Эльдар Сафин, Марина Дробкова

Танец с зеркалом

© Эльдар Сафин, Марина Дробкова, 2018

© Арина Щербинина, иллюстрации, 2018

© Анатолий Дубовик, художественное оформление, 2018

© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2018

* * *

Я не стараюсь танцевать лучше всех остальных.

Я стараюсь танцевать лучше себя самого.

Михаил Барышников

Танец дервишей невозможно сравнивать с танцем маленьких утят, а вальс – с макабром. Чечетка и танго, хороводы и буги-вуги – это лишь малая часть того, что вмещает в себя понятие «танец».

Танец – это отражение внутреннего мира. Но вершина танцевальной культуры – это парный танец – во время которого появляется единый танцор.

Соавторство – это парный танец, в котором с одной стороны один соавтор, с другой – второй, а посередине между ними – их общее творчество, их движение, их эмоции.

Возможно ли разложить парный танец на составляющие? Увидеть первого танцора отдельно от второго, почувствовать, что и как между ними? Проследить танец от момента рождения, через взросление и старение до мига смерти?

Наверное, невозможно.

Но нет ничего более притягательного, чем невозможное.

Мы попытались.

♂ – Эльдар Сафин

♀ – Марина Дробкова

1

Дикий ребенок

ТАНЦУЮЩАЯ ЧУМА

Танцующая чума – вид средневекового безумия, когда люди внезапно начинали танцевать и не могли остановиться. Некоторые во время танца умирали от изнеможения, инсультов, инфарктов или обострения заболеваний. Другие после танца чувствовали себя отлично, излечивались от болезней. Нередко танцующая чума охватывала детей.

♂ Зеленые холмы Дмитрия Тоцкого

1. Агнец

Чтобы покончить с пред-жизнью, мне нужно было принести жертву. Есть множество практик и методик, в которых жертва не обязательна или может быть символической. Ну, например, нужно сломать веточку над алтарем или насыпать соль пополам с содой в плошку и произнести: «Пусть эта жертва будет залогом…».

Так – не работает. Можете мне поверить, я пробовал все. И в итоге пришел к выводу, подтверждаемому самыми авторитетными источниками, что, во-первых, жертва должна быть настоящей, а во-вторых, – не надо, чтобы она портила карму.

На тот момент у меня имелись: наполовину погашенная ипотека, должность руководителя отдела продаж в компании, торгующей бухгалтерским ПО, четырехлетний Форд «Фокус» и невеста, с которой мы ссорились каждый раз, когда речь заходила о нашей свадьбе.

С другой стороны, можно сказать, что у меня были семь лет дзюдо в детско-юношеской спортивной школе олимпийского резерва, шесть лет в МАИ, четырнадцать курсов и шесть интенсивов по продажам, а еще купленный втайне от всех дорогой и совершенно бесполезный курс по картам Таро.

С третьей стороны мне стукнуло тридцать четыре года от рождения, двадцать девять от первой осознанной и запомненной мысли, восемнадцать лет от окончания школы, двенадцать от окончания института и семнадцать от потери девственности.

Наступил момент кризиса: я не понимал кто я, что я и зачем. Казалось, весь мир задался целью вбить меня в стандартную колею, из которой я выпаду – например – в семьдесят три, обремененный онкологией, семью внуками и третьим браком.

И я решил изменить свою жизнь. Полтора года все свободное время я искал – как же мне вылезти из проклятой колеи. И я нашел. В итоге ранним весенним утром, когда Москва вся еще спит, и лишь дворник, бормоча что-то неразборчивое на тюркском наречии, метет под окном двор, я вскрыл вены.

Это была осознанная жертва. В ванне курились все необходимые благовония, а на голубом кафеле стен я нарисовал нужные символы. У изголовья лежала колода – обычная покерная в пятьдесят четыре карты. Я всегда был игроком, и когда выбирал предмет, символизирующий меня, не усомнился ни на мгновение.

Но в самый последний момент испугался.

А что, если…

И умер.

2. Муравей

Не было ничего, совсем ничего. Просто пустота, она приходила изнутри, отражалась вовне и уходила обратно, принося бесконечный холод.

Я словно летал, парил – но на самом деле не двигался с места. И это длилось бесконечно, пока однажды я не смог сосредоточиться и не создал твердь. Совсем мало – может быть, пять – а может семь сантиметров неровной каменной тверди в диаметре. Но получив ее, я получил точку отсчета. И больше не было бесконечной пустоты – а стала твердь, окруженная пустотой.

С этой точки начался отсчет времен. Когда я нарастил твердь достаточно для того, чтобы не грохнуться с нее во сне, я зажег над твердью свет. Свет получился тусклый, и с каким-то алым, раздражающим меня оттенком. Но все же, это уже не была тьма.

День за днем, ночь за ночью, прекращая свои труды лишь затем, чтобы немного поспать, я создавал свой мир. Полгода у меня ушло на то, чтобы воздвигнуть зеленые холмы километра на три в длину и километра на два в ширину.

Теперь это был не голый камень, а земля с травой и деревьями. Через восемь месяцев первая яблоня дала плоды. И хотя я в этом мире не нуждался в еде, первое яблоко я съел, несмотря на то, что оно оказалось чудовищно кислым.

И в тот же вечер обнаружил, что больше не наг – я был одет в мокасины, фетровую шляпу, алую шелковую рубашку и серый фланелевый костюм, а в кармане брюк была та самая покерная колода.

Видимо, закон про яблоко и наготу относился не только к моей родной земле, но считался базовым для всех вселенных.

3. Кукушка

За полтора года я сильно продвинулся. В моем мире возникли скалы и поля, озера и реки, сады и холмы. В основном, конечно же, холмы. Я не знаю, почему так случилось, но изумрудная зелень холмов появлялась каждый раз, когда я творил бездумно – для них мне не нужно было прилагать усилий. Скалы или сады создавать было куда сложнее.

В моем мире жили птицы, рыбы, насекомые. Бегали уже кролики и суслики, лисы, я подбирался к созданию волков и медведей, а потом – последовательно, конечно же – людей.

Моя борода достигла груди, и даже брови стали сильно гуще. В шевелюре проклюнулись первые седые волосы, но это не пугало и не смущало меня.

Я отдыхал вечером в тени деревьев, когда доработанное мною солнце уже палило не так сильно. И тут из-за скал показалась она – чернявая, с острым, чуть усталым взглядом, тонкими чертами лица. Я бы дал ей двадцать два-двадцать три года, На ней красовался длинный серый балахон, скрывающий тело от шеи до кистей рук и ступней в грубых деревянных сандалиях.

– Помогите мне, – потребовала она.

Говорила она на незнакомом языке, но в своем мире я сам был точкой отсчета и не мог ее не понять.

– Ив чем же вам помочь? – поинтересовался я.

Молодая женщина резким движением приподняла балахон, и я увидел на ее левой лодыжке стальной браслет, от которого тянулась цепь.

Пройдя вдоль нее, я обнаружил на каменистой земле длинный хрустальный гроб, в котором лежал мощный бородатый мужик лет пятидесяти, в такой же, как на женщине, хламиде.

– Вам помочь снять цепь? – поинтересовался я.

– Как вы смеете! – возмутилась она. – Это священные узы брака! Помогите мне дотащить гроб до вашего дома и примите меня как гостью!

Ее звали Юлифь. Сказать по чести, первой мыслью было вскрыть гроб, подложить даму к мужу и закопать их подальше в скалах, чтобы через несколько лет глянуть, не взошло ли из этого семени что-нибудь интересное.

Но проклятое воспитание не дало мне поднять руку на гостью. Домом я на тот момент не обзавелся – да он мне и не требовался, весь этот мир был для меня домом, крепостью, твердыней. Но чтобы не разочаровывать гостью, я помог ей поднять гроб, и пока мы тащили его мимо скал, сразу за ними я возвел небольшую избушку-пятистенок.

К этому времени, если я что-то создавал, оно почти сразу начинало жить своей жизнью, обрастало текстурами и мелочами, встраивалось в мир, притворяясь, что существует уже давно. Видя и чувствуя это, я бы отнюдь не удивился, если бы узнал, что мой родной мир с Москвой, «Песнью о вещем Олеге» и динозаврами был создан, например, в начале двадцатого века декадентствующим демиургом.

Юлифь дом мой разругала в пух и прах: слишком маленький, слишком крестьянский, и пахнет в нем луком, и слуг нет, чтобы затопить печь.

Чтобы накормить Юлифь ужином, мне пришлось создать пару бутылок вина, головку сыра, вяленую свиную ногу и большой пирог с индейкой и яйцами. К концу ужина она сменила гнев на милость и сказала:

– Чтобы гостеприимство оказалось достаточным, прошу вас помочь мне с омовением, а затем согреть мою постель.

– А как же ваш муж? – удивился я.

– О, он очень спокойный! – уверила меня Юлифь. – А если накрыть гроб покрывалом, то еще и незаметный!

Все же я отказался от оказанной чести. Эта встреча очень смутила меня и выбила из привычного ритма. Как только дама уснула на печи – гроб пришлось взгромоздить туда же, к стене – я пошел и продолжил созидание мира.

4. Кукушата

За ночь я создал семнадцать волков, две полные стаи, каждая из которых имела свою территорию. В одной из стай вожаком я сделал старую, седую волчицу, которую мечтали свергнуть молодые волки, являющиеся одновременно ее сыновьями и любовниками, но до того, как они смогут – пройдет еще немало времени.

Утром я просто свалился от усталости прямо в холмах и спокойно уснул, а проснулся от детских голосов.

– Нет, не я!

– Нет, ты!

– Нет, не я!

Они были визгливы и настырны – двое мальчишек и девчонка в балахонах, то ли дошкольного, то ли младшего школьного возраста, я никогда не умел определять возраст детей.

– Вы! – ворвался я в избушку и указал на Юлифь. – Вы притащили сюда этих несносных!..

– Это ваши дети! – проникновенно заявила женщина, все еще лежащая на печи. С небольшим уколом совести я понял, что без моей помощи ей не снять гроб и не слезть.

– Уж на таком-то уровне я процессы представляю, – ответил я. – Все, хватит, поиграли и будет. Я готов проводить вас вместе с вашими детьми и вашим мужем из моего мира.

Женщина зарыдала, умоляя пощадить ее и ее детей. Я дал ей один день, не более – с крайним сроком в следующее утро.

Весь день я создавал гору и горный ручей, а ночью сделал медведя – пока одного, зато матерого, старого, с множеством шрамов. Когда я сотворю людей, то совсем не удивлюсь, если окажется, что в прошлом медведь задрал не одного охотника.

Под утро меня сморил сон. А вместо пробуждения я получил самый сильный толчок из всех, какие когда-либо мне выпадали.

5. Еж

И вновь я был в пустоте. Но сердце мое осталось в том мире, который я возвел, и я попытался пробраться в него – но ничего не получилось, я мог сколько угодно летать вокруг тверди с зелеными холмами, но никак не мог проникнуть внутрь.

Не знаю, сколько времени я потратил на то, чтобы прорваться – но мне так и не удалось это. Но окончательно устав и потеряв надежду, я вдруг понял, что Юлифь должна была откуда-то появиться. Не могла же она возникнуть сама по себе в пустоте, да еще сразу с тремя детьми и пристегнутым к ноге гробом.

Расследование не было слишком долгим. Сама по себе пустота – это ничто, без причин и следствий. Но любой предмет, зарождающийся в ней, сразу же образует множество следствий. Атак как многие предметы появляются уже с историей, то образуются и причины.

Мой мир зеленых холмов при создании породил множество прилегающих территорий, уходящих эхом в другие измерения. То есть, создав свой мир, я создал и параллельные ему миры. И они оказались не защищены.

6. Термиты

Эти миры были похожи на мои зеленые холмы, как обезьяна во фраке похожа на лощеного денди: чем ближе подходишь, тем меньше сходства. Но, тем не менее, здесь была твердь, здесь была вода – хотя и мутная, а иногда и ядовитая.

Я нашел место, которое мне понравилось больше, чем другие, и вынул из кармана колоду. Долго раздумывал я над четырьмя королями, но в итоге выбрал бубнового: он показался мне самым здравомыслящим.

Прикусив губу, поцеловал я карту, давая ей свою слюну и кровь, а потом кинул карту на землю, и встал передо мной могущественный монарх с восточными чертами лица и саркастической усмешкой на устах:

– Что нужно тебе?

– Я хочу отвоевать свою землю.

– Янтарь?

Не сразу я понял, что он имеет в виду, а потом покачал головой:

– Все истории о сотворении мира немного похожи… Но нет, не янтарь. У меня есть враг, захвативший мою землю и мне нужна помощь.

– Подними моих братьев, – потребовал Бубновый Король.

– Если мы договоримся, – ответил я.

Он отказался беседовать посреди безжизненных земель. Я взял карту бубнового туза и разбил из нее лагерь, а затем по настоянию собеседника оживил бубновых даму, восьмерку и тройку – по поводу тройки у меня создалось впечатление, что юноша был внебрачным сыном Бубнового Короля, но я не стал уточнять.

– Итак, – Бубновый Король принял из рук своей Дамы кубок с вином и откинулся в удобном кресле. – Ты предлагаешь поднять всю колоду, а за это просишь начать игру: отбить твою землю. Мы должны убить ту женщину, Юлифь, ее мужа, и уничтожить всех его потомков.

– Я тут словно спонсор геноцида, – поежился я. – Ладно, войну начинал не я, и если они сдадутся – то я смогу сохранить их жизнь. Хорошо?

– Правила оговорены, – усмехнулся Бубновый Король. – Я согласен.

– Будут ли твои братья соблюдать правила? – спросил я его.

– Конечно же, – ответил он. – Все, кого ты сейчас поднимешь. И еще: я немного вижу будущее. И ты не представляешь, как смешно тасуется колода!

В тот же вечер я поднял всех, кроме джокеров и Валета Пик. Бубновый Король отдельно попросил не поднимать юношу: он был слишком дерзок и чем-то не угодил влиятельному владыке.

На следующее утро четыре лагеря были заполнены людьми и лошадьми – их всех накопилось куда больше пятидесяти одного, здесь были уже и шлюхи, и маркитанты, и какие-то суровые ветераны без масти на камзолах.

Я встретился со всеми четырьмя Королями и мы подтвердили вчерашний уговор.

– Все, можете отправляться путешествовать, – сказал Пиковый Король. – Я, как бывалый стратег, оцениваю осаду в семь-восемь лет, но не более пятнадцати. Попробуем пройти сквозь скалы и по текущей воде, но с наскоку взять вряд ли удастся.

– Спасибо, – сказал я, протянул руку, но короли посмотрели на меня как на идиота, а Червовый подсказал:

– Только рыцари и люди подлого звания показывают пустую ладонь. У владыки всегда в ладони что-то должно быть. Или золото, или меч, или яд, или скипетр.

Пока я уходил, за моей спиной все больше и больше разрастался лагерь. Идея того, что осада продлится долгие годы, мне не нравилась, но, видимо, других способов получить свою землю обратно у меня не было.

Создать новую я не мог: мое сердце осталось среди зеленых холмов.

7. Лев

Уходил я в никуда и бродил несколько дней по пустынным и ядовитым землям, представляя, как огнем и мечом обрушится войско карточных королей на мои любимые зеленые холмы, а потом – неожиданно даже для себя – вышел прямо на свои любимые холмы, и встал на вершине одного и не узнал своего мира.

Ибо стал он жестче, и объемнее, и сильнее. А под холмами, там, где раньше мир просто обрывался в серое ничто, сейчас билось прибоем стальное море, а над ним кружили чайки. Это был мой мир, но его словно принял из моих рук другой мастер, который продолжил мою работу ровно на том месте, на котором я ее оставил.

– Нравится?

Я прыжком отскочил и чуть не свалился вниз, оборачиваясь. Передо мной стоял смутно знакомый высокий и мощный мужчина. Я не сразу узнал в нем мужа Юлифь. Теперь он был не в балахоне, а в дорогом кафтане, узких кожаных штанах, а на голове у него проглядывал ободок почти незаметной короны.

– Кто ты? – спросил я.

– Зевас, – ответил он. – Ты уж извини, что мы так обошлись с тобой. Надо понимать – у некоторых талант создавать миры. А у других – развивать их. Ты ведь не в обиде?

Он говорил спокойно и взвешенно, но внутри у меня клокотала ярость. Кроме всего прочего, Зевас был немного похож на Андрея Викторовича, моего первого наставника в продажах, тихого и мягкого подлеца.

Хотя, конечно же, это не Зевас походил на Андрея Викторовича, а скорее Андрей Викторович на Зеваса.

– Я в обиде, и я этого так не оставлю, – заявил я мрачно.

– Очень жаль, – грустно улыбнулся Зевас. – Тогда переходим к другому плану.

И в этот момент у меня отказали руки и ноги, и я рухнул на землю. В небе кружили грифы. Грифов я точно не делал. А еще по небу плыли тяжелые грозовые тучи, многослойные, красивые, темно-серые, отливающие местами фиолетовым.

Перед тем, как потерять сознание, я проникся величием и красотой собственного замысла.

8. Свинья

Юлифь подливала Зевасу вина, а я сидел привязанный к креслу-качалке. Привязали меня не потому, что я мог сбежать – куда я сбегу без ног? – а чтобы не выпадал поминутно из кресла, потому что рук у меня тоже не было.

– Согласен, согласен, демиурги тоже нужны! – продолжал нашу беседу Зевас, накалывая на вилку очередной кусочек моей руки. – Но вот сам скажи – кого больше ценят, талантливых администраторов или создателей миров? Вот в том мире, из которого ты родом, кто больше зарабатывал? У кого дом больше, пироги вкуснее?

– Но без нас не будет вас, – ответил я.

Зевас был весьма опытным соперником. Да даже тот факт, что он разговорил меня после того, как отрезал и поджарил мои ноги, многого стоил.

– В любом процессе есть такие вещи, которые лучше не демонстрировать, – Зевас усмехнулся и откусил еще кусочек, жмурясь и показывая мне, как же вкусно и что зря я отказался – хотя мне не предлагали, но да, я бы точно отказался. – Вот круговорот в природе, когда мертвые животные удобряют траву, никто же не акцентирует на том, как гниют трупы, как по ним ползают отвратительные насекомые? Все любят растущую травку, пасущихся животных. Если вдруг нужно шокировать – вспоминают, как хищники пожирают травоядных.

– Демиурги не гниющая падаль, – сказал я.

– Ты прав, – неожиданно согласился Зевас. – И хочу сказать, ты действительно ценен. Но понимаем это только мы – самые лучшие администраторы. Цени меня за то, что я ценю тебя.

Он расхохотался, а потом земля прямо под столом вспучилась и наружу полезло что-то странное, кресло упало и некоторое время я ничего не видел, только чувствовал жар, и еще слышал визг, лязг и крики.

А потом Зевас поставил кресло, и я увидел ряд из семи мертвых людей на земле, и у первого из них на плаще виднелись четыре алых сердца.

– Знаешь их? – спросил Зевас.

Его рот был разбит, и он поминутно сплевывал кровью.

– Они отомстят за меня, – ответил я.

Четверка червей – вроде бы про него что-то говорили. Дерзкий, молодой… Хотя все, кто младше девятки – молодые и дерзкие.

– И тебе, и за тебя, – загадочно произнес Зевас, встал на колени и начал поднимать с земли кусочки мяса и небрежно пихать их в рот, и глотать не жуя.

За ним виднелся высокий каменный замок, перед которым играли в странную игру с двумя мячами трое его детей.

– Честно скажу, есть у тебя места, жрать которые мне будет противно, – сказал Зевас, вставая с колен. – Но надо поторопиться, Юлифь говорит, что луна благословит завтрашний вечер.

9. Феникс

Из окна замка были видны лес, озеро, самый край городской стены, а также кусочек дороги с бесконечными вереницами людей.

Мне рассказывали, что когда-то войны не было, но я этого не помню, я родился уже после ее начала. Когда мне было четыре, Карточные Короли убили Георга – моего старшего брата. Когда было восемь – убили маму Юлифь, но ее оживил отец, и она еще несколько месяцев была безумна, но потом потихоньку отошла.

С самого рождения мне твердили, что я особенный. Кемь, сестра, шептала мне, что я должен прекратить войну. Что я приведу на наши земли мир.

Мне тяжело было видеть, как наше королевство страдает. Нападения теперь случались каждый день, я уже привык, что гонцы приезжают и рассказывают о разоренных деревнях и проигранных боях.

Но сегодня мне должно было исполниться тринадцать, а отец не назначил никакого празднества, а просто вызвал меня к себе.

– Митриус, – сказал он веско. – Я должен раскрыть тебе несколько секретов. Но прежде скажи, любишь ли ты своих мать, сестру, брата и меня?

– Больше всего я люблю мать, – честно признался я. – Кемь и Вильжама тоже люблю, хотя Вильжам обращается со мной как с маленьким. А вас, отец мой, я прежде всего глубоко уважаю, ибо только ваша власть стоит между Карточными Королями и нашими жизнями.

– Это не тот ответ, которого я ждал, но выбора нет – наш мир вот-вот падет, все стены между мирами истончены… – отец склонил голову, и я вдруг понял, что он очень стар. – Митриус, ты живешь не в первый раз. Сейчас я буду говорить, а ты распутывай это.

Он кинул мне алый клубок шерстяной нити, и я начал его распутывать, а он продолжил рассказ.

– То было время, когда наш мир отверг нас, поместив меня в гроб, а твоя мать, взяв твоих братьев, сестру и меня, начала поиск места, где мы могли бы жить. И она нашла мир, созданный одним демиургом, но он не позволил нам остаться, предложив ближайшим утром удалиться. И твоя мать, рискуя моей и своей жизнью, оживила меня, а я выкинул демиурга из его мира.

– Почему вы не убили его? – война ожесточила мое сердце, и я не понимал сложных решений там, где имелись простые.

– Потому что он связан с этим миром. Здесь его сердце. Убив демиурга, я бы ударил по миру. Но демиург вернулся, и вернулся не один. Он привел с собой армию Карточных Королей.

– Мир выживет, – сказал я жестко. – Надо было убить демиурга.

– Я нашел другое решение, – отец смотрел, как я разматывал моток шерсти. – Я пленил демиурга, съел его полностью, сделал его своим семенем, возлежал с твоей матерью, а в положенный срок она понесла и родила тебя.

Я замер.

Клубок упал на пол и покатился, оставляя за собой алый след, а память возвращалась ко мне, и я вспомнил все – и даже отвратительный детский лагерь «Чайка», и манерного менеджера, который пытался свалить меня с должности, и все остальные гадости, хуже которых вряд ли можно что-то придумать. Я понял: нельзя вываливать такое на человека. Но отец не ведал, что творит.

– Ты спасешь нас? – спросил отец.

– Я попробую, – ответил я.

10. Дракон

Мы встретились в скалах. Бубновый Король за эти годы словно стал моложе, теперь на нем была не пошарпанная матерчатая мантия поверх кольчуги, а мантия из нескольких сотен горностаев поверх полного латного доспеха из вороненой стали.

– Милорд, – улыбнулся он. – Отлично выглядите, помолодели.

Я облегченно выдохнул – не придется объяснять, кто я и как так получилось.

– Война окончена, – сказал я. – Вы свободны.

– Я напомню правила, – ответил он. – Мы должны уничтожить Юлифь, ее мужа, а также всех его отпрысков. Мы можем остановить это, если они сдадутся вам.

– Они сдались мне.

– Но вы теперь их сын, – Бубновый Король улыбнулся. – Вы не можете сдаться сами себе. Это было бы нарушением правил, шулерством.

– И что будет? – спросил я.

– Мы захватим вашу землю, убьем всех вас, уничтожим зеленые холмы. После этого здесь образуется пустота, и все мы снова станем всего лишь колодой карт.

И тут я понял, что он не желает этого.

– Или? – спросил я.

– Или вы найдете другой выход, – Бубновый Король подмигнул мне и улыбнулся.

Я помнил: он немного видел будущее.

Значит, у нас был шанс.

11. Ласточка

Мы сидели на открытой площадке на самом верху самой высокой башни, и отец угощал меня вином. Я пил понемногу, но тело мое принадлежало подростку, и разум быстро туманился.

– Я не могу найти выход, – честно признал отец. – Как сделать так, чтобы ты не был моим сыном?

– Можно ли отмотать время назад?

– Игры со временем опасны, и каждый, кто пытался сделать это, ухудшал свое положение.

Зевас посмотрел на меня и покачал головой. Я кивнул. Это походило на правду – иначе вселенная оказалась бы слишком неуютным местом для жизни.

– Все проще, – сказал я, неожиданно почувствовав решение. – Но вам, отец, это не понравится.

12. Черная вдова

На женской половине замка всегда было прохладно и пахло шербетом, сколько я себя – в этом юном теле – помнил.

– Нет, – Юлифь ответила раньше, чем Зевас успел досказать мысль. – Никакого развода. Ты, сын старой суки и полудохлого великана, не избавишься от меня так просто!

– В чем дело? – я и правда не понимал.

– Отойдем, – Зевас отвел меня в сторону. Кемь смотрела на меня внимательно, видимо, она мне больше не доверяла. Жаль было потерять сестру… – Митриус, дело в том, что брак между богами или же демонами – что по сути одно и то же – устанавливает определенные правила. Это не пустая формальность. Это в определенной степени предназначение. А развод – это, можно сказать, крушение мира. Большая часть богов после смерти супруга не женятся вновь. И нередко всю оставшуюся жизнь кладут на воскрешение супруга.

– Все равно не понимаю, – сказал я. – Почему нельзя на полчаса развестись, жениться на ком-то еще, а потом развестись с этим кем-то и опять жениться на ком надо?

– Мы не простые смертные. За полчаса может случиться что угодно. Опять же, Карточные Короли могут не принять твою трактовку, и тогда мы все умрем, причем Юлифь будет замужем за кем-то другим. Митриус, ищи другой вариант.

13. Олень

Они пробили оборону у океана, опрокинули нашу конницу, смяли гвардию и подошли к стенам города.

Я видел бордовые вымпелы Червового Короля, алые – Бубнового, серые – Трефового и черные – Пикового. Их армия заняла все поле перед рвом, а позади десятки инженеров собирали осадные орудия.

– Мы не выдержим дольше недели, – голос Вильжама срывался. – Отец, надо бежать!

Говорят, Георг был гораздо мужественнее. Но выжил Вильжам. И я думаю, он часто ловил на себе взгляды сожалеющих об этом.

Было понятно, что наше время на исходе.

– Отец, где мои вещи? – спросил я неожиданно.

– Какие? – удивился он.

– Вещи моего старого тела.

Они нашлись не сразу. Но в одном из карманов в ветхой коробочке с истертой надписью «Карты игральные сувенирные с лаковым покрытием А-1-54 1 колода 54 карты» я обнаружил три карты. И еще подумал – «Почему три»? А потом вспомнил про пикового валета.

И я поменял план, решив не оживлять пока непредсказуемых Джокеров. Валет был абсолютно спокоен. Это был жгучий брюнет – как и все пиковые – и при этом, в отличие от большинства своих он был не коренастым, но высоким, и глаза у него были не черные, а светло-голубые, почти прозрачные.

– Давно остальных выпустили из коробки? – спросил он.

– Четырнадцать лет назад.

– Один раз я ошибся, всего один раз… – Валет закрыл лицо руками. – Если я скажу вам, что Бубновая Дама сама поманила меня к себе, вы мне поверите?

Юлифь смотрела на него с состраданием. Я понял, что Пиковый Валет нравится матери. То же самое заметил и отец.

– Бубновый Валет? – поинтересовался Зевас.

Я был последним, кто понял суть вопроса. Пиковый Валет покраснел, мать шикнула на отца, но тот настойчиво смотрел на гостя.

– Да, нынешний Бубновый Валет – мой сын, – ответил тот наконец. – И это большая трагедия для всех наших домов.

– Мы отомстим этим скотам, – Зевас оскалился в неприятной ухмылке. – Юлифь, я надеюсь, ты все же согласишься развестись со мной ненадолго ради мести Карточным Владыкам. Раньше мы хотели сделать это всего лишь для спасения своей жизни, но теперь мы можем и отомстить.

– Да, муж мой, – склонила голову Юлифь.

14. Капкан

Отец сам расторгнул брак с матерью, просто трижды сказав «Разведен!». Если честно, в этот момент я вообще не понял смысла городить огород, если он мог сделать это и без ее ведома. Но он явно не считал это чем-то простым, и по тому, как изменилось лицо матери – она стала какой-то слабой, беспомощной – я понял, что развод все же не такая простая штука.

– Согласен ли ты жениться на женщине с именем Юлифь?

Пиковый Валет кивнул. Он делал все, что я ему говорил. На него не распространялся договор, заключенный остальными, и он был всем обязан тому, кто оживил его – а точнее мне.

Не прошло и пяти минут с развода отца и матери, а мать уже была замужем за Пиковым Валетом. Мы вышли из крепости по скрипучему навесному мосту, и позади нас стояли последние десятки гвардейцев, большая часть которых была ранена и истощена предыдущими битвами.

Навстречу нам двинулись все четверо королей. Бубновый вышел вперед:

– Я чувствую, что-то поменялось. Милорд Дмитрий, не объясните, что именно?

– Я предпочитаю имя «Митриус», – ответил я. – И, конечно же, поясню. Юлифь развелась с Зевусом и вышла замуж за Пикового Валета. Теперь, согласно нашему договору, Бубновый Валет является единственным ребенком мужа Юлифи, а значит, кроме них вы должны убить только его. Но Юлифь и Валет участвуют в переговорах, значит, их вы тронуть не можете.

Бубновый Король обернулся назад. Из плотной толпы вышел юноша, с виду не намного моложе Пикового Валета и очень на него похожий.

– Вы не согласитесь принять его в плен? – спросил Бубновый Король.

Я покачал головой. И мне показалось, что в глазах у Бубнового Короля мелькнуло торжество. Я обернулся на Пикового Валета. Он был грустен и величествен. Где-то далеко заорала женщина. Я был уверен, что это – Бубновая Дама, которая наконец поняла суть происходящего.

– Встаньте на колени, сын мой, – сказал Бубновый Король, и Бубновый Валет, который на самом деле не был сыном своего короля, послушно встал. В его глазах не было страха, только обреченность и умиротворение. И тут я понял, что все к этому и шло. Что все они – все Карточные Владыки – выигрывали от этого, кроме разве что Бубновой Дамы.

Бубновый Король медленным, но уверенным движением перерезал горло своему Валету. Я услышал, как позади меня встали на колени Юлифь и Пиковый Валет.

– Примите нашу капитуляцию, – попросил Валет, ровно как был ранее научен.

– Принимаю, – сказал я.

И в этот момент война закончилась.

15. Гидра

– Отец должен уйти.

Они не понимали меня – ни мать, ни брат, ни сестра. Ну, конечно же, для них он был спасителем, война кончилась, пора было наконец жить!

Но проблема в том, что до того, как породить меня, отец меня убил и съел, и простить этого я не мог.

– Ты не передумаешь? – он стоял рядом со мной на крыше самой высокой башни.

– Может быть, позже.

Он ушел на третий день. Но следом за ним ушла и мать, которую я не выгонял, и сестра, и брат. И я остался один, если не считать полутора сотен человек свиты, пары тысяч челяди, нескольких тысяч горожан и трехсот тысяч населения страны.

Зевас отобрал у меня кусок камня в пустоте, а передал живой, дышащий организм. Может быть, он не был демиургом – но он был шикарным администратором.

Я стоял в тронном зале и держал оставленный отцом ободок короны.

И еще я обдумывал его последние слова:

«Сынок, заведи семью. У правильного демиурга обязательно должен быть ближайший круг, личный пантеон, который его всегда прикроет».

16. Лемминги

Я устраивал смотрины и ездил по стране. Балы, танцы, поездки на отдаленные хутора. И если поначалу у меня было ощущение, что рано или поздно найдется какая-нибудь Золушка, то в процессе стало абсолютно ясно: не найдется.

Весь этот мир был произведен из меня. Каждый человек, каждая песчинка, каждая молекула воздуха. Даже если они появились уже здесь, за последние пятнадцать лет, все равно истоком был я.

Они не могли не подчиняться мне. А мне нужна была настоящая соратница, такая же, как Юлифь для отца. Способная тянуть, когда я буду не в состоянии, умеющая сказать мне «нет» и чувствующая, когда обязательно надо сказать «да».

Ждущая того же самого от меня.

Но в этом мире, в мире зеленых холмов, я не мог рассчитывать найти ее. Окончательно все стало ясно, когда я устроил турнир, и его выиграл рыцарь, объявивший королевой турнира какую-то придворную девчонку.

Увидев их рядом, я сказал что-то вроде «Вы отличная пара!», и они тут же обвенчались в ближайшей церквушке, хотя у него была невеста, а у нее – жених.

Этот мир был словно моей фантазией. И неповиновение я мог получить, только заранее загадав его.

Это не принижало мир в моих глазах, но делало совершенно невозможным поиск своей суженой. И однажды я посадил в кресло правителя вместо себя одного местного герцога, и отправился в другое место.

17. Змея кусает свой хвост

Если вы вдруг девушка или женщина от тринадцати лет до бесконечности. Если вы родились на планете Земля и проживаете до сих пор на ней. Если у вас большое сердце, и вы чувствуете, что возможно сможете принести вселенной нечто большее, чем то, что делаете сейчас – то, может быть, я ищу вас.

Не уходите никуда из этого мира, не проваливайтесь в другие измерения, осторожнее с подозрительными дверями, норами и шкафами! Пожалуйста, дождитесь меня.

Не сомневайтесь, я уже ищу вас.

Я выгляжу как пятнадцатилетний подросток, отзываюсь на имя «Дмитрий», и в кармане у меня ветхая коробочка с колодой из 53 карт.

Если вы увидите меня, обязательно подойдите. И я обещаю вам вечную любовь. И немножечко проблем. Ну, или вечные проблемы и немножечко любви.

Тут уж как пойдет.

♂♀ Закат ледяных королей

Солнце едва выглянуло из-за гор, когда на промерзший склон взошел высокий седой старик в отполированном после десятков сражений доспехе, с двуручным мечом на плече. Он казался глыбой, высеченной изо льда и неожиданно шагнувшей со своего постамента.

Над ним словно зависла в воздухе такая же седая сова. Птица летела медленно, словно вот-вот упадет. Изредка она делала круг над головой старика, иногда опускалась и осторожно садилась на плоское лезвие меча, зябко переступая лапами несколько мгновений, чтобы потом снова взлететь.

Старик поднялся по склону до небольшой площадки, снял двуручник с плеча и упер острием в камень, обхватив рукоять закованными в металлические перчатки ладонями. Сова тут же села на гарду, явно не собираясь улетать. В первых солнечных лучах отразился амулет, висящий на груди птицы.

Следом на склон начали выходить воины – мрачные, закованные в железо. Они выстраивались ниже площадки, постепенно закрывая бреши в строю.

На соседний склон из темного ущелья, в котором словно по волшебству крутилась метель, хотя вокруг все казалось спокойным, вышла красивая женщина средних лет с пронзительным, как зимняя стужа, взглядом слегка раскосых глаз.

В руке она держала легкую шипастую дубинку, а метель окружала ее, то уменьшаясь до поземки, то завывая вьюгой, закручивала верх роскошные черные волосы, чтобы тут же отпустить их.

За спиной женщины осторожно вышагивали по бахроме снега волки – один, второй, третий. Она поднялась по незаметным издалека ступеням, вырубленным в скале, и встала напротив старика. Вслед за волками из ущелья один за другим выходили снежные барсы, белые медведи. Звериная армия прибывала, увлекаемая королевой, словно снежный океан луною – океан безмолвный и тихий.

В тот момент, когда солнце наконец поднялось, со стороны вершины появился странный молодой человек в шутовском колпаке. Опираясь на посох, оголовье которого напоминало черное кожаное солнце с лучами вороненой стали, он то и дело проваливался сквозь наст то одной, то другой ногой. Встав так, чтобы свет бил сквозь дырку в кожаном навершии прямо в глаза седому старику, «шут» достал из ножен короткий кривой меч.

Это словно послужило сигналом – со всех сторон из-под снега начали появляться воины. Были они не менее странными, нежели их военачальник, – полуголые, в лоскутьях, но с обнаженными мечами в руках.

Слепящее солнце мешало разглядеть их, но довольно быстро все поняли, что это – зомби.

Троица молча рассматривала друг друга, их армии медленно пополнялись новыми бойцами, пока не стало ясно, что большего количества склоны гор не вместят.

– Папа, ну скажи что-нибудь, ты же самый умный! – заорал Шут. Горы отразили слова зловещим эхом.

– Не здесь, – Старик сказал это тихо, но его слова услышали все.

Трое предводителей прошли сквозь ряды своих сторонников и встретились внизу, в ущелье у выхода в долину, маленький кусочек которой открывался только отсюда.

– Я бы не стал вас звать, если бы не был уверен, что один не справлюсь. – Каждое слово старика казалось тяжелым и почти вещественным. – Армия, идущая с юга, сомнет мои полки и войдет на плато. Чем это грозит для вас, думаю, объяснять не стоит.

– Ты думаешь, три наши армии сделают больше? – поинтересовалась женщина. Спрашивала она серьезно, но в уголках глаз морщинками злого смеха притаилась издевка.

– Нет, – Старик поочередно взглянул в глаза женщине и Шуту. – Поодиночке мы не сможем их остановить. Нам надо вновь стать семьей.

Шут захохотал, судорожно ударяя мечом плашмя по широким кожаным штанам.

– Папа, не поверишь, я ждал этих слов восемьсот лет!

* * *

– А еще говорят, у них золота больше, чем железа, – произнес Кайт, проверяя лезвие меча.

– Ты думаешь, мы идем туда за этим? – Эссия потрясенно посмотрела на брата. Они задерживались – основная часть войска вышла два дня назад, но с хорошими лошадьми догнать Эрила проблемы не составит.

– Нет, конечно. Это святая война, и мы просто обязаны победить! Юг придет на Север, и там начнется рассвет. – Молодой рыцарь подмигнул сестре. – Кстати, ты слышала новую боевую песню? По слухам, ее написал старый Анто Санос. Пафосу многовато. Но, думаю, в бою будет самое то.

* * *

Три лагеря, разбитые у отрогов гор, сверху казались странным трилистником – несимметричным и жутким. Самый большой лепесток – сорок тысяч закованной в латы армии старика.

Лепесток поменьше – войско Шута. Гротескная, словно вышедшая из кошмарного сна орда из двадцати тысяч поднявшихся мертвецов.

И самый маленький лепесток – армия женщины – несколько тысяч хищников.

Старик, женщина и молодой мужчина в шутовском колпаке стояли в центре «цветка», чуть поодаль ото всех, наблюдая за тем, как в рыцарском «лепестке» сколачивают из дерева странные конструкции.

– И что это будет, папа?

Старого рыцаря слегка передернуло от такого обращения, но никто кроме женщины и Шута этого не заметил.

– Ваше величество, все готово. – К старику подошел коренастый мужчина в богатом доспехе. – Прикажете начинать посвящение?

– Я сам проведу, – бесцветным голосом ответил король. Сова, сидящая на его плече, довольно ухнула.

Правитель отошел на несколько шагов, и тут же к нему бросились царедворцы – все они были в железе и с оружием, но что-то неуловимо выдавало в них придворных.

– Шакалье, – прокомментировал Шут. – Живые не знают преданности.

– Лучшие люди страны, – поправила его женщина. – Король Льда видит будущее и не прощает предательства, каждый около него – верный слуга.

Тем временем к королю подвое подходили воины – совсем еще мальчишки, самому старшему не больше семнадцати лет. Владыка беседовал с каждым – говорил хотя бы пару слов, хлопал по плечу или шутливо ударял в живот.

– И что здесь намечается? – не успокаивался Шут.

– Если есть пленные, то кровавая бойня, если их нет – то маленький турнир, – спокойно объяснила женщина и зевнула, изящно прикрыв рот тыльной стороной ладони.

В строе рыцарей открылся проход, и по нему, сопровождаемые грубыми солдатскими шутками и смехом, пошли вереницей пленные. Один из них не выдержал оскорблений и, гордо выпрямившись, несмотря на тяжелые кандалы, заявил с жутким акцентом одному из рыцарей:

– Нэт, это йа тэби туда, пока ти нэ здохнежь!

Рыцари грохнули смехом, лязгнул строй – и с полдюжины человек даже отсалютовали мечами смелому пленнику, единственному из нескольких десятков посмевшему ответить хулителям.

– Этого первым, – с улыбкой произнес король. – Ну что, смельчак, выбирай – на крест или с мечом в руках против моих мальчишек?

– Дай мэч.

– Выбери себе напарника, драться будете двое надвое.

– Энтого, плэшивого, он харашо двыгаеца.

Двое пленных выбрали себе оружие и вошли в вытоптанный в снегу круг. Следом за ними двинулись двое мальчишек – с мечами в руках и в тонких льняных повязках на чреслах.

Поединок не был ни красивым, ни долгим. Юноши владели мечами намного лучше противников, кроме того, они учились делать это в паре. Через три секунды после того, как король взмахнул рукой, смерть дважды коснулась площадки кончиками пальцев.

– Следующие! – Король спокойно смотрел на то, как в круг входят новые пленники, затем как их вытаскивают за ноги, и снова, и снова.

– Нэ будэ дратсы, – заявил очередной пленник.

– На крест, – спокойно ответил старик, и того быстро прибили к простой конструкции, которую тут же, под аккомпанемент диких криков бедолаги воткнули в широкий деревянный помост.

Остальные пленники уже не отказывались брать в руки оружие. Когда все юноши прошли через испытание, осталось еще восемь несчастных.

– Пусть выбирают любое оружие, – спокойно сказал старик. – Я выйду сам.

– Красивый ход, – прокомментировал Шут. – Если не знать того, что папочка видит будущее на пару ходов вперед.

Король не стал разоблачаться. Он ступил на поле в полном доспехе, лениво взмахнул мечом вокруг себя, подождал, пока пленники распределятся по площадке, а затем начал двигаться.

Это была настоящая мясорубка. Король не боялся принять скользящие удары на доспех, проходя сквозь противников. Некоторых он рубил мечом, других выкидывал мощными пинками, третьих резал на обратном ходу бритвенно острой гардой.

Он был быстр. Силен. Ловок. Шут ошибся: пользоваться предвидением в такой свалке невозможно, король просто был лучшим, несмотря на свой возраст и статус.

И когда он вышел из круга, оставляя за собой мертвые тела, изломанными куклами засеявшие площадку, Шут захлопал в ладоши.

– Уааааа!!! – заорал строй рыцарей.

– Бойня, – тихо произнесла женщина. – Он устраивает это представление примерно раз в тридцать лет, чтобы все помнили. Грязно, но действенно.

– И очень красиво, – кивнул Шут, будто бы опровергая ее слова.

Но было четкое ощущение, что они согласились друг с другом.

– Папа, скажи, только правду: мама совокупляется с животными?

Шут явно ждал удара – он стоял так, чтобы старику было удобнее нанести его. Но король не доставил подобной радости сыну:

– Это такая же правда, как и то, что ты совокупляешься со своими мертвецами.

– Они просто преданы мне, – начал оправдываться Шут, но тут же понял, что отец его подловил. – Ты ведь не думаешь ничего подобного?

– Нет.

Живое сооружение напоминало громадное меховое кресло. Внизу лежали белые медведи, выше – снежные барсы и волки. Все они высовывали наружу морды и тяжело дышали, но с места не двигались, потому что на них раскинулась она – Королева Льда. Вокруг импровизированного трона на сотни шагов сидели, стояли, лежали звери. Десятки. Сотни. Тысячи.

