходите в Форе нуар». — Œuvres choisies de Marsollier. P., 1825. Р. 117.

1915

См., например: Daudet Е. La conjuration de Pichegru et les complots royalistes du Midi et de l’Est, 1795–1797. D’après des documents inédits. Р., 1901; Caudrillier G. La trahison de Pichegru et les intrigues royalistes dans l’est avant fructidor. Р., 1908; Hall J. General Pichegru’s treason. L., 1915;

1916

Furet F. La Révolution. Р. 256.

1917

Погосян В. Л. Переворот 18 фрюктидора V года во Франции. Ереван, 2004. С. 106.

1918

По всей видимости, речь шла о Франсуа-Жозефе Лефевре (1750–1820), ставшим впоследствии одним из наполеоновских маршалов.

1919

АВПРИ. Ф. 93. Сношения России с Францией. Оп. 93/6. 1795 г. Д. 518. Л. 74 об. — 75.

1920

Разумеется, необходимо учитывать и те изменения, которые произошли в армии после 1795 г. Ж. Лефевр справедливо подчёркивает, что она постепенно переставала быть такой, какой была до того: все, кто не хотел в ней служить, так или иначе отсеялись (в том числе и путём дезертирства), были восстановлены дисциплина и единоначалие, эффективно работали органы военной юстиции. «Всё это вело к тому, что армия, уже отделённая от нации, оказывалась в руках своих командиров». — Lefebvre G. La France sous le Directoire. Р. 401–404.

1921

АВПРИ. Ф. 93. Сношения России с Францией. Оп. 93/6. 1795 г. Д. 518. Л. 75.

1922

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, November 22nd, 1795 // TNA. FO 27/45.

1923

Pingaud L. Une négociation secrète sous le Directoire. L’Affaire de Besançon // Revue d’histoire diplomatique. 1894. Vol. 8. P. 341–363; Dugon H. Op. cit. P. 57ss.

1924

Цит. по: Desprez Cl. Lazare Hoche d’après sa correspondance et ses notes. P, 1858. P. 366, 367.

1925

См. об этом, например, в: Puisaye J. Lettre à Son Altesse Royale, Monsieur, Frère du Roi, Lieutenant-Général du Royaume. De l’Imprimerie Royale, L’an II du règne de Louis XVIII // MAE. 589. F. 250-258v.

1926

Fauche-Borel L. de. Op. cit. Vol. 1. Р. 203.

1927

Hall J. Op. cit. Р. 17 со ссылкой на W.O. 1/169.

1928

C. Bentick to Lord Grenville. 1795, April 25, Hamburgh // Historical Manuscripts commission. Vol. III. Р. 60–61.

1929

Переговоры с Пишегрю начались практически одновременно с подготовкой высадки на Киберон, подчёркивает французский историк П.П. де Шанробер. См.: Champrobert Р. Р. de. Op. cit. Р. 446.

1930

Fauche-Borel L. de. Op. cit. Vol. 1. P. 217.

1931

Caudrillier G. Op. cit. Р. 36.

1932

Roi — Condé. Vérone, ce 19 Juillet 1795 // Archives de Condé. Doc. 128.

1933

Montgaillard M.-J. de. Mémoires secrets. Р., an XII. Р. 47–48.

1934

Впрочем, в любом случае к его воспоминаниям следует относиться с осторожностью: не исключено, что они написаны и опубликованы по распоряжению Бонапарта. Аналогичный скепсис историки нередко испытывают и в отношении воспоминаний Фош-Бореля, которые, к тому же местами противоречат мемуарам де Монгайяра. Существует и третья версия событий, опубликованная республиканскими властями по горячим следам: Pièces trouvées à Venise dans le porte-feuille de d’Antraigues & écrites entièrement de sa main. [P.], fructidor an 5.

1935

Lettre du comte de Montgaillard, envoyée par M. Fauche-Borel au général Pichegru. Bâle, 16 août 1795 // Doisy M. Manuscrit inédit de Louis XVIII. P., 1839. Р. 435–440.

1936

Propositions faites au général Pichegru, au nom du prince de Condé, par Montgaillard // Doisy M. Op. cit. Р. 440–444. Публикация Луази вызывает большие подозрения, но в данном месте подтверждается другими источниками, в частности: Pièces trouvées à Venise… P. 5.

1937

Montgaillard M.-J. de. Mémoires secrets. Р. 48.

1938

27 июля 1214 г. при Бувине во Фландрии Филипп-Август разбил объединённую армию Иоанна Безземельного — короля Англии и герцога Аквитании и Нормандии — и императора Оттона IV. Это одна из знаковых битв в истории Франции, она позволила лишить Иоанна владений на материке и заставила его вернуться в Англию.

1939

Roi — Condé. Vérone, ce 14 Mars 1796 // Archives de Condé. Doc. 154.

1940

Condé au Roi. Riegel, ce 10 Avril 1796. Copie // Archives de Condé. Doc. 162.

1941

Daudet Е. La conjuration de Pichegru… Р. 243–244.

1942

Как ни странно, король здесь явно путает графа де Монгайяра с его старшим братом, маркизом.

1943

Le Roi à Pichegru. Riegel, le 24 Mai 1796 // MAE. 589. F. 160-160v. Существует и другая, более короткая версия этого письма: Au général Pichegru. Â Riegel, le 24 mai 1796 // Correspondances et écrits politiques de S. M. Louis XVIII… Р. 76–78.

1944

Sparrow Е. Op. cit. Р. 73. Один из историков предполагает, что именно Бадувиль подготовил почву для того, чтобы Пишегрю благосклонно выслушал предложения роялистов. См.: Granier de Cassagnac А. Op. cit. Vol. 2. Р. 197.

1945

В конце мая его даже ожидали на правом берегу Рейна, но генерал не приехал. Daudet E. La conjuration de Pichegru… Р. 247.

1946

Correspondance de Louis XVIII avec le duc de Fitz-James, le marquis et la marquise de Favras et le comte d’Artois. Р., 1815. Р. 31–35.

1947

Beauchamp A. Op. cit. Р. 246.

1948

Lettre du comte de Lille au général Pichegru. Mulheim, 9 juin 1796 // Doisy M. Manuscrit inédit de Louis XVIII. Р., 1839. Р. 468.

1949

Цит. по: Beauchamp А. Ор. cit. Р. 251.

1950

Saint-Priest, comte de. Ор. cit. R 163. См. также: Lettre au comte de Saint-Priest. Blankenbourg, 7 septembre 1796 // Lettres et instructions de Louis XVIII au comte de Saint-Priest. Р., 1845. Р. 13–14.

1951

Цит. по: Mansel Ph. Louis XVIII. Р. 79.

1952

Saint-Priest, comte de. Op.. cit. Р. 172.

1953

Александр-Франсуа-Мари Ле Фийёль, граф де Ла Шапель (1737–1810) — генерал-лейтенант, выполнял многочисленные дипломатические поручения Людовика XVIII.

1954

Beauchamp А. de. Op. cit. Р. 264–267. О жизни Людовика XVIII в Бланкенбурге подробнее см.: Bringmann W. Louis XVIII. Von Frankreich Im Exil: Blankenburg 1796–1798. Frankfurt am Main, Berlin, 1995.

1955

Dugon H. Op. cit. P. 84. Впрочем, по мнению Доде, мы толком так и не знаем, на что действительно был согласен Пишегрю: нет уверенности ни в том, что шифровки были написаны самим генералом, а не его адъютантом, нет веры и словам Фош-Бореля (Daudet Е. La conjuration de Pichegru… Ch. IX). Так или иначе, в сентябре роялисты с Пишегрю связаться не смогли, а в октябре тот и вовсе оставил Франш-Конте. См.: Dugon H. Ор. cit. Р. 85–86.

1956

Милютин Д. А., Михайлов-Данилевский А. И. История войны России с Францией в царствование Павла I в 1799 году. СПб., 1852. T. I. С. 18, 20. Курвуазье сообщил эту информацию де Везэ, указывая, что это секрет, который, кроме них, знают лишь король, д’Аварэ и де Кастри. См.: Dugon Н. Ор. cit. Р. 116.

1957

Копии протоколов конференций канцлера Безбородко. 21 января 1797 г. // АВПРИ. Ф. 35. Сношения России с Англией. Оп. 35/6. 1795 г. Д. 115. Л. 3 об.

1958

Копии протоколов конференций канцлера Безбородко. 24 января 1797 г. // Там же. Л. 6.

1959

Le comte d’Artois à M. de Vaudreuil. Edimbourg, ce 29 novembre 1796 // Correspondance intime du Comte de Vaudreuil et du Comte d’Artois… Vol. 2. Р. 280.

1960

Людовик XVIII — Екатерине IL Eisleben, le 20 août 1796 // АВПРИ. Ф. 93. Сношения России с Францией. Оп. 93/6. 1795 г. Д. 43. Л. 15-15об.

1961

Людовик XVIII — Екатерине II. Blankenburg, le 12 octobre 1796 // Там же. Л. 16.

1962

Людовик XVIII — Екатерине II. Blankenburg, le 20 novembre 1796 // Там же. Л. 17–19.

1963

Людовик XVIII — Павлу I. Blankenburg, le 27 décembre 1796 // Там же. Л. 23 об. — 24.

1964

Lettre au comte de Saint-Priest. Blankenbourg, 31 août 1797 // Lettres et instructions de Louis XVIII au comte de Saint-Priest. Р. 26.

1965

Lettre de Mallet du Pan au comte de Sainte-Aldegonde. 2 avril 1796 // Mallet du Pan J. Mémoires et correspondance de Mallet du Pan… Vol. 2. Р. 224.

1966

Цит. по: Cretineau-Joly J. Ор. cit. T. III. Р. 570–571.

1967

Подробнее см.: Dupont Constant. Essai sur l’Institut philanthropique établi en 1796 dans les provinces méridionales de la France par ordre et en vertu des pouvoirs de S. M. Louis XVIII. Р., 1823; Caudrillier G. L’Association royaliste de l’Institut philanthropique à Bordeaux, et la conspiration anglaise en France pendant la 2e coalition. Р., 1908.

1968

Олар A. Указ. соч. С. 769.

1969

Caudrillier G. L’Association royaliste de l’Institut philanthropique. Р. XII.

1970

См., в частности, письмо епископа Арраса 30 ноября 1797 // A.N. 477 АР 1. После переворота 18 фрюктидора их деятельность поневоле была свёрнута, хотя Филантропический институт и продолжал работу на юге страны.

1971

Цит. по: Beauchamp A. de. Ор. cit. Р. 277.

1972

Со времён Конвента так иногда называли «Болото». См., например, в: Durand de Maillane P. T. Histoire de la convention nationale. Р. 1825. Р. 260.

1973

Déclarations de Duverne-Dupresle. Р. 18–19.

1974

Цит. по: Dugon Н. Op. cit. Р. 98.

1975

Видимо, Николя-Оноре Гуинтран, кавалер ордена Святого Людовика, которому к тому времени было за семьдесят лет.

1976

Антуан Ришпанс (1770–1802) получил чин бригадного генерала в 1796 г. В связях с роялистами замечен не был.

1977

Жан-Батист Бернадот (1763–1844) — известный наполеоновский маршал, действительно был тогда дивизионным генералом, но о его связях с роялистами ничего не известно.

1978

[Note sur des agents royalistes (d’après la correspondance)] // MAE. 607. F.7V.-13.

1979

Roi — Condé. Blankenburg, ce 8 Mars 1797 // Archives de Condé. Doc. 332.

1980

Mr. Wickham to Comte d’Avaray. Mulheim, 22nd March, 1797. Draft // The Correspondence of the Right Honourable William Wickham… Vol. 2. P. 28.

1981

Жан-Пьер Рамель (1768–1815) — с 15 лет на военной службе, при диктатуре монтаньяров арестован вместе со старшим братом, бывшим членом Законодательного собрания и бригадным генералом, который был казнён уже после падения Робеспьера. Генерал-адъютант (1796), назначен командующим гвардией Законодательного корпуса. Раскрытие заговора не помогло ему самому избежать обвинений в роялизме: он был арестован и выслан в Гвиану, откуда бежал, жил в эмиграции, потом был принят на службу Наполеоном. Людовик XVIII сделал его бригадным генералом (maréchal du camp). Убит во времена Белого террора как сторонник Наполеона.

1982

Bûchez P.-G.-B., Roux P.-С. Histoire parlementaire de la Révolution française. Vol. 37. Р., 1838. Р. 182–183.

1983

Ibid. Р. 183ss.

1984

Allonville A.-F., comte de. Ор. cit. Vol. 3. Р. 406–407.

1985

Франсуа Ю (1757–1819) — известный роялист, находился на службе Людовика XVI, затем с королевской семьёй в заключении в Тампле. Сопровождал Мадам Руаяль в Австрию (1795). После Реставрации барон (1814), первый камердинер (premier valet de chambre) и казначей Дома Людовика XVIII.

1986

Souvenirs du baron Hüe, officier de la Chambre du roi Louis XVI et du roi Louis XVIII. 1787–1815. Р., 1903. Р. 204–205.

1987

Цит. по: Daudet Е. Histoire de l’émigration pendant la Révolution française. Vol. II. Р. 149.

1988

Œuvres de N.-F. Bellart, procureur-général à la Cour royale de Paris. P, 1828. P. 115.

1989

Sommervogel C. Un ministre de l’Intérieur sous le Directoire // Études religieuses, historiques et littéraires par des Pères de la Compagnie de Jésus. P., 1868. Vol. 2. P. 442–443.

1990

Mr. Wickham to Lord Grenville. Bern, 8 March, 1797. Extract from draft // The Correspondence of the Right Honourable William Wickham… Vol. 2. P. 25.

1991

Hyde de Neuville J. G. Op. cit. P. 164–165.

1992

Louis XVIII aux Français [10 mars 1797]. S. l., s. d. B.N. 4-LB42-285.

1993

Aulard A. Op. cit. Vol. 4. P., 1900. Р. 52–53.

1994

Mr. Wickham to Lord Grenville. Bern, 13th April, 1797. Extract from draft. Cypher // The Correspondence of the Right Honourable William Wickham… Vol. 2. P. 37.

1995

Moniteur. P., 1843. Vol. 28. P. 652. Де Бошан отмечает, что это было сделано вразрез с планами большинства Директоров, которые пытались впоследствии осудить агентов в других судах. См.: Beauchamp A. Op. cit. Р. 287–288.

1996

Олар А. Указ. соч. С. 770.

1997

Mr. Wickham to Lord Grenville. Bern, 8 March, 1797. Draft // The Correspondence of the Right Honourable William Wickham… Vol. 2. P. 15ss.

1998

Durey M. William Wickham, Master Spy. P. 81.

1999

Réflexions du roi au sujet de l’agence de Souabe // Lettres et instructions de Louis XVIII au comte de Saint-Priest. P. 92.

2000

Mitchell H. The Underground War against Revolutionary France. P. 129.

2001

Цит. по: Pestel F. Op. cit. P. 19.

2002

Wm. Wickham, Bern to Lord Macartney. 19th January 1796 // PRONI. D572/17/140.

2003

Griffiths R. Ор. cit. Р. 194.

2004

[Barentin au Roi, 26 et 29 mars. En annexe: deux extraits de sa réponse à l’ouvrage de Necker sur la Révolution française et observations de Courvoisier sue cette réponse] // MAE. 595. F. 70-153.

2005

Necker J. De la Révolution française. S.l., 1796. 2 vol.

2006

См., например: [Las Casas à Antraigues] // MAE. 639. F. 4-4v., 12-12v., 106. В этом ракурсе не сложно понять Вайнштейна, который датировал примирение роялистов и конституционных монархистов 1796 г. Как и Митчел с Дьюреем, он недооценивал контакты между Людовиком XVIII и монаршьенами в 1795 г. и потому утверждал, что после 1793 г. конституционалисты на три года «умолкают», а затем к ним начинают прислушиваться. «Та резкая перемена настроения, языка, тона, которую мы наблюдаем в эмигрантской публицистике с 1796 г., позволяет говорить о французском „сменовеховстве“», — писал он. — Вайнштейн О. Л. Указ. соч. С. 95.

2007

Recueil de la correspondance saisie chez Lemaître… Р. 37.

2008

Malouet à Mallet du Pan, à Berne. Londres, 4 mai 1797 // Malouet P. V. Op. cit. Vol. 2. Р. 515.