И единственные люди, допущенные до церемонии, – Король Льда и Шут Льда. Муж и сын.

Королева была одета в снежную мантию, от которой веяло морозом и вьюгой. По одному к ней поднимались вожаки стай, и, посмотрев в глаза каждому, женщина обнажала левую или правую грудь, наклонялась вперед, а очередной вожак стаи снизу, как щенок, встав на задние лапы, присасывался к ней на несколько мгновений.

– Папа, ты раньше видел подобное?

– Нет.

– А ты немногословен, отец. Последний раз, когда я слышал от тебя больше одной фразы, ты объяснял мне, что если я еще хоть единожды подниму мертвеца, то окажусь в ледовой яме на всю оставшуюся жизнь. Хоть сейчас скажи: ты ведь шутил?

– Нет.

– Ну вот, смотри – я поднял их. Хуже того, за восемьсот лет в общей сложности я поднял мертвецов в сотни раз больше! Среди них были люди, животные, магические твари. Дети, старики, женщины. Что изменилось? Почему ты не сажаешь меня в тюрьму?

– Я изменился.

Старик посмотрел на сына, мрачно, и в то же время с некоторой хитринкой, прищурив глаз. Сова потопталась на гарде и неуверенно ухнула.

Королева в меховом кресле кормила грудью громадного белого медведя. Тот закатывал от восторга глаза и пытался деть куда-то свои лапы – видно было, как хочет он обнять свою королеву, но не решается перейти дозволенные рамки.

– Сын, – старик спрашивал с неподдельным интересом, – почему ты не сбежал к людям? В пустоши, к охотникам или даже на юг, к этому отребью?

– Знаешь, папа, когда тебя предают родители, людям перестаешь верить. Вообще. А мертвецы точно не предадут. Никогда.

– Понимаю.

И они стояли еще долго, пока десятки хищников поднимались по живому постаменту к Королеве Льда, чтобы получить свою каплю молока.

– А мама красивая, правда, папа?

– Правда.

Они стояли рядом – статные, сильные мужчины.

Они смотрели на нее.

Они гордились ею.

И любили ее.

– Я думал, с ним будет сложнее. – Король Льда задумчиво смотрел на то, как сын суетится у криво сколоченного помоста, втолковывая что-то живым мертвецам, одетым в ветхие, рваные платья, бывшие некогда роскошными, судя по остаткам золотого шитья.

– Да, он не похож на того опустившегося безумца, каким ты его пытался выставить, – сухо улыбнулась Королева Льда.

Старик нахмурился, а потом вдруг расхохотался, вспугнув сову с гарды. Смех его был хриплым, гортанным, почти болезненным.

– И смеяться ты тоже никогда не умел, – добавила королева.

Шут уже шел к ним – странной, подпрыгивающей походкой. Он снял алую повязку, и теперь были видны крупные, мясистые черты лица. С отцом его роднили только ледяные глаза, а рядом с матерью он казался просто уродцем.

И все же, когда он шел вот так, широко улыбаясь, было в нем что-то щенячье, неуклюже-симпатичное.

– Уважаемые гости, спешу представить вам, – хорошо поставленным голосом вещал он. – Единственный раз, абсолютная премьера, наша труппа сыграет для вас «Сиреневый цвет любви» уважаемого Анто Саноса!

– Ужасные манеры, – холодно отозвалась Королева Льда. – Не могу поверить, что ты вышел из моего лона.

На мгновение лицо Шута стало по-детски растерянным, а потом превратилось в каменную маску.

– Начинаем, – крикнул он, взмахивая рукой. Сцена была у него за спиной, но он решил не оборачиваться, следя за реакцией родителей.

– Ужасные манеры, – подтвердил Король Льда, и Шут растянул губы в издевательской ухмылке.

А между тем спектакль начался. Фигуры на сцене безмолвно кружились друг вокруг друга, кланялись, приседали, дрались, вставали на колени.

Поначалу было совершенно неясно, что происходит, но в конце первого действия Король Льда вдруг поймал себя на том, что прекрасно понимает все происходящее – четкие, отточенные жесты мертвых фигур полностью заменяли слова.

Король двинулся вперед, прошел еще несколько шагов, затем отступил на шаг назад, найдя лучший вид. Королева шла за ним, еще не понимая, что происходит, но в середине второго акта она вдруг охнула – войдя в действие, почувствовав его ход.

Сюжет развивался стремительно – недавние друзья по навету злодея втаптывали друг друга в грязь, стараясь сохранить видимость дружбы для окружающих. Героиня готовила любовный напиток, чтобы соблазнить короля, но не отказывалась принимать знаки внимания и от остальных.

И когда в третьем акте злодей, уничтожив друзей, случайно убил героиню, а потом воскресил ее, чтобы жить с ней, хотя бы и не живой, стало понятно, почему Шут поставил именно этот спектакль.

Ощущение от того, как только что живой человек вдруг становится куклой, наложилось на забытый на время спектакля факт, что все актеры изначально мертвы.

– Гениально, – признал Король Льда. – Сколько ты готовил это представление?

– Восемь лет, – ответил Шут, никак не выдавая того, что польщен. – Вначале я играл роль главного злодея сам, но тогда стиралось удовольствие от общего впечатления. И я купил у родственников труп Мако Ретоса, гениального трагика, очень вовремя погибшего.

– Ты общаешься с южанами? – поморщился отец.

– Семьсот лет назад злой король нашей снежной страны приказал людям сжигать своих мертвецов. Что мне было делать? Я люблю человеческое общество, хотя бы и не шибко живое. Пришлось прогуляться на юг, завести знакомства. Время от времени жил там, лет по пять-по десять, пока не сталкивался с очередным предательством.

– Ты мой сын, – словно признала Королева Льда. – Ты умеешь создавать настоящее, истинное. Но я никогда не признаю методов и средств, которыми ты этого добиваешься.

Шут поклонился.

Его рот растягивался в улыбку, которую он не хотел гасить, но и не мог показать. Это была радость – настоящая, живая, – но родители могли принять ее за слабость.

* * *

…Мы грянем завтра в бой, – под золото знамен.

Эссия чуть натянула поводья, лошадь тронулась шагом. Всадники шли слаженно и четко. След в след. За рядом ряд. Впереди двигались метательные орудия, увлекаемые волами по мерзлой, замершей в предчувствии страшного боя земле. Позади шагали арбалетчики.

Но сердцем армии была конница.

Сквозь прорези шлема виднелась распростертая снежным саваном долина. Это проклятая земля. Она не цветет, не плодоносит. Птицы не выводят птенцов в высоких колосьях, и реки замерзают на ее границах. Здесь вечный холод, царство трех ледяных умертвий.

Эссия оглядела сомкнутые ряды воинов. Лживое солнце равнодушно касалось сияющих доспехов. Копья, устремленные ввысь, словно молодая поросль тополей, шлемы, украшенные птичьими перьями, щиты с гербами, укрытые сталью крупы коней и до времени вложенные в ножны мечи. Армия. Легион. Войско, идущее сражаться за жизнь, за землю, за тепло и свет. Каждый из этих рыцарей оставил семью, дом с очагом, цветущий сад, ради того чтобы изгнать с гор исчадий стужи, несущих смерть и вечную мерзлоту.

Когда-то, много веков назад, здесь было зелено и привольно. Цвел донник и благоухала арника. Птицы кружились в брачных танцах, с гор ниспадала река, приносящая в долину жизнь.

Но однажды пришел ледяной король. Он привел сюда свою бесстрастную Герду с телом мраморной статуи и душой ехидны. Вместе они зачали мерзкого сына. От двух нелюдей не может появиться человек. У них родился некромант.

Эссия до боли сжала руки в стальных перчатках. Дед рассказывал – ему довелось увидеть Дагду-шута вблизи. Некромант поднимал мертвых из могил, заставляя их выполнять приказания. Это существо не только не достойно называться человеком, оно не может быть и зверем. Ибо звери всегда отличают живое от мертвечины. А еще они способны любить и оставлять потомство.

Девушка повернула голову влево, где у горизонта темной полосой тянулся голый лес. Да, звери способны любить. Говорят, они просто обожают свою королеву, звериную матку, живущую с волками и медведями.

* * *

Вечером ужинали вместе. Угощал Король Льда.

– По хорошим поварам я скучала больше всего, – призналась королева.

– А мне больше нравится южная кухня. – Шут брезгливо откинул в сторону нож и вилку. – Во-первых, там никто не выпендривается, если что – могут есть и руками. А во-вторых, у них есть настоящая морская рыба, а не эта ваша гадость!

– Кушай сынок, кушай, можешь не благодарить, – великодушно разрешил король.

Внезапно он замер. Сова, только что сидевшая на осевой балке шатра, рухнула вниз, с отчетливым стуком приложившись об пол.

– Мама, что с папой? – Шуту нравилось называть так короля и королеву, он каждый раз словно катал во рту эти слова.

– Тихо! – Королева подняла вверх ладонь. – Проследи, чтобы никто не вошел.

– Ничего страшного… – проскрипел король. – Ненавижу предсказывать ближайшее будущее. И совы от такого мрут через раз… Герда, у тебя есть птицы?

– Есть. – Королева посмотрела на мужа, и Шут с удивлением увидел в ее глазах что-то похожее на сочувствие, а той нежность. – Но очень мало, у птиц короткая память, и они требуют постоянного внимания.

– Еще до полуночи на меня будет совершено покушение. – Король Льда встал, прошел к сове – птица в его руках ожила и жалобно ухнула.

– Кто, что предпримет, какими средствами? – поинтересовался Шут, не дождавшись от отца продолжения.

– Лучник, первой стрелой подожжет шатер, второй снимет меня, выбегающего оттуда. Вот только я не понимаю, как он сможет это сделать со склона горы, до которой почти восемьсот шагов?

– Арбалет, папа. – Шут грустно улыбнулся. – Пока вы тут совершенствовались в нанесении рубящих ударов меча, южане изобрели множество интересных вещей. Например, тяжелый сборный арбалет, с помощью которого можно прицельно стрелять на восемьсот шагов.

– Хорошо. Птица должна выследить убийцу, затем отряд моих охотников поймает его.

– Можно обойтись без охотников, папа, предоставь это мне. – Шут с мольбой посмотрел на отца.

Король Льда задумался на мгновение, затем расхохотался:

– Конечно, сынок. Это и твоя охота.

* * *

– Эссия! Что приуныла?

Веселый голос рыцаря, едущего справа на резвом белом жеребце, оторвал девушку от раздумий.

– Невесело, Кайт. Мы идем умирать…

– Бросьте, леди! Что это вдруг взбрело в вашу светлую голову? – искренне удивился юноша. – У нас славное войско. Каждый воин – храбрец, и ему есть за что драться. Нас больше. Да и не это главное! Наши катапульты лучшие на Юге, арбалеты бьют без промаха. Северяне не могут похвастаться чем-то пострашнее меча! А ты слышала, как они разговаривают? Этот дурацкий акцент! Уверяю вас, мы надерем им зад… простите, леди.

Кайт замолчал на мгновение, затем продолжил:

– Эссия, у них нет ни единого шанса.

– Все это так, брат. Но я чувствую другое, – вздохнула девушка, наклонив голову. – Драконий амулет жжет мне грудь…

– Это знак беды, – озабоченно произнес юноша. – Но почему? Что может произойти? Разве у нас не лучший на свете полководец? Ты ведь тоже так считаешь… – прибавил он, словно подначивая.

– Эрил умен, он хороший стратег, – согласилась Эссия, будто не замечая иронии. – Но есть вещи, неподвластные ему.

– Да неужто? Твое сердце он уже завоевал, – захохотал юноша, чуть откинувшись в седле. Сестра замахнулась на него свободной рукой.

– Эрил побеждает живых, но бессилен против мертвых. К тому же…

– Что?

– Да нет. Ничего.

Конница шла вперед, не ведая сомнений Эссии. Чей-то молодой, сильный голос грянул песню, и многотысячная армия дружно подхватила:

…Воспрянет жаркий Юг, растает царство льда!

* * *

Птицей была пустельга. Она легко вычислила убийцу и с благодарностью приняла у Королевы Льда живую мышку в качестве награды.

После этого в дело вступили мертвецы Шута. Четверо невысоких худощавых мужчин, обнаженных и совершенно не тронутых гнилью, вышли по его жесту вперед из мрачного строя.

– Ваша цель – поймать человека, – тихо и внятно начал их полководец. – Убивать нельзя, ранить можно, но не сильно.

После чего махнул рукой, и четверка без единого шороха скрылась.

– Хорошо сохранились, – удивленно сказал Король Льда.

– Им больше четырех тысяч лет каждому, – усмехнулся Шут. – И они жили в твоем королевстве задолго до тебя. Я нашел их в Растейной Топи, сто сорок молодых мужчин, умерших с разницей в год. Думаю, их приносили в жертву. Они не гниют, болотная вода сделала что-то с их телами.

– И откуда тебе известно, когда именно они умерли? – усмехнулась Королева Льда.

– Часть моего таланта. Всегда знаю, сколько минут прошло с того мгновения, когда анима отделилась от тела.

– Я вспомнил, – Король Льда вдруг пораженно взглянул на сына. – Палач в королевском замке. Немой мужчина, лет двадцати. Старший палач на него не нахвалится – исполнительный, неглупый и абсолютно не брезгливый.

– Теперь ты понимаешь, папа, почему я предпочитаю иметь дело с мертвыми? Не беспокойся, он там был с единственной целью – освободить меня, если ты найдешь способ заточить собственного сына в застенки. Вернувшись в замок, ты его там уже не застанешь.

Со стороны гор раздался короткий крик.

– Они убили его? – поинтересовался старик. – Так ли исполнительны твои мертвецы?

– Не угадал. Соль в том, что некоторые живые пугаются, когда из-под наста появляются голые люди и чего-то от них хотят.

И действительно, очень скоро четверка появилась, и один из них нес на спине закутанного в меховой тулуп человека, другой тащил большое сложное орудие, у третьего в руках были несколько мешков с вещами убийцы.

– Арбалет, – пояснил Шут, показывая на устройство. – Могу продемонстрировать принцип действия.

– Не надо, – брезгливо поморщился Король Льда. – И так понятно.

– Ну что ж, дорогие мои мужчины, если сказать вам больше нечего, то я иду спать. – Королева Льда с сожалением улыбнулась – видимо, она ждала чего-то большего, но не получила желаемого.

После того как она скрылась, Шут тихо произнес:

– Она скоро вернется и придет к тебе.

– Что ты сказал? – настороженно взглянул на него отец. – Зачем ей возвращаться?

– Все эти века я жил в горах… – Шут умолк, показывая, что история будет долгой. Ожидаемого протеста не последовало, и, удовлетворенно улыбнувшись, он продолжил: – Там много драгоценных камней, золота, металлов. Я торговал с югом, мне нужны были мертвецы для экспериментов и работы, для поддержания пещеры, вывода ручьев. Зомби – отличные шахтеры. Вначале я просто гнал на юг золото и драгоценные камни, затем решил, что могу попробовать наладить ювелирное производство. У мертвых есть вкус, они чувствуют эстетику камня, но, к сожалению, ценителей их работы очень мало. Мне не удалось выйти с этим товаром на рынок, но на память осталось несколько действительно красивых вещиц. И одно ожерелье, золото с сапфирами, я сейчас послал матери. На нем стоит твой герб – ты уж извини, я всегда считал его немножко своим и не стеснялся пользоваться.

– И ты уверен, что она придет? – холодно поинтересовался старик.

– Совершенно. Вы как два подростка, ходите кругами, пытаясь уколоть друг друга побольнее, и ждете при этом, что второй поймет, что именно вы имеете при этом в виду, – а вы ведь оба готовы на многое, чтобы быть вместе. На многое – но только не сказать это прямо. Я сказал за тебя. Мать скоро придет.

– Если она не придет, я тебя выпорю, – чуть ли не одними губами произнес Король Льда. – За оскорбления, каких не сносил ни от кого.

– А если придет? – поинтересовался Шут.

– Тогда я признаю тебя законным наследником, и ты вместе со своими питомцами – во всяком случае, самыми пристойными – вернешься во дворец.

– Уже ухожу. – Сын взмахнул рукой, четверо мертвецов подняли убийцу, все еще находящегося без сознания, его вещи и пошли за своим повелителем.

А из ночной тьмы появилась она.

– Герда… – прошептал король.

– Оберон… – ответила королева. – Ожерелье странное, но в нем есть что-то. Оно настоящее. Спасибо.

Они стояли друг напротив друга. Ветер кружил тонкое крошево снега, вдали завыл волк, затем второй, третий, и вот уже дикий оркестр вошел в полную силу.

– Завтра будет много смертей. – Королева подошла к мужу и прижалась к нему низом живота, упираясь руками в плечи. – Мы почти семьдесят лет не были вместе.

– Да и тогда – сколько? Полтора года?

– Пятьсот двадцать шесть дней. – Королева провела рукой по щеке мужа. – Ты лучший, но быть рядом с тобой сложно.

– Да, мы оба не подарки, – вздохнул король и поцеловал гладящую его лицо ладонь.

– В шатер, – одними губами прошептала королева.

– Он талантлив и работает над собой. – Королева откинулась на подушки, позволяя рукам мужа гулять по ее телу. Первый голод был утолен, второй требовал большего – не просто слияния, но беседы, совпадения. – Но ему не хватает утонченности. И эти зомби… Мертвые должны лежать в могилах. Прах к праху.

Король убрал руки и поменял положение, ложась головой на бедро любимой женщины.

– Это он послал тебе ожерелье от моего имени. Подожди, я скажу еще несколько слов. Он почувствовал, что я хочу сделать, и понял, как ты на это ответишь. Он умнее, по крайней мере в том, что касается тебя.

– Ты лжешь ради того, чтобы я приняла его и семья объединилась? – растерянно спросила королева.

– Я честен. Да, могу солгать кому-то другому, но не тебе. Теперь ты можешь вновь оставить меня, но знай – я этого не хочу и готов попробовать измениться ради нас.

– Ты обманываешь, но не меня, а себя. – Королева провела рукой по седой голове. – Мне не нравится идея оставлять тебя, чтобы потом ждать еще семьдесят лет. Наш сын стал взрослым, он диковат и водится с мертвецами и южанами – это плохо, но с этим можно смириться. И-я благодарна ему за нас.

– Значит, все будет хорошо.

Оберон перевернулся на живот и, плотоядно улыбнувшись, посмотрел в глаза своей королеве.

В этот момент никто бы не назвал его стариком.

Ночь еще не закончилась.

Едва выйдя из шатра, Король Льда пошатнулся, но сразу же выправился.

– Что-то случилось? – заботливо спросила Королева Льда.

– Да… Расскажу позже. Ты помнишь, как бывает после того, как мы сходимся?

Королева рассмеялась:

– Конечно! Я и сейчас чувствую это. Сильный подъем, ощущение, что можешь все. И сейчас даже острее, чем раньше. У тебя было предвидение? Заглянул далеко?

– Очень. Лет на сто, но расскажу тебе об этом потом. – Король Льда обнял свою королеву. – Мы можем больше, чем обычно, потому что приняли обратно Дагду, нашего сына. Надо готовиться к битве. Я знаю, что встретиться с противником нам лучше южнее, и их больше, чем нас, раз в сорок. Понадобятся все силы.

Дагда мял в руках кусок хлеба, мрачно взирая на отца. Король сдвинул фигурку латника на карте.

– Здесь буду я. Мои люди примут первый удар, ваша задача – фланги и запугивание. Если арьергард противника побежит, у нас есть шанс.

Шут щелчком послал мякиш по карте.

– Все это чушь. Мы сейчас сильны, как никогда. Твои латники будут месить их центр, я подниму свежих зомби прямо во время боя. Мертвецы будут порождать мертвецов, и рано или поздно умрут все враги.

– Ты когда-нибудь делал так? – поинтересовалась королева.

– Нет. – Шут по-мальчишески широко улыбнулся. Гримаска получилась диковатая, и неподготовленный человек мог бы испугаться. – Обычно приходится тратить минут десять на каждого, а лучше хотя бы полчаса. Но сейчас я уверен в себе.

– Если в их отряде есть животные, я могу взбесить их. Кони, волы в обозе. – Королева отодвинула фигурку волка от центра сражения. – Я не хочу кидать своих подопечных в мясорубку.

– Времени на споры нет. – Оберон мрачно посмотрел на жену, затем на сына. – В бою действуйте на свое усмотрение, но помните: смерть любого из нас приведет к гибели всех. То есть выжить, может быть, получится, а вот жить как раньше – нет.

– Уж сказал так сказал, – одобрительно произнес Дагда. – Научишь потом меня так же раздувать щеки?

* * *

…Пусть будет враг разбит и – предан – прах земле.

– Легион! Поднять знамена! Барабаны! Громче!

Молодой военачальник южан был прекрасен и грозен, как бог. Можно ли сомневаться в исходе сражения, глядя на этого льва, обещающего победу и только победу?

– Приготовиться!

Механики бросились заряжать катапульты и наводить баллисты.

Вражеское войско казалось насмешкой. Закованные в допотопные, неудобные доспехи латники, а левее – стая волков.

– Эссия, да они похожи на пугал! Взгляни! И это воины?

Кайт расхохотался так заразительно, что скоро его смех подхватила вся конница.

– Не смейтесь! – вскричала девушка. – Все не так просто!

– Железные призраки и звериные генералы, – не унимался юноша, едва не вываливаясь из седла от смеха, – стоило ли собирать против них такую армию? Хватило бы сотни смельчаков, верно, парни?

Воины загоготали, поддерживая Кайта.

– Помогите нам, боги, – шептала Эссия, в тревожном ожидании глядя на вражеские ряды.

* * *

Все было спланировано заранее. Противник должен был напасть на авангард рыцарского войска и намертво встать.

В это время с флангов из-под тонкого наста должны были вынырнуть мертвецы Дагды, сея смерть и разрушение, а сам Шут поднимал бы вновь умерших, посылая их одного за другим в бой.

Королева Льда в это время постаралась бы посеять панику среди конницы противника, не пытаясь подчинить животных, а просто вводя их в состояние бешенства.

Но сначала все пошло не так. Противник встал напротив войска Короля Льда и вместо того, чтобы честно перейти в рукопашную, обстрелял рыцарей из баллист и катапульт.

Каменные глыбы и длинные, окованные железом копья создавали настоящие просеки в рядах латников, и Оберон пустил войско в атаку – безнадежную и бессмысленную.

Из-под снега, разбуженные бегущими рыцарями, поднимались зомби и медленно ковыляли в сторону противника.

Только Королева Льда вступила в бой вовремя, хотя и ее силы были не бесконечны – несколько десятков быков, до недавнего времени тащившие боевую технику, теперь ломали ее, не чувствуя боли.

Король Льда шел впереди. За авангардом растянулись основные силы, которые при лучшем раскладе могли вообще не вступить в схватку, а теперь теряли десятки бойцов от камней и копий, перелетавших через первые ряды.

Рыцари вломились в силы противника, как клеймо в бок быка, – первые шаги легко, а потом уперлись в отчаянно сопротивляющуюся массу, которая куда хуже владела оружием, зато имела многократное численное преимущество.

Наконец в бой вступили мертвые. Они легко переносили потерю руки или колотые раны, но отсутствие доспехов позволяло просто разрубить их на части.

Дагда стоял на холме неподалеку, поднимая трупы вокруг отца, благо, тот крутил мечом не хуже, чем мельница крыльями.

Короли Льда проигрывали. Проигрывали явно, задыхаясь от того, что на одного их бойца приходились десятки солдат южан.

И тогда Королева Льда сделала то, чего не ожидала от себя сама. Она потянулась к зверю, который сидит в людях, и целые ряды противника обезумели.

Они приходили в ярость так же, как и быки, но если те были безмозглыми, то эти животные имели голову на плечах и оружие в ладонях.

Потом королева изменила тактику. И теперь один за другим военачальники противника кидались с мечом на своих телохранителей и окружение, то тут, то там вспыхивали жаркие схватки, когда люди пытались защитить предводителей от себя самих, и в этих схватках победителей не было.

* * *

В единый миг все изменилось. В единый миг мужчины, только что весело и яростно сражавшиеся с врагом, направили оружие друг против друга. Скрежет доспехов, звон мечей, только что поднимавшие боевой дух, стали вселять ужас. В передних рядах началась паника.

Стонала земля, рыдали небеса. Необъяснимое, нечеловеческое вселилось в людей, превратив их тела в орудия безумия.

– Что происходит? – закричала Эссия, видя, как сошедший с ума молодой князь напал на Ралина, своего генерала. – Эрил!

Она попыталась направить лошадь сквозь строй наступающих, невозмутимых, почти не уязвимых и оттого особенно страшных, мертвецов. Но лошадь вдруг встала на дыбы.

– Кэнди! Что ты, Кэнди?

Эссия попыталась справиться с кобылой, уговорить, успокоить, как обычно делала, но на этот раз животное точно не слышало ее. Оно металось, взбрыкивало, норовя сбросить хозяйку. Она с трудом удерживалась в седле. А вокруг кружился вихрь из окровавленных тел, металла, ревущих животных, переломанных орудий, растоптанных повозок.

– Боги, о боги! Помогите! – закричала девушка. В ту же минуту измученная безумием лошадь взбрыкнула особенно сильно, швырнув Эссию прямо в гущу дерущихся. Кто-то отбросил ее сильным толчком, и она приложилась о землю.

– Вставай, вставай, сестра!

Рядом оказался Кайт.

– Эта битва проиграна, беги!

– Нет… а ты?

– Беги же!

Эссия с трудом поднялась, едва держась на ногах.

Кайт размахивал мечом, из всех сил отбиваясь от наседающих на него зомби. Он крошил их одного за другим, но армия мертвых все пополнялась.

– Беги сестра! Собери новое войско. Вы вернетесь. Через месяц. Через год. Беги же, дракон тебя задери! – заорал Кайт.

К нему приближались трое латников. Он сражался, словно не нуждаясь в отдыхе.

«Ты выстоишь, брат, я знаю», – подумала Эсси, отворачиваясь.

Она шла назад, когда все вокруг неслись сломя голову.

– Беги, сестра!

…Южане дрогнули.

Они не привыкли сражаться с мертвыми. С собственным безумием.

Они просто испугались – и первые ряды покатились назад, натыкаясь на соратников, которые не понимали, что происходит.

А по пятам за отступающими шли стаи хищников, ползли, ковыляли мертвецы, неслись сошедшие с ума быки и кони.

– Мы не должны дать им шанса! – орал в боевом безумии Оберон. – Если их не уничтожить, они вернутся!

Впрочем, и без того разгром оказался полным.

…Мертвецы и хищники еще несколько дней преследовали южан, лишившихся большей части предводителей.

Захватчики, позарившиеся на золото, драгоценные камни и хорошие земли, возвращались обратно побежденными.

* * *

– Четверо, и я настаиваю. – Герда потянулась за бокалом, проведя обнаженной грудью по лицу Оберона. – Два медведя и две медведицы.

– М-м-м-м… Это плюс к полноценной волчьей стае? Хорошо хоть снежную кошку ты во дворец берешь только одну.

Королева глотнула вино и с грустью объяснила:

– Большие кошки не уживаются рядом надолго, могут перегрызть друг другу глотки даже при мне. И еще: ты же позволил Дагде взять с собой сорок мертвецов!

– Они совсем как люди, никаких отличий. И при этом не воют по ночам, не пытаются точить когти о трон, не метят ножки кровати в нашей спальне.

– Передергиваешь!

– Немножко преувеличиваю.

– Так мы договорились?

– Да.

Они уже третий день стояли в небольшом городке у плато. Здесь их приняли как героев. Жители города перешептывались, глядя на Шута Льда и Королеву Льда – о них люди слышали в сказках и преданиях, но вживую никто не видел.

Королева в сказках была суровой, но справедливой, зато Шут – злым и невыносимым. В конце каждой сказки его обязательно убивали, но никто не удивлялся тому, что в следующей он появлялся вновь.

Короля народ любил и прощал ему все: и таких родственников, и любые странности, и жестоко пресекаемые заговоры, которыми время от времени баловалась знать.

Дагда дневал и ночевал в больнице. Выяснилось, что хирурга лучше него в королевстве не существует.

– Экспериментируйте на трупах, они не возражают, – учил Шут стоящих рядом врачей. – Видите, этот беспокоится?

И действительно, несмотря на обезболивающее, сделавшее рыцаря с колотой раной в животе сонным и бессильным, он пытался то ли ударить своего хирурга, то ли сбежать от него.

– Мертвые не волнуются. Они подвинутся, если вам неудобно, поднимут руку, если вас заинтересовала мышечная механика. Да даже если они просто лежат – все равно, что может быть проще, чем прооперировать мертвого?

Несмотря на такие заявления, его пациенты чаще выживали, чем умирали.

В столице уже приготовили пышный прием, гонцы прибегали один за другим, интересуясь, когда же король вернется в свой Ледяной Замок.

Но Оберон не торопился. Ему нравилась свобода от будничных дел, которая появлялась в походе, и если при наступлении мысли заняты необходимостью победы любой ценой, то после битвы можно просто отдохнуть.

* * *

– Их были сонмы! Тысячи тысяч оживших мертвецов, Ледяной Король ростом до неба!

– Он ниже тебя. – Эссия поворошила затухающие угли. Она не торопилась назад, надеясь на чудо – брат мог выжить.

Нет, не так: Кайт не мог умереть.

– Он же маг! Чародей! Он вырос выше деревьев, он рвал нас, как дешевую тряпку!

Жалкое зрелище – отступающая армия. Грязь, кровь, попытки объяснить собственный проигрыш чужой магией.

– Кайт!

Брат вышел из редкого подлеска, подволакивая левую ногу. Эссия бросилась ему навстречу и только в последний момент отшатнулась – даже в худшие времена Кайт не выглядел так плохо.

Она не сразу поняла, тренированное тело сработало быстрее разума, драконий амулет плавился раскаленным оловом на груди.

– Нет! – Эссия насадила брата на меч, но он не остановился, а только постарался продвинуться вперед. – Нет!

Вытащить меч, шаг вбок, удар, наклон – никто не отвечает, но это уже рефлекс – удар, поворот, удар.

– Кайт…

Ее спутники – дезертиры и трусы – сбежали, не ожидая исхода схватки с поднявшимся мертвецом. С ее братом.

Эссия села на холодную землю и зарыдала. Рядом дергалось в бессильных конвульсиях то, что еще несколько дней назад было Кайтом – одним из лучших рыцарей Юга.

…Мы грянем завтра в бой, под золото знамен,

Пусть будет враг разбит и – предан – прах земле,

Иди смелее, – князь, – ты дерзок и силен,

И армию – южан веди за солнцем вслед…

* * *

Они стояли втроем на балконе ратуши. Внизу гулял народ, солнце приближалось к горизонту.

– Папа, это уже просто неприлично, в Ааллоне должны увидеть наследника престола. Люди в столице изнывают, а местные между тем даже пальцем в меня тыкать перестали, до того привыкли!

– Насидишься еще в столице. – Король Льда рассеянно погладил молодую сову. Старая чуть не погибла во время боя, и Оберон отправил ее, единственную, в Ааллон – пусть на ней репетируют поздравления и славословия.

– Я тоже за возвращение. – Герда обняла мужа сзади за плечи.

Король Льда тяжело вздохнул, и вдруг стало видно, что он ниже жены. Мощнее, основательнее, но – чуть-чуть ниже.

– Вы думаете, я вернусь победителем? Вы ошибаетесь. Почти две тысячи лет назад я выбил из этой страны орду варваров, не знавших железа. Раз в пятьдесят-сто лет они возвращаются, и их все больше и больше. Они научились обрабатывать металлы, шить хорошую одежду, у них есть театры и поэты.

– У нас тоже есть, – рассмеялся Шут.

– Сейчас они пришли с боевыми машинами, и их очень много. Мы – те же, что и две тысячи лет назад. Они превосходят нас численностью и стали гораздо сильнее. Вы знаете, что будет, когда они придут через сто лет?

– Мы их выбьем еще раз, – легкомысленно заявил Дагда.

– В ту ночь, когда семья объединилась, у меня было видение.

– Я помню, – отметила Королева Льда. – Ты обещал рассказать.

– Я видел большие шары, плывущие в воздухе. Чадящие машины, ползущие по земле. Я видел, как мы проигрываем битву за битвой, теряя лучших людей и друг друга.

– Ты слишком стар, муж мой, – рассмеялась Герда. – Сто лет – это очень много. Лично меня сейчас гораздо больше волнует возвращение в столицу. Кэйти нужна теплая постель.

– Кэйти? – заинтересовался Оберон. – Снежной кошке? Ты собираешься брать ее на наше ложе?

– У тебя в замке прохладно. А кошки совсем не мешают, лежат, ноги тебе греют.

– Она же весит больше, чем я в полном доспехе!

Герда рассмеялась:

– Муж мой, ну какая разница, сколько весит Кэйти, если через сто лет к нам придут твои южные варвары и все здесь захватят?

– Ловко, – улыбнулся Дагда.

– Туше, – согласился Король Льда.

Солнце тронуло ободом крыши.

Был теплый вечер, был закат.

Теплый закат Ледяных Королей.

♀ Письма московскому другу

Февраль, 2017

Здравствуй, златоглавая!

Грядет еще один человеческий день, в котором мы не встретимся. Но, отчаявшись когда-нибудь приблизиться к тебе, услышать ласковый голос курантов, прикоснуться к семи холмам, – я все-таки начну новый день.

Разгоню сумрак над Невой, и она, замерзшая, проснется, заблестит под лучами, радуя прежде всего моих – но и твоих тоже, я знаю, кто-нибудь приедет обязательно, принесет мне весть от тебя. Они всегда приезжают – в Эрмитаж и в Казанский, в Петропавловку и Исакий, и даже в кунсткамеру, хотя я не понимаю, что в ней красивого. А пока мои кони на Александрийском театре безмолвным ржанием передают привет далеким собратьям на Большом.

Искренне твой друг…

* * *

Не старый еще, но очень известный деятель искусств по фамилии Мариинский, однажды вечером глядя из окон на Крюков канал, предавался томительным размышлениям. Горел светильник, за окном было ветрено, в голове жужжали, будто насекомые, назойливые идеи. Давно нет ничего нового, свежего, революционного. Особенного, чтоб рвать в клочья сердца, как струны, и ломать подмостки. Чтоб зритель плакал, как ребенок, и хохотал, как мудрец, понявший истину. Чтоб чувства, чтоб полет, чтоб гармония…

– Креативите в одиночестве, милейший? – раздался голос. – Ни подруги, понимаешь, ни прислуги… Но готов помочь, из уважения к таланту.

В комнате материализовался смутно знакомый Мариинскому тип: худощавый брюнет с пронзительным взглядом и острым волевым подбородком, длинным носом и тонкими губами. Одет посетитель был обычно: в шелковую рубашку, джинсы и кожаный пиджак. Подкрепляли ансамбль туфли с зауженными носами. Не то офисный планктон, не то…

– Я ваш менеджер на сегодня, – довольно улыбнулся гость. – И мое предложение столь заманчиво, что нравится самому.

– Мог бы и поздороваться, из вежливости, – буркнул Мариинский.

– Лучше сразу к делу… коллега. Вы слуга искусства, я… тоже, где-то. Хотите удивить публику – жажду поучаствовать. Мы с вами создадим симфонию. Современную. И поставим на ее основе балет. Как вам?

– Уже было, – пожал плечами деятель культуры. – «Ленинградская…», например.

– Нет-нет-нет.

Гость вскочил с места и подошел к окну.

– Поверьте, я тоже люблю Шостаковича. Но сегодня этого мало. Нужен дух современного города. Драйв и ритм. А главное – диалог с массовым зрителем.

Мариинский поморщился:

– Никогда не создавал попсу.

– Что вы, что вы, – замахал руками гость. – Вы не поняли. Искусство должно быть понято народом – сказал, между прочим, Ленин, хе-хе, – а не прожевано народом. Мы возьмем за основу классику, произведем современную обработку – и подадим как ноу-хау. С учетом потребностей среднестатистического горожанина. Это маркетинг, ничего больше.

– Сколько? – мрачно спросил Мариинский.

– Да не попрошу я вашу бессмертную душу, мэтр! Ко мне всегда очередь с такими предложениями, начиная от Ла Скала и заканчивая Сиднейской оперой. А они и так мои, – последнее он пробормотал себе под нос. – От вас потребуется сущая безделица: дать ведущую партию моему протеже. Ручаюсь, вы и сами будете рады – гений, гений!

– Хорошо, сначала покажи, что предлагаешь.

– У меня все готово!

Гость запустил обе руки в пустоту, вытащил компьютер последнего поколения, принтер и ворох нотной бумаги.

– Синтезатор, вижу, у вас неплохой, – он кивнул на инструмент в углу. – А USB-кабель найдется?

– Итак, «Симфония Петербурга». Начнем с начала, с XVIII века. Во вступлении у нас первыми скрипками будут Тиц и Луиджи Мадонне. Музыка чуть мрачноватая, представьте: финские болота, шведские войска, натиск, отпор – и в конце тема Петра – победа, триумф, закладка крепости.

В первой части главная партия – молодой город, энергичный, утонченный…

– Но кто это будет танцевать? – перебил мэтр.

– Да не спешите, сейчас нет так важно – кто, важно – как. Совместим русскую классическую школу и европейскую, покажем загадочную душу и жажду деятельности.

– Но элементы…

– Полностью на ваше усмотрение, – перебил гость. – Доверяю специалисту. Итак, после соло – короткая связующая, танец скорби о кончине Петра, затем побочная партия Меньшикова…

– Я даже знаю, кому это дать, честолюбцев в труппе хватает.

– Отлично! В разработке покажем елизаветинские времена – художникам необходимо объяснить, чтоб парики, расшитые камзолы… техника танцоров в стиле барокко…

– «В стиле барокко?» – изумленно переспросил Мариинский. – Как это?

– Ну вы же профессионал, придумайте, – небрежно махнул рукой гость. – Высокие прыжки, полагаю… И реприза наимощнейшая: Екатерина, Крым, медный всадник, классицизм…

Мариинский хмыкнул, но ничего не сказал.

– Вторая часть спокойная и величественная, – как ни в чем не бывало продолжал «менеджер». – Глинка и его «Жизнь за царя». Потом…

Гость задумался.

– Тут масса всего. Должны звучать пушки войны двенадцатого года и штуцера восстания декабристов; звенеть рельсы Царскосельской железной дороги и радостный хор отмены крепостного права.

– Хор?

– Не придирайтесь к словам, коллега. Поставьте кордебалет, массовку. Тем будет много и разных, но они должны перетекать друг в друга: Чайковский, «Могучая кучка» – и Штраус, обязательно Штраус!

– То есть, вальс предусмотрен?

– Что вы, что вы – конечно, конечно! И подумайте о танцовщице! Кого из балерин вы видите в роли партнерши Петербурга?

– Боюсь, только Терпсихору, – рассмеялся мэтр.

– Хм. А это мысль… Но согласится ли она? – «менеджер» почесал в затылке.

– Вы серьезно?

– Более чем, дражайший мой, более чем! Заканчиваем до-диез минором раннего Рахманинова и переходим к третьей части.

– Второй акт?

– Думаю, да. Двадцатый век пишем в форме рондо: Петербург-Петроград-Ленинград-Петербург. Начинаем с «Тоски» Пуччини…

– Пуччини?! Но почему?

– Ах, mon cher, ну как вы не понимаете. «Балтийский мрак с тоскою италья-ан-ской», – пропел неожиданно чистым баритоном гость. – Северная Венеция накануне перемен. Черная Пальмира на перекрестке миров…

– «Черная Пальмира» – это из другой оперы, – возразил Мариинский.

– Согласен, увлекся. Но все равно про наш с вами город.

– Наш с вами?

– Конечно, – насупился «менеджер». – Я здесь чувствую себя как дома.

– Ты везде как дома. Вернемся к балету.

– Да! Так вот, дальше Петроград – корабли, Андреевские стяги…

– Предлагаешь, чтоб корабли танцевали тоже?

– А есть подходящие? – полюбопытствовал гость.

– Ну… – смутился Мариинский.

– Решим по ходу. Один корабль точно будет нужен.

– Крейсер «Аврора», – понял деятель искусства.

– Именно. И от его аккорда начинается тема революции. Музыка Прокофьева, в костюмах преобладает красный цвет, в хореографии – элементы модерна…

– Принято.

– Я знал, что мы поймем друг друга. В середину предлагаю вставить наконец-то Шостаковича. Вот это «Пам! Пам! Па-пам-пам!» ничем нельзя заменить. Даже комментировать не буду, уже столько всего сказано про блокаду, про героизм, зачем повторяться. И пусть немецко-фашистские захватчики танцуют в рогатых касках, как было в оригинале.

– Что, натуральные? – вздрогнул мэтр.

– Нет, зачем же! – отмахнулся гость. – Найдутся умельцы. Мало ли сейчас желающих подражать…

– Я понял, понял, – поспешил убедить Мариинский. – А после войны что?

– После войны – мир. Строительство. «Время – вперед», Свиридов. Да, пока не забыл: в ленинградской части, что очень важно, должны быть рок-группы, хотя бы в виде попурри.

– Все?!

– Насчет всех не уверен, но однозначно – «Аквариум», «Кино», «Алиса», «ДДТ»… И завершаем двадцатый век, то есть наше рондо, темой Корнелюка из «Бандитского Петербурга», ибо это нельзя игнорировать, это эпоха, фактически декаданс…

– Я с тобой поседею, – отозвался Мариинский, вытирая пот со лба. – Танцорам прикажешь выдать пистолеты? А может сразу «оптику»?

Вместо ответа гость, приложив руки к груди, проникновенно, вполголоса, начал: «Ночь, и тишина, данная навек»…

Мэтр дослушал до конца и молча кивнул. Что ни говори – а такое не забыть.

– Я должен передохнуть, прежде чем приступать к веку двадцать первому, – заявил гость, расположившись на банкетке, согнув руку под голову и закрыв глаза. – Там всего-то четырнадцать лет, но – финал, сами понимаете. Как его видите вы, кстати?

– Ну… – Мариинский задумался, откинувшись в кресле. – Если следовать твоей логике, вероятно – «КиШ»?

– Неплохо, – «менеджер» открыл глаза. – Вот только я не представляю, как под них танцевать. Поэтому лучше – «Чиж». Блюзы. И еще Мумий троль, вот это: «Петербург-сити, Петербург – в сети».

Гость приподнялся на локте и противным голосом, довольно похоже, изобразил.

– Тоже почти блюз, но как актуально! А поскольку завершить мы должны не черт весть как, а на подъеме, предлагаю добавить настоящей фантастики.

– А именно? – заинтересовался Мариинский.

– Что-нибудь… романтическое… утопическое…Но чтоб чувствовался сегодняшний день. Вот вслушайтесь: волны… Гасят ветер…

– Это же двадцатый век. Мы его уже обсудили и закончили.

– Мда? – недовольно протянул гость. – А по-моему, двадцать второй, хе-хе. Самый полдень. И уж точно сейчас – остро и животрепещуще, как никогда. И обрамляем незабвенным «Зимовьем зверей», здесь танец должен быть быстрым, предлагаю «Ночи без мягких знаков», чтоб белые ночи засияли во всем блеске.

– «Я фонарею», – покачал головой мэтр.

– «Когда по Неве проплывают киты?» Я тоже. Но как феерично! Ну и конечно же – отражаем трехсотлетие нашего юноши.

– Крестный ход и звон колоколов? – ехидно поинтересовался Мариинский.