2009

[Las Casas à Antraigues. 1796]. 19 avril 1796 // MAE. 639. F. 12.

2010

Людовик XVIII — Екатерине II. Riegel, le 12 mai 1796 // АВПРИ. Ф. 93. Сношения России с Францией. Оп. 93/6. 1795 г. Д. 43. Л. 11 об.

2011

Луи, граф де Нарбон (1755–1813) — дипломат и военный, с энтузиазмом принял Революцию. Бригадный генерал (maréchal de camp) (1791), военный министр (1791–1792). С 1792 г. в эмиграции, поддерживал хорошие отношения со многими конституционными монархистами.

2012

Dugon H. Op. cit. Р. 159–162.

2013

Durey М. William Wickham, Master Spy. Р. 91.

2014

Crook M. Elections in the French Révolution. Cambridge, 1996. Р. 142ss.

2015

Collection complète des lois, décrets, ordonnances, réglemens et avis du Conseil-d’État. Par J. B. Duvergier. Р., 1825. T. IX. Р. 372.

2016

Дюгон видит в качестве одной из причин, не позволившей совету заработать, то, что в это время при короле не осталось никого, кто мог бы этим заниматься. Граф де Сен-При был в отъезде, Флашсланден скончался. В итоге все оказались обижены на всех: кроме де Ла Тремуя и д’Андре, в совет включили де Помеля, но на это обиделись Баярд и де Везэ. — Dugon Я. Ор. cit. Р. 133.

2017

Daudet E. Histoire de l’émigration pendant la Révolution française. Vol. II. Р. 93–94.

2018

Daudet E. Histoire de l’émigration pendant la Révolution française. Vol. IL Р. 89–97.

2019

Edelstein M. The French Révolution and the Birth of Electoral Democracy. Ashgate, 2014. Ch. 12.

2020

Жозеф-Жером Симеон (1749–1842) — до Революции профессор права в университете Экс-ан-Прованса, участник федералистского движения, депутат Совета пятисот. Впоследствии один из авторов Гражданского кодекса Наполеона.

2021

Этьен-Франсуа Летурнёр (1751–1817) — при Старом порядке закончил школу военных инженеров, капитан инженерных войск. После начала Революции председатель Общества друзей конституции в Шербуре, депутат Законодательного собрания, Конвента и Совета старейшин. В 1795–1797 гг. член Директории, бригадный генерал (1797).

2022

Подробнее см.: Challamel A. Les clubs contre-révolutionnaires: cercles, comités, sociétés, salons, réunions, cafés, restaurants et librairies. Р., 1895. Р. 483ss.; Suratteau J.-R. Clichy/clichyens // Dictionnaire historique de la Révolution française. Р. 231–232.

2023

Suratteau J.-R. Les élections de l’an V aux Conseils du Directoire // AHRF. 1958. № 5. Р. 45; Gueniffey Р. Élections // Dictionnaire critique de la Révolution française. Р., 1988. Р. 73.

2024

См., например: Pierre V. La terreur sous le Directoire. Histoire de la persécution politique et religieuse après le coups d’État du 18 fructidor (4 septembre 1797) d’après les documents inédits. Р., 1887; Idem. Le 18 fructidor. Documents pour la plupart inédits. Р., 1893; Ballot Ch. Le Coup d’état du 18 fructidor an V: rapports de police et documents divers. Р., 1906; Meynier A. Les coups d’état du Directoire. Le dix-huit fructidor an V (4 septembre 1797). Р., 1927. Из работ на русском языке особо следует отметить исследование Погосяна, во многом основанное на документах Архива внешней политики Российской империи: Погосян В. А. Указ. соч.

2025

Lettre du comte Ferrand de Ratisbonne, du 17 mai 1797 // Le Comte de Modène et ses correspondants. Vol. 2. Р. 81.

2026

Mathiez A. Le Directoire. Р. 290.

2027

Thibaudeau A.-C. Op. cit. Р, 1824. Vol. 2. Р. 161.

2028

Нужно сказать, что Дюперу не был обычным агентом. Он знал пять языков, несколько лет служил секретарём Франсиско де Миранды, дружил с Малле дю Паном и слыл человеком весьма информированным. Подробнее о нём см.: Sparrow E. Ор. cit. P. 197ss.

2029

Conspiration anglaise. P., an IX. T. 1. Р. 248–249.

2030

См., например: Kuscinski A. Op. cit. Р. 113.

2031

Ibid. Р. 521.

2032

И то, как вспоминал Дюма, Ребеля отпугивали слишком явные контакты Барраса с роялистами и «террористами». См.: Dumas М. Ор. cit. Т. 3. Р. 104.

2033

Carnot H. Mémoires sur Carnot par son fils. Р., 1893. T. 2. Р. 108.

2034

Mathiez A. Le Directoire. Р. 315; Godechot G. Op. cit. Р. 311–312; Погосян В. A. Указ. соч. С. 122–125.

2035

Mathiez A. Le Directoire. Р. 314. Под пером Годшо эта информация превратилась в слух, но уже о переговорах между Баррасом и Людовиком XVIII (Godechot G. Op. cit. Р. 311). Любопытно, что никто не пишет, чего именно 12 миллионов потребовал Баррас, лишь Годшо добавляет: «в золоте».

2036

Vaublanc V. M. Ор. cit. Vol. 2. P. 415.

2037

Погосян В. Л. Указ. соч. С. 128.

2038

Там же. С. 106.

2039

Godechot G. Ор. cit. P. 313.

2040

То есть на расстояние 12-часового перехода. См.: Bergounioux E. Essai sur la vie de Lazare Hoche. Р., 1852. Р. 454. Эту зону принято было называть «конституционным районом».

2041

Tallien J. L. Motion d’ordre du représentant du peuple Tallien, sur les circonstances actuelles, prononcée dans la séance du Conseil des Cinq-cents, le 6 Thermidor, an 5. Paris, chez G.-F. Galletti. an V. Р. 3–5.

2042

Подробнее см.: Бовыкин Д.Ю. Повесть о том, как генерал Гош отправился в Ирландию, а оказался в Париже // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории — 2010–2013. Вып. 10. М., 2015. С. 151–186.

2043

Ларевельер-Лепо замечает, что, возможно, причиной этого был не только его искренний патриотизм, но и соперничество с Бонапартом, которому Гош не хотел уступить ни в чём. См.: Larevellière-Lépeaux L. Ор. cit. Р, 1895. Vol. 2. Р. 121.

2044

Desprez Cl. Lazare Hoche d’après sa correspondance et ses notes. P., 1858. P. 363ss., 369.

2045

Larevellière-Lépeaux L. Op. cit. Vol. 2. P. 30.

2046

Rousselin A. Vie de Lazare Hoche, général des armées de la République française. P, an VIII. P. 282.

2047

Barras Р. Op. cit. R, 1895. Vol. 2. P. 475.

2048

Dumas M. Op. cit. T. 3. P. 104–106.

2049

Godechot G. Op. cit. P. 312. «Днём одураченных» во Франции называют 10 ноября 1630 г. Мария Медичи, королева-мать, объявила тогда, что отставка Ришелье с поста первого министра предрешена. Противники кардинала поспешили себя проявить, однако Ришелье сумел убедить Людовика XIII в своей лояльности и ложности предъявляемых ему обвинений, сохранил свой пост и расправился с врагами.

2050

Meynier A. Op. cit. P. 71.

2051

A. N. AF III 463. Plaquette 2800. Doc. 18; Pierre V. Op. cit. Р. 2.

2052

Moniteur. Vol. 28. Р. 747.

2053

См., в частности: A. N. AF III 463. Plaquette 2800; Message. Extrait du registre des délibérations du Directoire exécutif du 2 Thermidor, l’an cinquième de la République française, une et indivisible. Р., Thermidor, an V.

2054

См., например: Larevellière-Lépeaux L. Op. cit. Vol. 2. Р. 116–117.

2055

Mathiez А. Le Directoire. P. 320.

2056

Carnot Н. Op. cit. T. 2. Р. 121.

2057

Fryer W. R. Op. cit. Р. 253; Mathiez A. Le Directoire. Р. 321.

2058

Как ни странно, при расследовании инцидента никто не попытался проверить, так ли обстояло дело в действительности, хотя 13 термидора генерал А. Вилло официально заявил, что видел распоряжение председателя Директории о том, что все необходимые войска Гош найдёт в Бресте, поскольку там располагается более 30 000 солдат. См.: Motion d’ordre par Willot, séance du 13 Thermidor, an 5. Р., Thermidor, an V. Р. 4.

2059

A. N. AF III 463. Plaquette 2801. Doc. 39.

2060

Как показало расследование, из армии Самбры и Мёзы перебрасывалось не 8-10, как утверждал Гош, а 26–27 тысяч человек. См.: Rapport fait par Delarue, au nom de la commission des inspecteurs du palais national des cinqcents, sur le mouvement & la direction sur Paris & ses environs, de corps de troupes détachés de l’armée de Sambre-&-Meuse. Séance du 16 Thermidor, an V. P. 5.

2061

Rapport et projet de résolution présentés par Pichegru, au nom d’une commission spéciale composée des représentans Willot, Doulcet, Normand, Gau et Pichegru. Séance du 8 Thermidor, an 5.

2062

Fryer W. R. Op. cit. P. 258.

2063

Meynier А. Ор. cit. Р. 62–63.

2064

Rapport fait par Matthieu Dumas, au nom de la commission chargée de l'examen de la résolution sur les limites prescrites aux troupes par l’article 69 de la Constitution, et de celle relative aux mouvemens des troupes. Séance du 10 Thermidor, an 5. Р. 4.

2065

A. N. AF III 463. Plaquette 2802. Doc. 93.

2066

8 термидора Директория приняла постановление, подписанное «триумвиратом», одобряющее перемещение 9 тысяч человек (A.N., AF III 463. Plaquette 2801. Doc. 37). Когда всплыла правда, разразился скандал, тем более сильный, что корабли в Бресте готовы были взять на борт 6–8 тысяч человек (Le Ministre de la Marine et des Colonies au Général en chef Hoche. Paris, 3 messidor an 5e // A.N., AF III 463. Plaquette 2801. Doc. 46).

2067

Небезынтересно, что Карно тоже вёл с ним переписку, стремясь убедить не вмешиваться в политический расклад, и неизменно получал заверения, что этого не произойдёт. См.: Carnot Н. Ор. cit. Т. 2. Р. 126–129.

2068

Barras P. Ор. cit. Vol. 2. P. 496–497. Кроме того, как полагает Матьез, и Гош, и Бонапарт предоставили Директории деньги на проведение переворота: Mathiez A. Le Directoire. P. 325, 326.

2069

Fryer W. R. Op. cit. Р. 261.

2070

Lefebvre G. La France sous le Directoire. Р. 412.

2071

Mathiez A. Le Directoire. Р. 327.

2072

Meynier A. Op. cit. Р. 145.

2073

Suratteau J.-R. Coups d’état du Directoire (Les) // Dictionnaire historique de la Révolution française. P. 300.

2074

Vaublanc V. M. Op. cit. Vol. 2. P. 422.

2075

Proclamation du Directoire annonçant aux Parisiens la découverte d’un complot royaliste. 18 fructidor, an V. [Paris], [1797]. B. N. IFN-6953593.

2076

Lefebvre G. La France sous le Directoire. P. 430–431.

2077

Который, впрочем, в мемуарах писал: «Я не был ни роялистом, ни республиканцем». Barbé-Marbois F. Journal d’un déporté non jugé ou déportation en violation des lois décrétée le 18 fructidor an V (4 septembre 1797). Р., 1835. Vol. 1. Р. 4.

2078

Dumas M. Op. cit. T. 3. Р. 103.

2079

Dugon H. Op. cit. P. 115.

2080

Dumas М. Ор. cit. Т. 3. Р. 104.

2081

Durey М. William Wickham, Master Spy. Р. 92.

2082

Dumas M. Op. cit. T. 3. Р. 86–87.

2083

См., например: Lever Е. Op. cit. Р. 229.

2084

Souvenirs du Comte de Montgaillard, agent de la diplomatie secrète pendant la Révolution, l’Empire et la Restauration, d’après des documents inédits extraits des archives du ministère de l’intérieur par Clément de Lacroix. Р., 1895. Р. 220.

2085

Цит. по: Dugon Н. Op. cit. Р. 127.

2086

Vaublanc V. M. Op. cit. Vol. 2. Р. 413.

2087

Погосян В. А. Указ. соч. С. 155.

2088

Fierro A. Bibliographie critique des mémoires sur la Révolution écrits ou traduits en français. Р., 1988. Р. 173.

2089

Mémoires de Louis XVIII recueillis et mis en ordre par M. le duc de D***. Р., 1832. 12 vol.

2090

Daudet Е. Histoire de l’émigration pendant la Révolution française. Vol. IL Р. 87.

2091

Vaublanc V. M. Op. cit. Vol. 2. Р. 402–403.

2092

Ibid. Р. 411.

2093

La Rue L-Е. de. Histoire du dix-huit fructidor. La déportation des députés à la Guyane, leur évasion et leur retour en France. Р., 1895. Р. 34–37.

2094

Dumas M. Op. cit. T. 3. Р. 109

2095

Dumas М. Ор. cit. Т. 3. P. 110ss.

2096

De la Charte Constitutionnelle. Mars 1797 // MAE. 617. 1797–1805. F. 44.-47v.

2097

В сноске Мезьер пояснял, что так сторонники Его Величества называют Конституцию 1793 года по имени Бентаболя, «главы анархистов и величайшего дурака». Однако какую связь он усматривал между Бентаболем и этой конституцией, надо признаться, не совсем понятно.

2098

Expose par avant-propos. Aoust 1797 // МАЕ. 617. F. 69–85.

2099

К докладу (лат.). Формула, показывающая, что должностное лицо приняло некое предложение, но рассматривать его и принимать решение должен вышестоящий начальник.

2100

Lettre du comte de Saint-Priest au Roi. Blankenbourg, 12 avril 1797 // Lettres et instructions de Louis XVIII au comte de Saint-Priest. Р. 19–20.

2101

Barbé-Marbois F. Op. cit. Vol. 1. Р. 4.

2102

К тому же создавалось впечатление, что и сторонники Директории тоже колеблются. Де Ла Рю вспоминал, что незадолго до переворота Гош просил свести его с Пишегрю. См.: La Rue I.-E. de. Op. cit. Р. 31.

2103

Vaublanc V. M. Op. cit. Vol. 2. Р. 418.

2104

Pontecoulant, G. Le Doulcet, comte de. Souvenirs historiques et parlementaires du comte de Pontécoulant, ancien pair de France: extraits de ses papiers et de sa correspondance, 1764–1848. P, 1861. Vol. 2. P. 30.

2105

Цит. по: Cretineau-Joly J. Op. cit. T. III. P. 581–582.

2106

Mercure britannique. 1799. Vol. III. N° XXIII. 25 juillet. P. 405.

2107

Pontecoulant, G. Le Doulcet, comte de. Op. cit. Vol. 2. P. 317.

2108

Barras P. Op. cit. Vol. 2. P. 471–473.

2109

Fauche-Borel L. de. Notices sur les généraux Pichegru et Moreau. L., 1807. P. 43.

2110

Dugon Н. Op. cit. Р. 101.

2111

Roi — Condé. Blankenburg, ce 17 Septembre 1797 // Archives de Condé. Doc. 214.

2112

Louis XVIII à Imbert-Colomès. Â Blankembourg, 10 octobre 1797 // Papiers saisis à Bareuth… P. 14–15.

2113

Griffiths R. Op. cit. P. 162

2114

Копия с депеши га Витворта к лорду Гренвилю в Лондон от 5 (16) марта 1797 г. // АВПРИ. Ф. 6. Секретнейшие дела (перлюстрации). Оп. 6/2. Д. 30. Л. 58-58об.

2115

Копия с депеши га Витворта к лорду Гренвилю в Лондон от 27 апреля (8 мая) 1797 г. // Там же. Л. 107 об.

2116

Милютин Д. А., Михайлов-Данилевский А. И. Указ. соч. С. 28.

2117

Там же. Гл. III.

2118

См., например: Копия с депеши га Витворта к лорду Гренвилю в Лондон от 2 (13) июня 1797 г. // АВПРИ. Ф. 6. Секретнейшие дела (перлюстрации). Оп. 6/2. Д. 30. Л. 121; Копия с депеши га Витворта к лорду Гренвилю в Лондон от 7 (18) июля 1797 г. // Там же. Л. 132.