– Да делайте что хотите, – вздохнул «менеджер». -Но лично я за лазерное шоу с фонтанами. Черновик, я считаю, готов, детали обсудите с музыкантами и танцорами.

– Скажи же, наконец, кто солист! – нахмурился Мариинский. – Если не наша школа, то не могу поручиться…

– Ну конечно, наша школа, – проворковал гость, вскакивая и суетясь вокруг мэтра. – Разве я мог предложить вам кого-то со стороны! Наш, полностью наш! И духом – и телом! Каждым камнем наш, каждым ветерком в подворотне, каждым деревцем в парках!

– Как! – вскричал Мариинский, всплескивая руками. – Неужели это…

– Именно! Страдает. Любит. Письма пишет. Ему будет полезно немного подвигаться. Но вы должны помочь мне! Возьмите дирижерскую палочку, вот так, взмахните…

* * *

Петербург проснулся в человеческом теле.

Одет он был как протагонист в балете «Ленинградская симфония»: в трико и тенниску.

Это было ни на что не похоже! Можно шевелить руками, садиться, вертеть головой, да что там – прыгать! Он так и сделал: выбежал на Дворцовую площадь и, еще не веря, совершил несколько скользящих прыжков вокруг Александровской колонны.

– Будет, будет. Хорош, в смысле. Мне бы еще понять, в каком стиле с тобой лучше разговаривать, – послышался ворчливый голос. – Работать надо, а он глиссады выписывает.

– Печальный демон, дух изгнанья? – удивился Петербург.

– Все-то ты знаешь, интеллигентщина. Думаешь, тебе халява обломилась? Тьфу, ты – даром, считаешь, выпало счастье парить? Одним словом – собирайся, я тебе занятие нашел. Не все проспектами пролегать да мостами разводить. Иди за мной. И – правильно, говори там поменьше, а больше слушай. Тогда будешь танцевать как… Мадрид. Или Буэнос-Айрес.

– Танцевать? А она увидит?

– Первопрестольная? Конечно. Все увидят. Все столицы твои будут. Ходу!

Тем утром, которое еще не настало – а может, оно настает каждый день? – Петербург вышел на сцену. Разогнал облака над Невой, и по ней побежали аквабусы и прогулочные катера. Большой трехмачтовый парусник, стоящий у берега, развернул российский флаг. Невский проспект, и так никогда не засыпающий, взбодрился, зашелестел шинами автомобилей, запиликал гудками, эхо от них отразилось еле заметным дрожанием монферрановских колонн и пропало под куполом собора. Там уже ждал хор.

Музыканты в сборе, значит, пора начинать. Молодой человек с внешностью европейца но русским характером, легко подпрыгнув в кабриоле, взмахнул руками, словно подавая знак. Движение уловили фонтаны Петергофа, понесли на тонких струях вверх, уронили с высоты. Дорожки парков наполнились детьми в колясках и на роликах. Скейтеры полетели вдоль набережных, вызывая зависть сфинксов и львов. Вздохнули мосты под пристальными взглядами грифонов и коней. Царское село вспомнило юные школьные годы и молодого Пушкина, и старика Державина. Ангел Адмиралтейства взирал на все это сверху, а глубоко под землей гудело метро, унося людей к мирской суете. И только Медный всадник делал вид, что ни при чем, но сам внимательно следил, чтоб зрители наблюдали, чтоб не забывали аплодировать. В далеком Кронштадте стоящая на ремонте «Аврора» подумала: а может и не зря все было сто лет назад? Не совсем зря… Ведь был прорыв. Было просвещение. Было искусство. И даже, говорят, космос… Можно ли перечеркнуть?

Танцующий молодой человек не заметил, в какой момент рядом с ним появилась партнерша. Это была не Терпсихора, нет. Женщина в платке, на лице которой отражались столетия, но стан был стройным, движения – невесомыми, а главное, такой жар полыхал в сердце, что растаяла бы, наверное, вечная мерзлота. У танца нет границ – и в этом па-де-де они были вместе, потому что – что еще остается, как не держаться друг за друга, когда весь мир смотрит холодно, недоверчиво, и ждет, нетерпеливо ждет твоего падения…

Демон стоял на мосту Лейтенанта Шмидта (название Благовещенский ему не нравилось), облокотившись о решетку, и задумчиво гладил по морде чугунного морского конька.

– Ты спрашиваешь, хвостатый, зачем мне это было нужно? Глумлюсь, думаешь? Да не глумлюсь я. Просто мне скучно. Хотелось музыки, светлого пятна. Пусть танцует, пока молодой, у него хотя бы будет, что вспомнить серыми зимними вечерами. В конце концов, могу я устроить праздник? Тварь я дрожащая, или?.. И Мариинский доволен, вон какой сбор.

Над Невой начиналось лазерное шоу.

2017 год, неизвестное число

Дорогая Столица!

То, что случилось между нами, так удивительно, что я не в силах осознать этого в полной мере. Но впервые за долгие-долгие годы я понял вдруг, что не один. Есть кто-то, кому я нужен со своим холодом, дождем, серым ветреным небом, унылыми трущобами и, как считают некоторые (хотя они ошибаются), дворянской спесью и постоянным желанием умничать. Пусть мне не верят, но я почувствовал родственную душу. И теперь знаю, что когда-нибудь мы встретимся опять, а пока, даже на расстоянии, мы всегда будем вместе, соединенные нервами железных дорог и шоссе.

Думай обо мне, дорогая.

Навсегда твой,

Санкт-Петербург.

2

Экспериментирующий подросток

ТАНГО НУЭВО

Танго нуэво – это эксперименты по части оригинальности шагов, стремление найти свой собственный неповторимый стиль. Танго нуэво свойственны оригинальные вращения со сплетением и вымещением ног, изысканные позы и поддержки.

♂ Морковка для Альбиноса

Солнце освещало черную равнину на острове в семнадцати километрах от Пскова. Оно собиралось уже скрыться за горизонтом, но еще кокетничало, пользуясь тем, что стало тусклее и не могло повредить фасетки тем, кто смотрел бы на него.

Миха шел по распаханной земле, ведя левой ногой борозду по всей длине поля. Выглядел он в последнее время не очень – краска на голове местами облупилась от сырости и ветра, во всю грудь тянулась еле заметная пока трещинка, которую надо было заделать еще с месяц назад, когда она только появилась, а сейчас, видимо, обычной замазкой уже обойтись не получится.

Впрочем, Миха плевать хотел и на собственный внешний вид, и на возможные проблемы с каменным телом в недалеком будущем. Все дело было в кролике-альбиносе – этот паршивец в питомнике выглядел таким живым и милым, а старый, обычный – серый – уже совсем поседел и вот-вот грозился издохнуть.

От переживаний Миха чуть сильнее ткнул ногой в землю, борозда пошла глубже – и это было крайне нехорошо, потому что так посаженные в нее семена скорее всего не взойдут.

– Михаэль! Карпентер, мать твою глыбу березой под дых! – заорал бегущий к пахарю Тодди.

Он оставлял в мягкой земле глубокие следы и был кардинально неправ. Настолько, что Миха несколько мгновений на полном серьезе рассматривал возможность упереться и встретить приятеля мощным хуком в челюсть.

Однако при этом пострадал бы кролик Тодди – тоже не совсем идеальный, но убийство или нанесение увечий чужому животному было слишком большой карой за такой проступок.

– Что тебе надо? Пришел посмеяться надо мной? – поинтересовался пахарь.

– У нас проблемы! В восточной части острова высадились наны!

Альбинос, подчиняясь ментальному импульсу, побежал быстрее, прокручивая кремниевое колесо в голове Михи. Вспомнились события двухсотлетней давности, когда наны уничтожили весь урожай и большую часть животных.

Они свалили с острова только после того, как переварили все, что им было нужно, – в основном металлы и пластик.

– Ужасно, – скрипнул пахарь.

– Не то слово! – кивнул Тодди. – Общий сбор прямо сейчас!

Они оба ринулись предупреждать остальных. И было уже не важно, что каждый шаг каменных исполинов порождает новые глубокие ямы в недавно распаханной земле.

На могильной поляне все собрались уже глубокой ночью. Множество валунов, в очертаниях которых угадывались сплетенные руки, ноги и головы, лежали по центру. Каждый каменный исполин, пришедший сюда, первым делом дотронулся до спрессованных в единое целое фигур. Миха сразу после этого по привычке нашел взглядом Ани – она же упорно смотрела в другую сторону. Не так давно, пока не сдох его старый кролик, они вместе мечтали об общем ребенке. Теперь же об этом не стоило и заикаться.

Карпентер с кроликом-альбиносом в голове стал незавидным женихом. Мелкий красноглазый подлец крутил колесо, позволяя Михе думать и выдавая заряд, необходимый для существования. Но делал это не всегда равномерно, иногда сбивался, а порой вдруг выдавал свой ритм, законченный и красивый, но такой нетиповой, что мысли шли совсем по другим законам – и остальные только презрительно поджимали каменные губы, слыша бред родича.

– Собираемся! Сходимся! Общий сбор! Соединяемся! – заорал Карл. Один его глаз выломало веткой прошлой весной, и он до сих пор восстанавливался – старый кролик в голове у старейшины крутил колесо не слишком быстро, и на выплавку фасеточного стекла сил у гиганта оставалось немного.

Каменные исполины встали в круг, каждый дотрагивался до стоящего слева и справа; а коленом или бедром прикасался к камням в центре поляны.

– Уберите Миху! – вдруг крикнула Ани. – Он порченый!

Такого предательства Карпентер не ожидал. Да, они давно уже не общались, не держались за руки, не склонялись друг к другу головами, а уж о запуске грызуна можно было и не говорить. Но – убрать кого-то из общего собрания? Его – убрать?

– Нет, – Карл категорично взмахнул рукой. Невысоко – берег силы. – Каждый из нас несет в себе уникальные знания. Во многом они повторяются, но сегодня мы не можем рисковать. Наны сметут нас.

Ани покачала головой. Миха вдруг понял, почему она пыталась его отстранить. В общем собрании ему не составит труда понять, что она думает о нем, – и ей, возможно, будет от этого больно.

Но ничего поделать с этим уже было невозможно. Четыре десятка кремниевых фигур соприкоснулись друг с другом и с каменным могильником в центре поляны и стали единым целым.

Что-то происходило. Появлялись картины из прошлого – нашествие нанов двести лет назад, со всеми подробностями, такое, каким его помнили очевидцы. Порушенные постройки, сметенные поля, убитые звери. Ползущие в могильник раньше срока фигуры – те, кому не достались новые животные взамен умерших. Уничтоженные крысы и бобры, которые раньше так же, как кролики, крутили колеса в головах.

Это была катастрофа – после которой община так и не оправилась полностью. На этот раз исчезнуть могли и кролики.

Мелькнули воспоминания более ранние: первые каменные люди рядом со своими живыми предками – копии, размером примерно семь к одному. Космические челноки с умирающих орбитальных станций, перевозящие на загаженную радиацией планету людей и оборудование.

Громадные приборы, оцифровывающие исходные данные в формат, который лучше всего укладывался в кремниевые носители. Люди, переносящие свою суть вместе с этими данными, чтобы дать каменным фигурам личности.

Животные и растения, привезенные с орбитальных станций – ибо на Земле выжили лишь тараканы.

Карпентер всегда интересовался подобными вещами. Он родился всего девяносто два года назад, через четыре сотни лет после Исхода, и той информации, что изначально оказалась в его части общей памяти, ему было мало.

Чувствуя, что собрание вот-вот закончится, Миха судорожно пытался понять, что же испытывает к нему Ани, – но успел уловить лишь легкий флер сожаления. Ненависти или обиды не было!

Каменные фигуры сделали шаг назад и разомкнули круг. Все смотрели на Карпентера. Он, потративший время на исторические изыскания вместо решения проблемы, не понимал, что происходит.

– Михаэль, ход за тобой, – твердо заявил Карл. В недоделанном глазе мелькнул куцый кроличий хвостик – обитатель черепа старейшины выходил на чрезмерные для себя скорости, позволяя хозяину думать чуть быстрее, чем обычно.

– Он не справится, – заявила твердо Ани.

Что же она чувствует к нему? Карпентер сжал каменные челюсти от разочарования. Как мог он потратить ценнейшее время собрания на какие-то глупости, вспоминая ненужные древности?

– Я справлюсь, – сказал он.

Все тут же загомонили. Из обрывков слов Миха понял, что он – единственный, кто имеет опыт внутренней агрессии. Каждый каменный исполин с момента появления на свет любит прикосновения. К матери, к отцу, к остальным – получая ценные крохи данных об окружающем мире. И никто никогда не пробует ударить другого.

– Ты самый злой из нас, – кивнул своим мыслям Карл. – До твоего прихода я прикасался к другим нашим – и самой жестокой мыслью было задушить нанов в объятиях. А у тебя – страшно подумать – есть даже ощущение, что нанов можно растоптать!

– Но их нельзя растоптать, – криво улыбнулся Миха. – Они же наны.

– Никому не дано понять, как причудливо твой кролик крутит свое колесо! Иди, спасай нас.

Карл махнул рукой.

Это было так по-детски! По-детски злобно – когда ребенок не понимает еще, что его слова ранят окружающих.

Михаэль Карпентер оглядел всех присутствующих. Одна-единственная ошибка с выбором кролика вывела его за рамки, сделав парией. Безусловно добрые, каменные гиганты не выгоняли его – но, когда появилась опасность, отправили в бой первым.

Он взглянул на Ани. Та смотрела в упор, и во взгляде ее прекрасных фасеточных глаз не было ни капли сочувствия – только ожидание.

– Я попробую, – сказал Миха негромко.

Ночной лес, окружавший могильную поляну, принял в себя каменного гиганта. Тропинка, ведущая на запад, оказалась почти не торенной – туда мало кто ходил. Миха шел, размышляя о том, что вот сгинет он сейчас – и что? Тело его, может быть, даже не перенесут на могильную поляну, и весь его опыт, жалкий и неудачный, останется достоянием валуна на восточной оконечности острова…

Он шел и жалел себя. Раньше ему и в голову подобное не приходило. Серый кролик, исправно крутивший колесо до появления Альбиноса, не давал ни единого повода задуматься о чем-то кроме повседневных вещей.

Миха достал из ящичка в боку длинную морковку и сунул себе в рот. Красноглазый одобрительно увеличил скорость – ему нравилось жевать на ходу. Большая часть животных предпочитала есть в то время, когда истуканы стояли или сидели, а этот и тут отличился…

В одном Альбинос точно был лучше остальных – Карпентер выбрал и впрямь самого бодрого кролика, и тот крутил колесо с явным удовольствием, не останавливаясь. В каменной голове ему было уютно, шуршали по-домашнему задеваемые лопастями щеточки, неслись одна за другой мысли, вырабатывалось электричество.

Дорога ложилась под каменные ноги, изредка ветки шкрябали по твердой груди, каждый раз напоминая о том, что надо все-таки что-нибудь сделать с трещинкой.

Под утро лес закончился, и вдали в неясном предрассветном мареве показался берег моря, образовавшегося после катастрофы. Над берегом вихрились наны.

Были они в точности такими же, как в воспоминаниях предков. Множество мелких, невидимых даже острым взглядом гигантов устройств соединялись во всепоглощающий рой, который кружился вокруг своей оси.

Идти к нему не хотелось, но память услужливо подсказала: наны не слишком торопливы, и от них вполне можно убежать. Миха приблизился на расстояние десятка шагов и присмотрелся. Серый «вихрь», казалось, вращался на месте, но на самом деле он постепенно двигался вглубь острова – над серой полосой голого камня, где раньше зеленел луг с блеклой травкой.

Миха обошел «вихрь» по кругу, наклонился и тронул твердь скалы. Та ответила множеством совершенно неструктурированных данных. Пытаться найти в них смысл было бы ошибкой. Давным-давно община потеряла таким образом одного из своих, настолько сошедшего с ума, что выудить из него хотя бы обрывки бесценной информации не удалось.

Что делать дальше, Миха не представлял. Возвращаться смысла не было – то есть его, конечно, приняли бы, но сразу стало бы понятно, что он даже не пытался ничего совершить – а это расценили бы как трусость и предательство.

Он снова обошел нанов. На этот раз воронка сместилась вниз, напомнив забавную игрушку из давнего-давнего прошлого – юлу. И верхний ее край словно слегка кивнул Карпентеру.

Кролик в голове прибавил темп. То ли сработала очередная морковка, то ли он так выражал протест против того, что они давно не отдыхали.

И в тот момент, когда Михе показалось, что если Альбинос ускорится еще чуть-чуть, то станет понятным что-то важное, «вихрь» неожиданно вырос вверх столбом и перегнулся пополам. Карпентер едва успел убрать голову, но рука его по плечо оказалась захваченной застывшим под углом «вихрем», и тот постепенно распространялся на грудь.

Они замерли – только Альбинос разгонялся все сильнее и сильнее. Колесо вращалось со скоростью, которой не достигало никогда, думать было неожиданно легко, а мысли приходили совершенно странные.

Наны никогда раньше так не делали – это значило, что это либо какой-то другой вид, что вряд ли, либо, что они – обучающиеся. Из памяти мгновенно были извлечены данные о том, как в далеком прошлом, еще до того, как наны вылизали остров, препарировали под микроскопами крох – каждая из них в отдельности была всего лишь тупым кусочком пластика, иногда с вкраплениями железа в литую микросхемку.

Но если оно обучается, то, может быть?..

Миха раскрыл сжатую ладонь и попробовал «считать» что-нибудь с нанов. Это ему не удалось – но вызвало кратковременное замешательство «вихря». Альбинос бежал так, словно от этого зависела его жизнь. Впрочем, именно так дело и обстояло – в кролике было достаточно железа и других интересовавших нанов элементов.

Гигант судорожно вспоминал прошлое. Массивы данных он обрабатывал в доли мгновения – но их было слишком много, вся память предков, обрывки мыслей знакомых и друзей, глыбы информации от родителей.

Поймав за куцый хвостик очередную идею, Миха подумал: а может, наны тоже несут информацию – но в другом формате? Это у них, у гигантов, сейчас он единственный. А ведь когда-то давно способов хранения было более чем достаточно!

Красноглазый мог в любой момент умереть от разрыва сердца – такое случалось, хоть и редко, и после этого пришлось бы ползти тупенькому Михе на скудной солнечной энергии домой, – но скорости не сбавлял.

– Ты… Кто?

Наны и впрямь были разумны. Простейший код – что-то и ничего – формировал вполне понятные вопросы.

– Я – человек, – ответил Миха. – Мы унаследовали землю.

Одновременно с разговором он пытался считать что-то еще из окружающего руку роя – и отчасти ему это удавалось.

– Ты… Не… Человек… Много… Признаков… Мертвый…

– Кремниевая жизнь, – ответил Миха, вставая на проторенную дорожку. Уж об этом-то в его памяти информации было много, из разных источников, и она скапливалась в легко опознаваемые массивы. – Симбиоз с живыми организмами.

– Нет… Плана…

Рой мгновенно встал столбом – а потом с удивительной скоростью, куда быстрее, чем это мог сделать Карпентер, удалился в обратном направлении.

Наны обладали разумом. Не таким, как у гигантов, но вполне очевидным – только совместным. Более того, из обрывков информации Миха в момент озарения понял, что их кто-то направляет.

Подойдя к обрыву и взглянув на беспокойное серое море с барашками черной пены, гигант отметил, что «вихрь» летит над волнами, и удалился уже довольно далеко. Вряд ли стоило ждать, что он вернется.

Обратный путь тянулся словно в полудреме – утомившийся Альбинос сожрал две морковки подряд и выпил пузырь воды, специфичным перетаптыванием заставил Миху опорожнить лоток в затылке – хотя обычно легко терпел до отдыха – и после этого бежал даже не вполсилы, а в лучшем случае в четверть.

К удивлению Карпентера, многие из гигантов так и не ушли заниматься делами, а остались на могильной поляне. Кто-то сидел, прикасаясь к застывшим валунами предкам, и пытаясь по крупицам выудить из их заторможенной памяти хоть что-то полезное, кто-то обнимался, обмениваясь данными, другие тихо переговаривались.

Вдруг странная идея посетила Миху. Им всем нужна поддержка! И тут же кролик в голове ринулся вперед, колесо завертелось – и сформировалась четкая и понятная мысль. Все они, каждый гигант отдельно и общее их собрание – были всего лишь детьми. Детьми, некогда брошенными родителями и не сумевшими повзрослеть.

Они ухаживали за животными и растили овощи и злаки, строили фермы и даже рожали новых гигантов – но все равно оставались маленькими и нуждающимися в защите. Именно потому они так легко отправили его в опасный путь – дело было не в том, что он мог справиться с проблемой, а в том, что они смогли пусть и на короткое время скинуть на него ответственность!

– Карл, – позвал он старейшину. – Есть разговор.

Все взгляды обратились на него. Да уж – судя по всему, никто не верил, что Михе удалось решить проблему, и теперь они боялись того, что придется вновь принимать какое-то неудобное решение.

Старейшина прикоснулся к локтю Карпентера, и тут же глаза его широко раскрылись. Да и сам невольный герой пораженно посмотрел на Карла.

Теперь они думали по-разному. Видимо, столкновение с «вихрем» и невероятная скорость Альбиноса в тот момент позволили сделать качественный скачок. Старейшина думал медленно, и Миха даже понимал почему. Колесо в его голове, необычайно прочное и почти вечное, за полторы сотни лет касания лапок животных получило маленькие выбоинки – и каждый следующий зверек старался держать один и тот же темп, чтобы попадать четко в удобные следы.

А Альбинос в голове Михи бежал как придется – это делало его не слишком предсказуемым для друзей, но позволяло принимать решения, о которых другие и мечтать не могли. До рывка с «вихрем» это играло против Михи. А сейчас, когда он неожиданно перешел на новый уровень осознания, стало его преимуществом. И Карл это понял.

– Друзья мои! – громко крикнул старейшина. Его кремниевая глотка, не привыкшая к таким нагрузкам, дала легкий сбой в конце, но этого почти никто не заметил. – Михаэль спас нас! Наны ушли! Общее собрание!

«Общее собрание»! Миха едва в голос не рассмеялся. Это был отличный способ успокоить всех и подтвердить, что они не одни. Любой повод – решение одно. Общее собрание! Дети…

В этот раз собирать всех пришлось не так долго, как в прошлый, – никто не ушел слишком далеко. Все боялись перемен и старались держаться ближе к остальным.

Ани теперь смотрела на Миху с опаской. Когда круг собрался, Карпентер первым делом заглянул в ее мысли – она оказалась растеряна и не знала, что думать. Остальные просто радовались тому, что угроза нанов исчезла. Никому и дела не было до того, что нанами кто-то управляет.

Еще Миха почувствовал пристальный интерес к себе со стороны нескольких девушек.

В общине нечасто появлялось достаточно ресурсов для того, чтобы принять нового члена – и когда это все же происходило, в желающих произвести на свет малыша недостатка не было.

Ленивый бег Альбиноса сменился трусцой – Карпентер размышлял о том, что делать дальше. Остальные гиганты в момент общего собрания осознали, что их посланник каким-то образом освободил остров от нанов – но двигающихся по накатанной кроликов в их головах не хватило для того, чтобы понять, как это случилось. Они не воспринимали код нанов «что-то/ничего», в запомненных Михой обрывках которого оказалось немало интересного.

– Карл, – сказал он. – Я собираюсь уйти и отыскать тех, кто управляет нанами.

– Ты не пройдешь через море, – сразу же ответил старейшина.

– Наны не способны двигаться над глубокими местами. Часть их роя спускается под воду и отталкивается от земли, и через некоторое время они выходят из строя и поглощаются остальными. Это значит, что я смогу найти их источник, ни разу не погрузившись с головой.

– И чего ты хочешь?

На этот вопрос соображения Карла хватило.

– Раз уж я ухожу, освобождается мое место в кругу. Я хочу ребенка.

К сожалению, из всех подходящих грызунов свободной оказалась только одна белочка. Рыжая, хвостатая, живая и смышленая, по общему мнению, она была не лучшим вариантом – но Миха считал иначе.

Он поместил ее к себе в живот, набитый орехами, и пошел к Ани.

– Нет, нет, даже и не говори ничего! – закричала она, едва он приблизился. – Не прикасайся ко мне!

Девушка боялась – как и большинство гигантов, она привыкла жить по накатанной. Пока Миха был нормальным и в его голове бегал серый кролик, она видела в нем будущего отца своего ребенка. Сейчас же – нет.

– Наш сын будет лучшим, – тихо сказал Миха. – Я передам ему свои знания и помогу раскрыть все возможности. Ты же хочешь, чтобы твой ребенок был лучшим?

Ани сопротивлялась. Она хотела, чтобы ее ребенок был как все. Уговорить ее не удалось – слова гиганта словно натыкались на стену.

Он ушел и следующие два дня сидел на скале в лесу, ощущая, как вертится, постепенно привыкая к темноте и твердости его чрева, белочка. Он пытался говорить с ней, как-то наладить контакт – но малышке требовалось куда больше времени. Альбинос теперь понимал его лучше, чем он сам, убыстряясь перед сложными задачами и медленнее перебирая лапами тогда, когда Миха хотел просто спокойно поразмышлять. Трещинка на груди затянулась сама – оказывается, это было заложено в них, и в памяти даже имелись инструкции – правда, слишком сложные для всех, кроме него.

А на третий день пришла Ани. Она без слов положила руку на его каменное плечо. По обрывкам ее мыслей он понял, что девушка решилась – он всегда был ей небезразличен, а сейчас, поговорив с подругами, она поняла, что все ей завидуют, видя в ней избранницу Карпентера.

Это было не лучшим поводом для рождения ребенка, но Миха не сомневался – он сможет пробудить в ней настоящую любовь.

Еще через четыре дня черная от угольной пыли, несущей главные данные о жизни гиганта и информацию об основах выживания в мире, белочка скользнула из чресел Михи в чресла Ани и уютно устроилась у нее в животе.

Девушку положили в глубокую пещеру, прикопав большим количеством угля и оставив наверху только ее голову. Через два дня уголь превратился в черное бурлящее месиво и кипел еще две недели.

А потом из пещеры вынырнул маленький каменный человечек, и в его голове крутила безостановочно колесо рыжая белка. Как она выжила – оставалось загадкой, но грызуны всегда выживали и с рождения ребенка осваивали его колесо.

Миха взял сына на правую ладонь, а левой рукой помог выбраться из угольной купели Ани. Девушка изменилась – как и многие до нее, после родов она словно узнала что-то недоступное другим. Взгляд ее стал спокойнее, а движения – плавнее. Она повзрослела.

Вечерами они сидели на скале неподалеку от могильной поляны и гладили малыша, передавая ему по крупицам свои знания о мире. Клали ему в животик куски угля, кормили его белку и ухаживали за ней.

Как Миха и предполагал, сын легко усваивал все, что ему давали, – в том числе и знания о нанах, которые оказались недоступными остальным.

А когда малыш подрос достаточно, чтобы самостоятельно кормить белку, – к тому времени на остров уже опустилась осень – Миха созвал общее собрание.

– Я ухожу, – сказал он. – Но знайте – никогда больше ваша жизнь не будет прежней. Даже если я не вернусь – мир уже изменился. Но если я вдруг смогу сделать задуманное и доберусь до тех, кто управлял нанами, возможно, мы найдем наших родителей, и я уверен – они все еще любят нас.

После этих слов Миха встал и пошел на запад. Его ждала долгая дорога, много приключений и открытий.

Колесо вращалось: альбинос прыгал со ступеньки на ступеньку в странном танце. Он чувствовал, что для его лап будет еще много работы.

И еще он знал, что Миха никогда не откажет ему в лишней морковке.

♂♀ Последнее танго на Марсе

Школьный М-бан стремительной гусеницей несся в прозрачном тоннеле. Полина развалилась на сиденье, задрав ноги в облепляющих джинсах на спинку следующего. В планетарных поездах иногда очень трудно расположиться удобно, скорость буквально сплющивает, вдавливает в упругий пластик. Аккуратно причесанные одноклассники косились, но помалкивали: зачем ссориться с Полинкой, она добрая, красивая, а главное – у нее такая подборка синглов, какую невозможно добыть даже в Центральной файлотеке Содружества. Где берет? Тайна. Но никогда не жмется, дает послушать и даже переписать.

– Ну и что дальше?

– Дальше он говорит: «Есть еще одна микросхема, которую надо уничтожить. Она здесь», – и показывает на свою голову.

– Ну-у! – возмутилась Полина и сбросила ноги со спинки сиденья. – Дальше все предсказуемо. Они его уничтожают, он типа жертвует собой?

– Какая ты догадливая, – хмыкнул голос в беспроводном микронаушнике.

– Дурацкий фильм. Фу! Не хочу больше.

– Тебе не нравится, что прикольный герой погибает? – заинтересовался голос.

– Мне не нравится, что он погибает так глупо. Люди не оценят. Ведь наверняка была еще третья серия, и там опять те же траблы, только в профиль, я угадала?

– Как всегда, моя умница, – улыбнулся голос. Если, конечно, голос способен улыбаться. Ведь через микронаушники этого не видно.

Скрестив руки на груди и надувшись, девушка уставилась в окно. Сейчас нет пыльных бурь и видно каждый кратер. Каждый день эти кратеры за стенками куполов, за окнами м-бана. Как достало! Вот бы на Землю попасть, хоть разочек. Дед рассказывает: там красиво. Деревья всякие – елки, эвкалипты! А у них только чахлые яблони.

– Поли-ин? – легонько пихнула ее локтем Дуська, вечная соседка по парте. – Ну что? Как?

Дуська, как всегда, сделала большие круглые глаза, которые у нее и без того выпуклые.

– Нормально, – пожала плечами Полина.

– Ну когда вы уже встречаетесь? Неужели он все еще терпит? А-фи-геть! Как у вас серьезно…

На Дуськином лице отражался такой непритворный восторг, что Полине стало смешно.

– Дура, – шутливо ткнула она подругу пальцем в живот, не замечая, что краснеет.

Дуська уверена, что Полина ежедневно треплется по плэнэт-связи со своим парнем. Не, оно, конечно, правда – с парнем. Да еще с каким парнем! Лучшим в мире.

Но.

Все не так, как думает Дуська.

– Марс, Юго-западный купол, – объявил электронный женский голос. – Учащиеся школ! Не забывайте свои вещи.

Полина и все ее одноклассники, мгновенно подобрав сумки с гаджетами, столпились у выдвижных мембран. Наконец-то на свободу! Нормальные люди ходят в школу рядом с домом, в своем куполе, а им не повезло: купол новый, перенаселенный, инфраструктуры никакой. Вот и приходится мотаться в студ-городок.

* * *

Мать еще не вернулась с работы, а отец был дома. Полина застала его, как всегда за вирт-экраном, на котором он быстро и сосредоточенно, едва поводя пальцами, корректировал чертеж, напоминающий огромную арку. Полина на минуту задержалась, пытаясь понять, что это. Мост? Переходник?

– Здравствуй, дочь, – не оборачиваясь, произнес отец. – Почему ты опять в обуви?

– У тебя что, глаза на затылке? – буркнула Полина и отправилась снимать кроссовки.

Отец вздохнул: подросток, пятнадцать лет. И третьего глаза не надо.

– Как дела в школе? – спросил он, когда Полина снова появилась в комнате.

– Химия – «пять», физкультура – «пять», история – «три», – скороговоркой выпалила дочь.

– Почему история-то три?

Отец обернулся, недоуменно сверкнув синими глазами. Вообще, удивительно. Вроде он и похож на деда, на дедовскую сканографию: тот же прямой нос, широкие скулы, чуть раскосые глаза. Но его как будто красили другим цветом: светлокожий и светло-русый, как и Полина. А может, так влияет жизнь на Марсе? Недостаток солей в воде? Дед свою недолгую жизнь прожил на Земле, и умер на Земле, навсегда оставшись жгучим брюнетом.

– Скучно потому что. «История нового времени». Ха. Ха. Ха. Какое же оно новое? Французская революция лохматых годов. Тебе смузи сделать?

– Сделай, – согласился отец и вновь уткнулся в чертеж, напевая себе под нос «Отречемся от старого мира».

Полина потопала на кухню. Достала из холодильника два скукоженных пакетика – с вишней и «лесными ягодами». Сунула в разморозку. Блендер собрала легко и быстро – привыкла. В семьях многих друзей все, абсолютно все делают роботы. Но доходы родителей Полины не столь высоки. Нет, они не бедствуют – но и не шикуют. Да кроме того, что-то даже интересно делать самой. Только не уборку, это смерть!

– Тортила! – позвала Полина.

Под столом ожила пылесос-черепаха и, важно перебирая конечностями, с приглушенным урчанием ломанулась наискосок через кухню, подбирая соринки. Пискнула разморозка – готово, можно приступать. Полина достала пакетики и занялась смузи.

– Красавица! – позвал голос в наушнике.

– Что, чудовище? – откликнулась Полина, внутренне просияв. Ну приятно же!

– Как насчет видеосессии в Центральном куполе? Ты обещала.

– Сегодня? – Полина наморщила лоб.

– А чего тянуть? Заодно прогуляешься. Учеба-дом-дом-учеба, вот и вся твоя жизнь. Так же нельзя.

– Ты забыл: м-бан – переходник – портал – купол – м-бан, – фыркнула Полина. – И насчет «прогуляешься» – тут не Елисейские поля. И даже не подмосковные рощи с этими… как их?

– С белками, – довольно произнес голос.

– Вот-вот. Про которых ты рассказывал. У нас все сурово: рыбки в аквариуме, игуаны в террариуме. И тортила под кроватью. Никаких вам белок.

Голос вздохнул.

– Ладно, внуча, не дрейфь. Все будет. Но не сразу.

Полина беззвучно, чтоб не услышал отец, расхохоталась, держась за живот.

– Ой, не могу. Когда ты так говоришь – «внуча» – я представляю тебя с бородой и в пиджаке.

– В пиджаке? – обрадовался голос. – Классно. Между прочим, у меня и в юности пиджак был. Кожаный. Это теперь только дурацкий комбинезон. Ладно, слушай, отвлекают. Как соберешься фоткать – стучись.

– Ага.

Смузи из размороженных ягод – других на Марсе просто не бывает – был готов. Полина разлила густую сиреневую смесь в два высоких стакана, окунула в них соломинки и направилась в комнату.

Отец с удовольствием взял у нее из рук один стакан.

– Что бы я без тебя делал, дочь…

– Пропал бы, – невозмутимо констатировала Полина, усаживаясь в кресло.

Потягивая приятный кисло-сладкий напиток, включила домашний смарт.

Выскочили сразу три новых сообщения: квитанции об оплате.

– Па-а? – недовольно протянула Полина. – А мы разве в этом месяце за воздух не платили?

– Платили, – вздохнул отец. – Теперь новые тарифы, генераторы на планете еле тянут, менять их надо. Оттого и сборы. Прислали уже?

– Угу, – отозвалась Полина.

В прихожей щелкнул замок.

– А вот и наша мать.

Про маму все говорили, что она – идеальная женщина, и многие не понимали, как такая досталась отцу Полины. Но дочь относилась к этому с изрядной долей скепсиса: слишком расчетливая, слишком холодная. Тем более – для мамы. Мама должна быть теплой и ласковой!

– Дочь, я смотрела на школьном портале – у тебя тройка.

– Да, – покорно согласилась Полина.

– Ты ведь знаешь, что если не наберешь проходной балл, тебя автоматически вышвырнут в разнорабочие, и о колледже можно не мечтать?

– Первая тройка за две…

– Хватит! – мать жестко обрубила начало фразы. – У тебя даже четверок быть не должно, только пятерки!

Полина посмотрела на точеный профиль снимающей сапоги матери, вспомнила о предложении деда поправить оценки в школьной системе и в первый раз подумала, что это – неплохая идея.

– Слушай, мать, я смотрел средний балл – Полина седьмая на потоке… – начал было отец, но его тоже перебили.

– А должна быть – первая!

Все понятно – что-то не так в клинике. Отчеты не сходятся, или новая инициатива от властей. Когда у парламента заканчивались деньги, они вместо них начинали присылать в больницы и школы совершенно дикие распоряжения, регламенты и приказы. Такие, от которых любой нормальный человек вначале повесится, и только потом подумает – а возможно ли это в принципе.

Полина помнила еще время, когда мама была добрее, не так уставала, и они с отцом постоянно шутили по поводу потенциального брата для нее. А потом грянул кризис! Половину клиники сократили, и теперь мать работает больше, получает меньше, и домой приходит чаще всего в дурном настроении.

– Я – к Дусе, уроки делать.

– Может, покормишь меня вначале? – сурово поинтересовалась мать.

– Я разогрею, – принял на себя удар отец, и Полина выскользнула за дверь в не зашнурованных кроссовках.

Дуська легко согласилась ее прикрыть, если вдруг возникнут вопросы. Тем более, что раньше вопросов никогда не возникало, но подстраховаться следовало – Полина даже думать не хотела о том, что может устроить мать, если узнает, что дочь вместо занятий гуляет по всему Марсу.

И что самое страшное – узнав о причине этих прогулок, отец ей точно не поможет. Потому что он дико, жутко, просто вообще-вообще ужасно обижен на постоянного собеседника Полины – своего отца, а ее деда.

В первую очередь за то, что тот очень не вовремя умер.

* * *

– Красавица!

– Что, чудовище?

– Дома не очень, да?

Полина поежилась на сиденье. Иногда ей казалось, что дед знает о ней все.

– Подслушивал?

– Как можно, – чопорно отозвался собеседник. – Почувствовал!

– Не очень, – подтвердила она. – Слушай, может, ты помиришься с отцом?

– Это невозможно, потому что невозможно, – ответил дед. – Я же говорил, я очень неудачно умер. Представь, у меня на руках молодая жена с маленьким ребенком. Я взламываю банк, вытаскиваю из него гигантскую сумму, и только успеваю оплатить сетевое кладбище и криогенную камеру, как врывается служба безопасности этого самого банка и убивает меня, вроде как при попытке к бегству. Хотя какая там могла быть попытка, если я сидел в этот момент, опутанный проводами? Но в любом случае жена получает в наследство мои долги и вынуждена подписать кабальный договор и отправиться с ребенком осваивать Марс! Я лишил твоего отца детства. Не говоря уже о твоей бабушке, которая умерла, так и не успев полностью погасить мои долги.

– Нехорошо, – вздохнула Полина.

– Да вообще ужасно, – вздохнул дед.

– Но он же тебе отомстил – продал твою матрицу с сетевого кладбища этим, из метеокорпорации. Значит, вы квиты?

– Куда там, – грустно отозвался ее собеседник. – Фактически он дал мне второй шанс. Пусть мое тело лишь с виду напоминает человеческое, и существовать я могу только в условиях дикого холода и маленькой гравитации. Пусть я привязан к своей метеостанции на Плутоне и вынужден делать тупую работу по замене расходников и мелкому ремонту. Пусть у меня нет ни единого шанса выбраться отсюда хоть когда-нибудь. Это не так важно – если учесть, что мне удалось подключиться к внешнему каналу, по которому метеостанция передает сводки в обитаемые миры, и я могу разговаривать с тобой! Понимаешь? Я украл у него детство – аон подарил мне тебя, красавица.

– Мы никогда не встретимся, – сжала зубы Полина. – Это ужасно!

– Мы всегда будем вместе, – жизнерадостно ответил голос в ее ухе.

– Но ты не можешь угостить меня кофе. Или… Или пригласить на танец!

– С этим есть небольшие технические трудности, – согласился дед. – Так, у меня ЧП, какая-то сволочь слегка сэкономила на проводах, и сейчас мне надо…

Голос пропал. Так изредка бывало – но Полина знала, что связь прервется ненадолго, дед скоро все починит.

* * *

М-бан прибыл под Центральный купол, и Полина поспешила нырнуть через открывшуюся мембрану в узкий зев переходника. Народу – пропасть. Ну, куда они все? Впереди только спины и затылки, плотной массой. Кажется – вдохнешь, и крыша обрушится на тебя сверху, так ее распирает копошащееся человеко-существо.

Людской поток вынес Полину под Купол. Коробки жилых модулей, торгово-культурный центр, искусственный пруд, комплекс лечебно-бытовых услуг, здание Сектората… Неужели это интересно?

– Дед? – позвала она.

– Да, красавица! – откликнулся наушник. – Ты на месте?

– Угу. Что снимать-то? Печаль одна…

– Да все подряд. Мне все интересно.

– В сети же наверняка есть фотки, изображения с веб-камер…

– Есть, – нехотя согласился дед. – Но маловато. И это не то. Я хочу, чтоб ты сама мне все показала и рассказала. Как будто я с тобой в реале общаюсь.

– Ну ладно.

Полина настроила мини-камеру. Навела фокус на здание Сектората.

– Вот место, где сидит марсианский парламент, – начала она, представляя себя не то журналисткой, не то экскурсоводом. – Он принимает законы и… валяет дурака, на самом деле. Потому что законы все равно присылаются с Земли, а местные проблемы вообще никто не решает. Как с генераторами.

В наушнике хмыкнуло.

– А вот справа вы видите торговый центр «Фобос»…

Внезапно со стороны порталов послышались крики и шум. Полина обернулась, не успев понять, что происходит, как под куполом раздался голос:

– Внимание! Это не учебная тревога! Всем жителям купола…

Затем раздался дикий скрип и голос прервался, а через несколько мгновений возобновился – но на этот раз говорил кто-то другой, не торжественно-настороженный, а злой и веселый.

– Граждане Марса, как вам сообщил мой коллега, это не учебная тревога. Я представляю группу «Земля превыше всего». Мы захватили управление силовыми установками одиннадцати… Нет, уже двенадцати куполов, и оставшиеся в ближайшее время тоже перейдут под наш контроль. Просим сохранять спокойствие, ну и все такое, тем более что сделать вы все равно ничего не можете. А пока рекомендую подумать, почему вы все вместо того, чтобы чистить загаженную родную планету осваиваете чужие для вас камни по всей Солнечной системе.

Про «Землю превыше всего» часто говорили по телевизору. Раньше они устраивали пикеты и голодовки в Метрополии. Но в прошлом году пикеты прекратились и начались теракты – два на Земле, и один на Луне, причем в результате последнего вымер целый купол – порядка сорока тысяч человек.

– Дед! – испуганно позвала Полина. – Дед, ты здесь? Дед, ответь! Ты слышал? Что это? Де-ед!

Наушник молчал. Полина вытащила из нарукавного кармана мятый лист смарта, расправила его и включила – но в нем не было ничего, кроме прошлогодней записки от матери «Не забудь купить киви!!!».

Сеть отсутствовала, подключения к серверам не было, даже связь с домашним смартом – про которую говорили, что она сохранится даже если погаснет Солнце – отсутствовала.

Рядом завыла какая-то тетка, ей тут же влепил пощечину стоящий рядом с ней мужчина в солидном костюме.

Мимо пробежал растерянный полицейский с безумными глазами. У порталов кто-то кричал – Полина издалека не видела, что там происходит. Она медленно пошла в ту сторону, но через мгновение мимо нее пробежал молодой парень с руками по локоть в крови.

Ей сразу же расхотелось идти к порталам.

– Красавица! – хриплый голос деда словно пробивался сквозь помехи. – Что у вас за бардак? Все каналы связи обрублены!

– А… – Полина встряхнулась. Дед был с ней! – У нас террористы. Возле порталов кровь. Это «Земля превыше всего». У меня нет связи с домашним смартом. Мама все узнает! И папа! Я же в другом куполе!

– Тихо! – рявкнул дед. – Если ты на открытом месте, немедленно беги к ближайшему зданию.