2119

Впрочем, английский посол в Петербурге Уитворт полагал, что Павел I с самого начала не верил в искренность французов. См.: Копия с депеши га Витворта к лорду Гренвилю в Лондон от 20 (31) октября 1797 г. // Там же. Л. 244.

2120

Он прибыл в столицу в конце июля. См.: Копия с депеши га Витворта к лорду Гренвилю в Лондон от 31 июля (11 августа) 1797 г. // Там же. Л. 170 об.-171.

2121

Saint-Priest, comte de. Ор. cit. P. 175–176.

2122

Lettres et instructions de Louis XVIII au comte de Saint-Priest. Р., 1845. Р. 18.

2123

Цит. по: Погосян В. A. Указ. соч. С. 74 со ссылкой на: АВПРИ. Ф. 74. Сношения России с Пруссией. Д. 503. Л. 23. В монографии приводится немало и иных подробностей взаимоотношений Павла I и Людовика XVIII, поскольку автором были скрупулёзно проанализированы относящиеся к этому сюжету документы, хранящиеся в АВПРИ.

2124

Цит. по: Погосян В. А. Указ. соч. С. 75 со ссылкой на: Воронцов — Павлу I. 18/29 сентября 1797 г. // АВПРИ. Ф. 35. Сношения с Англией. Д. 481. Л. 45.

2125

Bringmann W. Op. cit. S. 239–241.

2126

Mansel Ph. Louis XVIII. P. 79.

2127

Saint-Priest, comte de. Op. cit. P. 183.

2128

Цит. по: Daudet E. Histoire de l’émigration pendant la Révolution française. Vol. II. P. 214–215.

2129

Lever E. Op. cit. P. 236–237.

2130

Цит. по: Daudet E. Histoire de l’émigration. Les Bourbons et la Russie pendant la Révolution française (d’après des documents inédits). Р. 126–127.

2131

From abbé Edgeworth to the Right Rev. Dr. Moylan, Cork, Ireland. Mittau en Courlande, 24th May, 1798 // Letters from the Abbé Edgeworth to his friends: written between the years 1777 and 1807. L., 1818. P. 126–127. Впрочем, по мнению аббата, дворец этот был лишь золотой клеткой, однако король стойко «нёс свой крест, и хотя каждое письмо, которое он получал, причиняло ему муки, ни единая морщинка или тень не омрачали его чело».

2132

Mansel Ph. From Exile to the Throne: The Europeanization of Louis XVIII // Monarchy and exile. The politics of legitimacy from Marie de Médicis to Wilhelm II / Ed. by Ph. Mansel and T. Riotte. Palgrave Macmillan, 2011. P. 185.

2133

Mansel Ph. Louis XVIII. P. 80.

2134

В дате автор ошибается.

2135

Ancelot F. Six mois en Russie. R, 1827. Р. 35–36. Существует и русский перевод: Ансело Ф. Шесть месяцев в России. М., 2001.

2136

«Весь сей деташемент составлен из людей престарелых, служивших уже весьма долгое время», — цитирует В. Н. Егоров документ из фонда Российского государственного военно-исторического архива. И добавляет: «Однако и пожилые, телохранители Людовика XVIII отличались статью и высоким ростом». — Егоров В. И. Корпус Конде в документах РГВИА. 2013. С. 12–13 // [Электронный ресурс]. Открытый доступ. URL: https://yadisk/i/fdYkiThOc5zFt (дата обращения: 31.07.2016).

2137

Любопытно, что одновременно с прибытием Людовика XVIII в Митаву Павел I в апреле 1798 г. запретил всем послам выдавать французам паспорта для проезда в Россию, не согласовав это с ним, а затем и вовсе перестал пускать чужеземцев в пределы империи без особого дозволения. См.: Милютин Д. А., Михайлов-Данилевский А. И. Указ. соч. С. 55.

2138

Mansel Ph. From Exile to the Throne. P 185.

2139

Mansel Ph. The Court of France. 1789–1830. Cambridge, 1988. P. 42.

2140

Mansel Ph. From Exile to the Throne. P. 185.

2141

Lettre de Louis XVIII à ses ambassadeurs. [Mittau, ce 11 novembre 1798.] B.N. 8-LB42-2016.

2142

Becquet Н. Marie-Thérèse de France. Р. 148.

2143

col1_0M., comte de. Op. cit.

2144

Gazette de Hambourg. 27 juin 1799 // MAE. 595. F. 285v.

2145

См., например: Bittard des Portes R. Histoire de l’armée de Condé pendant la révolution française (1791–1801): d’après les archives de l’État, les mémoires de l’émigration et des documents inédits. Р., 1975; Grille F.-J. L’Émigration angevine, les princes, l’armée de Condé. Angers, 1840; col1_1R. Corps de troupe de l’émigration française. Р., 1961. Vol. 2. L’Armée de Condé; Muret T. Histoire de l’armée de Condé. P., 1844. 2 vol. На русском языке см.: Васильев А. А. Роялистский эмигрантский корпус принца Конде в Российской империи // Великая Французская революция и Россия. М., 1989. С. 314–329.

2146

A.N. 25 АР 1. Doss. 3. Pièce 28.

2147

Chateaubriand F. R. de. Mémoires d’outre-tombe. Р., 1990. Vol. I. Р. 373–374.

2148

Васильев А. А. Указ. соч. С. 315 и след.

2149

МАЕ. 607. F. 264v.

2150

Roi — Condé. Blankenburg, ce 12 Mai 1797 // Archives de Condé. Doc. 205.

2151

Васильев ЛА. Указ. соч. С. 316. Он отмечает, что Конде вступил в переговоры лишь летом 1797 г. Правда, Е. Н. Щепкина со ссылкой на Кретино-Жоли указывает, что первые разговоры об этом Конде вёл с Павлом I ещё в начале зимы 1797 г., и именно он попросил императора об убежище, но в книге Кретино-Жоли письмо Конде не опубликовано, а письмо Павла I от 18 января 1797 г. настолько туманно, что трудно понять, о чём в нём идёт речь. См.: Щепкина Е. М. Армия роялистов в России // Журнал Министерства народного просвещения. 1889, январь. Ч. CCLXI. С. 47; Cretineau-Joly J. Histoire des trois derniers princes de la maison de Condé. Р., 1867. Vol. 1. Р. 166.

2152

Agay F. de. A European Destiny: the Armée de Condé, 1792–1801 // The French Émigrés in Europe and the Struggle against revolution, 1789–1814. P. 39.

2153

Французы об этом не забыли. Roi — Condé. Blankenburg, ce 24 Juillet 1797 // Archives de Condé. Doc. 211.

2154

A.N. 34 AP 8. F. 6-6v.

2155

Этот уникальный альбом был издан: Album du comte du Nord: recueil des plans des châteaux, parcs et jardins de Chantilly levé en 1784 / Présenté par J.-Р Babelon. Saint-Rémy-en-l'Eau, 2000.

2156

A.N. 34 AP 8. F. 7.

2157

Ibid. F. 8.

2158

Roi — Condé. Blankenburg, ce 24 Juillet 1797 // Archives de Condé. Doc. 211.

2159

Цит. по: Daudet E. Histoire de l’émigration pendant la Révolution française. Vol. II. Р. 205.

2160

Подробнее см., например: Diesbach G. de. Op. cit. Р. 398–400.

2161

Lettres et instructions de Louis XVIII au comte de Saint-Priest. Р., 1845. Р. 26.

2162

Васильев А. А. Указ. соч. С. 320.

2163

Жан де Ла Рошфуко-Байер (La Rochefoucauld-Bayers) (1757–1834) — барон, кадровый офицер. В 1790 г. эмигрировал, воевал в армии Конде. Бригадный генерал (maréchal de camp) (1796). В 1797 г. был отправлен принцем в Санкт-Петербург для переговоров о судьбе армии Конде.

2164

Безбородко Александр Андреевич (1747–1799) — с 1780-х гг. фактический руководитель российской внешней политики, в 1797 г. назначен Павлом I канцлером и получил титул светлейшего князя Священной Римской империи.

2165

Великий Конде в 22 года получил под свое командование Северную армию, сражавшуюся с испанцами, над которыми одержал в 1643 г. блистательную победу при Рокруа.

2166

Saint-col1_0, comte de. Ор. cit. P. 174.

2167

Daudet E. Histoire de l’émigration pendant la Révolution française. Vol. II. Р. 213.

2168

См., например, его письмо герцогу де Бурбону от 2 (12) декабря 1797 г. в: Cretineau-Joly J. Histoire des trois derniers princes de la maison de Condé. Vol. 1. P 178–179.

2169

Копия с депеши га Витворта к лорду Гренвилю в Лондон от 6 (17) ноября 1797 г. // АВПРИ. Ф. 6. Секретнейшие дела (перлюстрации). Оп. 6/2. Д. 30. Л. 263–264.

2170

A.N. 34 АР 8. F. 9-10v. Полный текст письма см. в: Бовыкин Д. Ю. Эмигрантский корпус Конде на русской службе. Письмо Павла I принцу Конде (3 августа 1797 г.) // Россия и Франция XVIII–XX века. М., 2006. Вып. 7. С. 77–86.

2171

Agay F. de. Op. cit. Р. 39.

2172

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, November 15th, 1795 // TNA. FO 27/45. Маркиз Клод-Анри де Рувруа де Сен-Симон (Rouvroy de Saint Simon) (1743–1819) — кадровый военный, бригадный генерал (maréchal de camp) (1780), одно время находился на испанской службе, участвовал в Войне за независимость США.

2173

Подробнее см.: Погосян В. A. Указ. соч. С. 75; Extrait historique de la légion royale des Pyrénées, composée des émigrés français qui se trouvaient en Espagne en 1793, et formée par M. le Mis de Saint-Simon, pour le service de Sa Majesté Catholique; par un volontaire de ladite légion. Londres, 1818.

2174

Копия с депеши га Витворта к лорду Гренвилю в Лондон от 11 (22) августа 1797 г. // АВПРИ. Ф. 6. Секретнейшие дела (перлюстрации). Оп. 6/2. Д. 30. Л. 185 и след.

2175

Roi — Condé. Blankenburg, ce 17 septembre 1797 // Archives de Condé. Doc. 215.

2176

Подробнее см.: Щепкина E. M. Указ. соч.

2177

АВПРИ. Ф. 93. Сношения России с Францией. Оп. 93/2. 1795. Д. 111. Л. 2.

2178

История Европы. Т. 5. С. 83 (автор раздела А. В. Ревякин).

2179

См., например: Thiers A. Histoire de la Révolution française. T. II. Р. 474.

2180

Suretteau J.-R. Les élections de l’an VI et le «coup d’état du 22 floréal» (11 mai 1798). Р., 1971. Р. 449.

2181

Gainot B. 1799, un nouveau Jacobinisme? Р., 2001. Р. 113.

2182

Ibid. Р. 485–487.

2183

Жан-Франсуа Вовильер (1737–1801) — известный французский эллинист. В годы Революции отвечал в Парижской Коммуне за снабжение столицы продовольствием. При Термидоре и Директории пользовался репутацией «умеренного». После 18 фрюктидора нашёл убежище в Швейцарии, затем переехал в Россию.

2184

Камиль Журдан (1771–1821) — один из руководителей Лионского восстания против Конвента, эмигрант. В 1796 г. вернулся в Лион, в 1797 г. избран депутатом Совета пятисот. После 18 фрюктидора эмигрировал в Швейцарию.

2185

Durey М. Lord Grenville and the «Smoking gun». Р. 554–555.

2186

Durey М. Lord Grenville and the «Smoking gun». Р. 557–559.

2187

[Precy à Avaray]. 18 février 1798 // MAE. 594. F. 100-101v.

2188

Подробнее см.: Langeron R. Un conseiller secret de Louis XVIII: Royer-Collard. Р., 1956.

2189

Луи-Александр Бертье (1753–1815) — профессиональный военный, участник Войны за независимость США, полковник (1778). В годы Революции командовал подразделениями Национальной гвардии, бригадный генерал (maréchal de camp) (1792), начальник штаба Итальянской армии (1796).

2190

Подробнее см.: Bachelin А. Alexandre Berthier, prince et duc souverain de Neuchâtel, prince de Wagram, maréchal de France (1806). Neuchâtel, s.d. Р. 2–3. B.N.: 4-LN27-15146.

2191

Daudet Е. Louis XVIII et Bonaparte. Р. 668–669.

2192

Lettres du roi Louis XVIII, du Duc d’Angoulême et du duc de Berry (1792–1800) // Nouvelle revue rétrospective. 2ème série. 1902. Jan. — juin. Р. 121–123.

2193

Note pour Monsieur le Duc de Harcourt. 6 mai 1798 // МАЕ. 626. F. 254, 256.

2194

Rapport sur la situation des arrondissemens des Côtes-du-Nord, du Finistère et du Morbihan, au mois de Septembre 1798 // MAE. 626. F. 293-299v.

2195

Цит. по: Dugon Н. Op. cit. Р. 185.

2196

Ibid. Р. 189.

2197

[Thauvenay à Avaray]. Hambourg, ce 16 février 1798 // MAE. 594. F. 97.

2198

Огюст Шарбонье де Кранжеак принадлежал к старому французскому дворянству, с 1793 г. в эмиграции в Германии у семьи де Преси, своих родственников. Затем аббат вернулся в Париж, где выполнял различные поручения роялистов. См.: Biographie des hommes vivants. Р., 1816–1817. T. II. Р. 257.

2199

Dugon Н. Op. cit. Р. 184.

2200

[Antraigues au Roi. 12 mars] // MAE. 594. F. 145-146v.

2201

[Observations, de la main de Courvoisier, sur la lettre justificative d’Antraigues du 12 mars] // MAE. 594. F. 178–184.

2202

Клод Робержо (1752–1799) — до Революции кюре. В 1792 г. избран заместителем депутата Национального Конвента. В 1793 г. отказался от сана, затем был призван в качестве депутата. При Термидоре член Комитета общей безопасности, затем член Совета пятисот. В 1797 г. назначен на дипломатическую службу, был одним из французских представителей на Раштадском конгрессе, обсуждавшим разногласия между Францией, Пруссией и Австрией. В 1799 г. при попытке покинуть конгресс убит австрийцами.

2203

Copie du manuscrit de M. l’abbé Dumontet // MAE. 594. F. 64-72v.

2204

[Dossier Grandpré, officier du marine] // MAE. 594. F. 102-106v. Речь, пo всей видимости, идёт об авантюристе Луи Ойе де Гранпре (1761–1846), успевшем к тому времени побывать в Индии, на Маврикии, в английском плену (1793–1794), в армии Конде (1795). В 1797 г. ему чудом удалось скрыться от ареста в Париже. За столь удачное внедрение Людовик XVIII присвоил ему чин полковника и сделал графом. Подробнее см.: Lobligeois М. Louis Ohier de Grandpré (1761–1846) // Circulation des hommes et des idées à l’époque révolutionnaire. 130e congrès national des sociétés historiques et scientifiques, La Rochelle, 2005. Р. 113–120.

2205

Цит. пo: Durey M. Lord Grenville and the «Smoking gun». Р. 560ss.

2206

Цит. по: Ibid. Р. 566–567.

2207

Шильдер Н. К. Император Павел Первый. СПб., 1901. С. 406–407.

2208

Dugon H. Op. cit. P. 211.

2209

Mansel Ph. Louis XVIII. Guilgford, 1999. P. 122, 123.

2210

Biard M., Bourdin Ph., Marzagalli S. Op. cit. P. 176–177.

2211

Leuwers H. Un Juriste en Politique… P 115.

2212

Dupuy R. Le roi et la Contre-Révolution: de la chevauchée répressive au providentialisme réactionnaire // The French revolution and the creation of modem political culture. Oxford, 1988. Vol. 2. The political culture of the French Revolution. P. 201.

2213

Mercure britannique. 1799. Vol. III. № XXIII. 25 juillet. P. 441.

2214

Впрочем, эта война продолжалась недолго: после переворота 18 брюмера было заключено перемирие, а в январе 1800 г. подписан мир. Одной из его причин были те иллюзии, которые сохраняли роялисты в отношении Бонапарта.

2215

Манфред А. З. Наполеон Бонапарт. М., 1980. С. 235, 243.

2216

Явная отсылка к знаменитой книге Ж.-П. Марата «Цепи рабства» (1774).

2217

Обычная метафора в термидорианском дискурсе. «Корабль республики, — заявлял в октябре 1795 г. Камбасерес, — столько раз попадавший в бурю, уже коснулся берега. Революция совершена. (La Révolution est fait)». Цит. по: Miquel P. La Grande Révolution. Р., 1988. Р. 544.

2218

La Paix impossible // The National Archives. FO 95/6/4. Folio 927 French.

2219

Bertaud J.-Р. Op. cit. Р. 10.

2220

Уильям Уиндхэм (1750–1810) — английский государственный деятель, член парламента. Поначалу поддерживал Французскую революцию, но вскоре солидаризировался с Э. Бёрком и стал одним из рьяных её противников. В 1794–1801 гг. Secretary at War в кабинете Питта, то есть министр, занимавшийся организационными вопросами, связанными с ведением военных действий и формально подчинявшийся государственному секретарю по военным делам. Активно поддерживал французских эмигрантов, добиваясь для них субсидий и иной помощи (в частности, был среди организаторов Киберонской экспедиции). Считалось, что он занимается роялистским движением в северной и северо-западной Франции.

2221

Генри Дандас, 1-й виконт Мелвилл (1742–1811) — английский государственный деятель, в 1794–1801 гг. государственный секретарь по военным делам (War secretary) в правительстве своего друга Питта.

2222

Ehrman J. Op. cit. P. 221.

2223

Wagner M. La lutte contre la Révolution, impérialisme et balance des pouvoirs: les élites britanniques et la guerre contre la France révolutionnaire // La Contre-Révolution en Europe. Rennes, 2001. Р. 179.

2224

Цит. по: Ehrman J. Op. cit. Р. 223.

2225

Жан-Филипп де Франкто (Franquetot), шевалье де Куаньи (1743–1806). До Революции имел звание бригадного генерала (maréchal de camp), эмигрант. В 1800 г. временно вернулся во Францию, в 1801 г. был арестован.

2226

Dugon H. Op. cit. Р. 212.

2227

Эврё меж тем находится менее чем в сотне километров к западу от Парижа.

2228

Extrait des rapports secrets faits au ministère de la Police par les commissaires centraux et autres agents. En vendémiaire an 8 // MAE. 626. F. 145-145v.

2229

A.N. 589 AP 4.

2230

Имеется в виду труд Д. Юма «Англия под властью дома Стюартов».

2231

Mercure britannique. Londres, 1799. Vol. III. № XXIV. 10 Août. Р. 482.

2232

Шарль Луи Юге де Монтаран (Huguet de Montaran), граф де Семонвиль (1759–1839) — французский дипломат, в 1799 г. посол Франции в Гааге.

2233

Бартелеми Катрин Жубер (1769–1799) — записавшись в 1791 г. в армию волонтёром, Жубер быстро продвинулся по командной лестнице. Бригадный генерал (1795), дивизионный генерал (1796), он прославился в боях 1796–1797 гг. в Италии, помогал организовывать Батавскую республику и переворот в Пьемонте.

2234

Hyde de Neuville J. G. Op.cit. Р. 229–231.

2235

Lettres et instructions de Louis XVIII au comte de Saint-Priest. Р. 126.

2236

Ibid. Р. 101.

2237

Король цитирует слова д’Аварэ в письме, адресованном графу де Сен-При: Ibid. Р. 105.

2238

Антуан-Филипп дю Буа де Кур (du Bois des Cours), маркиз де Мэзонфор (1763–1827) — кавалерийский офицер, служил в драгунском полку Месье, капитан (1786). С 1791 г. в эмиграции. Воевал в армии Конде, получил звание полковника и Орден Св. Людовика. См.: Lainé PL. Archives généalogiques et historiques de la noblesse de France. Р., 1841. T. VII. Р. 14.

2239

Fauche-Borel L. de. Op. cit. Vol. 2. Ch. XV–XVI; Biographie universelle, ancienne et moderne. Supplément. Р., 1834. Vol. 57. Р. 197; Vaulabelle Ach. de. Histoire des deux restaurations jusqu’à l’avènement de Louis Philippe. 3ème éd. Р., 1855. T. l. P 31–33.

2240

См., например: Capefigue B. L’Europe pendant la Révolution française. Bruxelles, 1844. Р. 491.

2241

Gohier L.-J. Mémoires de Louis-Jérôme Gohier, président du Directoire, au 18 brumaire. Р., 1824. Vol. II. Р. 330.

2242

Barras Р. Op. cit. Р., 1896. Vol. III. Р. 496–507.

2243

Барроуз полагает, что Баррас действительно информировал коллег с первого же дня. См.: Burrows S. The émigrés and conspiracy in the French Revolution, 1789-99 // Conspiracy in the French Revolution / Ed. by PR. Campbell, Th. E. Kaiser and M. Linton. Manchester, 2007. P. 161.

2244

[Vezet à Avaray. 7 juin 1799] // MAE. 595. F. 257v. — 258.

2245

Edinbourgh le 11 9bre 1798 // A.N. 291 АР 1. Doss. 2. Sous-doss. 14. Lettres adressées à M. d’Aine.

2246

Dugon Н. Op. cit. Р. 203.

2247

Анн-Луи Кенго (Quengo) де Креноль (1734–1834). До Революции имел чин бригадного генерала (maréchal de camp), в 1791 г. эмигрировал и присоединился к армии Конде.

2248

Hyde de Neuville J. G. Op. cit. Р. 231ss; Watel F. Jean-Guilhaume Hyde de Neuville (1776–1857). Conspirateur et diplomate. Р., 1997. Р. 21–22.

2249

Louis Mallet à son père à Berne. Londres, 31 mars 1797 // Malouet P. V. Op. cit. Vol. 2. Р. 507.

2250

Daudet E. Louis XVIII et Bonaparte. P. 669–670.

2251

Vaublanc V. M. Op. cit. Vol. 2. Р. 397–398.

2252

Mémoires de M. de Bourienne, ministre d’État. Р., 1829. T. I. Р. 232. Небезынтересно, что в биографических справочниках обычно говорится иное: бригадный генерал Антуан-Жозеф-Мари Ла Валетт (1748–1823) незадолго до того не выполнил приказ Бонапарта, был отстранён от командования и прибыл в Париж искать справедливости. См., например: Brun-Durand J. Dictionnaire biographique et biblio-iconographique de la Drôme. Genève, 1970. Vol. I–II. Р. 383.

2253

Copie de pouvoir remis à M. de La Marre // 444 AP 1 Papiers d’abbé André (Delamare). Doc. 3.

2254

Copie des observation remises à M. de la Marre // Ibidem.

2255

Daudet E. Louis XVIII et Bonaparte. P. 667–668, 672.

2256

Ibid. P. 673–678.

2257

Projet d’adresse conformément aux instructions données à Monsieur par le Roi. De la main de Courvoisier // MAE. 608. E 79–87.

2258

Note d’Avaray. 9bre 1799 // МАЕ. 608. 1799. F. 28-31v, 32v.

2259

[Note de La Chaussé sur la situation en France] d’après les lettres de MM. Le Loureux, Bourmont et de Chatillon, du 16 novembre 1799 // MAE. 627. F. 70.

2260

Langlois Cl Le plébiscite de l’an VIII ou le coup d’état du 18 pluviôse an VIII // AHRF. 1972. Р. 398.

2261

[Note du 29 brumaire an VIII (20 9bre 1799) sur le coup d’état] // MAE. 627. F. 72–77.

2262

[Copie d’une lettre écrite de Brunswick au comte d’Artois le 26 9bre 1799] // MAE. 627. F. 83.

2263

Карл Мария Исидор Бенуа (1788–1855) — сын Карла IV Испанского.

2264

Цит. по: Daudet Е. Louis XVIII et Bonaparte. Р. 678.

2265

Кипарисовая ветвь считалась символом смерти и траура. Людовик XVIII явно намекает на расхожее клише времён переворота 18 брюмера, упомянутое, в частности, в речи Бонапарта: «Что сделали вы с той Францией, которую я оставил вам столь блистательной? Я оставил вам мир, а нахожу войну; я оставил вам победы, а нахожу неудачи […] Что сделали вы со ста тысячами французов, которых я знал, со всеми соратниками моей славы? Они мертвы». — Œuvres de Napoleon Bonaparte. Р., 1821. T. IV. Р. 164.

2266

Цит. по: Daudet Е. Louis XVIII et Bonaparte. Р. 679.

2267

Daudet Е. Louis XVIII et Bonaparte. Р. 679–682.

2268

Луи-Мари-Антуан-Огюст д’Андинье (1765–1857) — офицер военно-морского флота, участник Войны за независимость США. В 1791 г. эмигрировал, влился в ряды королевской армии. С 1795 г. один из лидеров шуанов, не раз выполнял роль связующего звена между ними и английским правительством. После переворота 18 брюмера отправлен шуанами для переговоров с Бонапартом. При Консульстве и Империи несколько раз находился в тюремном заключении.

2269

Подробнее см.: Hyde de Neuville J. G. Op. cit. Ch. VII; Mémoires du général d’Andigné. Р., 1900. T. 1. 1765–1800. Р. 416ss.

2270

Mémoires du général d’Andigné. P. 420.

2271

Hyde de Neuville J. G. Op. cit. P. 272.

2272

Цит. по: Daudet E. Louis XVIII et Bonaparte. P. 691.

2273

Boislisle J. de. L’abbé de Montesquiou // Annuaire, bulletin de la Société de l’histoire de France. 1927. Р. 224–261; Lemay Е. Н. Dictionnaire des Constituants 1789–1791. P., 1991. Vol. 2. Р. 686–687.

2274

До публикации Доде, сумевшего предложить весьма убедительный хронометраж событий, то, что ответ был получен спустя 9 месяцев после переворота, объясняли иначе: когда Наполеон ещё не был уверен в успехе, он готов был рассмотреть предложения Людовика XVIII, но ничего на них не отвечал, и лишь в конце VIII года решил положить конец неопределённости. См.: Bord G. Bonaparte, Louis XVIII, leurs relations // Revue de la Révolution. 1889. Vol. XI. Janvier. Р. 74.

2275

Daudet Е. Louis XVIII et Bonaparte. Р. 862ss.

2276

Au comte de Provence. Paris, 20 fructidor an VIII (7 septembre 1800) // Correspondance de Napoléon Ier: publiée par ordre de l’empereur Napoléon III. Р., 1861. Vol. VI. N 5090. Р. 454.

2277

Daudet Е. Louis XVIII et Bonaparte. Р. 864–865.

2278

Вариант: «Я не остался глух к бедам вашей семьи, и я с удовольствием узнал бы, что вы окружены всем, что может внести свой вклад в лёгкость и безмятежность вашего ухода на покой» (Histoire de France depuis gaulois jusqu’à la mort de Louis XVI, par Anquetil continuée par M. Léonard Gallois. Р., 1829. Vol. XIII. Р. 15–16). Ещё один вариант: «Я не остался глух к бедам вашей семьи. Я с удовольствием внёс бы свой вклад в то, чтобы их смягчить, и в безмятежность вашего ухода на покой». (Juste Th. Histoire populaire du Consulat, de l’Empire et de la restauration. Bruxelles, 1840. Р. 13). В середине XIX в. Капефиг объяснял это следующим образом. В первом черновике письма значилось: «Я не остался глух к бедам вашей семьи. Я с удовольствием узнал бы и охотно внёс бы свой вклад в обеспечение безмятежности вашего ухода на покой». Через несколько дней Бонапарт якобы изменил последний абзац на тот, что приводит «Histoire de France depuis gaulois…», снимая тем самым с себя какие бы то ни было обязательства. См.: Capefigue В. L’Europe pendant le Consulat et l’Empire de Napoléon. Bruxelles, 1840. Vol. I. Р. 250.

2279

Godechot J. Op. cit. Р. 181.

2280

Тарле Е. В. Указ. соч. С. 69.

2281

[Louis XVIII]. Les devoirs d’un roi // Feuilles d’histoire. 1909. Vol. 2. P. 221–234.

2282

Эти слова Людовик якобы сказал дофину на смертном одре, полностью фраза звучит следующим образом: «Я слишком любил войну; не подражайте мне ни в этом, ни в слишком больших тратах». — Mémoires secrets de Duelos // Collection des mémoires relatifs à l’histoire de la France. P., 1829. Vol. LXXVI. Р. 155.

2283

[Louis XVIII. Notes de lecture. Р. 24–47.

2284

Доде затруднился эти тексты идентифицировать, однако мне удалось их установить. Первый — адресованная французам прокламация времён Консульства, приуроченная к 14 июля. Она была издана отдельной брошюрой (Adresse aux français sur le quatorze Juillet. [S. 1., 1800]. La B. N., 8-LB43-100) и перепечатана в журнале Ж.-Г. Пелтье, знакомившего роялистов с тем, что происходило во Франции (Paris pendant l’année 1801. Par M. Peltier. Londres, 1801. Vol. XXXII. Р. 284–288). Хотя Национальная библиотека датирует её 1800 г., я всё же склонен относить её к 1801 г., как это делает Пелтье и ряд других более поздних изданий (см., например: Sainte-Chapelle P. Les ministres de la guerre pendant la révolution française. Р., 1837. Р. 196–201). Второй — книга о царствовании Людовика XVI (Soulavie J.-L. Mémoires historiques et politiques du règne de Louis XVI, depuis son mariage jusqu’à sa mort. Р., an X (1801). 6 vol).

2285

Réponse aux questions concernant le Etats généraux et la rédaction d’une chartre constitutionnelle // MAE. 608. 1799. F. 312v.

2286

Observations du Roi sur le précédent mémoire de M. de Saint-Priest // Lettres et instructions de Louis XVIII au comte de Saint-Priest. P. 83–84.

2287

Mémoire rédigé par le comte de Saint-Priest pour le Roi. 5 juin 1799 // Ibid. P. 67, 69.

2288

Observations du Roi… P. 81.

2289

Extrait d’une lettre écrite par le Roi à Monsieur pour lui servir d’instruction. Le 24 juillet 1799 // A.N. 444 AP 1. Doc. 7.

2290

Прочее устрою, когда приду (лат.). Цитата из Первого послания апостола Павла к коринфянам.

2291

Жан де Дьё-Реймон, де Буажелен де Кюсе (Boisgelin de Cucé) (1732–1804) — архиепископ Экса (1770), член Ассамблеи нотаблей (1787), депутат Генеральных штатов от духовенства, проголосовавший за отмену привилегий первого сословия, видный оратор, монаршьен. С 1792 г. в эмиграции, один из лидеров духовенства.

2292

Á S. M. Louis XVIII. Londres, 23 mars 1798 // Malouet P. V. Op. cit. Vol. 2. Р. 524.

2293

Жером-Мари Шампьон де Сисе (Champion de Cicé) (1735–1810) — епископ Родеза (1770), архиепископ Бордо (1781), депутат Генеральных штатов и хранитель печати в 1789–1790 гг.

2294

Griffiths R. Op. cit. P. 191.

2295

Жан-Сифрен Мори (1746–1817) — член Французской академии (1785), депутат от первого сословия в Генеральных штатах, один из постоянных ораторов. Не одобрил Конституцию 1791 года, с того же года в эмиграции. Архиепископ Никейский in partibus (1792), кардинал (1794), в 1796 г. посредник в переговорах между Людовиком XVIII и Пием VI. См.: Lemay Е. Н. Op. cit. Vol. 2. P. 647–648.

2296

Venise, 17 9bre 1798 // 419 АР 1. Lettres du cardinal Maury adressées au Comte d’Antraigues.

2297

Mercure britannique. 1799. Vol. III. № XXIII. 25 juillet. Р. 422–432. Этот журнал расходился чрезвычайно широко: его читали эмигранты, его анализировали при европейских дворах и даже тайно доставляли во Францию. К тому же издание имело французскую, английскую, итальянскую и португальскую версии. См.: Pestel F. Ор. cit. P. 21.

2298

Mallet du Pan J. Mémoires et correspondance de Mallet du Pan… Vol. 2. Р. 403.