Полина рванула к Секторату, а через несколько мгновений раздался выстрел, второй, третий, и толпа на площади превратилась в сгусток боли и страха, перемалывающий себя рывками то в одну сторону, то в другую.

Несколько раз Полину толкали, однажды даже сбили с ног, но у нее была цель – стена. Вскоре она, миновав в несколько гигантских прыжков крутую лестницу, была под высокой дверью.

Она обернулась. Позади остался настоящий ад – множество людей носились по площади, а кто-то с крыш стрелял по ним, то одиночными, то короткими очередями, направляя толпу то в одну сторону, то в другую.

На разноцветных обсидиановых плитах остались люди. Некоторые шевелились, стонали или кричали в голос, другие лежали без звука и движения.

– Дед? – дрожа, спросила Полина.

Ответа не было.

Она робко тронула приоткрытую дверь парламента. Два года назад они были здесь на экскурсии – но тогда у входа стояли гвардейцы в высоких шерстяных шапках, а дверь перед детьми открылась автоматически.

Сейчас же ей предстояло войти самой.

Створка открылась на удивление легко, а потом сама закрылась – с глухим щелчком, и открыть ее снова Полине не удалось. Внутри оказалось темно, пустынно и прохладно. Когда весь Марс изнемогает от жары, обитатели Сектората могут себе позволить понежиться в прохладе!

– Красавица?

– Дед! – облегченно выдохнула Полина. – Ты здесь!

– Конечно, – ответил тот, и в голосе чувствовалась тревога. – Новости плохие. Земля потеряла связь с вами полностью. Порталы закрылись в один момент, порядка тридцати человек оказалось наполовину на Земле или Луне, и наполовину – на Марсе. Я послушал переговоры силовиков с Земли, те, которые без особой защиты. В общем, в Метрополии вас уже списали. Они уверены, что когда к вам прилетят космические корабли с Земли, они застанут только разрушенные купола.

– Что? – не поняла Полина.

– Вчера в Женеву пришел ультиматум от «Земли превыше всего». Они требовали свертывания космических программ и угрожали масштабными терактами на Луне. Про ультиматум никому не сказали, приняли все меры безопасности – на Луне, естественно. А рвануло у вас.

– И что теперь?

– Все плохо, – дед помолчал, потом продолжил. – Причем если бы я не настроил канал с тобой сильно заранее, сейчас даже я бы не пробился. В общем, автоматика считает наши разговоры обменом между метеорологическими серверами Плутона и Марса. Технической беседой тупых приборов. Если я попробую, к примеру, настроиться на разговор с твоим отцом или кем-то другим, эту попытку тут же пресекут программы террористов.

– То есть ты не можешь связаться ни с кем.

– Никто извне не может связаться ни с кем из вас, – уточнил дед. – Только я и ты. И я определенно знаю, что вас собираются убить. А также – что помощи с Луны или Земли не будет, а на Фобосе и Деймосе даже орбитальных катеров нет, слишком привыкли к порталам. У вас есть какой-нибудь спецназ?

Полина задумалась. Хотя смысла в этом не было, как и спецназа. Была система регулировки подачи воздуха с возможностью добавлять туда различные составы. Если все плохо – сделаем людей чуть веселее. Если в каком-то куполе кто-то решил восстать – сделаем их сонными и вялыми. Если не поможет – отрубим им электричество. А потом и воздух – если понадобится.

– Спецназа нет.

– Полиция?

Полина вспомнила паникующего мужчину в форме и ей захотелось заплакать.

– Так, красавица, собираемся! Не реветь!

Все-таки он как-то подглядывал за ней, иначе как догадался о наворачивающихся слезах?

– Не буду, – нерешительно сказала она.

– В общем, у меня тут чертежи вашего купола. И еще – технический код, если его ввести куда надо, то управление силовыми установками и подачей воздуха переходит в автоматический режим. Террористам придется взрывать каждый генератор, а их, я подозреваю, всего человек пять-шесть. При том, что генераторов штук двести на купол.

– В Центральном – четыреста, и они в бронебойных бункерах! – вспомнила Полина рассказ из экскурсии.

– Давай, скажи, где ты. У вас вокруг площади есть четыре места, через которые можно подключиться к управлению всеми системами. В одном из них сидят террористы. К сожалению, мы не знаем – в каком. Но шансы – за нас.

– Я в здании Сектората, в вестибюле, – ответила Полина. – Тут почему-то пусто.

– Странно, но очень удачно. Здесь как раз есть комната управления – ну еще бы ее не было в здании, где находится парламент. Посмотри по сторонам: вентиляцию видишь?

– А зачем она мне?

– Комната на третьем этаже, и тебе надо туда попасть. Если не ты – то никто, понимаешь?

– Да, – прошептала Полина.

– Но я не хочу, чтобы ты поднималась по лестнице и шла открыто по коридорам. Просто на всякий случай. Скорее всего, тут никого нет – но просто на всякий случай, – повторил дед.

– Как выглядит вентиляция? – спросила Полина, озираясь.

– Либо это решетка на потолке, либо на стене. Возможно, их несколько. Тебе надо попасть внутрь, желательно быстрее.

Полина задрала голову. Решетки на потолке были. Но как до них добраться?

У стены стояла банкетка для посетителей. Если подвинуть ее в нужное место, да сверху еще поставить ну хотя бы вон тот стол… Нет, это смешно. Встав на диванчик и стол она, конечно, дотянется до решетки, но поднять вес своего тела в люк не сможет, несмотря на все пятерки по физкультуре.

– Вентиляция на потолке, слишком высоко, – с досадой сказала Полина.

Наушник задумался.

– А ты поищи простенок, – наконец посоветовал дед. – Узкое место.

Полина бросилась по вестибюлю искать это самое узкое место, а дед тем временем говорил:

– Как только ты заберешься в вентиляционную шахту, я буду направлять тебя, куда двигаться. Попасть в комнату через вентиляцию нельзя, но ты можешь подобраться к ней вплотную. А дальше – я скажу, что делать. Главное, ничего не бойся и слушай меня, поняла, красавица?

– Поняла! – почти с отчаяньем ответила Полина, и в этот момент наконец увидела вожделенный простенок: в нем стояла огромная кадка с искусственной пальмой. Сообщив в наушник слово «эврика», Полина ухватилась за края кадки и выдвинула ее из простенка. А дальше – просто. Надо только упираться в стену спиной и ногами, спиной и ногами, и помогать себе руками. Так, постепенно, подтягиваясь, она и добралась до верха.

– Где ты там, солнышко? – забеспокоился дед, слушая ее долгое молчание.

– Тут, – шумно выдохнула Полина. – Наверху. Последний штрих.

С этими словами, все еще упираясь ногами и спиной в простенок, она вынула решетку из пазов и бросила вниз. Та с глухим стуком ударилась об пол.

– Лезу, – сообщила Полина, подтянулась на руках и забросила ноги в люк, наверх. – Я внутри вентиляции, дед!

– Да ты просто спайдер-герл, красавица моя. Теперь слушай внимательно…

* * *

Полина путешествовала по вентиляционной шахте, машинально выполняя распоряжения деда: «Вправо»! «Влево!» «Наверх!» При этом думала она о другом.

Глупость, но ей почему-то вспомнился Петька из ее класса. Тот самый Петька, который смотрел на нее преданными глазами, дарил ей ручки и ластики, был начисто лишен чувства юмора и всегда бледнел, когда получал не ту оценку, которой ждал. Вовсе не потому, что у него были слишком требовательные, как Полинина мама, родители. Родители носили его на руках, и могли, без сомненья, купить любимому сыну курс обучения в любом институте, не то что колледже. Просто Петька без этих пятерок чувствовал себя неуютно. Он по жизни чувствовал себя неуверенно, и наверняка бы не смог забраться в банк и взломать его – и погибнуть, опутанный проводами, с невозмутимой миной на лице…

Впрочем, про мину дед ничего не говорил. Полина домыслила сама. Она почему-то была уверена, что дед ни на секунду не дрогнул. А Петька бы дрогнул, это точно. Любой мальчишка из их класса дрогнул бы.

Еще несколько метров пути – и вот она, последняя решетка.

– Дед, я спускаюсь! Придется прыгать.

– Повисни на руках. И очень осторожно, слышишь? Я волнуюсь за тебя.

«Я за себя – тоже», – подумала Полина.

Уцепившись за края люка, аккуратно спустила ноги. Руки гудели от напряжения, но она постаралась как можно более мягко спрыгнуть…

Все равно получилось гулко, твердо, ноги приняли на себя главный удар, но в голове тоже немилосердно гудело.

– Я приземлилась, дед, – едва отдышавшись, сообщила Полина.

– Цела? – обеспокоенно спросил голос.

– Вроде.

– Дверь видишь?

– Да, и на ней, между прочим, кодовый замок.

– Так и должно быть. Сейчас будем экспериментировать. У этих дверей стандартный заводской код, я навел справки. Вернее, у них был стандартный код, до того, как его поменяли. Но обычно после установки меняют либо одну цифру, либо… Короче, сейчас попробуем. Набирай: «Тысяча сто двенадцать».

Полина нажала кнопки на гладкой металлической поверхности. Ничего не произошло.

– Мимо, да? – заговорил дед, не дождавшись ее реплики.

– Угу. И что теперь, менять по очереди все цифры от одного до девяти? То есть, до нуля?

– Нет, это тупо. Дай подумать… Понимаешь, набор цифр не может быть случайным, он должен запоминаться. И не сильно отличаться от заводского кода – чтобы ремонтники или спасатели могли легко вскрыть дверь в случае чрезвычайных обстоятельств, вот как сейчас… Попробуй набрать зеркальную последовательность: поменять первую единицу на двойку.

Полина сделала.

– Не-а.

– Теперь – вторую на двойку.

Полина набрала: «1212». Опять ничего.

– Теперь третью – на двойку?

– Вряд ли, но попробуй.

Она попробовала.: «1122». И опять неудача.

Дед задумался. Через некоторое время Полина сообщила:

«Я набрала «одиннадцать, тринадцать» и тоже глухо.

– Постой. Как ты произносишь исходную комбинацию? – заинтересовался дед.

– «Одиннадцать, двенадцать».

– То есть, как два числа? А ну, увеличь оба числа на порядок: «1213».

Как только Полина набрала эту комбинацию, замок щелкнул.

– Дед, ты гений! – радостно воскликнула она.

– Нет, – возразил голос. – Мы работали вместе. Осторожно заходи в комнату.

Полина, переполненная радостью, бросилась в комнату. Какой же дед молодец, какой он умный! Как здорово у них получилось: шутка ли, подобрать код!

Вот и пульт, перемигивающийся разноцветными лампочками. Она кинулась к нему…

И в этот момент ее ударили сзади по голове.

* * *

Очнулась Полина привязанной к батарее. Во-первых, в лицо ей брызгали водой, а во вторых, голос деда настойчиво, чуть ли не с ужасом, орал ей в ухо: «Где ты, где ты? Полина, Полина! Отзовись, Полина! О боже мой, какой я идиот!»

– Ну – очухалась? – насмешливо спросил кто-то.

Когда взгляд, наконец, смог различать предметы, Полина увидела перед собой небритую физиономию. Физиономия ухмылялась.

– Ну и ну! Сама додумалась, или кто подсказал?

– Что? – непослушными губами спросила девушка.

Голова так болела, что хотелось ее немедленно отрезать.

– Как нашла эту комнату, спрашиваю?

– Мы на экскурсии были, с классом, – ответила Полина первое, что пришло в голову.

Бандит присвистнул.

– Вот, значит, чему теперь детей учат. Раньше учили Родину любить, природу охранять. А теперь, получается – находить секретные комнаты? Да разве школа это должна делать! – гневно воскликнул бандит и поднялся на ноги. – Развели тут. Распустились и детей испортили. Нет, с этим надо кончать!

Дед в наушнике притих. То ли услышал голос и теперь лихорадочно обдумывал положение, то ли опять пропала связь, то ли…

Нет, о том, что дед просто сбежал и оставил ее, Полина не хотела даже думать.

– Секретный код тоже знала? – прищурился бандит.

– Нет, – честно ответила Полина.

– Подобрала значит, Лара Крофт? Ну ты даешь!

Перед глазами все двоилось. Дед называл ее девочкой-пауком, этот страшный человек зовет Ларой Крофт… Но она – ни то ни другое. Она просто неудачница. Лузер. И сейчас за это поплатится.

– Диверсантка из тебя никакая, – заявил бандит. – Во-первых, мы контролируем все пункты управления силовыми установками. Во-вторых, с пультом тебе все равно не справиться – не стоило и пытаться. А в-третьих – ты подумала, как выбираться будешь? Явно не подумала. А никак бы ты не выбралась – так что глупость одна, план твой.

Бандит сказал что-то в наушник рации, Полина не поняла. Она вообще плохо соображала сейчас, думая только об одном: где же дед? Спасет ли он ее?

– Знаешь, я уважаю решительных людей. Даже если они круглые идиоты, вот как ты, – весело сказал бандит. – Поэтому я сейчас расскажу тебе, что будет дальше. Мы отключим генераторы воздуха, один за другим. И все вы получите воздаяние за грехи. Марс вновь станет чистым и необитаемым. А тем, кто сейчас на Земле наблюдает за происходящим через камеры Фобоса и Деймоса, впредь будет неповадно. Загадили планету-матушку, а теперь загаживаем всю Солнечную? Так вот нет, не будет этого. Сидите, где родились. Еще маленький принц… – бандит воздел вверх указательный палец, – каждое утро приводил в порядок свою планету. А вы что, возомнили себя умнее маленького принца? Лучше, чище, ну?

Террорист нагнулся и вплотную приблизил лицо к лицу Полины, дохнув на нее крепким ароматом ментола. Увидев его глаза девушка поняла, что он совершенно, абсолютно безумен.

– Так, красавица, говорить можешь? – раздался голос деда.

– Нет, – ответила она сразу обоим собеседникам.

– Ты ведь понимаешь, что все идет неправильно? – террорист грустно улыбнулся. В этот же момент в наушнике раздалось:

– Ты попалась?

– Да, – вновь сразу обоим ответила Полина.

– Ладно, – дед тяжело вздохнул. – Изображаем страх и слушаем меня.

В общем-то, ей даже прикидываться не требовалось. Человек напротив внушал ей искреннее чувство ужаса. Тем временем он продолжил разглагольствовать.

– Как ты думаешь, много ли найдется желающих ехать в эти хрупкие купола после нашего акта возмездия? Подозреваю, что кроме самоубийц никто не отважится. Мы в тупике, и никто не собирается нас из него выводить. Цивилизация катится вниз по инерции. Образование с каждым годом все хуже и хуже. Вот ты знаешь, что простой монтажник, который варит титановые конструкции на орбите Марса, получает больше, чем врач-хирург с десятилетним стажем?

– Знаю, – кивнула Полина. Ее мать работала эндокринологом, а не хирургом, но принцип она понимала.

– Вот, – торжествующе кивнул террорист. – Мы поощряем посредственность! Надо вернуться на Землю! Надо решить свои проблемы – а потом уже рваться к звездам!

– И поэтому вы убьете меня, моих папу и маму, – внезапно вырвалось у девушки.

– И умрем сами, – серьезно кивнул собеседник.

Он выкатил откуда-то тяжелое черное кресло на блестящих колесиках и сел на краешек сиденья. В глазах его пылал огонь, чувствовалось, что для него важно доказать ей свою точку зрения.

– я не могу пробиться сквозь систему безопасности, – пожаловался дед. – Вижу только один выход: ты должна ему про меня рассказать.

– Зачем? – спросила Полина.

– Ну я же объяснял! – вскочил террорист. Он казался бы даже симпатичным, если б не безумие в глазах. Чернявый, спортивный, с плавными жестами человека, знакомого то ли с боевыми искусствами, то ли с танцами. – Нужно показать бессмысленность современной космической программы! Мы вбухиваем половину земного бюджета в Луну и Марс, а между тем океаны загрязнены, парниковый эффект меняет наш климат, города перенаселены!

– Мне нужно, чтобы твой собеседник захотел поговорить со мной. Это наш единственный шанс.

– Я хочу признаться, – уверенно заговорила Полина. По сравнению с недавним лепетанием контраст был сильным.

– В чем? – удивился террорист.

– Я не одна. У меня техподдержка, – девушка мотнула головой, пытаясь показать на ухо.

– Это невозможно, – усмехнулся чернявый. – Вся связь обрублена. Я по второму образованию телеметрист, можешь мне верить.

Полина улыбнулась. Она просто не смогла удержаться. Все люди как люди, а ее дед – волшебник! Он совершает то, что для всех остальных – невозможно.

– Яне вру. Со мной сейчас разговаривает человек, находящийся в теле андроида на Плутоне. Спроси у меня что-нибудь, чего я не могу знать.

– Число Пи до сотого знака!

Полина диктовала цифры, и с каждой следующей лицо террориста вытягивалось. Наконец он взмахнул рукой, останавливая девушку, и потянулся к кобуре на поясе.

– Если ты меня убьешь, то не узнаешь целей и возможностей моего собеседника, – все так же под диктовку сказала Полина. – Он готов поговорить с тобой.

– На каких условиях? – настороженно поинтересовался террорист.

– Без условий. Просто скажи свой идентификатор.

– Ноль семь, одиннадцать, гамма, двадцать четыре, эпсилон.

– Удачи нам, красавица, – шепнул дед.

И сразу после этого Полина почувствовала пустоту. Она понимала, что сейчас дед свяжется с террористом, и тот обрубит их канал связи, узнав, что они прикидывались метеорологическими серверами. Смерть ее пугала даже меньше, чем расставание с дедом.

– Привет, привет! – воскликнул тем временем террорист и широко улыбнулся. Одновременно его пальцы летали над смартом. – Ух ты! Но это невозможно… Стандартные пакеты… Как ты говоришь?

Полине было жутко интересно, что же там говорил дед. Но слышать она могла только чернявого.

А тот то на минуту замирал, то отвечал междометиями.

Неожиданно Полине вспомнился момент, когда дед в первый раз постучался в ее плэнэт-аккаунт.

У нее было плохое настроение, как всегда перед контрольной по истории. Полина знала точно: если провалит контрольную, мать устроит ей Варфоломеевскую ночь и Утро стрелецкой казни. Она тупила над учебником и не хотела ни с кем разговаривать – да и не могла, ведь надо было зубрить. Но кто-то аккуратно, с периодичностью раз в пять минут, тренькал и посылал ей запрос. В конце концов она решила глянуть, кто это такой настойчивый – тем более, что даты все равно не лезли в голову.

– Разрешите здесь приземлиться? – спросил незнакомый, но какой-то очень дружелюбный голос.

У Полины в один момент поднялось настроение, и она сказала:

– Здравствуй!

– Ого! Сразу на «ты»? Это обнадеживает – откликнулся довольный голос. – Не будем ходить вокруг да около, красавица. Как это ни прискорбно – я твой дед.

…Конечно, она сначала не поверила. Думала – прикалываются мальчишки, или, того хуже – девчонки из класса подговорили какого-то взрослого, и он ломает перед Полиной комедию. Но голос стал рассказывать ей про Землю. И зачитывать наизусть всякие книги. И петь разные старые песни – какие знал только папа, смутно помнил из детства. И в конце концов, она убедилась, что голос говорит правду.

И контрольную она написала на «отлично» – тоже помог дед.

А потом было еще много всяких разговоров – днем и даже ночью. Она могла бы говорить с ним вечно, двадцать четыре и шесть десятых часа в сутки…

И тут чернявый с чувством произнес:

– Мне жаль, что ты не с нами. Что? Хм.

Он глянул внимательно на Полину, затем на экран своего смарта.

– Вынужден отказаться. Проект «Марс» закрывается, и никто не выживет. Что? Так не бывает!

Террорист серьезно взглянул на Полину и сказал:

– Расскажи мне правду о том человеке, с которым я только что общался. Если твоя и его версия совпадут, у тебя появится шанс выжить.

Девушка внутренне застонала. Что ему рассказал дед? Правду? Или ложь? А если ложь – то какую? Выбора не было – она могла сказать только то, что знала сама.

– Это мой дед. Он умер тридцать четыре года назад. Перед смертью он сделал электронный слепок личности и загрузил его на сетевое кладбище. Четыре года назад метеорологическая корпорация с незапоминающимся китайским названием предложила моему отцу денег за этот слепок…

– Зачем? – перебил ее чернявый.

– Две причины. Первая – использование искусственного интеллекта в автономных телах запрещено законодательством. Вторая – делать постоянный портал с Плутоном или посылать туда экспедиции каждые полгода слишком дорого. А так они просто купили личность деда и загрузили ее в андроида. Один раз заплатили, получили вечного техника.

– Ты знаешь, что создание электронных слепков тоже запрещено? – поинтересовался чернявый.

– Конечно, – Полина грустно улыбнулась. – Но слепки, которые были сделаны до принятия закона, легальны.

– А твой отец – бессердечный подонок, – усмехнулся террорист. – Продал деда в вечное рабство, ишь ты! Как думаешь, твой дед может сам сделать электронный слепок?

– Если кто и может, так это он, – твердо ответила Полина.

Она слышала, что эта операция требовала подсоединения к сети на уровне нейрошунтов, специфического оборудования и вообще уже лет тридцать как ее никто не делал. Но с тех пор технологии продвинулись далеко вперед, а дед не раз уже доказывал, что для него нет ничего невозможного.

– Ты не думай, я правда готов умереть ради будущего Земли, – начал внезапно оправдываться террорист. – Но если можно выжить, не подводя товарищей, то почему бы нет? Мы договорились с твоим дедом – он делает слепок с моей личности, я общаюсь с ней и понимаю, что все в порядке, а потом он делает слепок с твоей. Марс умрет, но мы выживем.

Он и вправду был безумен. Полина отчетливо понимала – они умрут. Слепки – это не они, это какие-то единички и нолики в бескрайних просторах плэнэт-сети. Неужели дед сдался, и решил просто снять такой слепок с нее? Но почему он тогда просто не предложил сделать это?

– Ему нужен хороший канал, – словно отвечая на ее вопрос, заявил террорист. Он лихорадочно щелкал пальцами по смарту. – Ну него будет хороший канал!

Некоторое время в комнате ничего не происходило, только слышался шорох скользящих по пластику пальцев.

Затем чернявый встал с кресла и лег на пол. Время застыло.

Полина боялась признаться себе, что это конец. Конечно, никто не мог бы спасти Марс. Конечно, дед искал хоть какой-то выход – и даже нашел его. Хоть какой-то. Но это было так… беспомощно и грустно. И так не совпадало с ее представлениями о нем!

Но вот реальность: она придумала себе героя, а на самом деле он – просто преступник, который не смог избежать глупой смерти, чтобы нормально воспитать сына и спокойно стареть, наслаждаясь жизнью.

* * *

– Красавица? – голос был незнакомый, и шел не из динамика в ухе, но интонации она спутать не могла!

– Дед?!

– Почти, – чернявый не смог подняться, его руки разъехались и он шлепнулся затылком об пол. – Слепок со слепка. Вторая копия, сделанная в кустарных условиях. Ох, что-то у нас не то с мозжечком… Ты это тело по голове не била?

Полина нервно улыбнулась, потом расхохоталась, и смеялась, не в силах остановиться. Ну и дурой же она была! Вот так вот взять и перестать верить в деда! А он… А он опять совершил невозможное!

– Ага, так это не правая рука, – тем временем слепок-со-слепка более-менее освоился в теле террориста. – Ох, как же клево чувствовать боль! Тепло, холод, прикосновение!

– В твоем теле на Плутоне этого не было? – удивилась Полина.

– Ты бы очень удивилась, узнав, какой эрзац эти жмоты подсунули мне вместо тела…

Дед, не рискуя вставать на ноги, подполз к девушке на четвереньках и отвязал ее от батареи. Затем добрался до пульта, кое-как взгромоздился на кресло и принялся за работу.

– Как же я отвык от нормальных интерфейсов! Представляешь, на Плутоне нет ни одного экрана. Корпорации невыгодно создавать технологии, работающие при минус сотне для одной-единственной метеостанции. Хорошо хоть существуют голосовые интерфейсы, которые можно настроить под себя. План Центрального купола я слушал в виде трехсот разных по частоте и силе звуков, неплохая кантата получилась. Кстати, так гораздо проще «видеть» объемные карты – только сноровка нужна, и память хорошая. А вот на памяти для меня корпорация не экономила, потому что я одновременно был и ее «черным ящиком» на случай катастрофы. Все!

В этот момент вверху вспыхнули ярким светом лампы, и загудел торжественный голос:

– Внимание! Это не учебная тревога! Включен аварийный режим энергообеспечения! Внимание!..

– Бежим! – дед схватил Полину за руку и рванул к выходу из комнаты.

У нее только-только отошли отсиженные ноги и едва начало колоть в руках, предвещая скорую боль от проходящего онемения.

– Куда?

– В кафе!

Полина ничего не понимала. Вокруг полно террористов, Марс все еще в опасности, а они бегут в какое-то кафе! Тем не менее один раз она уже усомнилась в деде – и оказалась неправа. Второго раза – она решила это твердо – не будет.

Всюду ярко горел свет, высоченные потолки и ковровые дорожки пустого Сектората сменялись широкими лестницами и узкими технологическими проходами, а они все бежали и бежали. И в тот момент, когда девушке уже казалось, что в легких поселилось Солнце, а сердце вот-вот выскочит через горло, они ввалились в большое помещение с уютными столиками и длинной стойкой с подносами.

Дед поднес смарт террориста к дверному проему и набрал какие-то цифры. Тут же сверху опустилась металлическая перегородка и заблокировала вход.

– Успели, – дед рассмеялся. Теперь в этих глазах не было безумия – там плескались азарт и веселая уверенность. – В общем, в здании есть четыре помещения, которые можно полностью заблокировать. В одном – зале заседаний – заперли всех парламентариев и примкнувших к ним. Второе – комната для делегаций. Третье – бомбоубежище внизу. И последнее – как раз кафе. Так что мы в полной безопасности до момента прилета подкрепления с Земли.

– И что теперь? – поинтересовалась девушка.

– У меня есть три задачи, выполнение которых обязательно, – улыбнулся дед. – Во-первых, напоить тебя кофе.

Что-то щелкнуло в голове у Полины. Не так давно было что-то, связанное именно с кофе. Вот только что? За последнее время произошло так много всего…

Она последовала за дедом на кухню, там он легко разобрался с громадной машиной и через пару минут в чашечки уже лился ароматный эспрессо.

– А что потом? – поинтересовалась она, взяв свою порцию.

– Все должно быть вовремя, погоди.

Они сели за столик. Дед со смарта приглушил яркий свет. Полина внезапно вспомнила про родителей – но ее гаджет так и не подавал признаков жизни.

– Плэнэт-сервера мертвы, – подтвердил догадку дед. – Но ты не беспокойся – террористы не успели отключить ни один купол полностью. В седьмом, девятом и одиннадцатом вырублено до трети генераторов, но воздуха хватит до прилета помощи. Твои родители живы и здоровы.

– Расскажи про себя, – попросила девушка.

– Да что рассказывать? Я был глупым и упертым, а потом сразу стал старым и неуклюжим, – рассмеялся дед. – Вот и вся история. Я слишком мало уделял внимания семье. Эту ошибку мне уже никогда не искупить. Лучше расскажи, как у тебя в школе?

Они пили обжигающий кофе маленькими глотками, перекидываясь фразами.

Было ощущение, что они опять только-только познакомились. Словно не было этих месяцев, за которые дед стал для Полины самым близким человеком – но чувствовалось, что дистанция между ними небольшая, и скоро снова исчезнет. И можно будет говорить о самом личном без страха и неудобства.

Когда кофе кончилось, дед сделал еще порцию, и разговор продолжился. А потом он спросил:

– Тебе какие танцы нравятся?

– Да мне в общем-то все равно, – ответила Полина. – Ну, вальс, наверное. Еще танго, но я его танцевать не умею. Всякие мазурки и менуэты вообще для меня темный лес. Под современную музыку попрыгать можно.

– Ну, тогда пусть будет вальс, – сказал дед, и что-то набрал на смарте, а потом явно потянул на нем бегунок, увеличивая громкость.

Заиграла музыка. Вроде бы это был Шопен, но что-то из не очень известного.

– Да ладно! – возмутилась Полина. – Там люди на улице мертвые! Здесь за стеной террористы небось пытаются к нам добраться!

– И тем не менее, – дед улыбнулся. – Знаешь, в Южной Америке есть обычай – на пятнадцатилетие девушка танцует со всеми своими родственниками-мужчинами, а они дарят ей разные подарки.

– У меня день рождения был три месяца назад!

– Моя корпорация отказалась предоставить мне отпуск в то время!

Полина неожиданно для себя расхохоталась. А потом встала и протянула руку стоящему рядом деду.

А потом был танец. Причем в нем не было ничего фривольного, даже на малую долю. Просто Полине рядом с этим человеком было так спокойно и уверенно, как ни с кем и никогда.

И пусть где-то рядом еще пытались уничтожить Марс террористы с вырванными клыками, пусть помощь в виде космических кораблей с Земли еще была в пути – это не имело значения.

Не надо было думать, не надо было что-то делать, дед вел ее четко и точно. Полине оставалось только следовать за ним, наслаждаясь ощущением безопасности.

– Благодарю вас, – коротко поклонился дед.

– Вы очень любезны, – по ощущению, у Полины впервые в жизни получилось сделать книксен изящно, а не кое-как.

– Ты говорил о трех задачах, – вспомнила девушка.

– Да, – согласился он. – Но всему свое время.

Девушка поджала губы. Дед посмотрел на нее, покачал головой и сказал:

– Понимаешь, первая копия – то есть настоящий я – осталась там, на Плутоне. И когда сюда прилетят с Земли и начнут расследование, если я попаду к ним в руки – а других вариантов нет – они быстро все выяснят. Меня сотрут. Личность в андроиде на Плутоне – тоже. Дед, которого ты знаешь, исчезнет навсегда.

– И что же делать?

– Есть единственный вариант. Помнишь, я тебе пересказывал фильм, в котором андроид из будущего уничтожает новейшую разработку…

– …А потом и самого себя?

– Да.

У Полины навернулись слезы.

– Да ладно, хватит тебе, – ворчливо заявил дед. – Во-первых, я всего лишь вторая копия. Во-вторых, тот Дед, с которым ты общалась все это время, останется жив – и вы сможете продолжить ваши разговоры. А пока – сделаешь мне смузи? Я слышал, у тебя отлично получается.

Здесь ягодный фреш был не замороженным, а охлажденным. И выбор, выбор!

Полина плакала и делала смузи.

И постепенно понимала.

Пусть все идет так, как идет. Ее дед – тот, который на Плутоне – наверняка найдет выход, и рано или поздно будет рядом с ней.

Потому что теперь он точно знает – это возможно.

А он, вообще-то, специалист по самым невозможным вещам.

Вместе со смузи она шагнула обратно к световому кругу, в котором сидел дед.

В кафе тихо играл вальс. А внутри у девушки рвал душу на части сбивающийся южноамериканский ритм.

♀ Почти маджонг

– Ваш ход, ладья.

– Стоп!

Пухлый режиссер в клетчатом пиджаке вскакивает и машет руками.

– Что вы мямлите, что вы мямлите? Ли, проснитесь уже, черт возьми! Вы же влюблены в нее, вы скоро погибнете – и вам отчаянно, безумно жаль! Покажите это зрителю, чтобы зритель рыдал! Ане бубните, как комическая старуха, забывшая вставную челюсть в гримерке.

На сцене – мужчина и женщина. Черно-белые декорации, прожекторное освещение. Он – в смокинге, она – в вечернем платье. Звучит регтайм.

– Простите, мэтр, задумался.

Ли слегка наклоняет голову. Он – высокий брюнет, отлично сложенный, с классическими чертами лица.

– Думать будете в судоку. А здесь театр, здесь надо играть. Жить! Еще раз с реплики ладьи. Хидден, помогите ему.

Режиссер усаживается в кресло. Хидден кивает. Она – пепельная блондинка, высокая, очень грациозная. Взгляд прямой и честный – ладья. На сцене ей легко.

Хидден стоит в круге света, прижимая руки к груди. Ли – напротив, в полумраке, выражения его лица не видно.

– …Жизнь черно-белой только кажется. Поступки – стеклышки калейдоскопа, узор судьбы так просто изменить!

– Но сложно удержать! – Ли выступает из тени.

– Вы правы, офицер. Но есть всегда надежда. Кто счастья ждет, кто ищет, не боясь, достоин лучшей участи, чем смерть на поле боя!

– Что может быть честней и благородней? Ведь это долг.

– О долге слов не тратьте. Долг выглядит бессмысленно и подло, когда мечту ему приносят в жертву.

– Мечту… – произносит Ли чуть дрожащим голосом. – Клянусь, мечтал я не об этом.

– Хорошо, хорошо! – шепчет режиссер.

– … Я музыкой, как воздухом, дышал. Я терцией, как ливнем, наслаждался. Пьянел от каждой квинты – как от пинты эля. Но в прошлом все. Осталась лишь война. Война – и вы, которую я встретил так поздно, так внезапно. И напрасно. Вы белая, то злая месть судьбы. А я, не лгу, играл всегда за черных, и черных не предам.

Ли порывисто сжимает Хидден в объятиях и целует. Затем отшатывается.

– Ну вот и все. Убейте! И простите.

– Но партия не кончена! Не смейте мне запрещать бездействие!

– Мы лишь фигуры. Воля Игрока на все…

– Я выражу протест, уйду, исчезну с клетки!

– Ваш ход, ладья.

– О, есть ли справедливость? – Хидден воздевает руки к потолку. – В игре, где мы – ничто, мы лишь статисты, мы – ветер, тень, букашки-однодневки. К чему стремиться нам, за что сражаться?

– Не плачьте, ваших слез я не достоин. Все смертны. Будет новая игра. Однажды…

– Но не с нами!

Хидден без сил падает на колени.

– Вот, вот, другое дело! – кричит режиссер и начинает хлопать.

Хидден поднимается с колен и вместе с Ли раскланивается.

– Хватит на сегодня, господа, и так задержались. Отдыхайте. Завтра – как обычно.

Режиссер подхватывает портфель, и через минуту его уже нет в зале.

Хидден и Ли готовы разойтись по своим гримеркам.

– Ты была, как всегда, неотразима, – говорит он, белозубо улыбаясь.

При виде его улыбки Хидден забывает обо всем на свете. Даже о том, что только что злилась на Ли за плохую игру.

– Вечером работаешь? – спрашивает она, просто чтобы не молчать.

– А как же! – вздыхает Ли. – Придешь болеть за меня?

– За вашу команду, ты хотел сказать? – Хидден тоже улыбается, но не широко, как он, а робко. – Атвоя жена?

– Она вечером занята в кондитерской.

– А ты не можешь без поддержки, да?

– Да, – чуть помедлив, говорит Ли. – Ты же знаешь.

– Хорошо, – кивает Хидден. – Я приду.

Она направляется в гримерку, сердце выдает какую-то мелодию с синкопами.

Хидден тоже нужно успеть поработать.

«Когда-нибудь я приглашу тебя на настоящую игру, а не на то убожество, которым вынужден заниматься, чтобы прокормить семью», – думает Ли.

* * *

Сегодняшний клиент живет в замке. Замок нелеп и помпезен – огромное количество позолоты на элементах декора и много нефункционального пространства – так показалось Хидден, еще когда она разглядывала снимок. Такси подвозит к парадному крыльцу. Хозяин встречает наверху, он немного похож на Ли, так же самоуверенно улыбается. Но при этом – стар, лыс и примитивно мыслит, судя по выражению глаз. Он неприятен уже заранее.

Хидден взбегает по ступеням, цокают маленькие каблучки.

– Я не опоздала?

– Вы вовремя.

Хозяин замка наклоняется, чтобы поцеловать ей руку – без рисовки и подобострастия. Обычная вежливость, понимает Хидден. Ее мнение о клиенте меняется в лучшую сторону.

Они проходят в холл. Он огромен и почти пуст, при этом обустроен со вкусом – немногочисленные стулья в стиле модерн, имитация камина.

– Вы будете работать на втором этаже, – предупреждая вопрос Хидден, говорит клиент.

Они поднимаются по узкой лестнице и попадают в комнату, наполненную вещами снизу доверху. Хозяин подает Хидден список.

– У вас – стандартный набор. Ключи, свитки, свечи, затем – в порядке наименований. Среди свитков должен быть рисунок моей дочери, он мне очень дорог. Уложитесь во время – получите двойную оплату.

Они подходят к комоду с множеством ящичков. На нем уже обосновались: клетка с попугаем, роза в вазе и огромная фотография девушки с толстой болонкой на руках. Хозяин ставит рядом песочные часы.

– Время пошло, – говорит клиент и уходит.

Хидден принимается искать ключи. В списке их шесть.

Она снимает туфли, чтобы удобнее было ползать под столами и заглядывать под кровати. Предметы часто находятся там. Еще чаще – в нижних отделах шкафов и орнаментах картин, как в этой комнате. Едва ли кто-нибудь задавался вопросом, зачем хозяева распихивают их туда. Зачем они вообще набивают жилище таким количеством вещей – гаджетами и одеждой, антиквариатом и коллекциями минералов, подборкой книг модных авторов, раковинами, привезенными с моря. Попытки записать в память приятные моменты жизни с помощью всех этих безделиц оборачиваются пленом. В плену вещей живут все, кому есть, куда их складывать. Поэтому иногда нужны услуги тех, кто способен разыскать нужные вещи среди массы других.

Хидден отыскивает ключи и принимается за свитки. Времени достаточно, она успеет.

Свитки содержат стихи и кулинарные рецепты, ученические чертежи и выкройки платьев, и даже фрагменты диссертации по философии. Свитков – двенадцать, каждый последующий не похож на предыдущий. А еще попадаются детские рисунки – вот и один из них. Хидден разворачивает свиток. С белого листа на нее таращится лупоглазая сова.

Свечи не отличаются друг от друга, их – восемнадцать, и поиск становится невыносимо скучным. Впрочем, занятие в целом, повторяясь день за днем, давно уже перестало будоражить кровь. Это привычка, не более. Она успокаивает и приносит стабильный доход. Работа по специальности всегда хороша. Это вызывает ощущение собственной нужности и правильности.

Не запыхавшись и даже не порвав колготки, ползая среди барханов из вещей, Хидден справляется с третьим задание и приступает к последнему – поиск по наименованиям. Это сложнее, но у нее богатый опыт. Она выполнит работу в срок, успеет заехать домой поесть и переодеться к матчу.

Ведь Ли будет ждать ее.

* * *

Стадион развезло от воды. Дождь продолжает идти, но игру отменять нельзя – миллионы зрителей ждут любимое шоу. Над трибунами натянут тент, среди болельщиков – Хидден, Ли это чувствует, поэтому спокоен. Он направляется в павильон.

Его команда – игроки в яркой синей форме – готовится к выходу. Кроме Ли специалистов нет, но это и неважно – игра не требует особых навыков или знаний. Только – хорошего зрения и ловкости. А главное – это командный дух, и он есть у пятерых людей, включая капитана Ли.

Курить в раздевалке нельзя, но Настольник, самый старший в команде, как всегда, презирает правила. Хорошая затяжка – залог бодрости, а значит, и удачи, так он считает. Развалившись на скамье, дымит дешевой папиросой, то и дело кашляя от дыма.

– Сегодняшний матч будет коротким, – изрекает он, подняв указательный палец.

– Откуда ты знаешь? – Ли присаживается на край скамейки.

– Погода не даст поиграть.

– Дождь почти перестал – возражает Ли.

Настольник крякает:

– Что ты знаешь о дожде – ты, который всю недолгую жизнь просидел в цифровом ящике с кремниевой начинкой. А вот я знаю – не одна коробка с костяшками размокла под этим дождем, не одна колода карт пришла в негодность. Промочит нас – не надо быть провидцем.

– Как твой ревматизм? – не пускаясь в возражения, чего собеседник, несомненно, ждал, интересуется Ли.

– А! – Настольник с раздражением машет рукой. – Что ему сделается! Но мне это не помешает, капитан, не беспокойся!

Ли улыбается, хлопает игрока по плечу и переходит к следующему. Этот, напротив, самый молодой, почти подросток. В команде его зовут просто: Войнушка. Есть за что – задира, каких мало. Парень забился в угол и хмуро наблюдает за остальными одним глазом. Второй прикрывает ладонью. Успел уже с кем-то повздорить.

– Что случилось? – ровно, но требовательно спрашивает капитан.

Войнушка фыркает.

– Поцапался с Писателем, – простодушно сообщает Мария, единственная женщина в команде. – Сказал, что буриме – занятие для ботанов и этих…

– Победителей от слова «lose», – заканчивает мальчишка.

Ли вздыхает.

– Сколько раз я просил не задирать Писателя! Вот в глаз и получил.

– Ничего, он у нас и так красивый.

Уперев руки в боки, Мария переводит взгляд с подростка на капитана.

– Как твои дочки, Мария? – проявляет участие Ли.

– Накормлены, одеты, уроки проверены, – она кивает на каждый пункт. – Дома сидят, играют в куклы.

– В дочки-матери? – улыбается капитан.

– В дочки-матери, – соглашается Мария.

На самом деле и она, и Ли знают: дети, как тысячи их сверстников, торчат в Сетке. Но игроки никогда не говорят об этом. Ли переходит к следующему.

Вот и Писатель – тонкий, сухой и длинный, как богомол. Он что-то пишет в растрепанном блокноте, положив его на колено.

– Все в порядке? – наклоняется к игроку капитан.

Писатель мгновенно поднимает голову и захлопывает блокнот.

– Да. Да, спасибо. А как вы, Ли, как спектакль?

– Как всегда, хорошо, – кивает Ли и обращается уже ко всем: – Выходим, ребята!

Когда настроение у всех рабочее, игра сладится.

Площадка для игры расчерчена на квадраты. Но команда синих спускается по лестнице на нижний уровень – под стадион. Пол в этом помещении также разделен на сектора. В каждом – подъемник для быстрой доставки наружу и батут для безопасности при падении сверху. Над ними – закрытые люки. Открытие люка срабатывает одновременно с подъемником – игрока из нужного сектора тотчас поднимет на игровую площадку. Люки над батутами открываются лишь тогда, когда наверху вся команда выстроится в ряд.

Остальные квадраты заполнены другими командами: красной, зеленой, желтой и фиолетовой. Друг на друга игроки не смотрят. Пятерка Ли занимает места в синих секторах. Теперь главное – внимание и скорость.

– Здравствуйте, дорогие зрители! – взрывается голос невидимого комментатора. – В эфире «Оффлайне». Команды готовы, и вам остается только крепче держать свой попкорн, потому что уже сейчас начнется игра! Итак: четыре, три, два, один, пуск!

Срабатывают три подъемника. Ли и два игрока из красной команды через открывшиеся люки попадают наверх, под дождь. Он все еще слабый. Теперь главное – ждать своих и следить за стрелками, которые будут загораться на поле. Ли бросает взгляд на трибуны. Хидден он, конечно, не видит, но нельзя терять уверенности: она там. Иначе это гнусное шоу просто раздавит его.

Следующий заход – вместе с двумя «зелеными» появляется Мария. Бежать не ей: стрелка загорается в квадрате Ли. Мокрая трава скользит под ногами. Бывает, что участники падают на поле – это подогревает зрительский интерес, но чревато травмами. Если игрок заработает вывих, команда выбывает из захода.

Мария машет ему – вот Ли и рядом с ней, профессиональной игрой «Дочки-матери». Кто бы мог подумать, что судьба сведет их, таких разных, на этой арене. Мария складывает руки на животе, довольно улыбаясь, и у Ли прибавляется уверенности.