2299

Мэнсел связывает это с тем, что «характер Людовика как умного, реалистичного, миролюбивого, мягкого, спокойного и все более умеренного принца, завоевал ему определенное уважение, по крайней мере в политическом мире» (Mansel Ph. Louis XVIII. P. 135). Однако в таком случае это уважение должно было быть завоёвано уже в 1798 г. Пестель объясняет сближение между роялистами и монаршьенами иначе — «кардинальными переменами международного положения Республики», то есть успехом армий коалиции (Pestel F. Op. cit. P. 21). Но, если следовать этой логике, то когда успехи роялистов и поддерживающих их армий были не столь велики, Людовик XVIII союзников отталкивал, а как только они стали брать верх, начал их искать.

2300

Mercure britannique. Londres, 1799. Vol. III. № XXIV. 10 Août. Р. 470–491.

2301

В лес дров не носи (лат.). Неполная цитата из «Сатир» Горация (Horat. Sat. 1, 10, 34): «Безумец! В Греции много поэтов. Толпу их умножить собою — То же, что в рощу дров наносить, ничуть не умнее!» (пер. М. Дмитриева).

2302

Подробнее см.: Бовыкин Д. Ю. «Я думаю по-иному…» Людовик XVIII и конституционные монархисты (1795–1799) // Европа. Международный альманах. Тюмень, 2005. Вып. 5. С. 101–113.

2303

Aperçu des Moyens les plus propres à accélérer & à consolidé le rétablissement de la Monarchie en France. Juillet 1799. [Attribué à Malouet] // MAE. 595. F. 355-393v.

2304

Analyse d’une lettre de M. l’Archevêque de Bordeaux à M. Le Comte de St. Priest du 9 aoust 1799 // MAE. 608. F. 13-13v.

2305

Copie des observations de M. Le Cte de S^1. Priest sur la lettre de M. l’arch de Bordeaux du 9 aoust 1799 // Ibid. F. 39–40.

2306

Цит. по: Griffiths R. Op. cit. P. 194.

2307

Copie des observations de M. de St Priest sur les projets de déclaration envoyée par M. l’arch de Bordeaux le 16 7bre 1799. De la main de Courvoisier // MAE. 608. F. 41.

2308

Observations sur le projet de Déclaration envoyé par Mr l’Archevêque de Bordeaux // Ibid. F. 50-53v.

2309

Observations du Roi… P. 78–87.

2310

[Note d’Avaray] // MAE. 608. F. 54v.

2311

Note d’Avaray. 28 7bre 1799 // Ibid. F. 35-35v.

2312

Note d’Avaray. 16 9bre 1799 // Ibid. F. 28-31v.

2313

[Note d’Avaray] // Ibid. F. 54v.

2314

Цит. по: Griffiths R. Op. cit. P. 194.

2315

[Lettre de Louis XVIII, 27 juin 1799] // A.N. 589 AP 4.

2316

См., в частности: Observations sur les articles 14 et 15 du projet des let[tres] pat[entes]. De la main de Courvoisier // MAE. 608. F. 43 et suiv.

2317

Помимо уже упомянутых, речь шла и о данной 25 июня 1799 года инструкции Людовика XVIII его агентам во Франции. См.: Instruction du Roy pour les agents de sa Majesté // Dugon Н. Op. cit. Р. 340–346.

2318

Подробнее см.: Бовыкин Д. Ю. «Ничего не забыли и многому научились…»: проекты реставрации монархии в 1799 г. // Французский ежегодник. 2005. М., 2005. С. 223–258.

2319

Réponse aux questions concernant les Etats généraux et la rédaction d’une chartre constitutionnelle // MAE. 608. F. 306v. — 315.

2320

Projet d’adresse conformément aux instructions données à Monsieur par le Roi. De la main de Courvoisier // Ibid. F. 79–87; Projet d’adresse. De la main de Courvoisier // Ibid. F. 88-96v.

2321

Projet d’adresse conformément aux instructions… F. 79.

2322

Хотя выражение «monarchie tempérée» чаще всего обозначало конституционную монархию, оно употреблялось и в других значениях. О способах «умерить» правление одного, в частности, немало рассуждал Монтескье (см. например: Монтескье Ш. Избранные произведения. М., 1955. С. 294, 302), и речь шла не только о конституции. Встречалось это словосочетание и в роялистских памфлетах. «Франция — монархия, — писал в 1792 г. один из бывших парламентских магистратов, — поэтому хотят возродить древнюю французскую Конституцию; но это Монархия, умеренная законами» (Développement des principes fondamentaux de la monarchie françoise. S. 1., 1795).

2323

Projet d’adresse. F. 81.

2324

Ibid. F. 91.

2325

Эдуард Кок (1552–1634) — английский юрист и политик, автор четырёхтомного труда «Институции законов Англии» («Institutes of the Lawes оf England»).

2326

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, August 12th, 1795 // TNA. FO 27/45.

2327

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, October 18th, 1795 // TNA. FO 27/45.

2328

Cosandey F., Descimon R. L’absolutisme en France. Histoire et historiographie. P., 2002. P. 60.

2329

Premières instructions générales à М. le Comte de Moustier. F. 108v.

2330

См., например: Santi M. L. de. Op. cit. Р. 95–96.

2331

Note particulière du Roi adressée à Mr le Prince de Condé // Dugon Н. Op. cit. Р. 314–317. Дюгон датирует это письмо 5 апреля 1797 г. — здесь явная опечатка в годе, поскольку в тексте книги об этом послании говорится там же, где рассказывается о весне 1796 г. Доде цитирует начало данного документа, связывая его с заседанием королевского Совета 20 марта 1796 г. См.: Daudet E. Histoire de l’émigration pendant la Révolution française. Vol. I. Р. 346.

2332

В очень интересном выступлении на коллоквиуме «Французская революция и создание современной политической культуры» Д. Рише попытался доказать, что теория власти не была статичной, постоянно видоизменялась, подстраиваясь под текущие обстоятельства. Фактически в ней не было аксиом, она находилась в постоянном развитии, что в итоге позволило ему заявить: «Депутаты Учредительного собрания не были могильщиками Старого порядка. Они были исполнителями его воли по завещанию» (Richet D. La monarchie au travail sur elle-même? // The French révolution and the création of modern political culture. Oxford, 1987. Vol. 1. The Political culture of the Old Régime. Р. 38). Очевидно, для Людовика XVIII это было не так.

2333

Exposé par avant-propos. Aoust 1797 // МАЕ. 617. F. 69–85.

2334

De la constitution du Royaume de France, par M. de Courvoisier // MAE. 618.

2335

Сочинение анонимное и традиционно приписывается Луи де Барентену де Моншалю (Barentin de Montchal) — брату одного из последних хранителей печати Людовика XVI, офицеру, участнику Семилетней войны, воевавшему в эмиграции под знамёнами принца Конде. Мишо, тем не менее, утверждает (и с его аргументами можно согласиться), что его автор уже упоминавшийся ранее барон де Монтион. См.: Biographie universelle ancienne et moderne / Sous la dir. de L. G. Michaud. P., 1821. T. XXX. Р. 47–50.

2336

Rapport fait à sa majesté Louis XVIII. Constance, 1796. Р. 20–23.

2337

Premières instructions générales à M. le Comte de Moustier. F. 110v.

2338

[Louis XVIII. Les devoirs d’un roi. Р. 229.

2339

Кто сопротивляется установлениям, тот сопротивляется Богу (лат.). Как ни странно, Людовик, имевший вкус к цитированию, искажает цитату из послания апостола Павла римлянам, где говорилось: «qui resistit potestati, Dei ordinationi resistit» («противящийся власти противится Божьему установлению»).

2340

[Louis XVIII. Les devoirs d’un roi. Р. 230.

2341

Ibid. P. 232.

2342

Réponse aux questions concernant les Etats généraux… F. 314v.

2343

Lettres du roi Louis XVIII, du Duc d’Angoulême et du duc de Berry (1792–1800). P. 123.

2344

Цит. по: Daudet E. Autour d’un mariage princier. Vol. 25. P. 405.

2345

Ibid. P. 406.

2346

Projet d’ordonnance portent rétablissement de la monarchie. 1799 // MAE. 608. F. 126v.

2347

Projet d’adresse. De la main de Courvoisier. F. 90.

2348

История в энциклопедии Дидро и д’Аламбера. Л., 1978. С. 190, 191.

2349

Richet D. La France moderne: l’esprit des institutions. P., 1973. Р. 155–156.

2350

Подробнее о дискуссиях на эту тему вокруг реформы Мопу см.: Пименова Л. А. Власть монарха абсолютна, но не произвольна: Людовик XVI и парламенты в 1774 г. // Французский ежегодник. 2005. М., 2005. С. 195–222.

2351

По крайней мере, об этом говорил ещё Тюрго в обращении к Людовику XVI. См.: Ковалевский М. М. Происхождение современной демократии. СПб., 1912. T. 1. С. 585.

2352

Réponse aux questions concernant les Etats généraux… F. 313v. — 314.

2353

Ibid. F. 315.

2354

Mémoire rédigé par le comte de Saint-Priest pour le Roi. 5 juin 1799. P. 64–65.

2355

Observations du Roi… P. 81.

2356

Ibid. P. 84–85.

2357

Любопытно, что для историков французского конституционализма все эти идеи остаются по большей части неизвестными. Так, например, П. Розанваллон отмечает, что «конституционную историю этого периода [1789–1814 гг.] ещё предстоит изучить» (Rosanvallon P. La monarchie impossible. Les Chartes de 1814 et de 1830. Р., 1994. Р. 8). В результате Хартия 1814 года лишается своей богатой предыстории, вследствие чего многие исследователи воспринимают её как навязанную Людовику XVIII, стремившемуся реставрировать Старый порядок.

2358

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, September 27th, 1795 // TNA. FO 27/45.

2359

Instruction aux agents principaux de Sa Majesté // Dugon M. Op. cit. Р. 300–301.

2360

Ibid. Р. 302. Любопытно, что в инструкции графу де Мустье в этом процессе Генеральные штаты не участвовали, и парламенты рассматривали лишь законы, предложенные королём. См.: Premières instructions générales à M. le Comte de Moutier. F. 110v.

2361

Secondes instructions générales données par le Roi à Mr. R 309.

2362

Note particulière du Roi adressée à Mr le Prince de Condé.

2363

На фоне роста интереса к истории во второй половине XVIII в. и особенно во время Революции эти ассамблеи, казалось бы, давно забытых времён были на слуху (см., например: Lézardière М.-С.-Р. R. de. Théorie des loix politiques de la monarchie françoise. Р., 1792. T. 3. Ch. XV). Не случайно Наполеон в 1815 г. повелел собрать Майское поле для провозглашения Дополнительного акта к конституциям Империи.

2364

См., например: [Louis XVIII]. Les devoirs d’un roi. Р. 231.

2365

Instruction du Roy pour les agents de sa Majesté. Р. 346.

2366

Projet d’adresse conformément aux instructions… F. 81v.

2367

Projet d’ordonnance portent rétablissement de la monarchie. F. 126v.

2368

Projet d’adresse. F. 91v.

2369

Projet d’ordonnance portent rétablissement de la monarchie. F. 126v.

2370

Projet d’adresse. F. 95.

2371

Projet d’ordonnance portent rétablissement de la monarchie. F. 126v — 127.

2372

Réponse aux questions concernant les Etats généraux… F. 313v.

2373

Ibid. F. 306.

2374

Ibid. F. 310v.

2375

Réponse aux questions concernant les Etats généraux… F. 310v — 311.

2376

Ibid. F. 311.

2377

Ibidem.

2378

Ibid. F. 312 et suiv.

2379

Ibid. F. 313.

2380

Observations du Roi… Р. 79–80.

2381

По собственному побуждению, без влияния извне (лат.).

2382

Observations du Roi… R 82.

2383

Analyse d’une lettre de M. l’Archevêque de Bordeaux… F. 13v.

2384

Aperçu des Moyens les plus propres… F. 359.

2385

Note d’Avaray. 16 9bre 1799 // Ibid. F. 29.

2386

Premières instructions générales à M. le Comte de Moustier. E 109v.

2387

Aperçu des Moyens les plus propres… F. 360v — 361v.

2388

A.N. 444 AP 1.

2389

Projet d’ordonnance portent rétablissement de la monarchie. F. 125v.

2390

[Louis XVIII]. Notes de lecture. P. 27.

2391

Verona, August 12th, 1795 // TNA. FO 27/45.

2392

Analyse d’une lettre de M. l’Archevêque de Bordeaux… F. 13.

2393

Projet d’adresse conformément aux instructions… F. 83v.

2394

Observations sur les articles 14 et 15 du projet des let[très] pat[entes]. F. 44.

2395

[Louis XVIII]. Notes de lecture. P. 28.

2396

Extrait d’une lettre écrite par le Roi à Monsieur…

2397

Архиепископ Бордо также был с ним согласен. Analyse d’une lettre de M. l’Archevêque de Bordeaux… F. 13.

2398

Projet d’adresse conformément aux instructions… F. 83.

2399

Mémoire concernant l’impôt // MAE. 608. F. 247-247v.

2400

Mémoire sur l’administration des Provinces et des Finances // MAE. 608. F. 223.

2401

Mémoire concernant l’impôt. F. 246–249.

2402

Premières instructions générales à M. le Comte de Moustiers F. 110v.

2403

Ibid. F. 111v.

2404

Papiers saisis à Bareuth… P. 14.

2405

Projet d’instruction du Roi à Monsieur, comte d’Artois, au cas où il arriverait en France comme précurseur de Sa Majesté. 5 juin 1799 // Lettres et instructions de Louis XVIII au comte de Saint-Priest. P. 77.

2406

Analyse d’un projet de la déclaration envoyé par M. l’arch de Bordeaux. 16 7bre 1799 // MAE. 608. F. 15–16.

2407

Observations sur le projet de Déclaration envoyé par Mr l’Archevêque de Bordeaux. F. 52v.

2408

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, September 27th, 1795 // TNA. FO 27/45.

2409

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, August 12th, 1795 // TNA. FO 27/45.

2410

Projet d’édit portant suppression des intérêts échus pendant les troubles // MAE. 608. F. 144; Projet d’édit concernant les prescriptions qui ont couru pendant la durée des troubles // Ibid. F. 146.

2411

Observations // Ibid. F. 144v. — 145v.

2412

Secondes instructions générales données par le Roi à Mr // Dugon H. Op. cit. P. 310.

2413

De la Charte Constitutionnelle. F. 43v.

2414

Le Roi à Pichegru. Riegel, le 24 Mai 1796 // MAE. 589. F. 160v.

2415

Extrait d’une lettre écrite par le Roi à Monsieur…

2416

Aperçu des Moyens les plus propres… F. 362v — 363.

2417

Analyse d’une lettre de M. l’Archevêque de Bordeaux… F. 13v.

2418

Projet d’adresse conformément aux instructions… F. 83v.

2419

Projet d’adresse conformément aux instructions… F. 84.

2420

Ibidem.

2421

Instruction du Roy pour les agents de sa Majesté. Р. 345.

2422

Projet d’adresse. F. 94v — 95. Только одной категории собственников компенсации не полагалось ни при каких условиях — иностранцам.

2423

[Vezet à Avaray. 7 juin 1799] // MAE. 595. F. 257.

2424

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, November 15th, 1795 // TNA. FO 27/45.

2425

Secondes instructions générales données par le Roi à Mr // Dugon H. Op. cit. P. 307–312.

2426

Premières instructions générales à M. le Comte de Moustiers. F. 110v.

2427

Secondes instructions générales données par le Roi à Mr. P. 309.

2428

[Louis XVIII]. Les devoirs d’un roi. P. 231.

2429

Analyse d’une lettre de M. l’Archevêque de Bordeaux… F. 13.

2430

Aperçu des Moyens les plus propres… F. 356v.

2431

Extrait d’une lettre écrite par le Roi à Monsieur…

2432

Projet d’adresse conformément aux instructions… F. 82v. Об этом же говорилось и в: Projet de déclaration portant rétablissement provisoire de l’administration publique // MAE. 608. F. 147–148.

2433

Réponse aux questions concernant les Etats généraux… F. 307v.

2434

Mémoire rédigé par le comte de Saint-Priest pour le Roi. 5 juin 1799. P. 69.

2435

Instruction du Roy pour les agents de sa Majesté. P. 344.

2436

Projet d’adresse conformément aux instructions… F. 82v — 83.

2437

Dugon H. Ор. cit. Р. 77.

2438

Projet de déclaration concernant les offices qui ont été liquidés // MAE. 608. F. 138.

2439

Дело ещё остается спорным (лат.).