Фиолетовые выстраиваются в линию – все пятеро. Зрители довольно свистят и топают ногами. Команда машет им…Пять люков одновременно раскрываются, и участники проваливаются под стадион.

На поле выныривают Писатель и Настольник. Неуклюжий Писатель торопится изо всех сил, а зрители подгоняют, улюлюкая. Но вот он и рядом, «синих» теперь трое. Ли вместе с двумя своими игроками машет зрителям, растягивая губы в улыбке, как полагается. Но зритель не смотрит на синюю команду: он сосредоточился на красной, она как раз дождалась последнего и готовится провалиться под землю. Механизм срабатывает.

Сразу после этого в двух квадратах от Ли «вырастает» Войнушка. Под левым глазом у него отчетливо виден «фонарь», но с трибун этого не заметить. Увы, места в ряду синих уже нет: нужные клетки заняты игроками других команд. Мальчишка хмурится и начинает покусывать губы. Ли внешне спокоен, но в душе у него все клокочет. Он еще помнит, как однажды его команда вчетвером простояла добрую треть игры, дожидаясь пятого. А шанс все не выпадал.

– Не беспокойся капитан, прорвемся! – говорит Настольник, подмигивая Ли.

Тот кивает. Настольнику тяжелее всех: сказывается возраст. Ли вспоминает, как этот ас карт и костей пришел сюда впервые. Шоу казалось ему нелепым и пошлым. «Тараканьи бега», – выплюнул он с досадой. Но постепенно – привык. Все привыкают, всем хочется жить.

Освобождается клетка рядом с Ли. Войнушка, ведомый стрелкой, бросается к команде. Брызги летят из-под ног во все стороны. Войнушка привык бегать по любой местности, в любую погоду, с автоматом и прочей амуницией. Он всегда был популярен и будет популярен столетиями гораздо больше, чем нынешнее дурацкое шоу. «Зачем ты пришел к нам?» – спрашивал Ли. А парень пожимал плечами: «Устаю от смерти. Предпочитаю ей глупость». Ли тогда понял.

Синие, наконец, вместе. Миг – счастливые улыбки, приветствие зрителям, снисходительно-одобрительные возгласы – и уход под землю.

– С почином, ребята! – почти искренне улыбается Ли.

Мария возвращает ему улыбку, остальные торопятся слезть с батутов. Это ведь только начало.

Игроков всего двадцать пять, поэтому и площадка меньше стандартной. Но зрители обязательно проголосуют за лучшую, на их взгляд, команду, – самую быструю, ловкую, веселую и удачливую. Она получит бонус. Набравших наименьшее число бонусов в конце месяца выгонят и наберут других. Недостатка в желающих нет, шоу популярно.

Писатель поднимается наверх. Он не очень-то ловок и скор, но из пятерых – самый невозмутимый. У него не бывает проявлений бурной радости, но нет и хандры. Он все время о чем-то размышляет – внутри себя, не внося сумбура в команду. В глаз мальчишке он дал с полным хладнокровием. Такие люди нужны, они – якоря, позволяющие удерживать равновесие и не сойти с ума. Однажды Ли спросил, что дает «офф-лайнс» Литературным играм. «Я – больше, чем просто игры», – ответил Писатель и больше не проронил ни слова. Ли не был уверен, что правильно понял, но лезть в душу не стал. Писатель чем-то напоминал ему Хидден.

С мыслью о Хидден Ли поднимается на поле – и оказывается в одном ряду со своими. Команда радостно встречает его. Через секунду «синие» уходят под землю.

Череда новых подъемов и спусков. Дождь усиливается, бегают по грязи. Ли поскальзывается – и взмахивает руками, пытаясь удержать равновесие. Ему это удается, но впечатление испорчено. Зритель разочарован.

Бонусов команда сегодня не получит, понимает Ли.

Дождь переходит в ливень.

Ли бежит по стрелке, путь преграждают «красный» и «зеленый». Ли отчаянно рвется вперед. Его отталкивают. Получив ощутимый удар по голове, он чудом не опрокидывается в грязь.

«Кто счастья ждет, кто ищет, не боясь, достоин лучшей участи, чем смерть на поле боя…»

Игрок «фиолетовых» на бегу спотыкается и растягивается на траве. Зал ревет и улюлюкает. «Синие» спасены. В игре – перелом.

Удача поворачивается лицом, последние минуты команду Ли сопровождает одобрение зрителей. Подворачиваются удачные варианты. Никто не поскальзывается. А невысокая кругленькая Мария каким-то непостижимым образом молниеносно пересекает поле по центральной диагонали и оказывается в ряду своих, которые встречают ее восторженными криками. Им вторит зал. «Все не так плохо», – думает Ли, опускаясь под землю.

Игра закончена. Команды вновь на поле. Комментаторы объявляют приз зрительских симпатий, и Ли с удивлением слышит, что это его «синие». Каждого игрока называют по имени. Они обнимаются друг с другом, хлопают его по плечу, что-то кричат… Ли отстраненно прислушивается к голосу комментатора, но все равно никак не может поверить.

– … И капитан команды «синих» – Логические Игры-ы-ы-ы-ы! – ревет голос над стадионом.

Ли вздрагивает, услышав свое имя. Все-таки, именно его команда получила бонус.

Он ищет взглядом Хидден – на автомате, ведь это нереально, увидеть ее в толпе других болельщиков. Но неожиданно – видит. Она машет синим флагом.

Ли не может встретиться с ней после игры. Но идет домой почти счастливым.

* * *

– Ваш ход, ладья.

– О, есть ли справедливость? В игре, где мы – ничто, мы лишь статисты, мы – ветер, тень, букашки-однодневки. К чему стремиться нам, за что сражаться?

– Не плачьте, ваших слез я не достоин. Все смертны. Будет новая игра.

Режиссер всю дорогу кивает. Не то воодушевил вчерашний успех, не то Ли, наконец, сжился с ролью, но играет он естественно.

После репетиции они с Хидден сидят в буфете. Она пьет кофе, он – молочный коктейль. Ли не любит кофе. Адреналина ему хватает и так.

– Хорошо, что у тебя иногда бывает выходной, – улыбается Ли и внезапно спрашивает: – Ты веришь в Игрока, Хидден?

– Нет.

– Это странно. Все женщины верят.

– Кто это все? – пожимает плечами Хидден. – Твоя жена? Твоя Мария?

– Хотя бы.

– В юности и я верила. Пока не поняла, что его не существует.

Хидден продолжает пить кофе, украдкой поглядывая на Ли. «Догадается ли он когда-нибудь пригласить меня на маджонг, – думает она. – Черно-белый маджонг. Это так прекрасно. Может, намекнуть ему?»

– Только мне наша пьеса кажется дурацкой? – спрашивает Хидден вместо этого.

– Не только тебе. Но я не видел других.

Ли потягивает коктейль через соломинку. Хидден смотрит на него:

– Я часто думаю… зачем ты приходишь в театр? Ведь тебе даже не нравится пьеса.

– Мне нравится играть. Это так же увлекательно, как складывать пазлы. Даже если не нравится картинка.

– А в «офф-лайнс»?

Ли хмурится:

– Это иное. Кураж, но… ничего для души.

– Знаешь, я бы очень хотела играть в твоей команде.

– Нет! – вырывается у Ли.

– Почему?! Я знаю всех твоих игроков. Знаю правила. Я столько раз видела шоу, что…

– Ты не понимаешь. Это – как арена. Цирк. Колизей. Там не нужна работа ума – только ноги. Борьба довольно грубая. Это не для тебя.

– Но у вас играют и женщины…

– Мария – другая. Она прочная, как фундамент. А ты – слишком хрупкая.

– Я?! – брови Хидден взлетают. – Да ты меня не знаешь.

– И не хотел бы узнать с этой стороны – признается Ли.

Хидден замолкает и допивает кофе. Романтический момент испорчен.

* * *

Переодеваясь для шоу, Ли ничего вокруг не замечает, он занят своими мыслями. Как неловко получилось с Хидден. Неловко – и глупо. Но он сказал правду: «Оффлайне» – не для таких, как она.

Когда Ли поворачивается к команде, он понимает: что-то не так. Уже хотя бы потому, что игроков только трое.

– Тебя искал директор, – мрачно говорит Настольник.

Полный нехороших предчувствий Ли спешит в кабинет. «Кто-то из фиолетовых стуканул», – доносится вслед ему.

Директор очень похож на режиссера: пухлый и в пиджаке. Вот только пиджак не в клетку, а в линию.

– Что же вы тянули до последнего? – бурчит директор, не отвечая на приветствие. – У вас беременный игрок, вы что, не знали?

Ли застывает, как вкопанный.

– Не знал. Мария?

– А вы полагаете, это может быть кто-то другой? – усмехается директор.

– Но она так бегала… – оторопело произносит Ли. – Полагаю, срок еще не настолько…

– «Не настолько»? – передразнивает директор. – Живот виден, этого достаточно. Если она упадет и получит травму, кто будет отвечать? Не вы! А я! А я отвечать не хочу. Поэтому с сегодняшнего дня Мария снята с шоу.

Ли холодеет.

– А мы?..

– Правила вам известны. Вчетвером не играют.

– Но послушайте… – почти кричит Ли. – Если я найду игрока – сейчас, немедленно?

– Немедленно? – хохочет директор. – Знающего игру? Готового слиться с командой? Достаточно ловкого, быстрого и неглупого?

– Да, да!

– Ну у вас и апломб! Но я предоставлю вам этот шанс, Логические игры. Только потому, что вчера «синие» заработали бонус. Дерзайте. У вас полчаса.

Как был, в синей форме, Ли выскакивает к шоссе и ловит такси. Через пять минут он уже у дома Хидден. Через шесть – звонит ей в дверь. Она открывает.

– Какое счастье, что у тебя сегодня выходной, – говорит запыхавшийся Ли.

Хидден видит его, одетого в синюю форму, и все сразу понимает.

– Сейчас? – только и спрашивает она.

– Да. Если можешь – скорее! – умоляет Ли.

– Я готова, – пожимает плечами Хидден и выходит из квартиры.

Они спускаются вниз и садятся в такси. Машина, как норовистая лошадь, стартует с места, увозя их на стадион.

– Мария? – догадывается Хидден.

– Как ты узнала?

– Она выглядела такой счастливой вчера на поле.

– Только не говори, что ты с трибуны…

– Забавно, – перебивает Хидден: – Не маджонг, конечно, но… Кажется, я начинаю верить в Игрока.

– Ты мечтала о маджонге? – Ли виновато хлопает ресницами.

Хидден улыбается.

– Зачем тебе это все? – спрашивает Ли. – Ты же – «Поиск Предметов».

– Я люблю искать, – кивает Хидден. – Вот я и нашла. Тебя.

* * *

Снова дождь, грязь, крики, удары, свист и проклятья зрителей, насмешки комментатора. И – нужные клетки, и – кураж от бега, и – удачные варианты. И одобрительные возгласы своих, в синем. А где-то на трибуне – Мария, она болеет за нас. А рядом – Хидден, «которую я встретил так поздно, так внезапно»…

Возможно, сегодня не мы получим бонус – сейчас это неважно. Мы будем бороться до конца, потому что мы вместе.

И верим в Игрока.

3

Тинейджер перед взрослением

ФОКСТРОТ

Нашими действиями нередко движет желание любить и быть любимыми, и в юности это проявляется особенно ярко. Поиск партнера, первый любовный опыт – это так похоже на фокстрот, названный в честь брачного танца лис, который они выполняют на задних лапах в течение нескольких минут! И хорошо, если этот танец прошел удачно – но бывает и иначе…

♂ Свинобабка

Наступила осень, и половина горожан поехала на дачи выкапывать ананасы. Мне незадолго до этого удалось умыкнуть с правительственного склада свинобабку, и потому вопрос пропитания передо мной совершенно не стоял.

Зато вопрос проживания с существом, которое способно есть любую органику, выдавая взамен нежнейшее мясо в виде тонких ломтиков, стоял острее некуда.

Свинобабка не пахла, в еде оказалась непривередлива, потребляя все, что дают, – от ножки стула до забродившего йогурта. Она мило тыкалась слепой мордой в ладони угощающего ее всякой дрянью человека и довольно урчала, когда вы – ну или я, как в данном случае, – влезали рукой в липкий карман в ее брюхе и доставали оттуда готовое мясо.

Но находиться с нею в одной квартире было просто невыносимо. Свинобабка казалась немым упреком, она, вечно довольная и спокойная, словно генерировала вокруг себя нервозность и уныние.

Мне стало казаться, что я трутень, вор и отребье, что все мои встречи с женщинами были исполнены похоти и мерзости. А все, чего я когда либо желал, – мелко, жалко и не стоит даже упоминания.

Пожалуй, все именно так и было. Но я не представлял себе другой жизни, да и не хотел никогда. Все, чего я желал, – это украсть достаточно, чтобы хватило на переезд в более стабильный район, куда-нибудь в Выхино или даже в Химки.

До недавнего времени я каждое утро втыкал вилку ноутбука в мигрирующую по стене серую полосу и ворочал свой лэптоп на столе до тех пор, пока он не находил бай-фай. А затем взламывал в очередной раз правительственную сеть в поисках того, ради чего я мог бы оторвать зад от кресла.

Иногда я выбирался в клуб «Вульва» и снимал там девчонку – на один вечер, реже на два, а если совпадали звезды – что случалось очень нечасто – на неделю или чуть больше. Мы пили, не вылезая из постели, играли в карты на желания или просто в фанты, если азартные игры претили даме. Затем, рано или поздно, похмелье настигало меня, и я выставлял девушку из квартиры, порой со скандалом.

И жизнь продолжалась дальше – я воровал, подыскав себе очередную цель, достаточно ценную и недостаточно охраняемую. Ел, пил, спал. Знакомился с очередной дамой, прекрасно проводил с ней время и в очередное утро выставлял ее на улицу – чтобы в одиночестве переживать очередное похмелье.

Но, похитив свинобабку, я почувствовал себя уродом и скотиной. Мне не надо было больше работать. Да и не хотелось, если честно.

Не имело смысла ходить по улицам, на которых ежедневно возникали огороженные красными флажками аномалии. Не имело смысла идти в «Вульву», чтобы выпить пару-тройку коктейлей «тринадцатый реактор» а затем познакомиться с кем-то из ищущих «настоящей жизни» провинциалок.

И я начал тихонько подгнивать в своей квартире. Ночью выбирался к мусорным контейнерам и выгребал из них все то, что недоели мои соседи, а потом скармливал это свинобабке. Днем лежал на продавленном диване и наблюдал за тем, как ползают по потолку биолампочки, пытаясь найти там хоть что-нибудь съедобное.

Щетина на моих щеках выросла достаточно, чтобы стать мягкой, а носки огрубели так, чтобы по утрам – если я снимал их на ночь – быть на ощупь как жесткий картон, а по запаху приближались к подогретому на солнце Рокфору.

А потом в дверь, которую я забыл запереть, вошла Катя. Рыжая, невысокая и слегка полноватая, с выбеленным у дешевого косметолога лицом – как у гейши – и веснушчатыми руками.

Я не помнил ее совершенно, однако она знала мое имя, знала, где я храню самогонный аппарат и как звали мою первую любовь, – а значит, когда-то я провел с ней как минимум одну ночь.

– Степанов, – заявила она, увидев, что я продрал глаза. – Ты должен мне помочь. Мою подругу забрали на принудительные работы за проституцию.

– А если откажусь? – сонно поинтересовался я.

– Тогда я сообщу в органы о свинобабке.

Ну, в общем-то, такая постановка вопроса решала все. Я достал ноутбук, воткнул розетку в потолок – серая полоса уползла туда в поисках потребителей аккумулирующейся у нее энергии, – нашел место, где компьютер ловил бай-фай, и попробовал взломать правительственную сеть. Получилось далеко не с первого раза – голова разучилась думать, и даже простейшие нестыковки приводили меня в ступор.

– Снежана Рыкова, две тысячи двенадцатый? – уточнил я, разыскав досье. – Черт, а ей повезло! Отправили в Химки, обслуживающий персонал.

Ей можно было только позавидовать. Я жил на Арбате, и порой вместо холодной воды у меня из крана сыпалась кирпичная крошка, а вместо горячей шла нефть. Один раз стена стала прозрачной, и я узнал много нового о соседе – с его стороны, видимо, все оставалось как обычно, и он удовлетворял свои потребности, совершенно меня не стесняясь.

Пару раз я просыпался на потолке от удара, потому что в дом заползала гравитационная аномалия. Однажды на моей правой руке поменялись местами указательный палец и безымянный – впрочем, я бы и не заметил, если б не носил на указательном кольцо, которое в то утро создало иллюзию смены мною семейного положения.

В Химках все это считалось настолько маловероятным, что люди там ходили по улицам без линз, показывающих аномалии. Да, и там, случалось, происходили ЧП, но у нас-то они были – в порядке вещей!

– Ее все равно надо спасти, – настаивала Катя. – В Твери еще страшнее все, и ничего, живут люди. А ты представляешь, что могут сделать с девушкой, у которой никаких прав нет? Даже если она выживет, прежней она не будет никогда!

Весь следующий день я готовился к проникновению на территорию Химок. Продумывал основной план, запасной, вспомогательный. Выяснял схемы движения транспорта и внутреннюю логику автоматических шлагбаумов-отсекателей, изучал расписание работы охранников и водителей, просматривал логи химкинского трафика.

А Катя в это время убиралась в моей квартире. Если честно, понять ее мне сложно – она могла просто валяться, ничего не делая. Могла сесть за стационарный комп и рубиться в «лайнз», «симсов» или какую другую девчачью фигню – у меня было почти все, что можно нелегально достать в Москве, не прибегая к убийствам и поджогу.

Однако она – не переставая подгонять меня, ибо где-то томилась ее подруга Снежана, – последовательно скормила моей стиралке, страдающей хроническим несварением барабана, все грязное белье, отскоблила стены в ванной и надраила полы.

К тому времени, когда я был готов выдвигаться, Катя домывала посуду.

– Подожди, мне немного осталось, – попросила она.

– Да не вопрос, – ответил я. – Пойду вздремну.

– Лучше умойся и побрейся пока, – решила укрепить позиции Катя.

Мне было абсолютно пофигу, кто здесь главный, пока федералы не знают об украденной свинобабке. Так что я не стал спорить, а отправился в ванную. Из обоих кранов текла чуть теплая вода. Это был отнюдь не худший вариант – и я даже с некоторым удовольствием поелозил по телу мыльной губкой, затем сполоснул грязную пену со стенок ванны и побрился.

Из зеркала на меня смотрел изможденный человек лет на пять старше, чем тот, кого я видел до свинобабки – месяца два назад. Среди длинных черных волос попадались седые, тонкие губы превратились в полоски, щеки впали, а серые глаза словно провалились вглубь и смотрели оттуда настороженно.

– Прорвемся, братишка? – поинтересовался я у отражения. Оно молчало, тупо и преданно глядя на меня.

От этого стало вдруг так противно, что я, даже не вытираясь, прошел в коридор, где снял с веревки чистую одежду и с трудом натянул ее на влажное тело.

– Дурак ты, Степанов, – укоризненно заявила наблюдавшая за процессом Катя.

Я не стеснялся ее – во-первых, потому что мы все равно были когда-то вместе, а во-вторых, я хотел ее слегка уязвить этим. Глупо, конечно.

Свинобабка, сидевшая в углу коридора, увидеть происходящего не могла, так как не имела глаз. Однако она водила пастью то влево, то вправо, чувствуя, что хозяин собирается уходить, и тихонько подвывала. Даже вой у нее был словно веселый, бодрый такой, похожий на старые советские марши. Но, вслушавшись, я вдруг понял – еще пять минут рядом с этим монстром, и я повешусь, если, конечно, найду на чем.

Свинобабке я оставил длинную сухую ветку толщиной в мою руку. Не слишком питательно – но на пару дней точно хватит, чтобы не умереть с голоду.

В метро мы не полезли – я, конечно, рисковый парень, но не настолько. Поехали надземкой, четыре станции в комфортных сиреневых креслах, в которых главное – не заснуть. Иначе рискуешь потом недосчитаться почки, легкого и половины печени, при том что администрация ответственности не несет – о чем предупреждал красочный плакат перед турникетами.

Спустившись со станции надземки, мы прошли несколько кварталов – здесь было чисто и спокойно, вдалеке дворник-таджик выписывал круги на уборочной машинке.

За два светофора до въезда в Химки я достал ноутбук и долго выслеживал серую полоску. Уличные полоски быстрее и меньше размером, и чтобы попасть в них розеткой, нужно быть в хорошей форме, а я в последние месяцы мало двигался, и мой рацион не блистал разнообразием. Современные шнуры часто делают со специальным щупом, который удобно втыкать в землю или стену, но у меня был дорогой ноут, а самые богатые люди обычно подключают свою технику в нормальные разъемы.

Однако повезло – я удачно воткнулся, полоска застыла в экстазе, отдавая лэптопу накопленную энергию.

– Что мы здесь делаем? – поинтересовалась Катя.

Ее нервировало то, что мы занимались незаконной деятельностью на глазах у десятков прохожих в двух кварталах от правительственного района.

– Мне нужно подсоединиться к дорожной сети, чтобы включить красный в тот момент, когда в Химки поедет инженер-сантехник, – ответил я. – И прекрати озираться. Человек, который на виду у всех работает на дорогом ноутбуке посреди города, не вызывает подозрений, если он достаточно нагло себя ведет. Я прикидываюсь техником из правительственного квартала, они почти никогда не носят форму, потому что рассчитывают продать ее, как только им выдадут новую.

Бай-фай поймался почти сразу. Это вам не гадский Арбат с его бомжатниками! Скрипт взломал пароль и прикинулся своим, других два скрипта почти мгновенно вскрыли дорожную сеть – защиту, взломанную мною утром, пока не обновляли.

– Значит так, – я повернулся к Кате, – через двадцать минут сюда приедет фургон и встанет на красный свет. Ты занимаешься сантехником, я проникаю внутрь. Затем я с помощью ноутбука на батарее отвлекаю водителя, а ты заскакиваешь ко мне. У тебя будет две минуты, не больше – батареи в Москве долго не держат. Ясно?

– А как мы проедем проходную? – поинтересовалась она.

– Я смотрел расписание, девяносто процентов за то, что нашу машину поведут через автоматический шлагбаум, жахнут «светилкой», убедятся, что бомб нет. Заберемся поближе к кабине, там более-менее экранировано, мозги не выжжет.

Девушка с недоверием посмотрела на меня. Да, план был не идеален, но, в конце концов, если она хочет помочь подруге, то должна понимать, что без риска не обойдется.

Катя медленно кивнула. Она стояла рядом со мной, как надзиратель, а я лазил по сети и высматривал домик где-нибудь подальше, в «чистой» зоне. Свинобабку в квартире обнаружить проще некуда, и если я хочу жить спокойно, то надо думать о переезде.

Водопроводчика я чуть не проворонил. Если б Катя не пнула меня, так бы и сидел в позе лотоса, пока наш оптимальный шанс проезжал бы мимо.

С зеленого я сразу, без миганий и желтого, переключил светофор на красный. Фургон даже не замедлил ход, однако я предполагал подобную возможность, поэтому активизировал фотоаппарат и вспышку на дальнем светофоре.

Водопроводчик остановил машину сразу за перекрестком. Таковы правила: увидел вспышку – стой. Иначе любой полицейский имеет право открыть огонь по твоему автомобилю без предупреждения. А они в последнее время стали очень нервными и фразу «имеет право» в подобной ситуации воспринимают как «обязан».

Я, не торопясь, перешел улицу на свой зеленый, прошагал к водительской двери, дождался, пока опустится скособоченное стекло, и сказал потному усатому мужичку:

– Могу удалить снимок с нарушением, проезд на красный свет. Пять тысяч или маленькая услуга.

Водопроводчик смотрел на меня с ненавистью. Запрошенная сумма была его месячным заработком, и он наверняка не имел таких денег при себе. Потерять права он не мог, его бы сразу уволили. А значит, он оказался полностью в моей власти.

– Чего надо? – грубо спросил он.

– Мою сестру ее шеф забыл на этой стороне, – пожаловался я. – Она состоит при важном человеке. И если она не вернется, ее уволят за нарушение пропускного режима, шеф все равно свою вину не признает.

Стандартная история, все как обычно. За порогом стоят одиннадцать миллионов москвичей и сто восемьдесят миллионов россиян, каждый из которых готов встать в строй взамен выкинутого. И на место водопроводчика тоже тянется очередь.

– Пусть садится, – чуть добрее сказал мой собеседник.

– И меня возьми, хочу убедиться, что не обманешь.

– Тебя – туда и обратно? – уточнил водопроводчик. Я кивнул. – Ладно, забирайтесь.

Я сделал знак Кате, стоящей чуть поодаль. Мы залезли в кабину – вначале я, затем она. Пусть наш водитель думает, что в Химках выйдет только одна пассажирка.

На проходной усталый регулировщик отправил нас к автоматическому шлагбауму – к пропускному пункту с солдатами стояло полтора десятка виповских автомобилей. Их проверят по старинке – а нас просветят вредным излучением.

Впрочем, к моему изумлению, нас даже не облучили.

– Перебои с энергией, – пояснил повеселевший сантехник. – Каждая третья машина проходит без проверки.

Едва мы въехали внутрь, как я открыл на ноуте окно с фотоснимком и на глазах у нашего водителя удалил нарушение из базы данных.

А потом мы вышли из автомобиля – и, кажется, мужик был даже рад тому, что я не остался с ним. Мы оказались в Химках – элитном районе Москвы. Именно здесь решалась судьба города и – во многом – судьба всей страны, хотя Зауралье не всегда было готово выполнять приказы из центра, и, по моему ощущению, до раскола государства оставалось немного.

По периметру Химки стеной окружали высотные дома. Здесь жили солдаты, охрана, обслуживающий персонал – из самых доверенных. А внутри стояли коттеджи, утопленные в садах, больше напоминающих лес.

– Это же морковное дерево! Какое огромное! – восхищенно произнесла Катя, просовывая руку сквозь ажурную решетку ограды. – Ой!

– Током ударило? – сочувственно поинтересовался я. – Здесь не любят чужих глаз, чужих ушей и уж тем более – чужих рук. А морковные деревья вырастают до пятнадцати метров, и потом с них можно срезать мякоть сколь угодно долго. Это в нищих районах морковку выдергивают, едва ботва появляется над землей.

Внутри Садового кольца вообще тянут из земли и жрут все что угодно – едва это «что-то» вылезает из земли или из стен. Травятся часто, конечно. Но работы мало, а людей много…

Прохожие все были хорошо одеты. Я порадовался тому, что Катя постирала мою одежду – иначе я точно выделялся бы на фоне аккуратных аборигенов, как ассенизатор после работы на коктейльной вечеринке.

– Куда мы идем? – поинтересовалась девушка.

– Семнадцатый коттедж, – ответил я небрежно. – Это в глубине Химок. Муниципального транспорта здесь нет – все, кому надо, имеют свои автомобили, а об остальных заботиться не принято, они и так счастливы оттого, что у них есть работа.

Идти было не близко, и пока мы шагали, Катя рассказала о себе. Она работала официанткой на заводе, производящем одежду, слесарный инструмент и другие изделия из пластика. У них трудилось двадцать техников, полторы тысячи программистов и шестеро инженеров, не считая администрации.

– С механиками поговорить хоть можно, – рассуждала она. – А программисты – такое, извини за выражение, быдло! То за попу норовят ухватить, то рассказать о каком-нибудь преобразовании, которое заставляет станок делать вместо шапок гигантские презервативы.

– Я, между прочим, тоже программист, – отметил я холодно.

– Ты – в первую очередь мошенник и лентяй, – легко опровергла мои слова Катя. – А вообще, из полутора тысяч действительно гадких от силы пятьдесят, но из-за них и все остальные кажутся козлами.

– Ты хоть раз видела настоящего козла? – поинтересовался я.

Вопрос был с подвохом. Все домашние животные, кроме выведенных искусственно, передохли еще в первой четверти двадцать первого века. Дикие частично выжили, хотя и их популяцию серьезно проредил целый каскад техногенных катастроф.

– Я сейчас иду рядом с таким, – внезапно обиделась Катя. – Долго мне еще терпеть тебя?

– Пару минут, – ответил я. – Вон там, за клубничной рощей, должен быть наш дом.

Миновав ароматно пахнущие деревья, я оглянулся в поисках серой полоски. Мне нужно было воткнуть розетку, чтобы взломать высокие, сделанные под черное дерево резные ворота.

Но я не учел одного – в Химках поддерживали низкий уровень аномалий, а значит, электричество получали от генераторов. Здесь некуда было подключиться простому программисту-мошеннику.

– И что теперь? – поинтересовалась моя спутница. – Есть план?

На такой случай плана у меня не было. Мы отошли в сторону от дороги, стараясь не прижиматься к высокому забору из белого камня.

– Здесь живет Астахов, помощник президента, – сказал я. – Кроме него десятка два секретарей и референтов. И еще с полсотни человек обслуги, в том числе твоя Снежана. Проникнуть внутрь мы не можем, однако…

И в этот момент на коттедж началось нападение. Пять или шесть воздушных мотоциклов вынырнули с боковой улочки, паря в метре над землей, перед воротами низко просели, а затем взлетели ввысь, один за другим перемахивая над широкими створками.

– Это Костя, друг Снежаны, – сказала Катя.

– Чтоб меня так спасали, – проворчал я.

Изнутри раздались выстрелы, вдалеке завыла сирена – видимо, на территорию Химок байкеры проникли не вполне официально.

– Валим отсюда, – предложил я.

Однако мы не успели. Буквально через несколько мгновений вся территория вокруг коттеджа оказалась заполнена мотоциклами охраны и патрульными машинами. На нас, к счастью, никто не обращал внимания.

Ворота открылись, и полицейские вместе с частной охраной спокойно вошли внутрь, затем туда же вбежали работники подъехавшей «Скорой».

– Один… два… три… – начал подсчет я. – Шесть.

Судя по тому, что обращались с то ли ранеными, то ли мертвыми без пиетета, это были Костя и его друзья.

– Все? – грустно спросила Катя. – Мы не сможем теперь спасти Снежану?

– Почему же? – спросил я. – Именно теперь – сможем. Делай уверенное лицо и иди вперед, не оглядываясь.

Я пошел первым. Достал ноут, включил загрузку и сделал вид, что увлечен работой. Для обслуги я был частью охранной системы Химок, а для полицейских – одним из обитателей коттеджа. Я не видел, как шла Катя, но, судя по тому, что на нас не обращали внимания, она вела себя соответственно.

Во внутреннем дворе валялись шесть мотоциклов, вокруг одного из них разлилась на белой брусчатке уже присыпанная песком лужа крови.

Двое экспертов в пластиковых халатах что-то усердно записывали в наладонники, несколько полицейских делали какие-то специфические замеры с помощью лазерных проекций.

Никто не обратил внимания на то, что мы прошли тридцать метров от ворот до входа в дом, а затем проникли сквозь открытую дверь.

Катя направилась было в центральный холл, однако я дернул ее за собой – мы зашли через узкую дверь для прислуги на кухню. Здесь никого не обнаружилось, и я наконец смог найти розетку и подключить свой ноут.

Компьютер легко зацепился за местный бай-фай, защита дома была направлена против проникновения извне, а внутри оказалась такой простенькой, что я смог бы взломать ее даже без помощи скриптов, чуть ли не простым перебором.

– Снежана на третьем этаже, в библиотеке, – сказал я больше для себя. – Я поставил на ноут метку «хозяин», как у наладонника Астахова, теперь нам открыты все двери. Пойдем по внутренней лестнице, есть шанс ни на кого не напороться.

Однако едва мы пробрались через кухню, как в дверях столкнулись с двумя поварихами. Они оторопело уставились на нас, однако я уверенно прошел мимо них.

Затем, уже на узкой винтовой лестнице, мы с трудом разминулись с полным мужчиной в недорогом костюме-тройке. Он тоже проводил нас подозрительным взглядом, но ничего не сказал.

А войдя в библиотеку, обнаружили не одну Снежану, а вместе с самим Астаховым, которого я несколько раз до этого видел на громадных экранах рядом с президентом.

– Вы из полиции? – нервно поинтересовался политик. Высокий благообразный старик с вызывающим доверие лицом смотрел мне прямо в глаза.

– Нет, мы за Снежаной, – вышла из-за моей спины Катя и направила на Астахова пистолет. Я стоял рядом и видел, что это дешевый муляж.

– Сереженька, все не так, как ты думаешь, – зачастила Снежана, выскакивая перед Астаховым так, чтобы закрыть его от нас.

Катя еще пыталась сообразить, что происходит, но для меня все уже было ясно. Начиная с того, что Снежану никто не держал здесь как пленницу, и заканчивая тем, что я никогда не спал с Катей, – все, что ей было обо мне известно, она знала от своей подруги.

Именно со Снежаной я провел несколько ночей около года назад и помнил ее превосходно – хитрая и наглая девка, представившаяся мне Аней и прикидывавшаяся ангелочком. Она была во многом такой же, как я, – неглупой авантюристкой. Однако в отличие от меня она не ленилась и не обладала даже подобием принципов.

Я выставил ее из квартиры после того, как она предложила мне дело, которое могло кончиться смертью десятков тысяч человек и дать нам баснословную прибыль, достаточную для того, чтобы на всю жизнь перестать думать о деньгах.

Я отказался и выгнал ее. Но она помнила, что есть в Москве такой человек, который может при необходимости взломать любую сеть, и уговорила подругу обратиться ко мне, если с самой Снежаной что-то случится. Точно так же, видимо, она поступила и с байкером Костей, который по ее вине сложил голову и подставил друзей.

– Отойди, Снежана, – попросил Астахов. – Девушка, опустите пистолет, Снежане ничего не угрожает. Я в любой момент могу активизировать защиту, и задолго секунды библиотека заполнится пеной, в которой можно дышать, но не двигаться.

Я простонал. Естественно, у одного из первых лиц государства должна быть хорошая защита.

– Насколько я понимаю, вы друзья Снежаны, – продолжил политик. – И это еще раз подтверждает то, что я в ней не ошибся. Ее осудили несправедливо, и в своей апелляции она просила разобраться в ситуации. По долгу службы я рассматриваю подобные документы…

– Помощник президента рассматривает дела проституток? – вырвалось у меня.

– В смысле? – поднял брови Астахов. – Ее приговорили к смертной казни за двойное убийство, которого она не совершала. Я поговорил со Снежаной, и она абсолютно меня в этом убедила.

Я взглянул на Катю. Девушка была бледной, и ее лицо выражало полное непонимание. Ну что ж, она оказалась в хорошей компании – Снежана обманула всех присутствующих.

– Катенька, я хотела позвонить тебе и сказать, что все хорошо… – начала Снежана, но Астахов перебил ее:

– Она находится здесь под моей личной ответственностью и не имеет права звонить или отправлять сообщения.

– Так мы пойдем? – робко спросил я.

– К сожалению, не все так просто, – помрачнел политик. – Сегодня очень важный для меня день, а из-за этого дурацкого нападения террористов все может пойти насмарку. Я предлагаю вам остаться с нами на несколько часов, а затем мой пилот высадит вас на той станции надземки, которая будет вам удобнее.

– Хорошо, – кивнул я и почувствовал сильный тычок локтем от Кати. – Мы согласны.

– Вот и отлично, – улыбнулся Астахов.

Я не хотел признаваться себе в этом, но он мне нравился. В нем не чувствовалось прилизанной слащавости, эдакой выхолощенной породистости, свойственной большинству политиков. Он понимал, что стар, не пытался молодиться и был совершенно естественен.

Он говорил то, что думал, – ну или притворялся настолько искусно, что разница между правдой и ложью стиралась абсолютно.

Помещение библиотеки с громадным количеством книг, дисков и бай-файных информационных меток на стеллажах было создано в старинном, под двадцатый век, стиле сталинского ампира.

Запивая чаем барбарисовое печенье, я думал, что мне здесь нравится все, кроме Снежаны. Разочаровывать старика и рассказывать ему о том, что она – коварная тварь, я боялся. При прочих равных он поверит скорее ей, чем мне.

Сама девушка вела себя скромно и спокойно, на вопросы старалась отвечать односложно и всем видом показывала, какая она хорошая, чистая и непорочная.

– Ладно, все равно я сегодня исчезну, – вдруг усмехнулся Астахов. – Давайте я вам расскажу одну из самых охраняемых тайн на этой планете.

– Не надо, – попросил я.

– Не стоит, – потупилась Снежана.

– А мне интересно, – заявила вдруг Катя. Ей происходящее нравилось не больше, чем мне, но опыта у нее было гораздо меньше, и я чувствовал, что она близка к тому, чтобы сорваться и наделать глупостей.

– Вы знаете, что в результате ряда экспериментов, а затем попыток устранить их последствия многое на Земле изменилось, и не в лучшую сторону, – начал Астахов с банальностей. – Мы смогли избежать топливного кризиса, победили голод и войны в самых страшных их проявлениях, однако новый враг поселился прямо в наших жилищах. Этот враг – нестабильность реальности. Мы можем локально бороться с аномалиями, как, например, здесь – в Химках. Но даже в моем доме случается всякая чертовщина. Серебряные ложки становятся глиняными, в огороде вырастает авиационная мина с ядерным зарядом, повар слепнет ни с того ни с сего на несколько дней. И это всего лишь за год!

– Я был бы счастлив, если бы в моем доме аномалии происходили так редко, – отметил я.

– Да, центр Москвы экранируют гораздо хуже, особенно трущобы внутри Садового кольца, – согласился Астахов. – Так вот, в Центральной Африке уже одиннадцать лет как есть территория, практически не тронутая нестабильностью. Кодовое название – «Райские кущи». Ее экранируют силами шестнадцати крупнейших государств. И те люди, которые многое сделали на благо планеты, имеют возможность инсценировать свою смерть и переехать туда. Там живет много ученых и политиков, некоторые деятели культуры. Там ананасы растут над, а не под землей, как у нас. Там тихо и спокойно, и, засыпая в своей постели, ты просыпаешься в ней же. Я получил два билета туда. Однако моя жена отказалась оставить политику, она не смогла бы жить в тихом месте. Кроме того – вам я могу признаться – уже лет десять или даже больше мы интересуем друг друга только как коллеги и сподвижники.

– Сережа пригласил меня присоединиться к нему, – вмешалась Снежана.

– Мне нужен хороший человек рядом, – словно извиняясь, улыбнулся Астахов. – Обратного пути не будет. Мы сможем оттуда следить за происходящим в мире, однако связаться с оставшимися в нестабильной части Земли нам не удастся. Ученым для получения чистых данных нужно, чтобы мы не имели выхода к вам. Ходит слух – среди посвященных, конечно же, – что там открыли секрет вечной молодости. Мы станем подопытными кроликами на благо человечества. Господи, я еще помню, кто такие кролики!

Астахов закрыл лицо руками. Он хотел убраться отсюда, няне мог его винить.

– Сергей Викторович, пора. – В библиотеку вошел жилистый молодой мужчина в форме пилота гражданской авиации.

– Да, Миша, я сейчас – чуть не забыл оставить некоторые распоряжения. Вы позволите?

Последняя фраза была обращена к нам – ко мне и к Кате. Я кивнул, моя спутница никак не отреагировала. Едва Астахов удалился, она холодно спросила у Снежаны, где здесь туалет, и прошла за указанную ей небольшую дверь.

– Степанов, у тебя есть последний шанс, – быстро проговорила Снежана, едва Катя вышла. – Не перебивай. То место, в Африке, – это рай непуганых идиотов. Билеты не подписаны, ими награждают, а награжденный может передать кому угодно. Поехали со мной, Астахова даже убивать не надо, он такой глупенький, что я смогу убедить его отдать второй билет тебе.

– А зачем тебе я?

– Ты умен, талантлив и хорош в постели. – Снежана всегда умела льстить. – Я сделаю тебя королем того мирка. Ты будешь королем в раю! Ну, быстро решай!

Она не обладала внешностью фотомодели – но в ней чувствовалась какая-то изюминка, кроме того, она была превосходной актрисой.

И еще – хладнокровной стервой, готовой на любую подлость. Я не смог бы ей доверять, а значит, в конце концов все свелось бы к тому, кто кого кинет первым. И – насколько жестко.

– Нет, Снежана, – ответил я.

– Жаль, – усмехнулась она. – Ты лишил меня шанса красиво отомстить тебе за то, что выставил меня тогда.

Через пару секунд из туалета вышла Катя, затем роскошное – едва ли не больше, чем вся моя квартира – помещение для справления нужд посетил я.

Выйдя, я обнаружил, что Катя сидит спиной к Снежане, а та пальцем двигает по столу мой ноутбучный рюкзак. Через минуту нас позвал Астахов. Он был собран, деловит и явно предвкушал грядущее приключение.

Мы прошли на вертолетную площадку. Правительственный геликоптер внутри больше напоминал зал заседаний, чем знакомые мне вертолеты общественного транспорта с обшарпанным пластиком и погнутыми поручнями.

Окон в конструкции не предусмотрели, но можно было включить экран и видеть, что происходит снаружи, – вот только Астахов попросил нас этого не делать.

– Мне-то уже все равно, – пояснил он. – А вот вам, пожалуй, лучше знать как можно меньше.

Летели мы часа два, в основном молча, хотя иногда Снежана что-то шептала Астахову, и он при этом мечтательно улыбался. Катя мрачнела все больше и незадолго до посадки тихо сказала мне:

– И мы позволим этой твари получить все?

– Да, – кивнул я. – Поверь, она найдет яму, которую не сможет перепрыгнуть.

Если честно, я отнюдь не был в этом уверен.

Затем мы сели. Старик, поднявшись, чтобы выйти, внезапно схватился за сердце, но тут же махнул рукой – мол, все нормально.

Мы с Катей остались внутри, а они со Снежаной вышли из геликоптера. Затем к нам заглянул пилот Миша и спросил:

– Вас куда?

Я все еще не мог поверить, что нас отпустят. Но Астахов, видимо, навсегда попрощался с этим миром. Ему было уже плевать на все, он шел к своей мечте, туда, где без разницы, что происходит с нами, простыми смертными: со мною, с Катей, с мэром Москвы, с президентом Российской Конфедерации и всеми остальными.

Еще через два с половиной часа мы вышли на вертолетной площадке станции надземки «Арбат». Закидывая на плечо рюкзак, я отметил, что он вроде бы стал чуть легче.

А выйдя на улицу, быстро открыл его – и увидел, что в отделении для ноута лежит томик О’Генри. Снежана украла мою рабочую машинку! Со всеми скриптами и оболочками, написанными за последние года три. Со всем тем, что помогало мне держаться на плаву и взламывать самые защищенные сети, оставаясь при этом незамеченным.

– Сукина дочь, – пробормотал я.

– Кто? – поинтересовалась Катя.

– Снежана!

Свинобабка встретила нас довольным урчанием. Она светилась счастьем, чего нельзя было сказать обо мне и моей спутнице.

– Ты понимаешь, что она способна натворить с твоим ноутбуком? – орала на меня Катя. – Если у Снежаны получится войти в него, а ты сказал, что она достаточно образованна, чтобы сделать это, то она может нарушить весь ход эксперимента! Ученые бьются над вечной жизнью, пытаются превратить наше гетто в нормальный мир, а мы позволили Снежане с твоим ноутбуком отправиться к ним!

Я, если честно, плевать хотел на ученых и их эксперименты. Но без ноутбука я был обречен на месяцы упорной работы – повторной работы, что казалось самым неприятным.

– Что дальше? – спросила Катя.