2440

[Louis XVIII]. Notes de lecture. Р. 27.

2441

Mémoire sur l’administration des Provinces et des Finances // MAE. 608. F. 229v — 230.

2442

Mémoire rédigé par le comte de Saint-Priest pour le Roi. 5 juin 1799. Р. 71.

2443

Mémoire sur l’administration des Provinces et des Finances. F. 223v., 229.

2444

«Вот тебе и реформа! — восклицал в мемуарах уязвлённый маркиз де Бутийе. — Я выехал из Франции бригадным генералом, а в Кобленце оказался лишь полковником». — Maricourt А. de. Ор. cit. Р. 338.

2445

Полный список см. в: Ecquevilly A.-F.-H., marquis de. Ор. cit. Vol. 2. Р. 181–182.

2446

Sorel A. L’Europe et la Révolution française. Vol. 4. Р. 411.

2447

Extrait d’une lettre écrite par le Roi à Monsieur… Это же предлагал и Малуэ. Aperçu des Moyens les plus propres… F. 377v — 378.

2448

Все трое принадлежали к титулованному дворянству и были видными военачальниками времен Людовика XIV. Под Конде здесь имелся в виду Людовик II Бурбон. Анри де Ла Тур д’Овернь, виконт де Тюренн (1611–1675) и Франсуа Анри де Монморанси-Бутвиль, герцог Люксембургский (1628–1695) стали маршалами Франции.

2449

Все трое — военачальники, выслужившиеся из низов: генерал Франсуа де Шевер (Chevert) (1695–1769) начинал службу простым солдатом, маршал Франции Николя де Катина (Catinat) (1637–1712) был славен тем, что продвигался исключительно благодаря своим достоинствам, а маршал Франции Абраам Фабер (Fabert) (1599–1662), также прошедший все ступени карьерной лестницы, был дворянином лишь во втором поколении.

2450

Projet d’adresse conformément aux instructions… F. 84v — 85.

2451

Projet d’édit concernant l’armée // МАЕ. 608. F. 149-149v.

2452

Прежде всего, речь шла о королевском эдикте 1781 г., разрешающем занимать офицерские должности лишь тем, кто может подтвердить свое дворянское происхождение в четвертом поколении.

2453

Réponse aux questions concernant les Etats généraux… F. 309v.

2454

Observations sur les articles 14 et 15 du projet des let[tres] pat[entes]. E 44v — 45v.

2455

Projet d’ordonnance portent rétablissement de la monarchie. F. 124v — 125.

2456

Projet de déclaration portent rétablissement provisoire de l’ordre judiciaire // MAE. 608. F. 136 et suiv.

2457

Projet d’édit portant confirmation des actes publics qui ont été fait pendant les troubles // Ibid. F. 140-142v.

2458

Roi — Condé. Vérone, ce 19 Juillet 1795 // Archives de Condé. Doc. 128.

2459

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, August 12th, 1795 // TNA. FO 27/45.

2460

The Correspondence of the Right Honourable William Wickham… Vol. 1. P. 181.

2461

Цит. по: Daudet E. Autour d’un mariage princier. P. 839.

2462

Santi M. L. de. Op. cit. P. 95–96.

2463

Premieres instructions générales à M. le Comte de Moutier. F. 108.

2464

Le Roi à Pichegru. Riegel, le 24 Mai 1796 // MAE. 589. F. 160-160v.

2465

[Louis XVIII]. Les devoirs d’un roi. P. 226–226.

2466

Instruction pour mes agents. 29 avril 1799 // Dugon H. Op. cit. P. 339.

2467

A.N. 589 AP 4.

2468

Aperçu des Moyens les plus propres… F. 365-365v.

2469

[Montyon à Saint-Priest, 14 juin 1799] // MAE. 617. F. 138; [Montyon à Saint-Priest, 29 octobre 1799] // Ibid. F. 162 et suiv.

2470

[Note attribuée à Saint-Priest]. De la main de Courvoisier // MAE. 608. F. 49.

2471

Extrait d’une lettre écrite par le Roi à Monsieur…

2472

Projet d’adresse. F. 89-89v.

2473

Ibid. F. 89.

2474

Projet de préambule de l’Amnistie dans le cas ou le rétablissement du Roi serait l’ouvrage de Buonaparte ou d’ailleurs Sa majesté avait promis une amnistie générale et sans exception // MAE. 608. F. 120.

2475

Projet d’instruction du Roi à Monsieur, comte d’Artois. Р. 76–77.

2476

Ordonnance portant amnistie // MAE. 608. F. 121. Любопытно, что весьма схожая лексика — и по аналогичному поводу — была использована четырьмя годами раньше, когда Конвент обсуждал закон об амнистии. Логика этого акта также весьма напоминала логику Людовика XVIII: если король хотел начать свое царствование с примирения французов, то Конвент стремился оставить мир и согласие после себя (было даже высказано предложение об отмене смертной казни). Предлагая декрет об амнистии, депутат Боден говорил и о том, что необходимо при помощи амнистии оставить в прошлом эпоху, когда Францию раздирала вражда различных группировок, и о том, что ряд преступлений (таких как участие в восстании. См.: 13 вандемьера IV года, которое Конвент трактовал как роялистское) не заслуживает прощения. Moniteur. Vol. 26. P. 301 et suiv.

2477

Observations sur l’ordonnance portant l’amnistie // MAE. 608. F. 151.

2478

Ordonnance portant amnistie // MAE. 608. F. 121 — 121v.

2479

Projet d’ordonnance portent rétablissement de la monarchie. F. 125v — 126.

2480

Подробнее об этой тенденции см.: Бачко Б. Указ. соч. С. 248 и след.

2481

Projet d’ordonnance portent rétablissement de la monarchie. F. 126-126v.

2482

Projet de déclaration portent rétablissement provisoire de l’ordre judiciaire. F. 136.

2483

Projet de déclaration portant rétablissement provisoire de l’administration publique. F. 147v.

2484

[Louis XVIII]. Réflexions historiques sur Marie-Antoinette. Р. 242.

2485

[Louis XVIII]. Notes de lecture. P. 26.

2486

[Note d’Avaray]. F. 54-54v.

2487

Манфред А. З. Указ. соч. С. 203.

2488

Projet de préambule de l’Amnistie. F. 120.

2489

Manifeste de l’armée chrétienne et royale au peuple français. S. l., 1793.

2490

Collectio brévium atque instructionum sanctae sedis apostolicae de calamitatibus eccleiae gallicanae. S. 1., 1797. T. 2. P. 158–163.

2491

Pelletier G. Rome et la Révolution française. La théologie politique et la politique du Saint-Siège devant la Révolution française (1789–1799). Rome, 2013. P. 419–420.

2492

Brefs et instructions de notre Saint Père le Pape Pie VI: publiés depuis 1790 jusqu’en 1796. Rome, 1797. T. 2. P. 473–489.

2493

Ibid. P. 489–491.

2494

Ibid. P. 491–495.

2495

Ibid. P. 499–509.

2496

Подробнее см.: Pelletier G. Op. cit. Ch. XIX. Été 1793–1795: lenteurs diplomatiques et discrétion à l’égard de la France.

2497

В теории ранее они должны были его получать, хотя в реальности в 1793–1794 гг. этого зачастую не происходило. Впрочем, данный вопрос термидорианский Конвент решил ещё до принятия декрета, 18 сентября 1794 г.: и по идеологическим, и по финансовым соображениям решено было отказаться от уплаты жалования священникам.

2498

См. текст декрета в: Moniteur. Vol. 23. P. 527–528.

2499

Олар А. Указ. соч. С. 649.

2500

Эта тенденция была доминирующей, однако часть людей, особенно бывшие активисты народных обществ и государственные функционеры, не могла мгновенно перестроиться и реагировала на смену правительственного курса с запозданием. Так, например, комиссар Директории в одном из кантонов Финистера заявлял: «Расписаться в ненависти к королевской власти означает расписаться в ненависти к королю, старшему сыну церкви, и священникам; это означает подписать отказ от бога и его церкви». — Crétineau-Joly J. Histoire de la Vendée militaire. Cholet, 1994. Vol. III. Р. 569–570.

2501

Цит. по: Олар А. Указ. соч. С. 651.

2502

Moniteur. Vol. 24. P. 592.

2503

Moniteur. Vol. 26. Р. 72, 78–80.

2504

Подробнее см.: Plongeron B. Soumission aux lois de la République? La fin d’un consensus politique parmi les évêques émigrés (1795–1802) // Religion et Révolution. Р., 1994. Р. 171–181.

2505

Louis XVIII. Déclaration de Louis XVIII, Roi de France et de Navarre à ses sujets.

2506

Небезынтересно, что в одном из первых набросков Декларации эти слова выглядели по-другому: «Те служители Бога мира, которые не избежали неистовства гонителей и топоров палачей [зачеркнуто „кинжалов убийц“. — Д. Б.]…» (МАЕ. 588. 1790–1795. F. 258v.). На мой взгляд, в окончательном тексте Людовик, в принципе, стремился не сгущать краски более необходимого.

2507

Олар А. Указ. соч. С. 654.

2508

Note de Grenville à Harcourt [Note de Grenville à Harcourt sur la reconnaissance de Louis XVIII, 22 juin]. F. 87.

2509

Premières instructions générales à M. le Comte de Moustiers. Vérone, le 20 mars 1796 // MAE. 625. 1796. F. 109.

2510

Ibid. F. 111.

2511

В отличие от второго сословия, первое эмигрировало, подчиняясь принципиально иной логике событий. В 1789 г. его эмиграция весьма незначительна, да и в 1791 г., после введения гражданского устройства, за границу отправились в основном епископы. Основная волна эмиграции клира началась позже, после декрета от 26 августа 1792 г., предписывавшего священникам до 60 лет, не принесшим клятву, покинуть территорию республики; многие были высланы насильно. См.: Gomis S. Les écrits du «for privé» du clergé émigré // AHRF. 2009. № 335. Р. 188.

2512

Latreille C. Op. cit. P. 164.

2513

Ibid. P. 167.

2514

[Asseline J.-R.] Avis concernant l’exercice du Saint ministère dans les circonstances présentes. [S.l., 1795] B.N. 8-LD4-8416.

2515

Ibid. P. 26–27.

2516

А.N. 198 АР 8. Papiers de duc de La Fare.

2517

Latreille С. Ор. cit. Р. 170–173. Автор видит в том, что епископы разослали пастве собственные послания, а не переправили в диоцезы мемуар короля, стремление не допустить вмешательства монарха в религиозные дела, но на чём основано это мнение, не очень понятно.

2518

МАЕ. 589. 1796. F. 101.

2519

Ibid. F. 118.

2520

Ibid. F. 442. Подробнее см.: Pelletier G. Op. cit. Ch. XX.

2521

Latreille С. Ор. cit. Р. 257–258.

2522

Исследования показывают, отмечает С. Гомис, что многие клирики выступали не столько за Революцию или против неё, не столько за республику или монархию, сколько стремились к политической стабильности и установлению такого режима, который не будет препятствовать отправлению культа. См.: Gomis S. Ор. cit. Р. 200.

2523

Ibid. Р. 258–259.

2524

Secondes instructions générales données par le Roi à Mr // Dugon Н. Op. cit. Р. 311.

2525

Примечание автора мемуара: «В этом надзоре сложно переусердствовать, поскольку именно священники наносили религии наибольший вред: Янсений, Молина, Лютер, Кальвин, Талейран […]».

2526

De la Charte Constitutionnelle. Mars 1797 // MAE. 617. 1797–1805. F. 28v — 29v.

2527

Разумеется, речь шла не о Конституции III года Республики, а о фундаментальных законах французской монархии.

2528

Louis XVIII aux François. S.l., s.d. Р. 2–3 // MAE. 626. 1796–1798.

2529

Fauchois Y. Révolution française, religion et logique de l’État // Archives de sciences sociales des religions. 1988. N 66/1. Р. 20.

2530

Dugon Н. Op. cit. Р. 124.

2531

Plan d’une société religieuse. Pour l’éducation de la jeunesse et les Missions. [Июнь 1797 г.] // A.N. 198 AP 8. Papiers de duc de La Fare.

2532

Réflexions sur le plan proposé. [Mission des évêques] // MAE. 593. Novembre-décembre 1797. F. 78.

2533

Цит. по: Sicard A. L’ancien clergé de France. Р., 1903. Vol. III. Les Évêques pendant la Révolution, de l’exil au Concordat. Р. 483–484.

2534

Цит. по: Latreille С. Op. cit. Р. 261; Dugon Я. Op. cit. Р. 126.

2535

Réflexions sur le plan proposé. [Mission des évêques]. F. 78–82.

2536

20 juin 1797. Цит. по: Bryé B. de. Consciences épiscopales en exil (1789–1814): A travers la correspondance de Mgr de La Fare, évêque de Nancy. P., 2005. Р. 291.

2537

Так, нам известно, что накануне отъезда из Бланкенбурга у него была встреча с архиепископом Реймским и епископом Булони. См.: From abbé Edgeworth to the Right Rev. Dr. Moylan, Cork, Ireland. Mittau en Courlande, 24th May, 1798 // Letters from the Abbé Edgeworth to his friends: written between the years 1777 and 1807. L, 1818. P. 127.

2538

Prêtres du Diocèse de Nanci. Nanci. Juin 1797 // A.N. 198 AP 8. Papiers de duc de La Fare.

2539

Олар A. Цит. соч. С. 650–651.

2540

Скорее всего, имеются в виду и те, кто приносил присягу несколько раньше — с декабря 1790 г. А 1792 г. выбран в качестве рубежного, потому что 26 августа 1792 г. был принят декрет, объявлявший неприсягнувших священников врагами государства и приговаривавший их к депортации, а в случае уклонения — к тюремному заключению.

2541

То есть в период наиболее суровых гонений против церкви, включая политику дехристианизации. Хотя и присяга в те годы нередко оказывалась слабой защитой от репрессий.

2542

Впоследствии к этим трем группам добавились ещё и те священники, которые в соответствии с законом от 19 фрюктидора V года (5 сентября 1797 г.) принесли присягу «в ненависти к королевской власти и анархии и в преданности республике и Конституции III года».

2543

Малуэ употребляет даже словосочетание «старое и новое духовенство». См.: Mercure britannique. 1799. Vol. 3. № XXIII. 25 juillet 1799. Р. 426.

2544

Note de La Chapelle au Roi, 29 janvier // MAE. 594. 1798. F. 42-49v.

2545

МАЕ. 617. 1797–1805. F. 74–74ѵ.

2546

Ibid. F. 77v — 78.

2547

Ibid. F. 79v.

2548

Ibid. F. 80v.

2549

[Louis XVIII]. Les devoirs d’un roi.

2550

Франсуа, герцог де Вильруа, маршал Франции (1644–1730), сын воспитателя Людовика XIV.

2551

[Asseline J.-R.]. Instruction sur les atteintes portées à la religion, donnée en 1798, au nom de tous les évêques de France, sortis du royaume par suite de la constitution civile du clergé. Besançon, 1819. Rééd.

2552

Aperçu des Moyens les plus propres à accélérer & à consolidé le rétablissement de la Monarchie en France. Juillet 1799. [Attribué à Malouet]. MAE. 595. 1799. F. 363v.

2553

Несмотря на то что автор употребляет сочетание «salut public», данный перевод все же кажется мне более корректным, чем «общественное спасение».

2554

Aperçu des Moyens les plus propres à accélérer & à consolidé le rétablissement de la Monarchie en France. F. 363v — 364.

2555

Причем автор четко осознавал: если объявить о восстановлении десятины на том этапе, когда королевская власть ещё не будет установлена на всей территории страны, это оттолкнет народ от монархии. Ibid. F. 356.

2556

Ibid. F. 364-364v.

2557

Ibid. F. 364v.

2558

Aperçu des Moyens les plus propres à accélérer & à consolidé le rétablissement de la Monarchie en France. F. 402-402v.

2559

Следует напомнить, что гражданский брак был предусмотрен и до Революции, для протестантов. См.: Пименова ЛА. «Святая вера повелевает мне не оставлять часть подданных лишенными их естественных прав»: проблема гражданского статуса некатоликов во Франции XVIII в. // Французский ежегодник. 2004. М., 2004. С. 168.

2560

Collectio brévium atque instructionum SS. D. N. Pii Papae VI. Pars I. Julii Guillelmi Hamm, 1796. Р. 168–174.