– Для начала мы напьемся, – сообщил я. – Потом переспим. А утром я выставлю тебя за дверь и буду страдать.

– Дурак ты, Степанов, – обиделась Катя.

В первом приближении ее план выглядел так: я каким-то образом нахожу перевалочную базу ученых, на которую отвезли Астахова и его спутницу. Затем мы едем туда и сообщаем заинтересованным лицам о том, что Снежана – особо опасна. И наконец расходимся каждый в свою сторону.

– После того как нас расстреляют, – отметил я. – Астахов же сказал – вот-вот инсценируют его смерть, а значит, то, что он жив, – государственная тайна, знать которую мы не можем. Кроме того, если я признаюсь в том, что ноутбук – мой, то меня ждет двадцатилетняя экскурсия на каторгу – в нем хватает улик.

Мне хотелось выпить. Хотелось вытащить из живота свинобабки ломоть мяса, обжарить его в кухонном программаторе, насадить на вилку и сожрать, запивая самогоном, разбавленным вишневым соком.

И совсем не хотелось возвращаться к истории своего самого дурацкого поражения. Снежана могла вообще выкинуть ноут в ближайшую мусорку – я подозревал, что ее целью было отомстить мне. И сразу могу сказать: ей это удалось.

– Не сдавайся! – заорала Катя. – Снежана говорила, что ты гений! Взломай их сеть, проберись к ним, укради свой компьютер – может быть, они еще никуда не улетели, а ждут транспорт в Африку!

Я глубоко вздохнул. Если они не улетели, то шанс оставался. Ворваться на секретную базу, отобрать свою вещь у стервы и оставить ее там проигравшей – в этом был смысл!

Достав с полки в туалете свой старый ноут, я минут пять вспоминал пароль, затем плюнул, разобрал его и обнулил BIOS, после чего легко запустил машинку.

Развернул новую операционку, с первого раза обнаружил положение, в котором ноут поймал бай-фай, и начал работать. Я разыскал ТТХ геликоптера, очертил вокруг коттеджа Астахова окружность, на границе которой должна была находиться перевалочная база, нашел шесть объектов, из которых постепенно забраковал два, потом еще два и в конце концов у меня осталась только одна точка на карте – биолаборатория.

Работать на старом ноуте, на котором невозможно подстроить под себя клавиатуру и который мог задуматься на долгую секунду после просьбы обновить страницу, казалось непривычным, но в целом – реальным. Хуже всего оказалось то, что приходилось оперировать только разрешенными данными – о том, чтобы вскрыть правительственную сеть, не могло быть и речи. Защитные технологии с тех пор, как я включал эту машинку в последний раз, ушли слишком далеко.

– Сиди здесь, – сказал я Кате. – Нет, я пойду один – ты будешь обузой.

Я вскрыл свой тайник в заколоченном электрощитке на лестничной площадке и достал оттуда спрятанное на черный день оборудование.

Дорога до биолаборатории заняла шесть с половиной часов. Из них полтора я провел в Московском метрополитене имени Ленина, и это было не самое приятное время в моей жизни – но я выжил и даже не получил особо серьезных травм, зато выиграл минут сорок.

Потом я ехал в автобусе и надземке, а последние восемь километров пробежал на квазироликах напрямик через лес. Уже стемнело, а линзы давали возможность видеть окружающее без детализации, и я чуть было не свалился в болотце-аномалию, но вовремя успел отпрыгнуть, почувствовав усилившуюся гравитацию.

Лаборатория стояла посреди леса, и никаких дорог к ней не вело. Все, что нужно, сюда доставляли по воздуху – и точно так же увозили. Я тронул тестером проволоку ограждения – электричество не подключено.

Зато здесь было старое доброе поле Янсена. Через него легко можно пройти, если делать это медленно. Чуть занервничаешь, дернешься – и оно обхватит тебя плотно, как смола, и останешься висеть мухой в янтаре.

Я надел пластиковые перчатки и полез вверх. Медленно, аккуратно. Естественно, охрана видела меня – но я знал, что ни один российский охранник не упустит возможности посмотреть, как человека хватает поле Янсена. Они будут делать ставки, рассматривать эмоции на моем лице и смеяться над моей тупостью – но до последнего момента не попытаются схватить.

На то, чтобы перелезть и пройти два метра поля, у меня ушел почти час. Почувствовав, что вот-вот вырвусь, я остановился и достал из рюкзака стеклянный контейнер. Я уронил его на землю и медленно наступил, чувствуя, как подошва давит осколки.

А в следующий момент я взлетел. Потому что в контейнере была гравитационная аномалия – в свое время я выложил за нее двадцать тысяч. Гравитационные аномалии, так же как и серые полоски, мигрируют, но в отличие от серых еще и склонны к чему-то вроде любопытства. Насколько я знаю, всего их было поймано в Москве не больше десятка, и то, что одна из них попала ко мне, – чистое везение, подкрепленное звонкой монетой.

Едва я взмыл в воздух, всюду зажегся свет и завыла сирена. Из развлечения я стал для охраны проблемой и головной болью. Отталкиваясь от воздуха с помощью приводов роликов, я пулей пролетел метров сорок вдоль забора, а затем со всего маху шлепнулся в высокую траву и побежал. Сзади уже орали люди, но они не видели меня.

Я вытащил белый халат из дорогого пластика и на ходу накинул на себя поверх одежды и рюкзака. Электроника внутри халата просчитала варианты, решила, что рюкзак – это горб, и скрыла его, повинуясь программе «красота».

Вокруг были длинные серые одноэтажные здания, около некоторых пахло навозом.

Из одного из них выбежал человек в халате, похожем на мой.

– Что случилось? – крикнул я ему.

– Проникновение! – ответил он. – Черт, если это опять учебная тревога, я убью Максакова!

– Готов помочь вам! – крикнул я вслед ему, и он махнул рукой – то ли отказываясь, то ли приглашая меня поучаствовать в расправе.

Я побежал за ним, отставая буквально на полшага. За те полторы сотни метров, которые мы пронеслись рядом, пару раз нам навстречу выскакивали охранники, но, признав моего спутника, тут же отбегали в сторону.

Наконец мы добрались до двухэтажного белого здания.

– Ахметов к Максакову! – грозно крикнул мой спутник двоим охранникам на входе, и они разошлись в стороны.

Я хотел вбежать следом, но передо мной стражи сомкнули плечи, и я едва не уткнулся в них носом.

– Тоже хочешь к Максакову? – поинтересовался один из них.

По ленивой плавности движений я понял, что передо мной модифицированный. Скорее всего – из десанта. В драке против него у десятка таких, как я, не было ни единого шанса.

– Да нет, в общем, – ответил я небрежно. – Тут подожду.

А через минуту рядом образовалось еще несколько модифицированных. Они с подозрением смотрели на меня, но десантник на входе сказал:

– Он с Ахметовым.

И это всех, включая меня, устроило. Однако когда я хотел было отойти в сторону, охранник у дверей смерил меня таким взглядом, что я понял – лучше подождать Ахметова.

По улочкам лаборатории бегали только охранники. Ни одного ученого или гражданского. Минут через пять из здания вышел Ахметов. Он скользнул взглядом по охранникам, хмыкнул, а затем полуобнял меня за плечи и увлек в сторону одноэтажных зданий.

– Слушай меня внимательно, мой маленький, но очень глупый шпион, – сказал он мне негромко, но внятно. – Сейчас я проведу тебя в корпус, из которого ты через эвакуационный выход сможешь отсюда выбраться. Мне плевать, на кого ты работаешь – на монголов, на господина президента или на корпорацию «Хонда-Лада». Но если ты уйдешь, то у Максакова, который в последнее время неимоверно меня бесит, будут проблемы. А если я тебя сдам – то у него появится медаль и чин подполковника, что меня ну никак не устраивает. Ты понял?

– Я хочу получить свой ноутбук, – пошел я ва-банк.

– Чего? – оторопел мой собеседник.

– Сегодня к вам прилетел какой-то седой дед и девушка с ноутбуком. Ноут она украла у меня, – сказал я. Может быть, Ахметов решит, что я ничего не знаю, и отдаст мне мою машинку?

– Ага, – задумался ученый. – Интересно. Так это твой ноут?

– Да, – кивнул я.

– Ну, тогда я, наверное, все же сдам тебя Максакову, – грустно сообщил Ахметов. – Потому что мне очень понравился твой ноут, и я уже поставил на него семнадцатых «Героев».

Я оторопел, но в следующее мгновение ученый хлопнул меня по спине и заливисто расхохотался.

– Шутка! «Героев» я и вправду поставил, но сдавать тебя не собираюсь. Так ты сюда за ноутом полез?

– Ну и попытаться отомстить той девушке, – признался я. – Но это не главное. И, кстати, мне достаточно будет некоторых данных с ноута. А саму машинку могу оставить.

– Месть – штука полезная, – медленно произнес Ахметов.

Он шутовским жестом открыл передо мной дверь лаборатории, при этом небрежно прикоснувшись лацканом к считывающему устройству на косяке.

Я вошел внутрь. Это был абсолютно чистый, сияющий в свете мощных ламп белоснежный ангар.

– Значит, ты хочешь отомстить Снежане? – поинтересовался Ахметов, стоя чуть позади меня.

– Это не так важно, как программы, – отмахнулся я.

– К сожалению, Снежана уже подотчетная, – грустно сказал ученый. – Кстати, та еще оторва. Чуть не убедила меня, что все можно переиграть. Но она уже выпила сок с маркерами, и я точно знал, сколько в ее речах правды. Ни единого слова.

– Они улетели? – спросил я, делая вид, что мне это безразлично.

– Можно и так сказать, – ответил Ахметов. – Ладно, пойдем, я покажу тебе семнадцатых «Героев».

Мы вошли в лифт. Я прикинул по изменению силы тяжести скорость и считал секунды – получилось, мы спустились метров на двести.

Сразу за створками лифта была дверь с кодовым замком, на котором мой спутник быстро отщелкал код, глянул в считыватель сетчатки, а затем сунул ладонь в открывшуюся дыру и поморщился.

– Сука Максаков со своей долбаной секретностью, – пояснил он, когда дверь с явственным хлопком перепада давления распахнулась.

За ней была стандартная жилая квартира – разве что вместо окон здесь висели широкоэкранные мониторы с видами пейзажей в разных странах.

Обычная трешка, в меру захламленная, с просиженным креслом напротив компьютерного стола и незаправленной постелью в дальней комнате – дверь туда Ахметов захлопнул перед самым моим носом.

– А вот твой ноут, – протянул он мне машинку.

Я открыл ее – пароль стоял уже другой, но я нажал комбинацию клавиш и вошел в систему.

– Ловко, – удивился ученый.

Вбив пароль своего старого ноута, я быстро перекачал по бай-фаю всю нужную мне информацию, а затем запустил программу чистки. Она даже не удаляла мои скрипты – а просто слегка меняла в них код так, что вычислить первоначальный вариант потом не смог бы никто.

– Все, – сказал я. – Получите и распишитесь.

– Как вы меня все задолбали своей отчетностью, – расхохотался Ахметов. – Что, даже «Героев» себе не скинешь? Лицензия, наши ребята ломали, идет на любой панели.

– Нет, спасибо, – покачал я головой. – Так где здесь выход?

Ученый задумался. Я подозревал, что он обдумывает, не сдать ли меня Максакову, и надеялся только на то, что победит мстительность.

– Как ты относишься к гипнокоду? – спросил он наконец.

– Отрицательно, – ответил я мгновенно.

Нет, конечно же, гипнокод в общем смысле – это, может, и благо. Для тех, кто хочет бросить курить или стремится похудеть, для солдат, для заключенных на поселении. Но в моем конкретном случае пускать кого-либо к себе в мозг я не собирался.

– Жаль, очень жаль, – расстроился Ахметов. – Если бы ты ответил иначе, я бы дал тебе возможность насладиться местью.

Я вышел из леса спустя полтора часа. Теперь я знал один из самых странных секретов в мире, но не мог никому его разболтать. Да, в общем, и не хотел.

В надземке я спал на полу, потому что всем известно, что делать это в удобных фиолетовых креслах опасно для жизни. Что за аномалия такая, и почему она проявляется только здесь, не знал никто, но факт оставался фактом.

Домой я ввалился под утро. Катя спала, свернувшись калачиком в моей постели. Она была похожа на обиженного ребенка – надутая нижняя губа, сморщенное личико. Моя старая рубашка, которую она использовала вместо ночнушки, задралась до середины бедра. Еще недавно это послужило бы поводом к немедленной попытке опошлить сон прекрасной дамы грубыми поползновениями, но в данный момент у меня были другие дела.

Я вынул из ласково урчащей свинобабки четыре куска мяса, а затем укутал ее покрывалом и засунул в свой громадный походный рюкзак. Весила она килограммов семьдесят, не меньше, а я давно не занимался спортом – так что денек мне предстоял нелегкий.

Когда я добрался до эвакуационного выхода, Ахметов меня уже ждал. У его ног стояла большая сумка с гравиколесиками, а из нее торчала слепая пасть свинобабки.

– А много людей вообще знает? – спросил я у единственного человека, с которым блок в моем мозгу позволял говорить об этом.

– В России – около десятка специалистов и по миру еще сотни полторы, – усмехнулся ученый.

– Максаков знает?

– Нет, конечно. Он абсолютно уверен, что по средам суборбитальники уносят в Африку наших старперов, а свинобабки появляются из пробирок. Я лично считаю, что в этом есть некая сермяжная правда – в том, что политики и администраторы от науки и искусства кормят народ, который прежде всю жизнь обдирали. Обычные люди такого не заслуживают, а этих вроде как и не жалко. Ну-ка, покажи своего.

Я открыл рюкзак, и из него тут же показалась тупая морда.

– Русик Тарбаев, кинорежиссер, – узнал его Ахметов. – Скотина, каких мало, дослужился до замминистра. Ладно, бери свою Снежану и вали отсюда. Кстати, жаль, что с Астаховым так получилось.

– Да нет, не жаль, – ответил я. – Сердечный приступ в данном случае – лучший выход, учитывая, что мужиком он был неплохим.

– По мне, так все они неплохие, – проворчал, закидывая свинобабку на плечи, ученый. – Когда урчат мордой кверху.

Я взял сумку, попробовал ее на вес – гравиколесики работали исправно, неприятностей с этой стороны можно было не ждать.

– Эй, Ахметов, – окрикнул я уже уходящего с моим рюкзаком ученого. – А в Африке вообще есть это место-то, райское? Единственное нормальное, а не наша зона приключений? Ну, «Райские кущи»?

– Есть, конечно, – расхохотался он в ответ. – Но живут там более достойные люди. Африканское племя, каннибалы, отличные ребята.

По дороге домой я рассуждал, как объяснить произошедшее Кате. Правду сказать я ей не мог, даже если бы очень захотел, а лгать надо было как можно убедительнее.

И еще я чувствовал, что пора сваливать из Москвы куда-нибудь на Урал, а то и подальше. А что? Устроюсь там программистом на завод, стану зарабатывать деньги – учитывая, что в доме свинобабка, и на еду особо тратиться не придется.

А Катя… Хорошая девчонка. Надежная, честная. И красивая.

Главное, не выставить ее в очередное мерзкое утро…

Впрочем, может быть, именно с ней я буду просыпаться с удовольствием?

В сумке радостно урчала Снежана.

♂♀ Грибоедовский вальс

Царскосельский Императорский лицей, раскинув крылья корпусов, недоверчиво и радостно любовался снежным пейзажем. С утра дворник еле-еле успел расчистить дорожку к крыльцу, иначе Дашеньке пришлось бы совершать нелегкое путешествие от лимузина до ступенек по целине.

Взбежать на крыльцо и набрать код, а там… Пути назад не будет. Она – новая ученица в седьмом, выпускном, классе.

– Кто?

– Воронцова!

Послышалось шушуканье, и под полонез Огинского дверь отворилась.

Последний критический осмотр: короткая черная шубка, сапожки с меховой оторочкой, портфель, самый стильный во всем Петербурге, а уж в Царском Селе – тем более. Вполне прилично. Внешний вид – пятьдесят процентов гарантии того, что она не станет белой вороной.

Наскоро перекрестившись, Дашенька ухватилась за ручку и проскользнула внутрь.

Сдав шубку и сапожки гардеробщице, еще раз придирчиво оглядела себя в зеркало: форменный сарафан в крупную клетку, белая блузка, дорогие элитные колготки от самой мадам Сумароковой – не японская подделка – и легкие кремовые туфельки. Все новенькое, как на кукле «Варенька», только что вынутой из упаковки.

Вот и класс. За дверью оживленные разговоры, смех: ученики обмениваются впечатлениями после каникул. Дашенька решительно открыла дверь. Голоса смолкли, шестнадцать пар глаз воззрились на новенькую.

Девочки заинтересованно-настороженно (красавица! А значит – соперница!), мальчики – более благосклонно (красавица! А значит…).

– Привет! – осторожно произнесла Дашенька.

От группки у стены отделился высокий черноглазый мальчик и, улыбаясь до ушей, приблизился к Новенькой.

– О, госпожа графиня! Какая честь! – проговорил он, рисуясь, и отвесил поклон чуть не до земли. – Мадам и месье, разрешите представить! Дарья Кирилловна Воронцова, дочь генерал-губернатора Армении, умница, красавица, глаза… зеленые, коса русая, фамилию вскорости сменит на мою. Женюсь!

Он картинно пожал плечами и шаркнул ногой.

Дашенька покраснела, крепко прижав к себе портфель. Мальчик между тем вытянулся в струнку и по-военному отчеканил:

– Граф Александр Орлов к вашим услугам!

В этот момент в класс вместе со звонком, шурша длинными юбками, вплыла остроносая учительница.

– Почему вы не на своем месте, граф? – нахмурилась она. Орлов побежал к парте. – Здравствуйте, дамы и господа!

Девочки присели, мальчики ответили дружными кивками.

– Мадемуазель Воронцова? Садитесь пока… ну хотя бы вот сюда!

Столы в классе были расставлены в шахматном порядке, углами друг к другу: по четыре справа и слева и один в середине, перед столом учительницы. За него и предлагалось сесть Дашеньке.

– Итак, литература. В последний день занятий мы писали сочинение на свободную тему. Мадемуазель Ананьева, ваше сочинение – верх минимализма. Вынуждена поставить вам шесть баллов. Аракчеев – неплохо, но не стоит увлекаться деепричастными оборотами. Восемь баллов. Вяземский, встаньте, пожалуйста.

Из-за последней парты у окна поднялся невысокий мальчик. Он смотрел на учительницу так, словно она собиралась сказать нечто смешное. Заметив взгляд Дашеньки, мальчик кивнул ей, будто соучастнице по какой-то шкоде. Девочка тут же отвернулась – еще чего не хватало!

– Князь Вяземский, вы окончили шесть с половиной классов старейшего российского лицея. Я ожидала от вас лучшего знания основ русского языка. Как вы могли написать слово «шиш» с мягким знаком? Уже не говорю о допустимости просторечий в художественном тексте!

– Тамара Владимировна, я вынужден вас огорчить, – с сожалением произнес Вяземский. – В моем случае «шишь» – существительное женского рода и не является просторечием.

– Поясните, Павел? – заинтересовалась учительница.

– Ну разве вы не знаете? Шишь – это африканская мышь. Мы по зоологии проходили. Очень злая.

Тамара Владимировна клюнула длинным носом в тетрадь Вяземского, вчитываясь в контекст. Видимо, африканская мышь по смыслу подходила. Учительница на мгновение задумалась, а потом побледнела, осознав, что над ней издеваются.

– Александр Орлов! Вы знаете о таком животном, как «шишь»?

– К несчастию моему, нет, – вскочил граф. – Я уверен, что князь Вяземский, обладающий великолепной фантазией, просто выдумал его.

– Вяземский, садитесь, три! – прошипела Тамара Владимировна, доставая следующую тетрадь. – Дашков, великолепный язык, потрясающая образность. Одиннадцать баллов.

Дашенька следила за взглядом учительницы, выставляющей оценки. К ее удивлению, сидящие слева получали оценки ниже, чем сидящие справа, хотя это могло быть и случайностью.

– Орлов. Ну, что я могу сказать? За один урок вы не просто написали сочинение, но сделали это в стихах. Великолепно! Высший балл! Двенадцать!

Послышались хлопки. Дашенька с недоумением обнаружила, что аплодируют только сидящие справа. Левая сторона класса молчала и вообще по большей части занималась своими делами – кто-то рисовал, кто-то тихо переговаривался.

Вывод напрашивался сам собой. Справа – успевающие, слева – неудачники. С одной стороны, Даше не хотелось попасть в число аутсайдеров, с другой – сидеть неподалеку от графа Орлова она тоже не стремилась.

После сочинений Тамара Владимировна перешла к теме урока – роману «Война и мир» графа Льва Николаевича Толстого. Его ученики должны были прочитать на каникулах.

Дашенька сразу поняла, что учительница от графа Толстого не в восторге. Безбожный вольнодумец вошел в русскую литературу так, что изъять его оттуда оказалось невозможно, но люди высшего света сочинения Толстого не любили, считая его чтивом для мещан.

После звонка Дашенька сразу за учительницей вышла из класса, рядом тут же оказался Орлов.

– Что, не понравилась литераторша наша?

Он вальяжно оперся плечом на торец открытой двери, искоса глядя на Дашеньку. Только сейчас она рассмотрела на лацкане его пиджака значок с портретом Дениса Давыдова.

– В Эривани, на мой взгляд, русскую литературу преподают лучше, – спокойно ответила девочка.

– Лучше, чем Тома Берг? Величайшая современная поэтесса? – издевательски поинтересовался мальчик.

Дашенька пораженно вскинула на него глаза. В голове не укладывалось, что эта блеклая, усталая женщина может быть той самой Тамарой Берг, чьи стихи о любви Даша тайком выписывала в тетрадь.

– В нашем лицее, – высокомерно отчеканил Орлов, – только лучшие…

Но что или кто лучшие в лицее, так и осталось загадкой, поскольку, не договорив, Александр Орлов пошатнулся и едва не упал.

Причиной этого конфуза оказался Павел Вяземский, закрывший дверь.

– Последний ученик, выходящий из пустого класса, обязан закрыть дверь, – словно извиняясь, мягко сказал мальчик. – Это есть в «Обязанностях лицеиста».

И, убедившись, что Орлов на него не смотрит, подмигнул Дашеньке.

Следующим уроком оказалась физика. Класс еще копошился, доставая учебники и тетради, когда в кабинет влетел низенький лысоватый человечек в огромных, как линзы телескопа, очках и с внушительно торчащими передними зубами.

– Лично я слышал звонок! – заявил он под аккомпанемент раскатистой трели, жестом разрешая садиться.

На этот раз Дашенька узнала преподавателя: это был известный профессор Могилевский, автор теории абсолюта. Ей не раз доводилось видеть ученого по телевизору.

«Вот он-то и есть та самая шишь!» – отчего-то подумала девочка, не сдержав смешок.

Профессор тут же обернулся к Дашеньке, сверля ее хищным взглядом бусинок-глазок.

– Ага! – радостно воскликнул он. – Новенькая! Мадемуазель Воронцова, кажется? А что вы знаете о конденсаторах?

Он спросил это с таким торжеством, словно хотел показать: «Уж я-то знаю все про конденсаторы. А где уж тебе»!

Дашенька поднялась, лихорадочно соображая:

– Конденсатор состоит из двух пластин…

Не забыла и про заряд, и про слой диэлектрика. Профессор радовался, как ребенок, потирая руки.

– Отлично, мадемуазель! Садитесь. Сегодня мы собираем электрическую цепь. На столах перед вами находятся: амперметр, вольтметр, реостат, катушка индуктивности… Ростова! Из чего состоит катушка индуктивности?

Встрепенулась девушка, сидевшая рядом с Орловым. Пока она вставала и открывала рот, профессор уже «побежал» дальше:

– Репнин!

Вскочил рыжий-прерыжий мальчик, сидевший перед Вяземским:

– Из обмотки и сердечника! – с чувством проговорил он.

– Превосходно! Ростова, а расскажите-ка нам, как с помощью этой самой катушки возникает магнитное поле? Орлов! Вы что, подсказываете?

– Разрешите, я отвечу! – вскочил Александр.

– Э, нет. Нам хотелось бы, – профессор обвел взглядом левую половину класса, словно ища поддержки, – услышать Ростову, не правда ли?

«Левые» довольно закивали.

– Ну, так что же? Переменный ток… Продолжайте!

Несчастная Ростова хлопала длинными ресницами и молчала.

– Вызывает магнитный поток…

Девушка чуть не плакала.

«Ведь это проходили в начале прошлого семестра, и, уж конечно, никто не повторял за каникулы, зачем он к ней прицепился?» – подумала Дашенька.

Тем временем нетерпеливый физик сам закончил фразу и уже горел новой идеей: чертил на доске схему обмотки.

– Куда в этом случае будет направлена ЭДС индукции? А, мадемуазель Ростова? Вы что, не помните правило Ленца? Вяземский! – призвал он.

– Согласно правилу господина Ленца, ток в обмотке приобретает такое направление, чтобы препятствовать своим магнитным действием причине, ее вызывающей, – четко ответил Павел.

– Правильно! Эх, мадемуазель Ростова! Вы, кажется, собираетесь в Институт благородных девиц?

Профессор сдвинул очки к переносице.

Девушка, покраснев, кивнула.

– Вы что же, полагаете, там физика не нужна? А вы как считаете, господа и дамы?

Он повернулся к левой половине класса. Все наперебой загалдели, что «конечно, нужна» и «без нее никуда».

– Именно! – профессор поднял вверх указательный палец. – Вы можете спорить о литературе, решать, необходимы ли вам мертвые языки, до хрипоты обсуждать: победили бы большевики, если бы подняли мятеж не в тысяча девятьсот шестнадцатом, а на год позже. Но физика была, есть и останется неизменной! Она не зависит от человеческих прихотей! Садитесь, Ростова, один балл. Только за присутствие. А мы приступим к составлению электрической цепи.

Девушка села, Орлов что-то зашептал, явно утешая. «А ведь они дружат», – поняла Дашенька.

Между тем, парочка и остальные «правые», казалось, не спешили соединять вольтметры с амперметрами. Они откровенно бездельничали и даже запускали друг в друга бумажными самолетиками. Левая же половина усердно корпела над заданием, с головой погрузившись в царство клемм и проводников.

«Должно быть, класс делится на физиков и лириков», – догадалась Дашенька. – Но мне-то нравится и то и другое! Значит, стоит заняться цепью…

Последовавшие, однако, латынь, история и два урока математики не подтвердили ее догадку. «Левые» (Дашенька окрестила их командой Вяземского) шпарили на языке древних римлян, как Цезарь со товарищи, но «плавали» в исторических вехах. Хотя Дашенька готова была поклясться, что учитель нарочно запутывает Ананьеву и Репнина, но помогает Дашкову и Аракчееву.

Правые, в свою очередь (команда Орлова), не желали отличать синус от косинуса на алгебре, зато на геометрии прекрасно решали с ними задачи. Причем обе партии смотрели друг на друга весьма косо и до смешного старались не быть похожими. В буфете одни пили чай, другие – какао и даже пирожки выбирали с разной начинкой.

«Да у них тут какие-то серьезные заморочки», – сделала вывод Дашенька и совершенно этому не обрадовалась.

После уроков к новенькой решительным шагом приблизился Орлов и поинтересовался, какой факультатив она намерена посещать: танцы по понедельникам или театральный кружок по вторникам. Сегодня были как раз танцы.

– А разве обязательно выбирать что-то одно? – удивилась Дашенька.

Юный граф заявил, что иначе просто быть не может. Дашенька на секунду растерялась, не замечая, как на них украдкой поглядывает Вяземский.

К Александру тем временем подошла Ростова. Дашенька теперь знала, что эту пепельную блондинку зовут Татьяной и она действительно имеет какие-то виды на Орлова.

– Идемте же, граф! – процедила Ростова, решительно хватая Александра под ручку.

– Простите, графиня, я должен идти! – важно поклонившись, Орлов зашагал по направлению к танцзалу, увлекаемый своей пассией.

– А как же – «жениться»? – делано возмутилась Дашенька. Впрочем, Александр ее не услышал. Татьяна обернулась и показала сопернице язык. Та вспыхнула.

«Не буду же я жертвовать танцами только из-за того, что… из-за этих…»

Топнув ножкой, Дашенька отправилась следом за «правыми».

Вяземский вздохнул и пошел в гардероб.

К занятию мальчики переоделись в черное трико, девочки – в черные купальники с юбочками в дурацкий горошек. Дашеньке тоже выдали новенький комплект с чешками.

«Бывает и хуже», – вздохнула она и, быстро переодевшись, поспешила к остальным в зал. Лицеисты уже стояли в парах – четыре девочки и четыре мальчика. За роялем сидела концертмейстер с высокой прической, в платье с огромным кружевным воротником.

Учитель танцев Николай Максимович – молодой, высокий, с длинными волосами, забранными в «хвост», как и все до него, обрадовался появлению новой ученицы. С лица Орлова тоже не сползало довольное выражение, чего нельзя было сказать о его партнерше.

Даша с ужасом поняла: Орлов решил, что она пришла сюда не ради танцев, а ради него самого! Да что он о себе возомнил!

– Встали-встали! – учитель захлопал в ладоши. – Сегодня у нас полька. Дарья Кирилловна танцует со мной.

И дальше буквально пропел на одном дыхании, все повышая интонацию:

– Взяли друг друга за ручки, правую ножку вытянули вперед, поставили на пяточку, и раз! Согнули ножку, поставили на носочек, и два! Ставим на место – три! А теперь левой – топ, правой – топ, раз, два, три!

«Кружевная дама» заиграла что-то задорное.

Дашенька старалась не отставать. Танцы всегда ей нравились. Остальные тоже топали с упоением, гордясь и собой, и своим красавцем-учителем с трудно запоминающейся грузинской фамилией.

Александр и Татьяна трудились, пожалуй, лучше всех.

Звучала музыка, за окнами вновь повалил густой снег. Первый учебный день подходил к концу.

Уже дома, сказав отцу, что ей все понравилось, и заверив маму, что все ученики в лицее – достойные дети достойных родителей, Дашенька обнаружила в портфеле записку.

«Если вы хотите узнать ответы на интересующие вас вопросы, будьте любезны быть на первом этаже лицея ровно без четверти восемь».

Больше всего девочку смутило то, что записка была написана печатными буквами. А там, где в нормальном письме стоит подпись или хотя бы инициалы, виднелось старательно нарисованное сердечко, пробитое стрелой.

«Как это пошло», – подумала Дашенька, но даже мысли о том, чтобы не пойти, у нее не возникло. Игра! Интрига! Именно здесь, в Петербурге и неподалеку от него, происходили самые громкие заговоры, плели свою паутину лучшие дипломаты империи.

Заснула она мгновенно, несмотря даже на то, что из гостиной доносился бас отца, недовольного очередной выходкой английских дипломатов.

«Люди, которые трижды отрекались от своего короля, не имеют ни чести, ни достоинства!» – на этой веселой ноте Дашенька погрузилась в сон и там с удовольствием танцевала всю ночь.

Ее кавалер остался неузнанным, хотя иногда казалось, что это Орлов, иногда – что учитель танцев, а под конец он отвесил такой шутовской поклон, что не осталось сомнений – это Вяземский.

Утро выдалось морозное. Отец на служебном «Бай Туре» подкинул Дашеньку к лицею. Выйдя из машины, девочка посмотрела на часы – пять минут до встречи, как раз пройтись по аллее.

Дверь оказалась открыта. А вдалеке махал лопатой дворник, не обращая внимания на Дашеньку, идущую сквозь конус света от мощной лампы в старинном фонаре.

Мраморные ступени, чуть сдвинутый ковер – через час сюда хлынут остальные ученики, но до этого времени все поправят.

Девочка с опаской направилась через освещенный холл к широкому коридору, прошла вдоль дверей до самого окна и не обнаружила нигде и никого.

«Обманули», – отстраненно подумала она. На самом деле ей было не по себе и оттого, что ничего не случилось, стало даже спокойнее.

Сзади раздался тихий щелчок. Свет в холле погас.

– Это слишком напоминает дешевые романы мадам Полежаевой, – громко произнесла девочка, и холодок пробежал между лопатками – так неестественно прозвучал ее голос, рождая в пустом коридоре слабое эхо. – Кто здесь?

Вдалеке что-то прошелестело. Дашенька прислушалась: и это ей еще пару минут назад казалось, что здесь тихо? Мерно выстукивали громадные часы в кабинете директрисы, за одной из дверей почти неслышно надрывался телефон, наигрывая что-то из Стравинского. И еще к Дашеньке приближался шелест – все громче и громче, невесомый, таящий в себе какую-то могильную нежность. От ассоциации девочку передернуло, и она спиной уперлась в широкий подоконник.

– Кто здесь, я спрашиваю? – грозно спросила она и, вновь испугавшись собственного голоса, жалобно добавила: – Ну пожалуйста…

В круг света, идущего от окна, вплыло привидение. Белое, полупрозрачное, оно почти не касалось пола, медленно двигаясь вперед, а потом, словно заметив девочку, остановилось, заколыхавшись в неверном свете.

Дашенька почувствовала, как ноги становятся ватными, а на теле выступают капли холодного пота. Неожиданно для себя она оттолкнулась руками от подоконника и кинулась вперед, стараясь проскользнуть между привидением и стеной.

В этот момент рядом с ней, вызвав очередной приступ паники, с негромким скрипом отворилась дверь в кабинет директрисы.

С улицы донесся крик дворника:

– Ах, бесенята, кто свет выключил?

И тут же в руку девочки кто-то вцепился. Чудом не потеряв сознания, Дашенька всхлипнула и приготовилась к схватке – Воронцовы никогда не сдаются!

– Тихо, ты же не хочешь на второй день учебы выяснять отношения с дворником? – поинтересовалась худощавая высокая женщина, в которой девочка хоть и не сразу, но признала директрису.

– Ой…

– Идем.

И Дашенька еще услышала, как где-то позади дворник отчитывает пойманного мальчишку:

– Ну, княжич, от вас я подвоха не ждал…

В кабинете директрисы горели свечи. Пахло вкусным малиновым чаем, на громадном столе немыслимой грудой лежали книги – среди современных виднелись и толстые старинные фолианты, в том числе с немецкими и французскими названиями.

Широкое кресло покрывал толстый плед.

На больших напольных часах стояло чучело вороны. Дашенька протянула руку к чучелу, но оно повело себя крайне недостойно, сильно стукнув в ладонь клювом и внятно заявив:

– Дети, что это такое?

– Брюс, не шали, – кинула ему директриса, проходя в дальний конец кабинета. – Даша, у нас занятия с девяти часов.

– Папенька завез пораньше… – пролепетала Даша, наблюдая за тем, как Брюс склевывает что-то с верхней крышки часов.

– Ничего страшного, – директриса налила из чайника, стилизованного под самовар, воды в большую чашку. – Я всегда восхищалась вашим отцом, в Армении за время его губернаторства не было даже небольших волнений. Мудрый человек.

Дашенька кивнула – она привыкла к подобной реакции от взрослых малознакомых людей.

– Пей, – подала кружку директриса. – Ты могла не знать, меня зовут Анна Александровна. Давай поговорим. Может быть, что-то в нашем лицее кажется тебе странным?

«Ага, привидения!» – чуть не ляпнула девочка, но вовремя одумалась.

– А почему все, и ученики, и учителя, – начала она, прихлебывая ароматный чай, – словно разделены на две части?

Директриса на мгновение задумалась, затем улыбнулась – широко, по-доброму, с мягкой иронией:

– Ну, учителя должны быть непредвзятыми. А с учениками так сложилось исторически – в лицее есть два клуба, «Денис Давыдов» и «Александр Грибоедов». Первый был поэтом и офицером, другой – дипломатом и поэтом. Мальчики после лицея идут либо в Высшую дипломатическую школу, либо в какое-нибудь из лучших военных учебных заведений империи. Но это разделение условно и не имеет особого значения, у нас все очень дружно живут! Ты, кстати, выбрала, в какой клуб вступать?

– Нет, – пролепетала Дашенька. – Я так не могу.

– Не торопись, – по-матерински погладила ее по голове Анна Александровна. – Но выбор сделать надо, тебе же самой будет проще.

На урок Дашенька почти опоздала – звонок уже прозвучал. Но учителя в классе не было, и ученики предавались классической забаве – спору.

– Вот ты его видел?

– Я – нет, а мой старший брат видел!

– Да про него даже кино снимали, «Царскосельский призрак», классика российского кинематографа, девяносто четвертый год, премии по всему миру!

Дашенька замерла. Интересно, с чего они вообще про привидение заговорили? Она посмотрела на спорщиков. «Давыдовцы» во главе с Орловым доказывали существование призрака. Соратники Вяземского, сверкая значками с портретом Грибоедова, отрицали.

Орлов время от времени бросал на Дашеньку взгляды искоса, словно ждал, что она что-нибудь скажет.

Вот еще! Девочка невозмутимо прошла через класс и села за свою парту перед учительским столом.

– Давайте поговорим о чем-нибудь другом! – предложила она, и класс умолк.

Орлов посмотрел на нее пораженно, Вяземский торжествующе улыбнулся.

«Черт бы вас побрал с вашими интригами», – подумала Дашенька, и в класс вошел учитель.

Пока пухленький толстощекий биолог старательно вырисовывал на доске четырехкамерное сердце крокодила, Дашенька пыталась всерьез размышлять о выборе. Как-то так складывалось, что предметы, облюбованные «давыдовцами», нравились ей больше. Биологию она вообще считала своим призванием и всегда занимала первые места на школьных турнирах. Но сама эта компания…

От огорчения Дашенька грызла ручку. Самовлюбленный Орлов, вредина Ростова, заносчивый Аракчеев, туповатая Гагарина… Дашков и остальные еще ничего, но не с ними, совсем не с ними Дашеньке хотелось бы общаться. То ли дело умненькая серьезная Ананьева, скромная, очень вежливая, Шувалова, веселый, общительный Репнин, у которого не стыдно попросить лишнюю ручку или ластик. Ну и…

Но про этого «Ну-и» Дашенька не додумала. Очень надо!

Однако где взять любовь к латыни? До чего скучный предмет! А химия?! Дашенька уже знала, что этот урок – «грибоедовский». Химию она недопонимала. Как же сложно устроен мир! Девочка вздохнула и принялась слушать объяснения «крокодилового» учителя.

Информатика нежданно-негаданно привела ее в лагерь «давыдовцев». В кабинете было всего восемь компьютеров; девятый, заказанный в связи с ее приходом, еще не привезли. Пришлось занять место рядом с Машей Гагариной, поскольку ее сосед Строганов после первого урока был отправлен в медпункт, а затем и домой: разболелась подвернутая на вчерашних танцах нога. «Небось партнерша отдавила», – почему-то решила Дашенька. Как бы то ни было, программку «Фоторобот» девочки составляли вместе. Маша с техникой дружила, Дашенька тоже увлеклась, забыв про свою антипатию, и они быстрее всех нарисовали забавную рожицу, которая одним щелчком кнопки меняла цвет глаз, форму носа, длину волос и настроение.

Орлов почти не скрывал ликования, убедившись в выборе Воронцовой. На Вяземского Дашенька решила не смотреть.

Наступил час химии. «Давыдовцы» предавались сплину, «грибоедовцы» зажгли энтузиазмом пламя спиртовок. Класс ждал, что и на этом уроке Воронцова сядет с Гагариной. Возможно, Дашенька сделала бы это, если бы не учительница. Сухонькая старушка Софья Бертольдовна, по прозвищу «Бертолетова соль», умела так объяснять принцип реакции нейтрализации, что Дашенька почувствовала себя путником, до сих пор блуждавшим в дремучем кислотно-щелочном лесу и впервые выбравшимся на широкую, светлую дорогу. Ну как было тут же не реализовать знание на практике?

Первый опыт получился как нельзя лучше, с выпадением в пробирку красивого белого осадка.

Для проведения второго на парте не оказалось катализатора. «Странно. Вроде в начале урока был», – подумала Даша и подняла руку, ожидая, пока «Бертолетова соль», находящаяся в стеклянной кабинке, обратит на нее внимание.

– Какие-то проблемы? – невинно поинтересовался сидевший наискосок Орлов.

– Да катализатора нет! – с досадой ответила Дашенька, глядя на увлеченную подготовкой следующего опыта учительницу.

– Возьмите мой, графиня. Все равно я этой дребеденью не занимаюсь!

Улыбаясь, Орлов всучил девочке керамическую розетку с порошком. Поблагодарив, Дашенька тут же всыпала стеклянной лопаточкой несколько крупинок. В следующую секунду из колбы повалил такой густой белый дым, что она вскрикнула. «Давыдовцы» словно только этого и ждали. Закричали, заулюлюкали и затопали ногами. Прибежала испуганная Софья Бертольдовна, начались выяснения, объяснения и успокаивания, перемежающиеся Дашенькиными всхлипываниями и чьими-то возгласами: «Это всего лишь углекислый газ!», «Я сам перепутал» и «А чего она?..»

Лишь звонок положил конец неприятному происшествию. Лицеисты опрометью кинулись мыть пробирки: надо было еще успеть переодеться для сдвоенного урока физкультуры.

Время в спортивном зале промелькнуло незаметно. Играли в волейбол, разделившись на сей раз обычнейшим расчетом на первый-второй. Учитель физкультуры не признавал никаких клубов, кроме здорового образа жизни. Никто ему не возражал. Тем более, что Вяземский с Дашей все равно оказались в одной команде, а Орлов – в другой.

Перед началом игры Павел подошел к Воронцовой с предложением «навешать противнику кренделей» и встретил горячее одобрение. Навешали, правда, в конце концов, им самим, но под крики «Пасуй!», «Куда?», «Растяпа!», «Назад!» и наконец: «Молодчина! Супер!» урок прошел очень весело.

Однако страсти на этом не улеглись.

На театральный кружок Дашенька твердо решила идти. Из принципа.

Расшнуровывая кроссовки, она от волнения затянула узел и провозилась в раздевалке дольше всех. Причесавшись и бросив последний взгляд в зеркало, она готова была бежать в актовый зал, как вдруг услышала за тонкой перегородкой голоса. Дашенька приложила ухо к стенке и прислушалась.

– …еще скажи, что не ты!

– А нечего из лагеря в лагерь бегать! Правила одни для всех!

– Она же только второй день. А с информатикой случайно получилось, ты же видел!

– А с танцами тоже – случайно? Она по доброй воле пришла.

– А ты и обрадовался! Что такого в том, что человек один раз попробует? Ознакомительные занятия для всех проводили!

– Один раз, да? Уверен, да? Хочешь к себе ее перетащить?

– А ты не суди по себе! Думаешь, наши не поняли, что это ты привидение смастерил?

– Оно прилетело. На крыльях ночи! – съязвил Орлов (а Дашенька уже не сомневалась, кому принадлежат голоса) и добавил: – И вообще, это не твое дело! Ищи фавориток в своем лагере!

– А тебе что – одной мало?

– Ау тебя и никакой нет! Бедность не позволяет?

– Что ты сказал, придурок?! – неожиданно взорвался Вяземский. – Повтори!

– Я сказал, что у твоего семейства не хватает бабла! Что, неправда? Ну, ударь меня, ударь!

– Не здесь! – изменившимся голосом ответил Вяземский. – Не будешь ли ты так любезен подождать меня на спортплощадке, возле сарая? После кружка…

– С превеликим удовольствием! – насмешливо протянул Орлов. – Что, и секунданты будут? Князь…

– Репнин и Каховский.

Послышались удаляющиеся шаги: Павел заспешил на занятие.

– Ну а мои тогда – Дашков и Аракчеев! – крикнул вслед ему «давыдовец» и добавил тише: – Строганова-то нет…

Репетицию Дашенька почти не запомнила. Пока «грибоедовцы» изображали на сцене битву оборотней с вампирами, девочка пыталась вчитываться в текст «голоса за кадром». Но мысли ее были далеко. Она смотрела только на Павла, думая о предстоящей дуэли. «Да какая дуэль, будет обыкновенная драка! И зачем он полез на рожон? Он же князь! А Орлов – просто дурак!»

После занятия Вяземского, Репнина и Петю Каховского как ветром сдуло. Дашенька бросилась было одеваться, но в коридоре едва не наткнулась на «Бертолетову соль» и директрису. Пришлось юркнуть за угол и пережидать. Встретиться с кем-нибудь из них было бы совсем некстати, тем более – обсуждать происшествие на химии.

Когда Дашенька появилась наконец на спортплощадке, драка была в самом разгаре. Павлик Вяземский и Саша Орлов, воспитанные, рассудительные мальчики, отпрыски благороднейших фамилий города, бросив куртки на снег, лупили друг друга, как самые отъявленные драчуны. Четверо «секундантов» присутствовали тут же, не скрывая живейшего интереса.

– Пашка, дай ему, дай!

– Санек, покажи ему!

Орлов был выше ростом и сильнее, зато не такой верткий, как Вяземский, поэтому доставалось обоим. Ребята раскраснелись и запыхались, но продолжали сосредоточенно мутузить друг друга. Трещала материя, летели пуговицы, у Павла что-то вывалилось из кармана прямо в сугроб.

«Что ж я стою? Их разнять надо!» – пронеслось в голове у Дашеньки, и она опрометью кинулась к дерущимся. Репнин заметил ее и бросился наперерез.

– Дашка, стой! Тут без тебя разберутся!

– Я вам разберусь! – крикнул сердитый голос. С противоположной стороны школы бежал дворник. Орлов отскочил от противника, коротко поклонившись, Вяземский, задыхаясь, произнес:

– Встретимся позже.

Парни исчезли – и всего через мгновение дворник распинался перед Дашенькой, но с плачущими интонациями, словно не ругался, а просил прощения:

– Вам что, физкультуры не хватает? Носятся с ними, танцы-дранцы устраивают, а они – вишь! Все Анне Александровне расскажу!

Посмотрев в спину дворнику, девочка фыркнула – интересно, что он собирается рассказывать директрисе? Дворник – директрисе? Смешно.

Что-то темное, выглядывающее из сугроба привлекло ее внимание. Девочка нагнулась и подобрала маленький, угольно-черный, с золотым российским гербом телефон «Феникс». Дашенька счистила снег. Мобильник князя Вяземского одиноко лежал на ее ладони…

Что там Орлов говорил про бедность родителей Павла? Такие телефоны делаются только на заказ…

Папенька, к радости девочки, не отказался завезти ее к Вяземским.

– Хорошая фамилия, – перебирая бумаги, заявил он.

– А почему про них говорят, что они бедные? – Дашенька знала, что у отца лучше всего спрашивать прямо.

Кирилл Воронцов поморщился – не при водителе же…

– Они не бедные. Просто состояние дед Павла прокутил, а на жалованье отца содержать громадный дом, жену, четверых детей – очень сложно. Кроме того, Вяземский-старший считает, что они должны поддерживать свой статус, и в чем-то прав, но в результате о приемах у Вяземских не слышно лет двадцать, а приданого за дочками – гордое имя и гонор отца. Впрочем, сам Николай Вяземский – человек неплохой, главное не трогать денежный вопрос. Мы с ним сталкивались на днях в Коллегии.

Отец высадил дочь неподалеку от имения Вяземских, пообещав, что через пару часов пришлет за ней машину. Воронцовы жили недалеко, рядом с Гатчиной.

Имение выглядело потрясающе. В зимнем сумраке из снежной круговерти выплыли вначале открытые ворота, потом была аллея со статуями вдоль дорожки, дальше – старинный дом в центре громадного парка.

Дашенька с внутренним трепетом ударила медным молоточком в металлическую пластину, отозвавшуюся ровным звоном.

Ей открыл настоящий лакей – в ливрее, парике, как в каком-нибудь историческом фильме.

– Я Дарья Воронцова, пришла к Павлу Вяземскому, – с достоинством произнесла девочка.

– Сейчас же доложу о вас, графиня, – поклонился лакей.

В гостиной было тепло и уютно. Полыхал громадный камин, на стенах висели потускневшие портреты царедворцев минувших веков. Дашенька отметила красавца в генеральской форме – черноглазый роковой брюнет лет тридцати протягивал вперед руку, словно приглашал на танец.

– Это дед, – прокомментировал Павел, спускаясь по лестнице. – По семейной легенде, до свадьбы был ужасным бабником. Но после встречи с бабушкой резко переменился.

– Князь, вы забыли свой телефон. – Дашенька лишь теперь осознала, что приехала без приглашения, а машину отец пришлет только через два часа. – Я взяла на себя смелость завезти его вам.

– Благодарю вас, графиня, – поклонился Вяземский. – Пройдемте в гостиную, я угощу вас чаем.

Все эти «вы», «графиня», «князь», такие красивые и правильные в лицее, в домашней обстановке Дашеньке казались неуместными. Но, возможно, в этом громадном особняке Вяземские даже между собой общаются именно так?

– Может, на «ты»? – словно прочитал ее мысли Павел, только что отославший лакея и самостоятельно разливающий чай в большие кружки. – То есть я хотел сказать…

– А давай! – перебила его Дашенька, решившая, что уж если фамильярничать – так вовсю.

Они дружно рассмеялись. Поговорили про Эривань, про разницу между спокойной, барской Москвой и утонченным, но в то же время живущим в бешеном ритме Петербургом. Затем незаметно перешли к обсуждению лицея.

– Я вижу, что тебе больше нравятся биология и танцы, – признался Вяземский. – Только ты не думай, что мы их не знаем, – на самом деле мы гораздо больше времени тратим на предметы «давыдовцев», чтобы в случае чего не ударить в грязь лицом.

– То есть ты не обидишься, да?

Дашенька уже почти выбрала, но теперь снова сомневалась.

– Нет, конечно, – ответил мальчик. – Можно же дружить и без всяких клубов.

Это прозвучало как-то двусмысленно. Павел замолчал, Дашенька задумалась – считать ли фразу предложением дружбы? И – как дружить? В принципе, ее устроил бы, наверное, любой вариант, если бы только Вяземский уточнил, что он имеет в виду.

– Спасибо за телефон, – ловко перескочил на другую тему Павел. – Если честно, это не оригинальный «Феникс», а очень хорошая японская подделка. Только никому не говори, ладно?

– Ладно, – согласилась Дашенька, слегка обидевшись на смену темы.

– И еще, – мальчик на секунду поджал губы, а потом сказал: – Вяземские не любят оставаться в долгу. Предлагаю встретиться послезавтра, и я покажу очень красивую и интересную вещь.

– Приглашаешь на свидание? – мстительно улыбнулась девочка. Павел явно пытался уйти от этой формулировки.

– Да, – решился мальчик.

– Я согласна, – Дашенька встала и протянула руку – вроде как скрепляя уговор.

Но Вяземский, не колеблясь, вместо пожатия взял ее пальцы и поднес к своим губам. Дашенька понимала, что согласно этикету она еще слишком мала для таких жестов, но все равно это было удивительно приятно!

Отец не прислал шофера – приехал сам. Кирилл Воронцов, в недавнем прошлом генерал-губернатор Армении, любил водить авто, но подобная возможность выпадала редко. Пока ехали домой, папенька рассказывал всякие истории про Вяземских – про Петра Андреевича, поэта, современника и друга Александра Сергеевича Пушкина, про Екатерину Павловну, вышедшую в начале двадцатого века замуж за графа Шереметева и основавшую громадный музей, посвященный русской культуре.

– Папенька, – от этих рассказов девочка вдруг вспомнила, что отец тоже учился в Царскосельском лицее. – А у вас было разделение на «давыдовцев» и «грибоедовцев»?

– А как же! Я через двадцать лет после окончания специально приезжал к директору лицея, выяснить один вопрос, связанный как раз с клубами.

– Какой вопрос?

– Была межшкольная олимпиада, всероссийская, и на ней наш лицей выиграл по большинству предметов. Команда подобралась – отличная. Мишка Юденич, сейчас послом в Вашингтоне, Васька Голицын, у него теперь под командой дивизия на Дальнем Востоке, Ленка Головина, вышла замуж за Паоло Стоцци, итальянского премьер-министра. Всего нас было восемь человек – четверо «давыдовцев» и четверо «грибоедовцев». Во время олимпиады сплотились, пообещали друг другу, что наплюем на все и постараемся сделать так, чтобы не было больше клубов, а остались только лицеисты.

– И что?

– После присуждения наград «грибоедовцам» сказали спасибо, а «давыдовцев» наградили поездкой к маршалу Николаю Румянцеву – он только-только вернулся домой после китайской кампании и был на пике военной славы. В общем, дружба между участниками олимпиады осталась, хотя и не такая крепкая, а об объединении и речи уже не шло… Зачем они так сделали? Вот об этом я и спросил директора. А он сказал, что ему по наследству от предшественника досталось задание – следить за разделением между учениками, якобы это приносит хорошие результаты. Соревновательность, конкуренция, сплоченность членов каждого клуба и прочее… Но мне это кажется неправильным.

– А в каком клубе был ты? – задала Дашенька мучивший ее вопрос.

– «Грибоедовец», конечно, – усмехнулся отец.

И тут Дашенька поняла, что ни за что – ну просто ни за что на свете не пойдет к «давыдовцам». В конце концов, частные уроки танцев никто не отменял, а биологию можно изучать и самостоятельно!

Четверг выдался неожиданно теплым. Несмотря на середину января, еще ночью начал таять снег, а утром лицеистов встретила хлюпающая под ногами слякоть. В полдень уже светило солнце, да так настойчиво, что снежная крепость, выстроенная первоклассниками на спортплощадке, потекла, вскорости обещая развалиться окончательно. Когда Даша и Павел после занятий вышли на крыльцо, лицей показался им кораблем, нежданно-негаданно отправившимся в далекое плаванье. Налетел ветерок, принесший с собой запах то ли мокрой земли, то ли неба, как бывает только весной…

– Ой! Да тут и не пройти, – озабоченно протянула Дашенька, глядя на размокшую дорожку.

– Ничего, мы осторожно. Вашу руку, графиня!

Павел ухватил ее ручку в замшевой перчатке и, выбирая места посуше, увлек девочку за собой. При этом они направились вовсе не к центральным воротам, а к боковой калитке.

– Куда это мы? – прыгая между луж, спросила Дашенька.

– Я же обещал сюрприз, – улыбнулся Павел, подхватывая ее портфель, – разреши!

За калиткой начинался огромный парк Екатерининского дворца. Здесь располагалась высшая дипломатическая школа. В отличие от лицейского двора, дорожки были расчищены: все утро трудились машины.

– У них сегодня вечер, совместный с женским институтом. Сессию сдали, – пояснил Павел.

– А нас туда… не пустят!

– Пустят.

Вяземский уверенно повел Дашеньку к небольшой дверце в правом крыле – оказалось не заперто. Сразу за дверью начиналась узкая винтовая лестница с витыми чугунными перилами.

– Вперед! – скомандовал юный князь. Дашенька взвизгнула от восторга.

Подъем длился долго. Наконец они достигли длинной галереи с низким потолком, Павел на ходу едва не задевал его головой. Откуда-то снизу доносилась музыка.

– У них бал! – воскликнула Дашенька.

– А как же!

Внезапно галерея кончилась. Перед ними был деревянный люк в полу, запертый висячим замком. Вяземский остановился.

– Внимание, графиня! Вы присутствуете перед торжественным моментом открытия…

Скинув оба портфеля на пол, Павел вынул из кармана огромный медный ключ с узорчатой бородкой и в два счета отпер замок, словно проделывал это не в первый раз.

– О! Да вы здесь были, князь! – ревниво заметила Дашенька.

– Угу. С братом. Прошу!

Вяземский приподнял крышку люка. За ней спускались три широкие деревянные ступеньки. Музыка стала громче.

– Ух ты!

Ребята залезли в люк. Павел втащил портфели и опустил крышку. Помещение, куда они попали, оказалось тесным, не больше салона автомобиля. Деревянные стены, пол, потолок и две низкие скамеечки, над которыми расположились круглые зарешеченные окошки.

Дашенька присела на скамейку, глянула в окно и радостно вскрикнула. Под ними, видный как на ладони, лежал огромный бальный зал. На сияющем паркете кружились пары.

– Ну как?

Вяземский улыбался во весь рот.

– Где это мы? – удивленно-восторженно произнесла девочка.

– В орле. Это герб над залом. А мы внутри. Как насчет подкрепиться, графиня?

Усевшись на другую скамейку, Павел достал из портфеля термос, стаканчики и коробку ванильного печенья.

– Вот это да! Здорово! – засмеялась Дашенька.

Вяземский хмыкнул, откручивая крышку. В термосе оказался кофе, слегка сдобренный коньяком, о чем Павел не преминул сообщить.

– А можно? – с опаской спросила Дашенька, не решаясь сделать глоток.

– Можно, – все так же улыбаясь, заверил ее Вяземский.

Дашенька тоже улыбалась. Как же здорово было сидеть на этих скамейках, пить кофе, еще слегка горячий, есть печенье и любоваться танцующими! Пышные, словно раскрытые бутоны, бальные платья девушек – белые, нежно-розовые, светло-бирюзовые… Черные фраки юношей…

– А знаешь, – вдруг сказал Павел, – мы ведь живем в лучшей стране мира. Сейчас две тысячи восьмой год, мы учимся, строим планы… Я собираюсь в дипломатическую школу, ты – в институт… Но неизвестно, что будет через несколько лет.

Даша смотрела на мальчика с удивлением: он говорил как-то уж слишком серьезно.

– Но как бы ни сложилось, я всегда буду вспоминать сегодняшний день. И еще лицей. И наши клубы.

– Я тоже буду вспоминать лицей, – задумчиво произнесла Дашенька и добавила тише: – Мы ведь там познакомились…

Как ни старался, Павел не смог сдержать довольную улыбку. Он лишь слегка отвернулся к окошку, делая вид, что занят созерцанием. Затем вновь взглянул на притихшую Дашеньку и произнес:

Куда бы нас ни бросила судьбина,

И счастие куда б ни повело…

Дашенька улыбнулась и подхватила:

Все те же мы, нам целый мир – чужбина,

Отечество нам – Царское Село…

…А пары летели по кругу одна за другой. Мальчики и девочки, гордость нации. И каждый из них уже сейчас вписывал страницы в историю, увлекаемый вихрем волнующего вальса.

Вальса Грибоедова…

♀ Установщик дверей

Надо мною летит самолет.

И сыплются с неба замерзшие капли.

А я выхожу из парадного, полный новых надежд.

Я – установщик дверей.

Такой песни нет, но могла бы быть. Уже неделю рефрен крутится в голове, а значит, есть вероятность вылепить нечто цельное.

Сегодня счастливый день. Он похож на другие, но так же на них не похож.

Я беру чемоданчик из легкого серого пластика, спускаюсь в гараж, завожу свой служебный мобиль ЭР-35. Он словно ракета, короткая, толстая, к которой забыли прикрепить ускорители.

Включил зажиганье, сцепление в пол, первая, газ, я в пути.

Меня ждет заказ.

Девушка двадцати пяти.

По видеофону со мной говорила пухленькая блондинка с испуганным взглядом, совсем не умеющая пользоваться косметикой. Одинокая, неуверенная в себе. Симпатичная, но не знающая об этом, потому что никто никогда не говорил ей такого.

Сверяюсь с план-схемой города. Улица Красильщиков, дом восемнадцать, первый подъезд, левые лифты, третий этаж, двадцать вторая квартира. «Однушка», конечно. Ехать недалеко: мост к институту налево, потом первый дом напротив.

Она журналистка в местной газетке, не замужем, кот, окна с видом на пруд.

Ей нужна дверь.

Утром в почте лежало письмо. Неожиданное и приятное.

«Здравствуйте, Константин Матвеев!

Колледж Практической Психологии приглашает Вас на встречу выпускников, посвященную десятилетию окончания. Вечер пройдет в кафе «Ризотто», 24.05… г.

Г. Краснохолмск.

С уважением: староста потока Бабер Н».

Я даже не помню, кто такой Бабер – он или она. И всех этих гребаных психоло́гов не видел бы лет еще сорок восемь. Но трое из них: Юрик, Михан, Виолетта – друзья, музыканты. Вот их бы я с радостью обнял.

Мобиль, словно чуя дорогу и слившись с асфальтом, несет меня к дому печальной блондинки двадцати пяти лет. Пухленькой девушки Ксюши. Я еду придать ей уверенности. Я установщик дверей.

Психологи – странное племя. Самое беззащитное среди социально адаптированных. Самое неадаптированное из защищенных от мира.

Юрик всегда был боссом – у него это от рожденья. Щуплый, с пронзительным взглядом, цепкий и умный, и обаятельный, черт. Ему подчинялись, его всегда слушали, даже когда он молол полную чушь. Нравился девушкам, но никогда не влюблялся. Чувствовал: из чего может выйти дело, а за что браться не стоит. Сейчас у него своя клиника с маленьким, но незаменимым штатом.

Михан – добродушный и честный, верный друг, замечательный парень. Ему всегда доверяли, ему открывались, перед ним выворачивали душу. Он простой аналитик в диспансере, но как же его обожают! Уверен: он всем доволен.

Виолетта, Витка наша. Красавица, классная девчонка. Горячая, как огонь, но всегда рассудительная. Как будто внутри у нее – дозатор. Ничего лишнего. В меру страсти. В меру расчета. В меру безумства. Сейчас она семейный психотерапевт с неплохим доходом. Ее возят шоферы клиентов.

Подъезжаю к парадному, домофон консьержки оживает.

– Вы к кому?

– Полуэктова Ксения, вызов оформлен.

– Проходите.

В этих домах сложная планировка, я не знаю, где искать лестницу. Приходится – в лифт. Надеюсь, что третий этаж – это быстро. Лифты я не люблю, мне там становится душно, пусто и дико. И даже страшно. Будто я – часть замкнутой конструкции, которой не суждено открыться.

Кнопка, двери разъехались, захожу. Глоток, пережить мгновение, когда стенка вновь станет сплошной, тронуться вверх. Чуть-чуть подождать, покрываясь холодным потом. Все, остановка, третий этаж, вырываюсь на волю. Как хорошо, что есть двери! Это – единственный выход.

На площадке меня ждет уже Ксения. В белой футболке ниже колен и розовых шлепанцах за сто пятьдесят рублей. И с чего я решил, что она блондинка? Русые волосы сплетены в тугую косу, она ниспадает на пышную грудь.

– Здравствуйте, проходите, пожалуйста.

– Здравствуйте, Ксения.

В прихожей горит запыленная лампочка без абажура.

– Не разувайтесь!

– Мне не положено!

Достаю из чемоданчика пару прорезиненных башмаков, переобуваюсь.

– Где будем устанавливать?

– Сюда, сюда, пожалуйста, – девушка суетится, даже смущается, внезапно поняв, что оделась слишком просто. А могла бы облачиться в новый желтый костюмчик и туфли.

Прохожу за ней в комнату: столик, два кресла, диван-еврокнижка, «фанерный» шкаф-купе. И большая кладовка с обшарпанной дверью.

– Вот…

Краснеет, теряется, ждет моих действий, жадно следит за руками. Глупая девочка.

Аккуратно снимаю дверь с петель, замеряю проем. На это уходит пять минут. На саму установку уйдет еще пять, а на вызов положено тридцать.

– Может быть, кофе?

Голос срывается, но – решилась, надо же. Собственно, почему бы и нет.

– У меня аллергия на кофеин.

Подхожу к ней вплотную, слегка обнимаю за талию. Это не наглость, не бесцеремонность. Простая уверенность, что она именно этого ждет. А грудь у нее упругая, словно резиновый мяч…

…Ксюша размякла и спит.

Поднимаюсь с дивана, достаю из чемоданчика пульверизатор. Провожу по периметру косяка: слева, по притолоке, справа, в пяти сантиметрах от пола. Рамка из пены стального цвета. Теперь из угла в угол, а затем вертикально сверху вниз. Жгуты натянулись, как струны. Это каркас.

Здесь будет новая дверь.

Распечатываю пакетик с пленкой. Она очень тонкая, непрозрачная и прочная. Порвать ее невозможно. Аккуратно разворачиваю полотнище, начиная от верха, прилепляю к каркасу. Осталось разгладить по всей площади. Вот и все. Дверь готова.

Надо лишь научить заказчика пользоваться, и я вернусь сюда завтра.

Еду домой в обществе собственных мыслей.

Тогда, на четвертом курсе, мы были одной компанией: Юрик, Михан, Виолетка и я.

Вообще-то я – Костя, но все звали меня просто Матвеев.

Психологи. Краса факультета. Будущие властители душ.

…Семестр был не столько сложным, сколь нудным. Тягомотина в оболочке. Нам оставалось два месяца до окончания пытки, когда Юрик сказал:

«Ребята, давайте сколотим группу».

Юрик играл на гитаре, не хуже самого Хэммета.

Михан – это басист. На нем написано: «Я – басист». Витка пела, бряцая по клавишам синтезатора.

А мне выпало быть барабанщиком.

Если бы мне кто сказал, что после метаний, после тремоло дивных звуков и отголосков пьянящего ритма я сделаюсь установщиком дверей, я бы плюнул прямо в его наглую рожу.

Я даже не предполагал, что со мной может такое случиться…

Мы играли на всех торжествах, на дискотеках и днях рожденья, нас приглашали на студенческие свадьбы, а иногда даже в институт Права. Мы сами писали стихи, а музыку воровали у классиков, умело сдабривая изрядной долей импровизации. Я был тогда молод и самоуверен, и мечтал о блестящей карьере. И даже не слишком удачная личная жизнь не сильно меня огорчала.

Наша группа называлась «Зеленый крокодил». Выбрали неспроста, конечно. Зеленый – наш цвет. Цвет релакса, равновесия, надежды на решение проблем. Все студенты-психологи ходят в зеленых пиджаках, такая уж у нашего колледжа форма. А крокодил добавился сам собой. Этакий антипод пресловутой белой обезьяны.

Если бы сейчас вместо сеанса психотерапии кто-нибудь послушал наше выступление, все его траблы ушли бы в небытие, я совершенно в этом уверен. Но группы больше не существует.

Остается лишь встреча выпускников. Отголосок ушедшего мира.

Утро всегда начинается звоном. Старый будильник, еще механический, врывается в мой недосмотренный сон.

Я поднимаюсь, и новое солнце спасает меня от потемок сознанья.

Ванная и кофе, форма – на выход. Ксения ждет, мы сегодня поедем кататься.

Та же квартира. Ксюша встречает меня, дрожа от волнующей неизвестности. Если б ты знала, милая, как все обыденно…

Дверь затвердела, ею можно пользоваться. Не хватает только пространства.

Я беру с Ксюши деньги, она заполняет квитанцию, мы спускаемся вниз и садимся в мобиль. Пункт назначенья – пространственный узел.

Еду по улицам города. Почему за рулем я всегда себя чувствую лучше? Спокойнее и увереннее? Должно быть наоборот…

Ксюша рядом со мной на переднем сиденье. Сосредоточена, прячет непрошенное смущение, пытается угадать: что думаю я о вчерашнем. О том, что меж нами было.

А я не думаю ничего.

Вот и узел, ворота открыты. Снаружи он чем-то похож на ангар. Заезжаем, я выхожу, меняемся с Ксюшей местами. Дальше поедет она. Я – лишь фиксирую счетчик.

Из «ангара» выходит тракт, узкий, в одну полосу. Ксюша водит недавно, боится, но здесь безопасно. Главное – быть за рулем. Ехать. Прокладывать линию. Чем длиннее протянется трасса, тем больше возможностей для релакса. В конце такого пути будет ждать наша дверь. Та самая, что я вчера установил. Но расстояние до нее будет зависеть от Ксюши.

Трогаемся, неуверенно рыкает двигатель. Я против воли слежу за ее лицом. Зачем тебе дверь, девочка? Это слишком дорого. Развлекаловка для богатых бездельников. Проще было бы ездить на своей фисташковой «Шкоде» или смотреть сериалы. Или чатиться с лохами, или с подружками снимать мужиков.

Дверь – почасовая оплата.

Дверь – не больше раза в неделю.

Дверь – уход от реальности. Он не хуже других, но отдаленный эффект не изучен.

Дверь – не одобряется в научных кругах, потому что она аномальна.

Ее нет и не может быть.

Но я установил их уже двадцать три штуки. А всего нас работает семьдесят.

Едем, тракт удлиняется, он похож на тоннель с прозрачными стенками. За ними – обычная жизнь. Город, люди, машины, дома. А мы движемся в подпространстве.

Все заказчики дверей – сильные личности с хорошей фантазией, но совершенно зашоренные. Поэтому первые метров семьсот путь обычно безлик. Постепенно они успокаиваются, будто собрав себя из осколков. По краям дороги расцветают фруктовые деревья, порхают птицы, им откликается ветер. Это самый распространенный релакс. Иногда картина абстрактна: мир похож на засилие ломаных линий и нагроможденье фигур. Но это тоже один из стандартов. Клиенты их с радостью лепят.

Установщик всегда рядом, и это вселяет уверенность.

Ведь на мне – зеленая шляпа.

Зеленый пиджак и штаны травяного цвета.

И зеленые, в тон, ботинки. Разве можно такого бояться?

Я боюсь сам себя. Никому не доверяю, даже упругому подпространству. А вдруг его не существует?

Я хочу увидеть Виолетту. Прижаться к ее уютной груди, запустить пальцы в черные волосы. Услышать вновь ее пение.

Но рядом со мной только Ксюша. Девушка, не умеющая тратить деньги.

Она заплатила за дверь. Раз в неделю она будет ее открывать, заходить в подпространство и строить там города. Или вышивать гладью. Или просто стоять и молчать, возвращаясь в норму.

Дверь – лучше психолога. Она индивидуальна. Она – только твоя. Она тоньше чувствует. Не дает советов. Не делает ошибок. Она просто выпускает тебя из мира, дает отдышаться.

Ксюша ведет мобиль, а вокруг вырастают башни в готическом стиле. Высокие, узкие, словно стрелы. Я знаю, внутри них – ступени. Тысячи лестниц в небо. Рисуй, Ксюша. Готика – это неплохо…

Чем дальше, тем светлее становятся башни, в них золотятся цветные окошки, витражи с видами птиц и зверей, и даже иногда – Бога. Вот и площадь, выложенная мозаикой, на ней возвышается ратуша. Циферблат огромных часов начинает отзванивать Энио Морриконе. Старичок-итальяшка, как я тебе завидую! Ты пишешь хиты, и дверь тебе не нужна…

Машинка хрипит, топливо на исходе. Путь наш скоро закончится. Вот и тупик впереди – Ксюшина дверь. Сейчас она сможет открыться.

Мы подъезжаем вплотную, все еще заперто. Только не жми на тормоз, подожди, подожди хоть мгновение…

Ксюша зажмуривается, мы врезаемся в мягкую плоть межпространственной перегородки – нашей двери. Она раскрывается. Стоп. За дверью – Ксюшина комната.

Девушка открывает глаза, не в силах сдержать изумленного возгласа.

– Приехали, выходи. Пользуйся на здоровье. Оплата – дисконтной картой…

Она медлит. Я знаю, Ксюша, что ты мне хочешь сказать. Но я тебе дал все, что мог.

Может быть, позже, когда буду в норме, когда перестану бояться мира, когда смогу ощутить, что Установщик дверей – это звучит гордо, может, тогда – но точно не раньше, я тебе позвоню. Телефон остается в базе…

Ксюша уходит, не обернувшись. Обиделась. Ничего, дорогая, теперь у тебя в квартире дверь в подпространство. С нею не пропадешь.

Я должен включить автозапуск, и ЭР-35 отвезет меня в узел. Но я, как всегда, нарушу инструкции, сяду за руль.

Тракт поет подо мною, а я управляю кинетикой, проводя новые линии в чужом подпространстве. Проложенный мною путь сотрется сразу позади мобиля. Я не могу отказать себе в этом. Мне это нужно, чтобы жить дальше. Ведь дверь – это дорого. Дверь – это глупость. Это игрушка богатых бездельников. А я лишь пытаюсь вернуться в норму.

Я прибавляю газ, машинка несется, как импульс. Я лечу в полупрозрачном тоннеле, по бокам вырастают джунгли. Лианы опутывают многолетние стволы кокосовых пальм. Обезьяны несутся по верху, радостно и бессмысленно воя…

…Я мог бы играть и дальше, после распада группы. Но я не хотел бросать специальность. Думал, смогу изменить мир.

Я был обычным психологом, каких в стране тысячи. Я сидел в кабинете с зелеными стенами, думая, что все умею. А люди шли толпами, вручая мне свою судьбу. И очень скоро я понял, что помочь им ничем не могу. Они хотят панацеи. Простых и быстрых решений. Выхода из дебрей житейского мира к свету. А легкой и скорой бывает лишь смерть. Либо прогулка в подпространстве. Конечно, они выбирали второе. И мне пришлось соответствовать спросу…

Я еду уже очень долго, должно быть, я сбился с курса, хотя это и невозможно.

У меня есть еще время, чтобы вернуться, или чтобы остаться. Что я забыл там, за стенкой тоннеля? Разве кто-нибудь ждет меня дома? Разве мне есть, о ком позаботиться? Разве я смог кого-то спасти? Не лучше ли остаться здесь навсегда? Поселюсь в искусственном мире, стану его компонентой, фреской в храме души…

…Мы всегда собирались вместе, когда кому-нибудь было плохо. Юрик с Миханом бренчали, Витка терзала меццо-сопрано, а я стучал по тарелкам и английскому барабану.

Почему я не стал музыкантом?

Почему я не стал музыкантом?

Я психолог в широком смысле, я установщик дверей…

Вокруг непролазный тропический лес, лишь узкий просвет тракта. Понимаю, что заблудился, я должен включить аварийку. Должен связаться с узлом, и за мной приедут. Другой установщик сядет рядом, и мы вернемся на базу. И может быть даже мне сделают скидку на дверь. Но я не хочу.

Не хочу зависеть от дырки в пространстве, от сеансов в арендованной раковине. Я вовсе не рак-отшельник, я музыкант.

Газ, четвертая передача. Как узнать, сколько мне осталось? Впереди стена из ползучих растений. Неужели – там моя дверь?

Влетаю на полной скорости. Нет смысла давить на тормоз.

Хлопок, зеленая вспышка, я ничего не чувствую. Стоп.

Боюсь шевельнуться, глаза закрыты. Может, меня уже нет?

Слышу смех и веселые крики.

– Матвеев! Ну наконец-то!

Это Михан, я уверен. Ты мне снишься, старый приятель?

– Матвеев, ты что, уснул?

Витка, не надо дразниться. Ты просто моя фантазия.

– Матвеев, Костик, здорово!

Энергичный удар по плечу. Открываю глаза. Это Юрик.

И вокруг еще много наших в отвратно-зеленых шляпах и зеленых нелепых ботинках, и штанах травяного цвета.

– Ну давай же, Матвеев, сыграем!

Я в бреду, или это сцена? И ударная установка, и две легких электрогитары, и раздолбанный в хлам синтезатор…

Хорошо, что у каждого чела есть свое супер-пупер пространство, где не встретишь врагов и начальство, где он может забыться в релаксе…

Только дверь – это хитрая штука, современная чудо-игрушка, установка ее не дороже Инета, а сеанс раз в пятнадцать поболе…

Я стою на сколоченной сцене, я один на один с установкой. И мои барабанные палочки шебуршатся не хуже ульриховских.

Начинаю стучать из затакта. Откликается слева гитара, справа вторят басы четвертями, заливается меццо-сопрано.

Я играю, пока стучит сердце.

Я играю, я жив только с ними.

Я смогу дописать эту песню.

Я ударник в зеленой шляпе.

Надо мною летит самолет.

Я – установщик дверей…

4

Принятие ответственности

ХОРОВОД

Социализация, вхождение в общий поток, принятие ответственности за окружающих – это хоровод: обрядовый танец, позволяющий почувствовать себя частью своего рода.

♂ Раритетный человек Тэнгри

«Вы участвуете в убийстве и узаконенном использовании беспомощных живых существ».

В первой своей жизни я не умел читать и писать. Во второй в багаже знаний у меня уже имелся букварь, четыре тома «Энциклопедии современного быта» Алистера Маккартни и оборотная сторона чека из гипермаркета с непонятной надписью.

– Что это значит?

Продавщица устало подняла глаза, перевела взгляд на чек в моих руках и двумя нажатиями включила информ.

– Одно из стандартных предупреждений для тех, кто пользуется продуктами животного происхождения. Вы покупаете окорочка и сметану – и получаете чек с надписью: что каждый день ради потребителей мыла, кож, яиц, мяса уничтожаются миллионы животных, и еще больше содержатся в недопустимых условиях для того, чтобы…

– Достаточно, спасибо, – перебил я ее монолог любимой фразой Аттилы. – Можете не продолжать.

Любой человек находится в рамках, которые выставили ему окружающие, привили родители и учителя, объяснили старшие товарищи, либо, которые он приобрел сам – добровольно или из-под палки. Так было тысячи лет назад, так есть сейчас, так будет потом.

Беда в том, что рамки современного человека – это сотни и тысячи решеток, пересекающихся друг с другом таким образом, что действительно свободного пространства, в котором можно почувствовать себя уютно и гармонично, не остается.

Выйдя из магазина, я прошел два квартала до заранее облюбованных строительных лесов, закинул пакет вверх, легко залез за ним и еще дважды повторил трюк. Затем сел на заляпанные штукатуркой доски, свесил ноги вниз и раскрыл пакет.

Жареный куриный окорок, сметана, хлеб, молоко и пара вареных яиц – отличный обед для человека любой эпохи.

Самым сложным в последние годы для меня было казаться глупее, чем я есть. Ученые создали несколько клонов из останков, которые, как предполагалось, принадлежали известным доисторическим личностям. Это был шумный проект, быстро закончившийся пшиком. Полтора десятка пищащих и срущихся младенцев мало чем отличались от таких же, рожденных от современных родителей.

Меня выкопали из давно уже ставшего ровным местом кургана на границе Китая и Таджикистана – каждая моя кость была бережно завернута в баранью кожу, скреплена цепочкой из сплава золота и железа и аккуратно уложена на свое место в могиле. Замешательство археологов вылилось в шумиху, а потом на волне интереса меня клонировали вместе с другими невольными участниками проекта.

– Эй, пацан, ты че, не местный? – Четверо подростков, на вид чуть старше меня, стояли внизу. – Слазь давай, есть разговор.

– Доем и слезу, – спокойно ответил я, скусывая кончик кости. – Если спешите, то можете не ждать, я жую медленно.

Они посовещались, и трое полезли ко мне – неторопливо и без охоты, опасаясь нарваться на серьезный отпор. Тем временем я провел костью по доскам вокруг себя, а затем небрежно заштриховал нарисованную область. Результат мне не понравился, и я начал было крошить скорлупой в шести точках, но вовремя вспомнил, что у нынешней цивилизации верх и низ не являются сторонами света, – и ограничился четырьмя.

Все трое поднялись на мой ярус, но подойти не решались. «И не решитесь», – подумал я.

Однако их рыжий друг, стоявший внизу, этой трусости не понимал. Ему было невдомек, что теперь я кажусь старше, сильнее, опытнее, удачливее. Он орал, требуя скинуть нахала к нему.

– Хочешь поговорить – залезай сам. – Мое предложение ему не понравилось, но он все же вскарабкался наверх, матерясь и сыпля угрозами, а потом нерешительно замер в двух шагах от меня.

– Ну, ты это… – пробормотал он. – Не наглей, здесь наш район.

– Ваш – потому что вы здесь живете?

– Да.

– Ну, тогда это не только ваш район. – Я усмехнулся, глядя в их озадаченные рожицы. – Я тоже здесь живу, так что район – наш. Зовите меня Шаманом.

Глафира Владимировна в свое время стала первой женщиной – капитаном-лейтенантом российского флота. Потом за полгода сделала мгновенную карьеру до контр-адмирала – кому-то из иностранных бонз пускали пыль в глаза, мол, и у нас ни женщин, ни геев в армии и на флоте не притесняют, а всячески продвигают вверх и уважают.

Такого быстрого взлета ей никто не простил, и после вступления во все нужные блоки и альянсы тридцатипятилетнюю контр-адмиральшу без шума спровадили на пенсию. Старые друзья сторонились ее, новых как-то не появлялось.

С родственниками неуживчивая Глафира поссорилась еще в юности, и ни мгновенный взлет, ни резкое падение ее с ними не примирили. Мужчины появлялись нечасто и почти сразу под разными предлогами получали пинок под зад – кто за то, что тюфяк и мямля, кто за рвачество и грубость.

В сорок три года она подала документы на усыновление ребенка. Не меня – другого, и взяла бы его, но именно в тот самый момент кураторы нашего проекта опомнились и решили, что детдом – это хорошо, но было бы не вредно развести деток по разным семьям. Какой смысл ломать жизнь двум десяткам альфа-самцов, запирая их вместе в переходном возрасте?

И меня всучили контр-адмиралу. Остальных двенадцатилетних клонов распределили еще лучше: скифского вождя – в семью оперного певца, древлянского князя – к заместителю губернатора Пскова, хазарского царя – к известному актеру, сыну и внуку знаменитых режиссеров.

Глафира сильно переживала, что я не могу работать с компьютером и потому не хожу в школу. Подозревала симуляцию и умственную отсталость, но я смог доказать, что не тупой и не ленивый – просто мозги так устроены, что не верю в компьютеры. Вижу перед собой – но не верю. Вот когда поверю, тогда и засяду за игры и сайты.

Книги, подсунутые ею, я не читал. С ними была та же история, но чуть попроще. Читать в детдоме меня научили, но привыкнуть к этому занятию я так и не смог. Письменность оказалась чуждой мне магией, чем-то понятным, но при этом слегка подпорченным, что ли. Небольшие надписи я понимал влет, при необходимости мог воспользоваться энциклопедией или справочником, но целенаправленно прочитать целую книгу без отвращения не мог.

Зато каждый день я расспрашивал приемную мать обо всем. О ее детстве, о школе, о политиках и актерах, о религиях и обрядах. Она рассказывала, а потом ночью зарывалась в учебники – чтобы лучше объяснить мне еще что-то.

И чем дальше мы заходили в беседах, тем четче я понимал, насколько чужд этому миру. Понимал, почему простые заклинания не работали, почему обереги не защищали. Я разговаривал с госпожой контр-адмиралом, сделав ее своим проводником в эту реальность, как проходил в свое время через мертвых в загробный мир. Постепенно беседы стали откровеннее, и она уже не удивлялась моим вопросам.

– Зоофилия – это когда с животными, педерастия – это когда мужики с мужиками, некрофилия – это когда с мертвыми…

– Глафира Владимировна, я понимаю, почему нельзя с животными, запрет на однополые отношения тоже логичен, но почему нельзя с мертвыми?

Как она меня тогда выпорола… Из лучших побуждений, чтобы пацан – я то есть – накрепко запомнил, что с мертвыми – никогда.

Посмотрела бы она на меня того, прошлого, когда я ложился рядом с трупом женщины, чтобы узнать, как ее убили. Кто убил. Зачем. Чтобы предотвратить подобные преступления.

Полюбовалась бы она, как жены провожали мертвых вождей и как потом – не всегда, но бывало – рождались посмертные дети, любимцы богов, талисманы народа, переданные из-за грани.

Разные культуры. Разные стандарты. Разное отношение к смерти, к жизни, к любви и к свободе.

Четырнадцатый день рождения я встретил верхом на моноцикле – всю ночь мы с Рыжим, Матвейкой и Рогером Палычем носились по Костроме, четыре раза переезжали через мост, а под утро Матвейка заявил, что знает настоящую круть – и мы, уставшие уже и пьяные скоростью, понеслись за ним по рельсу воздушки над Волгой.

И Палыч не доехал до туннеля двадцать метров – убрался со скользкой рельсины вниз, то ли гироскоп не сработал, то ли он сам снял автоматику и резко вильнул.

Мы объехали кругом – он лежал на берегу, с распоротой голенью, и орал нам издалека:

– Только МЧС не вызывайте! Только не вызывайте, у всех проблемы будут, сами справимся!

– Шаман, у тебя есть аптечка?

Естественно, ни у Рыжего, ни у Палыча, ни у Матвейки аптечки не оказалось – обормоты, дети, с которыми вроде как ничего не случается. Еще и МЧС не вызывать!

– Есть. – Я вскрыл сидушку, извлек кокон аптечки. – Лежи, дурак, не дергайся! Сейчас посмотрю, сам справлюсь или придется искать кого получше.

Лейбинт развернулся лентой, я протянул его через сгиб локтя, напрягая бицепс в такт пульсу. По внутреннему ощущению стало ясно: получится. И действительно, едва прикоснувшись к ноге Рогера, повязка встала идеально, кровь остановилась.

– Ну чего, пойдем? – бодро поинтересовался инвалид.

– Куда тебе идти, безногий? – коротко взглянув на меня, спросил Рыжий. – Крови вон сколько натекло. Нам трицикл нужен, отсюда тебя вытаскивать.

– Байкеры у торговых рядов, – выдал мысль Матвейка. Говорил он нечасто, но почти всегда по делу. – Точно помогут, правда, скорее всего, спросят обратку, ну это уж святое дело.

За байкерами поехал Рыжий – он у нас вроде командир, ответственный за всех, ну и контакты с внешним миром тоже на нем.

Обернулся за двадцать минут, на следующем за ним трицикле сидел тощий человек в зеркальной защитке. Когда он снял шлем, стало видно, что это девушка.

– Ну что, малолетние инвалиды, кому нужна помощь мамы Марты?

Она легко спрыгнула со своего агрегата, машинка приподнялась над землей.

– Кто лейбинт накладывал? Молодец, рука у тебя легкая, даже зашивать не надо будет. Кладите ко мне, только аккуратнее, сейчас, я гравифазу поправлю, выставлю ниже.

Грузили Рогера две минуты – и еще десять двигали так, чтобы ему было удобно. Вот ведь угораздило!

– Этот – с нами, – ткнула Марта в меня, – остальные свободны.

Я держался позади. Байкерша ехала, не нарушая, но довольно резко – с наклонами на поворотах и прыжками через лежачих полицейских. Сдали Рогера Палыча на руки старшей сестре, окинувшей Марту недобрым взглядом, вышли во двор, и обладательница полноценного осевого байка закурила.

– Ты странный, – заявила она, выдохнув дым. – Сильный и хитрый. Сколько тебе?

– Четырнадцать, – ответил я, лишь отчасти слукавив.

– Яйца небось звенят, – усмехнулась она. – А?

– Хамить не хочу, извиняться не за что, предложения к разговору не вижу, – спокойно ответил я.

– Поехали на Волгу, целоваться, – внезапно предложила Марта. – Там сейчас рассвет по туману идет.

В свои девятнадцать она потрясающе целовалась.

А за попытку лапать она легонько дала коленом, и я почувствовал – точно, звенят.

Глафира Владимировна Марту невзлюбила с первого взгляда. Впрочем, родители байкерши отнеслись ко мне еще хуже – девке замуж пора, а она нюни с детьми разводит!