2561

Dainville-Barbiche S. de. L’Église gallicane face à la persécution religieuse (1791–1799) // Revue d’histoire de l’Eglise de la France. 1995. Vol. 81. Р. 435.

2562

MAE. 617. 1797–1805. F. 138v — 139.

2563

Extrait d’une lettre écrite par le Roi à Monsieur pour lui servir d’instruction. Le 24 Juillet 1799 // 444 AP 1. Papiers d’abbé André (Delamare). Doc. 7. P. 1.

2564

Зачеркнуто: «с самим существованием монархии».

2565

Projet d’adresse conformément aux instructions données à Monsieur par le Roi. De la main de Courvoisier // MAE. 608. 1799. F. 82, 82v — 83.

2566

Ibid. F. 83v, 84v.

2567

Projet de déclaration portant rétablissement provisoire du culte religieux // Ibid. F. 128–130. Как отмечал в тексте Курвуазье, этот проект составлен в соответствии с мыслями Месье, с которыми секретарь был не во всём согласен.

2568

Réponse aux questions concernant l’administration ecclésiastique // Ibid. F. 152–158.

2569

То есть династии Меровингов. Упоминающаяся ниже вторая династия — Каролинги.

2570

Один из таких священников даже назывался поимённо. «Наибольший негодяй, — говорилось в проекте, — аббат Сийес». — Réponse aux questions concernant l’administration ecclésiastique. F. 154v.

2571

Edit concernant ceux qui ne font pas profession de la religion catholique. Р., 1788. F-47017(9). Подробнее об эдикте и о реакции на него см.: Пименова Л. А. «Святая вера повелевает мне…». С. 77 и след.

2572

Этот документ во многом перекликается с другими, вышедшими из под пера Курвуазье, и в чем-то повторяет их. Однако мне показалось разумным привести здесь эти тексты, не убирая повторы.

2573

Вычеркнуто: «И установить в распределении бенефициев тот порядок, который в наибольшей мере соответствует духу церкви».

2574

Projet d’adresse. De la main de Courvoisier // MAE. 608. F. 89v.

2575

Валентин Эспри Флешье (1632–1710) — видный французский деятель церкви и проповедник, епископ Лаваура, а затем Нима.

2576

Жан-Батист Масийон (1663–1742) — известный французский проповедник, епископ Клермона, в Париже в честь него названы улица и школа.

2577

[Louis XVIII]. Notes de lecture. Р. 27.

2578

MAE. 608. F. 39.

2579

Observations sur les articles 14 et 15 du projet des let[tres] pat[entes]. De la main de Courvoisier. — Ibid. F. 43.

2580

Любопытно, что в другом документе — в процитированном выше «Ответе на вопросы по поводу церковной администрации» — из тех же постулатов делается несколько иной вывод.

2581

MAE. 608. F. 43v.

2582

Projet d’adresse. De la main de Courvoisier. F. 89v.

2583

Projet de déclaration concernant les mariages contractées depuis le 1er Janvier 1791, et l’état des enfants qui en soit issus // MAE. 608. 1799. F. 134-135v.

2584

Motifs du projet de déclaration concernant les mariages faits pendant la révolution // Ibid. F. 159–160.

2585

Mémoire concernant l’impôt // Ibid. F. 247–255.

2586

То есть тех, назначения на которые предлагала консистория кардиналов.

2587

Réponse aux questions concernant le Etats généraux et la rédaction d’une chartre constitutionnelle. Ibid. F. 307-307v.

2588

И здесь Людовик XVIII был не одинок: аналогичного мнения придерживались авторы большинства проектов, а если и раздавались голоса в пользу свободы вероисповедания (см., например, относящуюся к середине 1797 г. анонимную записку, посвященную планировавшемуся возвращению короля во Францию: МАЕ. 617. 1797–1805. F. 67), то их было не так много.

2589

Как отмечает М. А. Бойцов, приложивший немало сил для популяризации этого направления исследований, потестарная имагология ориентирована на «образы, возникающие, распространяющиеся, трансформирующиеся и исчезающие в ходе символического взаимодействия (или, если угодно, символической коммуникации) между правителями и их подданными». — Бойцов МЛ. Величие и смирение. Очерки политического символизма в средневековой Европе. М., 2009. С. 14–15.

2590

Как доказывает Ф. Бродель, скорость передвижения (а значит, и скорость, с которой перемещались и путешественники, и печатная продукция) оставалась неизменной на протяжении XV–XVIII вв. См.: Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм в XV–XVIII вв. Т. 1: Структуры повседневности: возможное и невозможное. М., 1986. С. 440 и след.

2591

Шартье Р. Книги, читатели, чтение // Мир Просвещения. Исторический словарь. М., 2003. С. 295.

2592

Тортароло Э. Общественное мнение // Там же. С. 288.

2593

Хёльшер Л. Публичность / гласность / публичная сфера / общественность (Öffentlichkeit) // Словарь основных исторических понятий. Избранные статьи. М., 2014. Т. 1. 358.

2594

АВПРИ. Ф. 93. Сношения России с Францией. Оп. 93/6. 1795 г. Д. 141. Л. 2.

2595

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, August 12th, 1795 // TNA. FO 27/45.

2596

Lettre de Louis XVIII à Catherine II. Riegel, le 12 mars 1796 // Lettres et instructions de Louis XVIII au comte de Saint-Priest. Р. 204. В публикации ошибка в датировке, письмо написано 12 мая.

2597

АВПРИ. Ф. 93. Сношения России с Францией. Оп. 93/6. 1795 г. Д. 43. Л. 1.

2598

Людовик XVIII — Павлу I. Blankenburg, le 27 décembre 1796 // Там же. Л. 23.

2599

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, August 12th, 1795 // TNA. FO 27/45.

2600

Цит. по: Geffroy Au. Op. cit. Vol. 2. P. 456.

2601

Цит. по: Castries duc de. Papiers de famille. P., 1977. P. 175–176.

2602

Barbet du Bertrand V.-R. Règne de Louis XVIII ou histoire politique et générale de l’Europe. P., 1825. Vol. 2. Р. 462.

2603

Le Normand M. A. L’ange protecteur de la France au tombeau de Louis XVIII. Р., 1824. Р. 10.

2604

Пименова ЛА. Людовик XVI — французский король эпохи Просвещения // Человек эпохи Просвещения. М., 1999. С. 8.

2605

Soulavie aîné J.-L. Op. cit. Vol. IL P. 56.

2606

Beugnot J.-Cl. Ор. cit. Vol. 2. P. 151. Правда, сегодня считается, что знаменитую фразу Генриха IV о том, что он добьётся, чтобы каждый труженик в королевстве мог себе позволить курицу в горшке, приписал ему уже во второй половине XVII в. автор чрезвычайно популярной «Истории короля Генриха Великого» П. Ф. Одуэн де Перефикс (Hardouin de Péréfixe). См.: Desplat Ch. «Le Bon Roi Henri»: ou la pédagogie du mythe // La Légende d’Henri IV. Actes du colloque tenu au Palais du Luxembourg le 25 novembre 1994. Biarritz, 1995. Р. 181.

2607

Beugnot J.-Cl Op. cit. Vol. 2. Р. 152.

2608

L’Esprit des journaux, françois et étrangers. Décembre 1779. T. XII. Р. 344–345.

2609

Avezou L. Sully à travers l’histoire: les avatars d’un mythe politique. P., 2001. Р. 253. Эта тенденция сохранится и после Реставрации, что легко проследить по иконографии: в 1817–1819 гг. восемь картин о Генрихе IV были заказаны для Фонтенбло, на художественных салонах год за годом выставлялись полотна, посвящённые Генриху и Сюлли, а одно из них в 1819 г. даже было куплено Людовиком XVIII. Подробнее см.: Avezou L. Du retour aux sources à la nostalgie du bon vieux temps: Sully dans les arts de Louis XVI à Louis-Philippe // Bibliothèque de l’école des chartes. 2005. T. 163. Р. 69ss. См. также: Abadia L. Le Thème henricéen dans les peintures de salon de 1750 à 1880 // La Légende d’Henri IV. Р. 335.

2610

Bibliothèque nationale de France. Est. RESERVE QB-370(12)-FT4.

2611

Обе эти ипостаси легенды о Генрихе IV складываются ещё в начале XVII в., вскоре после его смерти: с одной стороны, это имя является маркером славного царствования, когда царило изобилие и народ процветал, с другой — легенда изображала Генриха IV победоносным полководцем, «восстановителем отечества, религии и свободы». См.: Мунье Р. Убийство Генриха IV. СПб, 2008. С. 299 и след.

2612

Burke E. Réflections on the révolution in France. With an introduction by George Sampson. L., [1900]. Р. 170.

2613

Amault A — V. Op. cit. P. 170; France d’Hézecques F., comte de. Op. cit. P. 52; Mémoires, correspondance et manuscrits du général Lafayette… Vol. 2. P. 253.

2614

Moniteur. Vol. 10. P. 538.

2615

Esterhazy V. Op. cit. P. 323.

2616

Louis XVIII. Déclaration de Louis XVIII… Р. 1.

2617

Ibid. Р. 6.

2618

Ibid. Р. 10. В битве при Иври 14 марта 1590 г. войска Генриха IV разбили армию Лиги, что открыло ему путь на Париж. Битва при Фонтей-Франсез 5 июня 1595 г. принесла Генриху IV победу над намного превосходящими его по численности испанскими войсками и, по сути, ознаменовала конец Лиги.

2619

Note de Mallet du Pan pour Louis XVIII. 3 juillet 1795 // Mallet du Pan J. Mémoires et correspondance de Mallet du Pan… Vol. 2. Р. 155.

2620

Lettre de Mallet du Pan au comte Sainte-Aldegonde. Berne, 16 août 1795 // Ibid. Vol. 2. Р. 179.

2621

Цит. по: Augeard J. M. Op. cit. P. 332.

2622

Lettre N 6. Le 7 Août 1795, adressée au citoyen Letraimer (un des prête-noms de Lemaître) // Recueil de la correspondance saisie chez Lemaître… Р. 12.

2623

France d’Hézecques F., comte de. Op. cit. Р. 52–53.

2624

Mémoire rédigé par le comte de Saint-Priest pour le Roi. 5 juin 1799 // Lettres et instructions de Louis XVIII au comte de Saint-Priest. Р. 65–66.

2625

[Note de Grenville à Harcourt sur la reconnaissance de Louis XVIII, 22 juin] // MAE. 624. F. 86-86v.

2626

Письмо Людовика XVIII королю Англии из Вероны от 30 июня 1795 г. Manu propria // TNA. FO 27/45.

2627

A.N. 161 АР 1. Doss. 2. 10 mars 1796.

2628

De la Charte Constitutionnelle. Mars 1797 // MAE. 617. F. 25v.

2629

Au duc d’Harcourt. Â Vérone, le 18 septembre 1795 // Correspondances et écrits politiques de S. M. Louis XVIII… Р. 44–45. В бумагах лорда Макартни это письмо датировано 28 сентября. TNA. FO 27/45.

2630

Так, например, желая поблагодарить за назначение советником, д’Эн писал королю, что тот «наделён великодушием и всеми выдающимися качествами великого Короля, которому с таким умом и рвением служил Сюлли». —A.N. 291 АР 1 Papiers d’Aine. Doss. 4.

2631

Copie de la lettre du Roy Louis XVIII au Roy d’Angleterre. Vérone, 19 avril 1796 // MAE. 625. F. 142; Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, April 22nd, 1796 // TNA. FO 27/45.

2632

[Pouvoirs laissé par le Roi au ministre russe à Venise, 20 avril 1796] // MAE. 625. F. 146.

2633

Galibert L. Histoire de la République de Venise. Р., 1850. Р. 264; Daru P. A. Histoire de la République de Venise. Bruxelles, 1840. Vol. VIII. Р. 59, 60.

2634

См., например: Barbet du Bertrand V. R. Op. cit. Vol. 1. Р 86.

2635

Эти образы были частью официальной пропаганды, подчёркивавшей преемственность династии. См.: Cocula A.-M. Conclusion // La Légende d’Henri IV. Р. 375.

2636

Цит. по: Saint-Maurice comte de. Histoire de la Légion d’Honneur. 2ème éd. Р., 1833. Р. 336–337.

2637

Roi — Condé. Vérone, ce 19 Juillet 1795 // Archives de Condé. Doc. 128.

2638

АВПРИ. Ф. 93. Сношения России с Францией. Оп. 93/6. 1795 г. Д. 43. Л. 2 об. — 3 об.

2639

Roi — Condé. Vérone, ce 24 juin 1795 // Archives de Condé. Doc. 122.

2640

Voltaire. Précis du siècle de Louis XV. Р., 1808. Р. 361–362.

2641

Подробнее см.: Avezou L. Louis XII. Père du peuple: grandeur et décadence d’un mythe politique, du XVIe au XIXe siècle // Revue historique. 2003. N 1. Р. 95ss.

2642

Œuvres complètes de Fénelon, archevêques de Cambrai. Р., 1830. Vol. XIX. Р. 314–315.

2643

Œuvres de Voltaire. Henriade. P., 1834. Vol. X. P. 229.

2644

Avezou L. Louis XII. P. 95.

2645

Carnot M. Notice historique sur Barère. P, 1842. P. 31.

2646

Hochner N. Louis XII: les dérèglements de l’image royale, 1498–1515. Seyssel, 2006. P. 24–25.

2647

Tissier A. Les spectacles à Paris pendant la Révolution. Genève, 1992. P. 29.

2648

AP. P., 1892. Vol. XXXVIII. P. 454. Col. I.

2649

[Louis XVIII]. Les devoirs d’un roi. P. 228.

2650

Rœderer P.-L. Mémoire pour servir à une nouvelle histoire du règne de Louis XII, le père du peuple. P, 1819. P. 418.

2651

Millin A.-L. Description d’un sceau d’or de Louis XII. P, 1814. P. 6.

2652

Guilhermy, baron de. Op. cit. P. 71–72.

2653

Bély L. Louis XIV: le plus grand roi du monde. Р., 2005. Р. 6. Cp. y Э. Ле Руа Ладюри: «Образец самоотречения и христианских добродетелей, носящий власяницу под доспехами крестоносца, противник богохульства, защитник священников и аристократов, гарант устойчивой валюты (как позднее Пуанкаре и Пине), покровитель свобод и гильдии ремесленников, изготавливающих предметы роскоши, Людовик IX ретроспективно становится многофункциональным святым […] Своего апогея поклонение Людовику Святому достигает во времена Бурбонов […] при этом будет подчёркиваться династическая связь ветви Бурбонов с родовым древом Людовика Святого». — Ле Руа Ладюри Э. Королевская Франция (1460–1610): от Людовика IX до Генриха IV. М., 2004. С. 354.

2654

Впрочем, в проектах, созданных не в окружении короля, предлагались и более широкие символические ряды. У графа де Лалли-Толандаля, к примеру, это были Людовик IX, Людовик XII, Генрих IV и Людовик XVI. Очевидно, имя Людовика XVI должно было обозначать готовность примириться с Революцией и найти с ней компромисс. См.: [Projet de la déclaration royale par Lally-Tollendal]. F. 391.

2655

МАЕ. 588. F. 248, 251.

2656

Au général Charette. A Vérone, 1er février 1795 // Correspondances et écrits politiques de S. M. Louis XVIII… Р. 28.

2657

Projet d’adresse conformément aux instructions… F. 79v.

2658

Цит. по: Beauchamp A. de. Op. cit. Р. 459.

2659

Neuilly A.-A.-Ch., comte de. Op. cit. Р. 383. Что, впрочем, не означало, что он был домоседом: в Версале, по воспоминаниям, даже растолстев, Месье один или два раза в месяц выезжал на охоту.

2660

Au duc d’Harcourt. Â Vérone, le 18 septembre 1795 // Correspondance et écrits politiques de S. M. Louis XVIII… Р. 47–48.

2661

Pradel de Lamasse J. de. Notes intimes d’un émigré. Р., 1913. Р. 292.

2662

Montgaillard R. de. Mémoire concernant la trahison de Pichegru, dans les années 3, 4 et 5. Р., Germinal an XII. Р. 81–82.

2663

Арман Франсуа Эннекен, граф, затем маркиз д’Эсквилли (1747–1830) — королевский мушкетёр (1761), кавалер Ордена Св. Людовика (1779), бригадный генерал (maréchal de camp) (1788). С 1791 г. в эмиграции. В 1792–1801 гг. в армии Конде.

2664

Ecquevilly A.-F.-H., marquis de. Ор. cit. Vol. 2. Р. 13.

2665

Ibid. Р. 18.

2666

Жан Франсуа Александр Буде (Boudet) де Пюимэгр (1778–1843) эмигрировал после начала Революции вместе с родителями, служил в армии Конде.

2667

Puymaigre A., comte de. Souvenirs sur l’Émigration, l’Empire et la Restauration, publiés par le fils de l’auteur. P., 1884. Р. 430.

2668

Pradel de Lamasse J. de. Nouvelles notes intimes d’un émigré. Р., 191[?]. Р. 248.

2669

Pradel de Lamasse J. de. Notes intimes… Р. 301. Это свидетельство кажется мне тем более сомнительным, что Людовик XVIII неоднократно подчёркивал, что командование остаётся за Конде, и он вмешиваться в него не станет.

2670

Ibid. Р. 290.

2671

Daudet E. Autour d’un mariage princier. Р. 855–856.

2672

Цит. по: Pimodan С. Е. Н.М., comte de. Op. cit. Р. 61.

2673

Письмо жене лорда Мальмсбери из Ригеля от 11 июня 1796 г. // TNA. PRO 30/43/30/1.

2674

Цит. по: Dugon H. Op. cit. Р. 88.

2675

Цит. по: Guilhermy, baron de. Op. cit. Р. 56.

2676

Muret Th. Op. cit. Т. 1. Р. 296–297.

2677

Блюш Ф. Людовик XIV М., 1998. С. 207.

2678

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, August 12th, 1795 // TNA. FO 27/45.

2679

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, September 27th, 1795 // TNA. FO 27/45.

2680

Lord Macartney to Mr. Wickham. Verona, October 15th, 1795 // The Correspondence of the Right Honourable William Wickham… Vol. 1. P. 182.

2681

Mr. Wickham to Lord Grenville. Bern, 8 March, 1797. Draft // The Correspondence of the Right Honourable William Wickham… Vol. 2. P. 20.

2682

Au duc d’Harcourt. Â Vérone, le 18 septembre 1795 // Correspondances et écrits politiques de S. M. Louis XVIII… P. 47.

2683

Линия — мера длины, равная 1/12 дюйма, то есть 2,25 мм.

2684

Guilhermy, baron de. Ор. cit. P. 66; Saint-Hilaire E. M. de. Louis XVIII: sa vie, ses derniers moments et sa mort. Р., 1825. Р. 123. Более подробный рассказ см. в: Doisy М. Ор. cit. Р. 138.

2685

То есть в сражении с республиканцами. Saint-Gervais A. de. Histoire des émigrés français, depuis 1789 jusqu’en 1828. T. 2. Р., 1828. Р. 163.

2686

Â M. le Comte de la Châtre. Â Blankenbourg, le 7 septembre 1796 // Correspondances et écrits politiques de S. M. Louis XVIII… Р. 87.

2687

Mémoires de M. le baron de Goguelat. Р. 321, 322.

2688

Mansel Ph. Louis XVIII. Р. 80.

2689

Ibid. Р. 81.

2690

Villèle J. de. Mémoires et correspondance du comte de Villèle. P., 1890. T. 5. Р. 110.

2691

Дополнительной целью этого памфлета было рассорить Пишегрю и Людовика XVIII.

2692

Montgaillard R. de. Ор. cit. P. 82–83.

2693

Метивъе Ю. Указ. соч. С. 126.

2694

Ле Руа Ладюри Э. Указ. соч. С. 355.

2695

Bernard G. Introduction à l’histoire du droit et des institutions. Levallois-Perret, 2004. Р. 206.

2696

Пименова Л. А. «Святая вера повелевает мне…». С. 167–168.

2697

Recueil de la correspondance saisie chez Lemaître… Р. 8–9. См. также: Ibid. Р. 17–18.

2698

Godefroy Th. Cérémonial françois. P., 1649. 2 vol. — книга, которую иногда называют «библией французского церемониала».

2699

И Сенкто, и два Дегранжа в свое время имели должность придворных церемониймейстеров (maître des cérémonies de France): Николя II Сенкто, считавшийся одним из главных авторитетов по церемониалу, — в 1655–1691 гг., Дегранжи (Мишель I и Мишель II) — с 1691 по 1746 гг. В настоящее время рукописи Сенкто рассеяны по разным библиотекам и архивам. В частности, они хранятся в Архиве МИД Франции, Национальной библиотеке Франции, библиотеке Мазарини и библиотеке Института Франции. Трудно сказать, о каких именно книгах идет речь. Возможно о: [Sainctot N.] Ordre et règlement de ce qui doit être tenu et observé en la Maison du Roi tant pour le fait et dépense d’icelle que du devoir que les officiers ont à rendre en l’exercice de leurs charges. Р., 1651.

2700

Lenotre G. Les agents royalistes en France au temps de la Révolution et l’Empire. L’affaire Perlet // Revue de deux mondes. 1922. T. 7. Р. 351; Lever Е. Op. cit. Р. 214.

2701

Guilhenny, baron de. Op. cit. Р. 71.

2702

Пименова Л. А. Людовик XVI. С. 66.

2703

Lever E. Ор. cit. Р. 18.

2704

[Bachaumont L. Petit de, Pidansat de Mairobert M.-F., Mouffle d’Angerville B.-F.-J.]. Mémoires secrets pour servir à l’histoire de la République des Lettres en France, depuis MDCCLXII jusqu’à nos jours. Londres, 1784. T. 5. Р. 266.

2705

Mansel Ph. Louis XVIII. P. 13.

2706

Boigne, É.-A. d’Osmond, comtesse de. Op. cit. Vol. 1. Р. 39.

2707

Mémoires de la baronne d’Oberkirch. Bruxelles, 1834. Vol. 1. Р. 158.

2708

Croÿ Е. de. Journal inédit du duc de Croÿ (1718–1784). Р., 1906. Vol. 2. Р. 493.

2709

Mercy à Marie-Thérèse. Paris, 22 juin 1771 // Marie-Antoinette. Correspondance secrète entre Marie-Thérèse et le cte de Mercy-Argenteau: avec les lettres de Marie-Thérèse et de Marie-Antoinette. Р., 1874. Vol. 1. Р. 173. Впрочем, и к жене графа д’Артуа австрийский дипломат относился не лучше, замечая, что «её характер столь же плох, как и её фигура». — Mercy à Marie-Thérèse. Paris, 22 mars 1774 // Ibid. Vol. 2. Р. 118.

2710

Mercy à Marie-Thérèse. Paris, 22 mai 1771 // Ibid. Vol. 1. Р. 166.

2711

Mercy à Joseph II. Paris, 22 novembre 1782 // Ibid. Vol. 1. Р 139.

2712

Marie-Thérèse à Marie-Antoinette. Schônbrunn, le 8 mai 1771 // Ibid. Vol. 1. Р. 158.

2713

См., например: Mercy à Marie-Thérèse. Fontainebleau, 22 octobre 1770 // Ibid. Vol. 1. Р. 63; Mercy à Marie-Thérèse. Paris, 25 février 1771 // Ibid. Р. 133.

2714

Marie-Antoinette à Marie-Thérèse. Le 21 janvier 1772 // Ibid. Р. 261.

2715

Жанна-Маргарита де Гурбийон стала чтицей графини Прованской около 1775 г. После недолгой разлуки летом 1789 г. подруги воссоединились, вместе эмигрировали и расстались лишь в 1799 г.

2716

Bombelles marquis de. Journal. Genève, 1982. Vol. 2. 1784–1789. Р. 286.

2717

[Bachaumont L. Petit de, Pidansat de Mairobert M.-F., Mouffle d’Angerville B.-F.-J.]. Op. cit. T. 5. Р. 266.

2718

Ibidem.

2719

Ibidem.

2720

Mercy à Joseph II. Paris, 16 octobre 1781 // Correspondance secrète du Comte de Mercy-Argenteau avec l’Empereur Joseph II et le Prince de Kaunitz. Р., 1889. Vol. 1. Р. 66–67.

2721

Marie-Antoinette à Marie-Thérèse. Versailles, 16 août 1779 // Marie-Antoinette. Correspondance secrète… Vol. 3. Р. 339.

2722

Ф. Мэнсел, к примеру, уверен, что беременности 1774 и 1781 гг. были реальными. Mansel Ph. Louis XVIII. P. 13.

2723

Цит. по: Ibid. Р. 31.

2724

Thomas Jackson, Turin to Lord Macartney. 22th August 1795 // PRONI. D572/17/94.

2725

К этому времени мадам де Гурбийон постаралась избавиться от всех французских придворных дам королевы, чтобы ни с кем не делить её внимание. См.: Diesbach G. de. Ор. cit. P. 440.

2726

Lever Е. Op. cit. Р. 222.

2727

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, September 27th, 1795 // TNA. FO 27/45.

2728

См. например, письмо из Вероны от 16 августа 1795 г.: МАЕ. 588. 1790–1795. К 287–287ѵ. См. также: МАЕ. 621. 1791–1810. F. 11.

2729

Цит. по: Lever Е. Ор. cit. Р. 245.

2730

Saint-Priest, comte de. Op. cit. P. 193.

2731

Geffroy Au. Op. cit. P., 1867. Vol. 1. P., 1867. P. 286.

2732

France d’Hézecques F., comte de. Souvenirs d’un page de la cour de Louis XVI. P, 1873. P. 56.

2733

[Bachaumont L. Petit de, Pidansat de Mairobert M.-F., Mouffle d’Angerville B.-F.-J.]. Op. cit. T. 15. P. 234.

2734

Mercy à Marie-Thérèse. Paris, 15 juillet 1780 // Marie-Antoinette. Correspondance secrète… Vol. 3. P. 446–447.

2735

[Bachaumont L. Petit de, Pidansat de Mairobert M.-F., Mouffle d’Angerville B.-F.-J.]. Op. cit. T. 15. P. 235.

2736

Mémoires de la baronne d’Oberkirch. Vol. I. P. 70.

2737

Mercy à Marie-Thérèse. Paris, 16 septembre 1780 // Marie-Antoinette. Correspondance secrète… Vol. 3. P. 466.

2738

Mémoires de la baronne d’Oberkirch. Vol. I. Р. 69, 70.

2739

Neuilly A.-A.-Ch., comte de. Op. cit. Р. 44.

2740

Soulavie J.-L. Op. cit. Vol. II. Р. 78.

2741

France d'Hézecques F., comte de. Op. cit. Р. 53.

2742

Amault A.-V. Op. cit. Р. 170.

2743

Capefigue B. La Comtesse Du Cayla. Р. 212. То, что в другой книге эта история рассказывается совершенно иначе (Turquan J. Souveraines et grandes dames: les favorites de Louis XVIII. Р., 1899. Р. 141), скорее, говорит о том, что мы имеем дело с анекдотом, ходившим в эмигрантской среде.

2744

Launay E.-H.-L.-A. de, comte d'Antraigues. Mes mémoires pendant les années 1789 jusques en 1799 // A.N. 419 AP 1. Manuscrit. P. 97, 98.

2745

Souvenirs du chevalier de Cussy… Vol. 1. P. 166.

2746

Цит. по: Lever E. Op. cit. P. 208–209.

2747

Lord Macartney to Lord Grenville. Verona, September 27th, 1795 // TNA. FO 27/45.

2748

Augeard J.-M. Op. cit. P. 279.

2749

[Raisson H.-N.]. Amours secrètes des Bourbons, depuis le mariage de Marie-Antoinette jusqu’à la chute de Charles X, par la Csse du C***. P., 1830. Vol. 2. Р. 6.

2750

См., например: Mr. Wickham to Lord Grenville. Bern, 8 March, 1797. Extract from draft // The Correspondence of the Right Honourable William Wickham… Vol. 2. P. 26.

2751

Roi au M. le duc d’Angoulême. Vérone, ce 28 Juin 1795. Copie // Archives de Condé. Doc. 125.

2752

France d'Hézecques F., comte de. Op. cit. Р. 52.

2753

Mansel Ph. Louis XVIII. P. 129.

2754

Biard M., Bourdin Ph., Marzagalli S. Op. cit. Р. 404.

2755

Собуль А. Указ. соч. С. 215.

2756

Там же. С. 295.

2757

Furet F.. La Revolution. Р. 210.

2758

Baudin P. C. L. Rapport fait à la Convention Nationale au nom de la commission des onze, par P. C. L. Baudin, député par le département des Ardennes, dans la séance du 1er Fructidor, l’an troisième de la République française, une et indivisible. R, fructidor, an III. P. 2.

2759

Собуль А. Указ. соч. С. 297.

2760

Suratteau J.-R. Brumaire (Coups d’État des 18 et 19) // Dictionnaire historique de la Révolution française. Р. 160.

2761

Leuwers Н. La Révolution française et l’Empire. Р. 156.

2762

Langlois Cl. Op. cit.

2763

Mignet M. Sieyès, sa vie et ses travaux // Revue de deux mondes. 4eme série. 1837. T. IX. Р. 19.

2764

[Louis XVIII] Note de lecture. Р. 46.

Content

Бовыкин Дмитрий Юрьевич Король без королевства. Людовик XVIII и французские роялисты в 1794 - 1799 гг.

Д. Ю. Бовыкин Король без королевства Людовик XVIII и французские роялисты в 1794–1799 гг

Введение

ГЛАВА 1 ИМЕНЕМ КОРОЛЯ

ГЛАВА 2 «ЧЁРНАЯ ЛЕГЕНДА» ГРАФА ПРОВАНСКОГО

ГЛАВА 3 «РОЯЛИЗМ ПОДСТУПАЕТ СО ВСЕХ КОНЦОВ РЕСПУБЛИКИ…»

ГЛАВА 4 «СТОЛЬ ЖЕ ДОБРЫЙ РОЯЛИСТ, СКОЛЬ ВЫ И Я…»

ГЛАВА 5 КОРОЛЬ УМЕР?

ГЛАВА 6 ВЕРОНСКАЯ ДЕКЛАРАЦИЯ: «СТРЕМЛЕНИЕ МИЛОВАТЬ И ДАЖЕ ПРОЩАТЬ…»

ГЛАВА 7 ДА ЗДРАВСТВУЕТ КОРОЛЬ?

ГЛАВА 8 В ПОИСКАХ МЕЖДУНАРОДНОГО ПРИЗНАНИЯ

ГЛАВА 9 УПУЩЕННЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ

ГЛАВА 10 13 ВАНДЕМЬЕРА: КОМУ ВЫГОДНО?

ГЛАВА 11 «ПОДВЕРЖЕН БЛИЗКОЙ ДРУЖБЕ И ПОСТОЯНЕН В НЕЙ…»

ГЛАВА 12 «ЗУБЫ ДРАКОНА ПОСЕЯНЫ…»

ГЛАВА 13 18 ФРЮКТИДОРА: КРУШЕНИЕ НАДЕЖД

ГЛАВА 14 «НУЖНО БЫТЬ ЛИБО ЦЕЗАРЕМ, ЛИБО МОНКОМ…»

ГЛАВА 15 «ПРОЧЕЕ УСТРОЮ, КОГДА ПРИДУ…»

ГЛАВА 16 НОВЫЙ СТАРЫЙ ПОРЯДОК

ГЛАВА 17 ХРИСТИАННЕЙШИЙ КОРОЛЬ

ГЛАВА 18 «ИДИ, СЫН ГЕНРИХА IV, И БУДЬ ЕГО ДОСТОИН…»

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

ИСТОЧНИКИ И ЛИТЕРАТУРА

Архивные источники

Национальные архивы Франции

Архивы музея Конде (Шантийи)

Архивы Министерства иностранных дел Франции

Национальные архивы (Англия)

Национальный архив Северной Ирландии

Архив внешней политики Российской империи

Опубликованные источники

Пресса, памфлеты, публикации документов

Переписка

Мемуары

Литература

Справочные и библиографические издания

Работы о Людовике XVII

Работы о Людовике XVIII

Работы о других исторических личностях

Работы о контрреволюции и эмиграции

Работы о Термидоре и Директории

Dmitry Bovykin The King without a Kingdom. Louis XVIII and the French royalists in 1794–1799. Moscow: Politicheskaya enciclopediya, 2016. (World of the French Revolution)

Научное издание

Комментарии