О том, что я собой представляю, она узнала на третьем свидании. Не могу сказать, что это было – какая-то женская магия или мои собственные гормоны, но выложил я все как на духу, и она поверила. Не во все, с оговорками, но – поверила и при этом поняла, что рассказывать подобное кому-то еще – последняя глупость.

– Точнее всего мой общественный статус можно перевести как «шаман», хотя так же близко – «следователь», «священник», «психолог». Мой учитель дал мне только общее направление, все тонкости я находил сам, будто щепку кинули в ручей, и она поплыла к реке, а потом к морю. Не было других вариантов – разве что если б я оказался совсем тупым, то прибился бы к берегу или зацепился за корягу. Я пошел дальше учителя, он присматривал за одним племенем и умер малообразованным, я перед смертью контролировал группу племен. Я наложил на себя связывающее заклятие, оно не давало духу покинуть тело и уйти за грань. После смерти я должен был дождаться благоприятного стечения обстоятельств и помочь какой-либо семье зачать ребенка. Сложно объяснить, в русском языке нет нужных понятий – я не мог войти в уже беременную женщину, не мог родиться у семьи, где и так был бы ребенок. Я мог появиться вновь, только если женщина хотела ребенка, но по каким-то причинам у нее не получалось. Все было просчитано, и я даже ждал смерти: тело износилось, зубы выпали, самодельные протезы приносили больше мучений, чем пользы, суставы скрипели. Снимая боль, я терял реакцию и становился слаб умом. А потом пришел мой подчиненный, шаман одного из племен, и убил меня. Он наложил свои заклятия – так, чтобы дух остался привязан к телу и никогда не смог переродиться вновь.

– А потом тебя клонировали?

– Да. Взяли мою кость и из нее вырастили меня. Дух остался с телом, и я вновь увидел свет. Года в три я начал вспоминать себя, потом личность формировалась параллельно – на основе старых воспоминаний и нового опыта. Лет в десять я помнил уже все.

– И мог заниматься магией?

– Мог. И даже пробовал – но моя магия плохо работает, мои боги мертвы, моя вера подточена тем, что я знаю, в чем ошибался раньше. Для того чтобы сделать что-то серьезное, мне надо изменить внутреннее ощущение, создать новые амулеты и талисманы, призвать богов. Но с этим лучше подождать года два-три, пока схлынут гормоны.

– Шаман, покажи мне настоящую магию.

Она смотрела на меня – и в ее взгляде было ожидание чуда. Как тогда, над Волгой, перед первым поцелуем.

– Мне нужна твоя помощь. Ты не боишься кладбищ?

Ранним утром восемьдесят восемь первых фаланг человеческих пальцев лежали передо мной на столе в металлической банке. Я брал их по одной, пробегал шлифмашинкой, приклеивал к пластинке «качельки» крепления, затем вставлял получившуюся клавишу в ноутбук.

Программисты, сисадмины, хакеры, специалисты по защите и взлому, по архитектуре сетей и базам данных – в каждой костяшке было ощущение силы.

– Ты же видела, у вас в колледже стоят четыре скелета. Все четыре – настоящие, я точно знаю, причем только двое завещали свои тела для науки, а двое других не подозревали о грядущей участи. На столе у полпреда по средней полосе – якобы пластиковый череп. Так вот, он не пластиковый, он настоящий, и, что характерно, это череп прошлого полпреда по средней полосе.

– Все равно как-то гадостно. – Марта стукнула кулаком в стену гаража, и к ее перчатке пристали крошки искусственной пробки. – Люди жили, верили, любили. А ты вскрыл их могилы…

– Только тех, кому есть что сказать. С моей помощью они смогут еще многое сделать.

– Если мы с тобой не сошли с ума.

Мы не сошли с ума, я знал это точно. Вставив последнюю клавишу, я нажал на кнопку включения.

– У него заряда нет, только от сети работает. Дед его от прадеда получил, в подарок на десять лет.

– Ты не права.

Засветился синий огонек кнопки питания, а на мониторе как в зеркале отразилось мое лицо. Я провел пальцами по клавиатуре – желтовато-серым костяшкам без букв или цифр. И каждая отозвалась, словно слегка ударяя по моим пальцам в ответ.

– Он не может работать, – неверяще произнесла Марта.

– Он примирит меня с вашей Сетью. Кстати, насчет чудес – ты никогда не видела, как вызывают богов?

Чужие боги не бывают удобными. Свои-то все делают через пень-колоду, но от них по крайней мере знаешь, чего ждать. Ты им – они тебе. Незнакомый бог всегда вначале проверяет, требует от тебя невозможного во славу себе и только потом – может быть! – соизволит помочь.

Я выбрал старого знакомого. Имя было не важно, в новом контексте я назвал его Лейбинт. Еще до моего первого рождения он сменил сотни имен, одним больше, одним меньше – какая разница. Не самый сволочной небожитель, травник, целитель, покровитель повитух.

Для вызова нужен был магический артефакт, вера и цель. Артефактом стал костяной ноутбук, вера – продукт моего сознания, с нею проблем не возникло, а целью я поставил излечение от блошиного гриппа, эпидемия которого неспешно шествовала по планете.

Марта из угла наблюдала за тем, как я кидаюсь на колени перед ноутбуком и немелодично ору: «О, Лейбинт, приди – ибо верую в тебя, и не справиться мне с горестями и хворобами самому». Она наверняка смеялась – но ей хватало такта не делать этого в голос.

В тот вечер ничего не произошло. Я пошарил в Сети, нашел там своих – Рыжий был в восторге от того, что я все-таки вылез – в первый раз за время нашего знакомства. Палыч пожаловался, что сестра посадила его под домашний арест, и похвастался, что она не сдала его предкам. Костыль и Матвейка звали в какую-то игрушку, и я даже согласился, но без визоров это оказалось неинтересно, а ноутбук соответствующего разъема не имел.

Следующие два дня я по часу вызывал Лейбинта – но он не показывался. Кроме того, я гулял по Сети и был застукан во время регистрации в образовательном портале Глафирой Владимировной, которая решила, что я все же обманывал ее два года кряду, и смертельно на меня обиделась.

А на третий день божество вошло в ноутбук. На экране появилось старческое лицо, смуглое, похожее на запеченную грушу:

– О, мальчик, а ведь ты старше самого себя! Хорошая шутка. Дай мне жертву.

Я достал лист мяты и демонстративно сжевал его. Лицо на экране сморщилось в негодовании:

– Нет, мальчик, дай мне настоящую жертву! Убей кого-нибудь!

Несколько тысяч лет забвения плохо сказалось на нем. Один из самых полезных и разумных богов поглупел и стал агрессивен.

Мы спорили несколько часов. Я сидел в гараже Марты, она стояла за моей спиной, слушая впавшего в маразм бога.

– Тысячи девственниц, м-м-м! Убей кого-нибудь! Мальчик, ты нужен мне, ты призван, ну хотя бы собаку или козу!

– Да заткнись ты уже, старый дурак, – не выдержал наконец я. – Только артефакт хороший запорол на тебя.

– Изгнать его не получится? – поинтересовалась Марта.

– Откуда? Из его собственного алтаря? Только осквернить его, но после этого ноутбук перестанет работать.

– Не говори так со мной, мальчик! Убей сквернавку, надругайся над ее трупом, сожги останки!..

– Ну, если нет другого выхода, значит, ломай ноутбук…

Она не понимала, что мне нужен бог. Как отправная точка, как момент истины. Другие боги наверняка куда хуже – некоторые, вполне возможно, и речь человеческую забыли, и облик потеряли.

Отец Рыжего принимал у фермеров зерно под госзаказ. Через него я вышел на местные бойни. Быков и овец резал автомат, человеческим фактором там даже не пахло, раз в день техник проверял показатели датчиков.

– Сорок рублей, и ты не спрашиваешь, зачем мне это нужно.

– Пятьдесят, и даже если ты начнешь объяснять, я заткну свои уши.

Серега Рыбарев, главный специалист мясозаготовительной компании «Добрый день», нажал кнопку. Свет мигнул и погас.

– Я заткнул уши, давай.

– Во славу Лейбинта, милостивого, нить жизни держащего, – прошептал я и надавил.

Панель с древними светодиодами воскресла, ослепляя едва привыкшие к мраку глаза.

– Все-таки ты долбанный сатанист, – с сожалением отметил Серега, который, видимо, так и не зажал уши. – Вдарить тебе, что ли, по морде? Вдруг поможет?

– Спасибо, сам разберусь.

Лейбинт ожил. Морщины разгладились, и теперь он мог разговаривать более-менее разумно.

– Мальчик, несколько быков – это хорошо, но ты должен был убить их сам. Мне нужны верующие, я слаб, чем я могу тебе помочь?

– Хотя бы не мешай. – За миг до явления божества я общался с Матвейкой.

– Не хами, мальчик. Помолись мне.

– Лейбинт, сука старая, молю тебя – исчезни!

– Я все слышал. Ты пожалеешь об этом!

Договорив с Матвейкой, я попробовал вызвать бога. Но он обиделся и не появлялся почти целую неделю.

У отца Марты увели служебный аккаунт – это грозило серьезными неприятностями. Случайно узнав о проблеме, я вылез в Сеть и легко взломал сервер, поменял пароль и выдал страдальцу новый.

После этого он перестал называть меня мелким засранцем и при встрече награждал не затрещиной, а рукопожатием.

– Это было сложно? – спросила Марта.

– Да нет, в общем. Я же ничего не делаю сам, это все ноутбук, костяшки работают – у них зашито внутри, как и что делать. Я только ставлю цель.

Пацаны на меня обиделись. Они решили, что я променял их на бабу, и при редких встречах подкалывали – мол, не слишком ли я стал взрослым. Понтово плевали в мою сторону сквозь зубы и делали вид, что совершенно мне не завидуют.

Через неделю Лейбинт, еще более посвежевший, появился на экране.

– Мы простили тебя, – милостиво вымолвил он. – У меня есть план. Простенькая эпидемия на пару тысяч человек. Гнилое мясо надо подогреть, добавить тухлой рыбы, дать вылежаться в теплом влажном месте, а затем кинуть в колодец. Справишься?

Я расхохотался. Старый дурак хотел вызвать чуму или что-то вроде, а затем на белом коне справиться с заразой – благо, источник болезни может лечить свои производные.

– В современном мире есть множество средств, которые помешают этому плану. Да и в любом случае – у них нет колодцев. Они пользуются водопроводом.

– Мальчик, тебе нужна моя поддержка? Я готов помочь. Вечная молодость, абсолютное здоровье, умение исцелять наложением рук. Ты ведь понимаешь, сам всего этого не добьешься. Так?

– Так, – согласился я. – Но и ты признай – ты не заинтересован в том, чтобы твой единственный адепт был старым, больным, смертным неудачником. То есть я тебе нужен вечно молодым и исцеляющим всех вокруг. Что ты мне за это можешь дать?

– Возможность оставить магию. Я могу дать тебе возможность быть с теми, кого ты хочешь. Ты станешь моим первосвященником.

Марта мне вначале не поверила.

– И ты имеешь в виду, что прожил долгую жизнь, лечил, убивал, разговаривал с мертвыми – и ни разу не трахался с женщинами? Сам лишил себя этого – теплого, живого, настоящего? Ну ты монстр! – Она внезапно осеклась. – А тут еще я не даю, да? Вообще жестоко. Ну что, мои в субботу сваливают на дачу, заезжай – выпьем вина, потанцуем. А дальше – как вести себя будешь.

Непосредственность ее восприятия меня позабавила. На самом деле я не терпел, не мучился – просто выбрал между семьей и магией. Выбора между женщинами и магией не было – человечество достаточно опытно, чтобы создать великое множество заменителей, успешно выполняющих свою миссию в том или ином плане. А вот заменить семью, детей, ощущение надежного тыла и будущего, в котором ты не одинок, нельзя почти ничем.

Пережить еще раз переходный возраст – непросто, но возможно. Однако в голове у меня начал вызревать план, как обойти все тонкие места.

– В субботу не получится, – мягко сказал я. – В субботу я буду захватывать мир.

И в эту по большому счету шутку Марта поверила сразу и безоговорочно.

Дольше всего спорили о названии. «Лейба», «лейбола», «тинибел» – бог хотел производное от своего нового имени и в общем был прав.

Я ставил задачи, пальцы летали по желтым костяшкам, ноутбук работал. Через несколько часов у меня уже дико ломило запястья, а в голове начали формироваться обрывки мыслей и ощущений покойных программистов и сисадминов, чьи пальцы пошли на изготовление клавиатуры.

К вечеру пятницы распределенный сервер начал генерировать сообщения, подкладывая их вместо настоящих на взломанные новостные порталы.

Рыжий, Палыч, Костыль и Матвейка вошли в дело. Во-первых, я предложил большой взлом и потрясающую мистификацию, во-вторых, они, как и многие в этом возрасте, боялись пропустить что-то по-настоящему интересное.

«Обнаружен вирус “лейба”, короткий инкубационный период по симптомам похож на грипп, но не поддается лечению стандартными препаратами и впоследствии приводит к ухудшению состояния больного вплоть до комы».

«В Московской области зафиксированы четырнадцать случаев “лейбы”, главный санитарный врач России утверждает, что говорить о карантине преждевременно, но его сотрудники неофициально подтвердили – скорость распространения вируса необычайно высока».

«Профессора Токийского университета госпитализировали с подозрением на вирус «лейба», занятия остановлены, в учебном заведении объявлен карантин. По непроверенной информации смертельный вирус был разработан в российской военной лаборатории, причина утечки – халатность персонала».

Через полтора часа после начала информационной атаки пошли первые опровержения.

– Это фигня, – заявил Рыжий, азартно перелистывая выборку. – На первых порах любая официальная информация льет воду на нашу мельницу: будут сомневаться – значит, профукали, опровергать – стараются скрыть, подтверждают, но уменьшают степень вреда – пытаются замять.

В девять тридцать субботы появилось первое сообщение о подозрении на вирус, не сгенерированное нами.

В одиннадцать все крупнейшие новостные порталы опровергли само существование «лейбы». В четырнадцать двадцать Канада закрыла регулярное авиасообщение с США в связи с пандемией вируса в Штатах.

Вечером зашелся в кашле Рыжий и с удивлением обнаружил, что отхаркивает кровью.

– Этого не может быть, – прохрипел он. – Это же ты, Шаман, придумал, это же мы сами продвигали, такой хрени не существует!

Лейбинту было достаточно нескольких сотен верующих в вирус для того, чтобы оформить все как надо.

Ночью с субботы на воскресенье он возник во плоти около ноутбука – пожилой азиат в белоснежном костюме-тройке, чем-то похожий на Джеки Чана из последних фильмов, когда он уже не прыгал так весело.

Вместо галстука у него красовался стетоскоп, вместо платочка из кармана торчал ректальный градусник.

Наложением рук он вылечил потрясенного Рыжего, небрежно коснулся каждого из команды, говоря при этом:

– Милостью моей не болеть тебе, молитесь, и будете здоровы.

– Вы кто? – выдавил наконец Матвейка.

– Я – бог, – просто ответил Лейбинт.

За этой фразой последовал небольшой концептуальный спор, в процессе которого богу пришлось доказывать, что ни облако, ни крест не являются обязательными доказательствами божественности.

– Я – другой бог, понятно? – орал он разъяренно.

– Других богов – нету! – шипел Матвейка, неожиданно для всех оказавшийся ортодоксальным христианином. – Ты – демон!

– Хорошо, я – демон, – неожиданно согласился Лейбинт. – Если это не помешает вам молиться мне.

Следующим этапом операции было лекарство. Вначале я предполагал рассылать его после предоплаты, в виде амулетов и талисманов, но потом с подачи Рогера придумал новый вариант.

Каждый мог бесплатно получить индивидуальную ссылку и распечатать страницу с узором. Любование рисунком сильно смягчало страдания.

А мог заплатить немного денег и получить картинку, один взгляд на которую заставлял болезнь отступить на сутки. На следующий день картинка уже не действовала.

Выложив сумму побольше, благодарный пациент получал принт с индульгенцией от болезни на месяц, полгода или год.

За три дня «лейба» скосила полмиллиона человек по всему миру. Весть о чудодейственном лекарстве, которую мы планировали внедрять постепенно, распространилась буквально за час.

– Я же лауреат школьной олимпиады по маркетингу и пиару, – пояснил Рогер Палыч. – Не могло не сработать, бесплатный вариант скачали сразу и все, а дальше дело техники.

У половины населения планеты был иммунитет – то ли Лейбинт схалтурил, то ли они успели пройти болезнь в ускоренном режиме и моментально вылечиться, как толковал мне сам бог. Еще сколько-то людей переносили заболевание не так тяжело, как предполагалось: насморк, кашель, слабость – в общем, ничего сверхъестественного.

Но многие, очень многие подсели на наши картинки. Кто-то платил каждый день, кто-то брал индульгенцию на подольше. На вторые сутки после начала продаж сервер попытались взломать – но я с помощью чудесного ноутбука поставил защиту, которую даже массой продавить было непросто, а обычными ухищрениями вообще невозможно.

Закрыли счет в банке, на который шли деньги за лечебные изображения, – я отключил сервер. Через сорок минут по глобо передали, что власти извиняются перед предпринимателями, чей счет случайно был арестован.

Цепочку банков, через которые деньги оседали на моих счетах, пытались вычислить долго – все-таки мир давно уже, еще с развала Китая, не был однополярным.

Две недели я создавал амулеты. Простенькие, на все случаи жизни – на удачу, на ловкость, против дурного глаза. Амулет, распознающий ложь, и амулет, позволяющий лгать так, чтобы поверили все. Четыре десятка приспособлений, в каждом из которых я сочетал технические открытия современного мира и старую добрую магию.

Матвейка, как я и предполагал, нас не сдал. Он общался только с Рыжим, и то уже не по-дружески – скорее, по-приятельски. Костыль и Рогер Палыч были заняты выше крыши – меняли банки, подставных лиц, открывали сотни контор по всему миру, пытались через купленную прессу протолкнуть мысль, что наш сервер с лечебными изображениями – панацея, дарованная свыше, а не паразит, присосавшийся к несчастному больному человечеству.

Я, боясь сорваться раньше срока, общался с Мартой только при свидетелях. Но в один вечер я всех распустил, пригрозил Лейбинту серьезной ссорой, если что-то вдруг пойдет не так, и уединился с девушкой.

Было лучшее шампанское и ромашки, испанская классическая музыка – если говорить откровенно, все это подготовила контора, занимающаяся корпоративными праздниками, я только рассказал им, что любит девушка, а они предложили десяток вариантов, втихую посмеиваясь над озабоченным пацаном.

В президентском номере реконструированного отеля «Волга» я впервые был с женщиной. Упившись шампанским, я не успел продемонстрировать даже знания теории, не говоря уже хоть о каком-то практическом результате.

Марта смеялась, кидала в меня подушками и утверждала, что теперь я обязан на ней жениться. Я не возражал.

Потом нас возили на лимузине по ночному городу, но Марте это не понравилось, она вызвала пару друзей, и лимузин сменился байками. На навороченных трициклах мы катались через мост, старый приятель Марты показал класс, проехав всю длину по перилам, в конце моста имитировав падение вниз, но над водой выправился и выскочил на берег.

Днем мы договорились с Лейбинтом, и он провел ритуал – я стал первосвященником. Человеком, который может заниматься магией только через свое божество.

В тот же вечер ко мне домой пришли четверо солидных мужчин в костюмах. Они попытались своими званиями взять Глафиру Владимировну на испуг, но нарвались на скандал – истосковавшаяся по настоящему противостоянию госпожа контр-адмирал подняла на уши всю округу, участковых, МЧС и даже морскую гвардию – так что увезли меня только глубокой ночью.

Вычислили нас через Костыля – недоумок попытался дать своему преподавателю несоразмерную взятку за экзамен. Все случаи появления больших денег там, где их быть не может, фиксировались и изучались. Губернатор решил рискнуть и надавить – и Костыль всех сдал.

Ноутбук мой не нашли – видимо, его забрал Лейбинт. Отъевшийся молитвами и помолодевший, похожий на себя прошлого, каким я его знал раньше, он развлекался тем, что являл чудеса то там, то тут – лечил наложением рук и читал лекции, вися в воздухе или стоя на воде.

Называть себя богом после ссоры с Матвейкой и разговора со мной он перестал. Теперь он представлялся как святой Лейбниц и иногда, после паузы, не в силах сдержаться, добавлял: «Чудотворец».

– Я не гордый, главой пантеона никогда не был, – объяснял Лейбинт. – Если здесь младших богов называют святыми, я готов стать святым.

Постоянная связь с алтарем-ноутбуком подсказала ему, когда надо спасать самое драгоценное имущество, и он спас его.

Через восемь часов специальная программка, не получившая кодового слова, уронила сервер. Я знал это точно, так как ее код, не понимая частностей, но представляя все в целом, писал лично.

Меня допрашивали четырнадцать часов без перерыва. Я гнал им адаптированную версию правды: странный ноутбук я нашел случайно, через него мне явился бог, сказавший, что даст спасение от болезни, которая придет в такой-то день и такой-то час.

Мол, говорить правду друзьям я побоялся – а вдруг у меня на самом деле галлюцинации? И сказал им, что это будет просто розыгрыш. А затем все произошло так, как предсказал бог, и я стал по его совету продавать картинки, которые он сам генерировал в ноутбуке. Ни в чем не виноват, где ноутбук – не знаю, что ребят втянул – жалею, деньги готов вернуть – все, что не потратил.

Марту, которая ни копейки с моего предприятия не получила, наверняка помурыжили пару часов и отпустили, не желая ссориться с ее матерью, директором ОблЕО.

После двухчасового сна меня разбудили и повели на допрос к другому следователю. Он был похож на Винни-Пуха из нового мультика, очень мил и непосредственен, предложил сигарету и воду, не смутился отказом, а затем начал говорить:

– Тэнгри Ханович Шаманов, хочу довести до вашего сведения следующую информацию. Кураторы проекта «Вожди» просчитались несколько раз. Мы не сумели их вовремя остановить – и у нас на руках два десятка потенциальных лидеров, причем таких, какие рождаются раз в сто лет, если не в тысячу. – Следователь уперся руками в столешницу и приподнялся, возвышаясь надо мной, и начал агрессивно «тыкать», упирая на каждое местоимение: – Ты понимаешь, что после первого же ожога на тебе я готов отдать приказ – и ты, и все девятнадцать пацанов, с которыми ты воспитывался, сегодня же умрут?

Я этого не ожидал.

– Новые Гитлеры в количестве двадцати штук. Люди, для которых окружающие – лишь инструменты, способ пробраться к власти. Защищенные презумпцией невиновности, вы смеетесь над нами, а мы стоим и ждем миллионных жертв, чтобы схватить вас за руку.

– Кто-то еще? – тихо спросил я.

– Все, все двадцать – сплошные проблемы, до вчерашнего дня я был уверен, что ты – единственное исключение. А теперь понимаю, что они-то гадят по мелочи и на виду, а ты скрытно – но по-крупному. У меня карт-бланш, я могу тебя убить, покалечить, превратить в зомби с помощью клоподемина. Я не могу только оставить все как есть – на меня давят и делают это очень серьезно. Если я не решу твою проблему, меня вотрут в землю, я уже чувствую, что стал ниже на пару сантиметров. Кстати, на случай, если ты думаешь, что я не принимаю тебя всерьез, – имя мое для тебя останется неизвестным, и все мое тело перед встречей обработано специальным составом – ни единой клетки моей кожи ты для своего колдовства не получишь.

Едва выйдя, я увидел Матвейку с двумя моноциклами. Второй он отдал мне и без слов рванул вперед. Я последовал за ним – как оказалось, мы ехали к Марте. В лифте он развернул меня к себе и сказал:

– Как только тебя забрали, она свалилась. Врачи говорят, что это «лейба», жесткая форма, глаза у нее не открываются, пытались картинки проецировать прямо в мозг, не сработало. Она в коме и выглядит ужасно, может умереть в любой момент. Родители не знают о твоей причастности к вирусу. Если ты ее не спасешь, это будет значить, что либо ты не контролируешь своего демона, либо сам одержим им.

Марта лежала в стазисном поле, дыхание ее было слабым, но постоянным. Капельница, кислородная подушка, рембот. Серое лицо в красных крапинах прыщей. Зеленоватые ладошки. Выпадающие волосы на полу.

Наложив на нее руки, я призвал Лейбинта – и он сразу, в категоричной форме отказал мне в помощи.

– Ты не должен делить себя между ею и мной. Возьми наложниц, хоть сотню, хоть тысячу, но не живи с одной. А эту вообще забудь. И еще – помнишь, ты просил меня исчезнуть? Твоя молитва дошла до адресата, выкручивайся сам.

Я вышел из комнаты. Родители Марты даже не посмотрели на меня, Матвейка догнал у лифта.

– Ты не смог или не захотел?

– Я все сделаю, только чуть позже.

Расчет Лейбинта был прост: потеряв с девственностью возможность работы с классической магией, я стал привязан к нему – своему богу. Лучший момент для того, чтобы показать мне, кто в нашем тандеме главный, представить было сложно.

Я спустился в гараж, не обращая внимания на топающего сзади Матвейку, открыл его своим ключом, сел за стол и положил руки так, чтобы запястья чуть поднимались над столешницей – будто я работаю с ноутбуком.

Машинка проявилась на своем месте. Естественно, «святой-чудотворец» не таскал ноут с собой – он просто как бы вывел его за скобки реальности. Как только я, первосвященник, потребовал его обратно в том месте, где лаптоп-алтарь появился впервые, – он возник.

– Матвей, поможешь? Надо изгнать демона.

– Я не умею, – растерялся парень.

– Не важно, мне хватит того, что ты веришь в своего Господа, и Лейбинт для тебя враг. Не забывай этого.

Мой бог и покровитель почувствовал опасность за мгновение до того, как я вбил гвоздь в клавиатуру.

– Не делай этого! – Лейбинт возник рядом и замахнулся, чтобы ударить меня, но с другой стороны молился Матвейка. Он говорил с иным богом, пытался изгнать демона – как умел. Лейбинт замедлился, колыхаясь призраком.

Я расстегнул ширинку и помочился на ноутбук, оскверняя алтарь надежным, неоднократно проверенным способом.

Сразу после этого я почувствовал себя очень старым, очень усталым и очень глупым.

– Это обязательно было делать? – поинтересовался Матвейка. – Воняет ведь.

В тот же день весь мир чудесным образом исцелился от «лейбы». Марта еще два дня не могла ходить, но быстро поправлялась. Через родителей она передала мне, что видеться со мной не будет. Не может и не хочет.

Рыжий доказал Рогеру и Костылю, что я их просто использовал, и они дружно обиделись на меня.

Безымянный следователь, похожий на Винни-Пуха, несколько раз встречался со мной, пытаясь понять, опасен ли я. Он бы наверняка уничтожил меня, но то ли полномочий не хватало, то ли сработали созданные мною амулеты.

Глафира Владимировна с его подачи отправила меня в Суворовское училище – я не сопротивлялся.

Винни-Пух довел меня до чугунной решетки на Садовой улице Санкт-Петербурга и сказал:

– То, о чем мы договорились в первый раз, пошло в ход.

Тогда я убеждал его, что меня можно контролировать. Для этого достаточно всего лишь создать второго клона на основе моих костей, вырытых археологами.

Якобы я не пойду против людей, у которых есть точное подобие меня. Абсолютное подобие. Он так и не понял, что я сохранил разум и память человека из давно забытых времен.

Да, я потерял свою магию и потерял магию забавного злого божка, но я могу жениться и завести детей. А еще скоро родится человек, который в три года начнет вспоминать себя и к десяти полностью сформируется как личность. Это будет еще один Шаман, и с ним я всегда найду способ договориться, его магии хватит на двоих, а у него будет надежная семья.

На новом месте в Суворовском мне приснился сон, по всем канонам вещий, хотя и непонятный. Я общался с богом – изящным, модно одетым блондином, у которого вместо глаз, ноздрей, ушей и кончиков пальцев были разъемы, антенны, глазки передатчиков разных форматов – и это отнюдь не портило его. Он все равно казался прекрасным – впрочем, меня это не могло удивить, божественный ореол именно так и работает.

Он желал, чтобы я вставил в себя как можно больше электроники – сердечные, глазные, ушные, ножные и ручные протезы, все с выходом в Сеть – а я соглашался и ставил за это ценой весь мир.

А потом я становился владыкой мира, и мой собеседник хохотал, утверждая, что я мог бы получить всю вселенную, о которой теперь знает каждый мальчишка, а я как дурак довольствуюсь нищенской планетенкой под названием «Земля»…

♂♀ Пыреевские узоры

Наладчик появился утром.

Швеи маялись бездельем, головной болью и вяло, больше для приличия, злословили про соседнюю бригаду. На самом-то деле никто в цеху ни с кем не враждовал. Никто не завидовал чужому счастью – ведь и счастья-то особого не водилось, а горе еще недавно было одно на всех: война.

Нинка, сидя под окном, вышивала красную птицу – заказчик захотел птиц по рукавам платья невесты: льняного, отбеленного, зауженного в талии. Татьяна покачала головой: Нинка совсем выросла, вытянулась, но и округлилась, где надо, года через три свадебное платье понадобится ей самой. Сдвинув косынку на лоб – кудри, еще не седые, буйные, все норовили выскочить – Татьяна заправила шпульку в машину и вздохнула. Тут же закашлялась: пыль здесь везде. Их слишком много в одном цеху, сидят чуть не на головах друг у друга. Одно помещение повредило при бомбежке, другое пришлось отдать под госпиталь – вот уж, вроде, и войны нет, а след ее все тянется, норовит прорваться то криком, то стоном из-за перегородок. Хорошо хоть, подвернулась эта свадьба, заказчик с деньгами – видать, большая шишка. Наворовал, небось, нажился на людском горе. Но Татьяне, как и остальным, было все равно, откуда деньги. Главное, чтобы они достались им. Хотелось жить. Хотелось есть, одеваться, покупать модные туфли, ходить в кино. Хотя бы изредка. Вон Шурочка, чуть постарше Нинки, все уши прожужжала своим кино, не хуже швейной машинки: жених обещался сводить в субботу. Ждала, словно Нового года.

Когда вошел наладчик, швеи, как по команде, повернули головы: хоть какое, а развлечение. Только Нинка не взглянула: не интересен он ей, невзрачный мальчишка, узкие плечи, пепельно-серые волосы, сам тоже какой-то серый и ходит, ей казалось, боком. Не то подволакивает ногу, не то просто стесняется. Стесняться, впрочем, было чего: женщины разглядывали его так, словно норовили вытряхнуть не только из брезентового комбинезона, но и – из кожи, отделить мясо от костей, а сами косточки пересчитать и разложить ровно в ряд. При этом каждая вторая думала: где-то сейчас мой сын? Где-то сейчас мой муж, или отец, или жених… Это Шурочке повезло: ее ненаглядный вернулся одним из первых. Да и воевал всего полтора года: молодой, двадцати еще нет. С фронта возвращались и продолжали возвращаться, но ждали еще многих. Кого-то уже не дождутся: вон, бабка Надя вся высохшая сидит, как старая ветла во дворе фабрики: у нее погибло трое сыновей и муж. Но она хотя бы знает, что нечего ждать, не на кого надеяться, а Татьянин муж, Нинкин отец, пропал без вести. Жив ли он? Цел ли он? Может, в госпитале, без памяти, без ног, или в плену – и не увидят они его больше?

– Здорово, тетки! Чего поломалось-то?

Наладчик, при всей своей неказистости, парнем был веселым и шустрым. Стеснительным казался лишь поначалу – мог и разговор поддержать, и сам рассказать чего.

– Ну здравствуй, Витя, ждали.

Татьяна встала из-за машинки, спеша навстречу – как-никак, бригадир она, и ее это дело, следить за починкой.

– Гладильная машина барахлит. Пыхтит что-то. Глянул бы, Витя.

– Эт можно, – с важностью ответил наладчик, шагая к не старому еще, но порядком потрепанному прямоугольному агрегату.

Проходя мимо Нинки, которая в этот момент подняла голову, он подмигнул ей и сказал что-то тихо-тихо. Татьяна не услышала. А Нинка покраснела вся, до ушей, и продолжала так сидеть, не опуская головы и глядя вслед парню, пока не уколола палец иголкой и не очнулась.

Наладчик возился с машиной недолго. Обстоятельно посопев, проверил подъемник, поковырялся с нагревателем, между делом назвал Татьяну – умницей, бабку Надю – красавицей, а Шурочке посоветовал сшить себе юбку солнце-клеш. Остальным тоже захотелось тепла, внимания, по одной женщины потянулись к машине, якобы интересуясь, как продвигается починка. С каждой Витя перекинулся парой слов – и она отходила, довольная. Наконец, он сказал:

– Труба дело.

– Как? Работать не будет? – забеспокоилась Татьяна.

– Да будет… – протянул наладчик, вытирая руки тряпицей. – Дымить только будет. Подымит день, второй, а потом вы света белого не взвидите. Ненадолго это. А починить совсем не могу – износилась.

– Как-то быстро, – покачала головой Татьяна. – И другой нет…

– Ить другая-то есть, – отозвалась из своего угла бабка Надя, ехидно прищурившись из-за машинки. – Вон, у дальней стеночки.

И показала тонким скрюченным пальцем.

Все взгляды устремились туда, где, застланная кожаным покрывалом, уже много лет стояла точь-в-точь такая же, только более старая, гладильная машина. Ее давно использовали в качестве стола. В обеденный перерыв женщины раскладывали на ней нехитрую снедь и даже не задумывались, что под низом – не стол, не сундук, а рабочий аппарат. Впрочем, рабочий ли?

– А она разве включается? – спросила Нинка.

– Ить кто ее знает, – ответила бабка Надя. – Когда-тось включали. А с тех самых пор, как Гришка, алкаш, на ней изжарился, так и бросили.

– Ой! А мы на нем кушали! Как же это он умудрился? – воскликнула впечатлительная Шурочка.

– Дык… пьяный был. Но помер-то не зря… – задумчиво протянула бабка Надя.

– Почему? – резковато спросила Татьяна.

Она не любила разговоров про смерть. Смертей и так достаточно – хлебай, не перехлебаешь.

– А с тех пор сразу счастье нам повалило. Как из мешка посыпалось. Я тогда молоденькой девчонкой была, как Шура, что ли… Ить даже нет – как Нинка. Верно говорю: пятнадцать мне исполнилось. Коса у меня была – эх, в руку толщиной. Не то, что нынче…

Она в задумчивости замолчала. Только светлые глаза смотрели прямо перед собой, видя, должно быть, далекие дни молодости и стройную девушку с русой косой.

– Что там со счастьем, баб Надь? – нетерпеливо выкрикнула Шурочка.

– Ась? Со счастьем… Батя мой выздоровел, смог опять в шахте работать. Болел до-олго, врачи говорили – тебеце. Клавка наша понесла – никак не могла ребеночка родить, муж все сердился, а тут – как надуло. Зойка получила теткино наследство – ох, богатое. Принарядилась сразу, и даже нам подарков надарила. А Степа, сторож наш…

Бабка хитро посмотрела на притихших швей.

– Ну? – не выдержала Татьяна.

– Вот те «ну»! Слабость у него была. Не мог с бабой – хотя красивый был, аж жалко. Рыдали всем цехом. А тут – как рукой сняло. Воскрес мужик будто. Замуж меня позвал потом, через два годочка…

Бабка Надя зарделась и замолчала. Казалось, то, что она рассказывает, произошло только что – или не далее, чем вчера, красавец-сторож Степан позвал ее под венец.

– Байки все это, – нахмурилась Татьяна.

Но сильно возражать бабке Наде не стала: пусть порадуется человек, хоть так, хоть в воспоминаниях.

– Байки-не байки, а гладилку накрыли, от греха.

– С тех пор и не включали? – удивилась Нинка. – Так она уж, небось, заржавила.

– Сама ты «заржавила», – передразнила бабка. – Может, и включали… не помню я.

– Так давайте глянем, чего тянуть, – решительно заявил молчавший до сих пор Витя, и прежде чем кто-то успел ему возразить, в несколько прыжков достиг машины и сорвал с нее кожаное покрывало.

Вопль ужаса прокатился по цеху.

На гладкой поверхности пресса красовалось уродливое кровавое пятно.

– Ужасти какие, – с придыханием сказала Нинка.

А наладчик неожиданно для всех сковырнул ногтем край пятна и, пока никто не успел даже понять, что он делает, сунул палец в рот.

Бабы смотрели на него так, будто увидели воскресшего мертвеца – да хоть и сгинувшего более сорока лет назад Гришку-алкаша.

Витя тем временем широко улыбнулся и сказал:

– Клюквенное варенье.

И тут же вспомнилось, как год назад Шуркин жених прислал ей с фронта литровую банку жиденького трофейного варенья. Девчушка вместо того, чтобы вылакать ее в одиночку, притащила на общак – сладенького-то всем хочется.

Банку поставили на стол, а когда пришло время обедать, обнаружили ее упавшей и пустой, причем с виду вытекло немного, и тогда все решили, что кто-то втихую съел варенье. А оно, оказывается, просто затекло под покрывало через один из многочисленных порезов!

– Шуркино, – заявила баба Надя. – Прости, Нинка, я на тебя думала.

– Так что, запускаем? – усмехнулся Витя.

– Чего запускаем, бабоньки? – голос был грубым, мужским и незнакомым.

Отвлеченные историей с жутким станком и клюквенным вареньем, тетки не заметили, как в цех зашел фронтовик – лет сорока, может чуть младше – война старила людей. Черный ежик волос с вкраплениями седины, зеленые глаза словно выцвели под южным фронтовым солнцем, скулы резко выделялись на худом лице.

Был он в песчаном офицерском кителе, но без погон. Эту форму шили здесь же, Татьяна определила с ходу. Года два назад шили, тогда как раз канта желтого не было, приходилось резать найденные на складе старые ленты вдоль, а потом подрубать с обоих сторон.

– Чего, пинжака не нашлось, или офицерским счастьем хвастать пришел? – спросила баба Надя грубо. Это у нее пунктик такой был: схоронив сыновей и мужа, как один – рядовых, к офицерам она относилась с прохладицей.

– Да какое тут счастье, – не смутился мужик и пощупал левое плечо – поначалу всем показалось, что он просто держит руку за спиной, а теперь стало ясно, что рукав пустой. – Маета одна. В общем, хочу доложить вам, бабоньки, что родное наше правительство послало меня к вам в усиление.

С минуту все молчали, переваривая услышанное, а потом безбашенная Нинка, у которой что на уме, то и на языке, сказала:

– С одной рукой ты много не наработаешь. Начальником, штоль, прислался?

– Чем поможешь-то? – вклинилась сразу после Нинки Татьяна. – Мы до войны вышивкой занимались, праздничной одежкой. В войну перепрофилировались – кителя да пилотки, любую форму да погоны делали. А сейчас работы мало, денег-то у людей нет, война кончилась, а мир еще не начался, вышивка наша не ко двору. И чем ты нам поможешь?

Мужик явно смутился. По глазам читалось – ему бы сейчас револьвер да противника в зоне видимости, он бы – эх! Но вместо противника вокруг стояло с дюжину разновозрастных баб, оголодавших до еды, до жизни и до хороших новостей. Револьвером здесь ничего решить невозможно.

– Чего накинулись? – резко спросил Витя. – Тебя как зовут?

Гость глянул на настройщика, и Татьяна вдруг поняла – сейчас что-то будет. Понятно, что пацан, на котором держится и их фабрика, и еще несколько окрестных, не привык «выкать» хоть кому. Ну а новый начальник – из офицеров, он людей на смерть посылал и сам под ней ходил, а тут сопляк «тыкает» и вроде как пытается его защитить – от баб!

– Вижу я, распустились вы тут, – глухо сказал мужик. – Зовут меня Василием Федоровичем. И пока я за вас на фронте головой каждый день рисковал, вы тут в тепле жили, ели каждый день, воду в любой момент могли в колодце взять! В общем, я устраиваться на постой, а от тебя, – и тут он безошибочно ткнул в Татьяну, – жду завтра отчет. Сколько заказов, каких, сколько работниц, как видишь ситуацию, и что, по-твоему, сделать можно.

И, распрямившись водонапорной башней, отчеканил полтора десятка шагов до выхода из цеха.

– А остальным бригадирам чего делать? – негромко спросила Татьяна. Понятно было, что об этом Василий Федорович не подумал. – Черт с тобой, начальничек…

– Так что, запускаем? – как ни в чем не бывало, спросил Витя. – Нина, поможешь?

Татьяна посмотрела на дочь – та встала с места с явной неохотой. Шурочка ей что-то шепнула, Нина дернула плечом – мол, не трогай меня.

– Чего делать-то? – спросила она у Вити.

– Когда скажу – держи кнопку, когда скажу – отпускай.

На удивление, гладильная машина работала так, будто не стояла много лет без включения. Витя вскрыл панель и залез внутрь станка едва не по пояс, через пару минут вылез и вынес вердикт:

– Обалденный агрегат, сейчас таких не делают.

– Работает? – уточнила Татьяна.

– И дочки мои на нем работать будут, и внучки, – усмехнулся наладчик. А потом обернулся к Нинке: – Ты сколько детей хочешь?

– Иди к черту! – неожиданно обиделась она.

Но когда Витя уходил из цеха, провожала его цепким взглядом. И Татьяна поняла: дочка «плывет», влюбляется. Вот прямо сейчас тот самый момент, который только раз за всю жизнь – когда рождается первая любовь.

В два часа пришла вторая смена, и Татьяна им выложила все новости, которых было много не в пример обычному. И про начальничка, и про гладильный станок.

– Ох, не было печали, – сказала Люба, бригадир со второй смены. – Женат хоть или нет?

– Кольца нет, – сказала Татьяна.

– Ну, кольца может не быть по разной причине, – задумчиво сказала Люба. – Ох, не было печали…

Татьяна с Нинкой шли домой по первому снегу. Татьяна куталась в платок и хмурилась: дочь витала где-то далеко. Сама не заметив, обогнала мать и умчалась вперед. Подходя к рабочим казармам, Татьяна увидела ее, стоящей у двери и мерно скалывающей пяткой лед на луже.

– Сапог пожалела бы, – в сердцах сказала Татьяна. – Открывай, само не откроется.

Нинка не ответила, схватилась за отполированную множеством ладоней ручку и распахнула дверь. Домашняя жизнь – с примусом, кипячением белья, с книжками, тетрадками и вечным ожиданием, поглотила обеих женщин.

…А вечером прибежала всклокоченная, перепуганная Люба. Пальто нараспашку, волосы прилипли к вспотевшему лбу, в глазах – удивление и слезы. Влетела прямо в общую кухню, где живущие в казармах женщины возились с готовкой: кто с ужином, кто и с обедом на завтра.

– Что?! – только и спросила Татьяна, чуть не выронив кастрюлю. Такой подругу она не видела ни разу за всю долгую войну.

– Танечка… там… убило его машиной. Затянуло как-то. Мы все шили, не видели. И чего пришел, завтра же обещался, зачем подошел, полез туда, все надо ему, все проверить хотел, зачем одной-то рукой…

Новый начальник, поняла Татьяна. Был – и нету. В один миг. Слова исторгались из Любы, словно выкипающая из-под крышки вода. Нинка, вошедшая в кухню на середине рассказа, поняла и вскрикнула, зажав рот рукой. Соседки остолбенели, у кого-то пригорал на сковородке лук, но хозяйка даже не замечала.

– Так… бежим же, – пришла в себя Татьяна, отставила кастрюлю. Кинувшись в коридор, схватила с гвоздя телогрейку и, как была, без платка, рванула к фабрике. Следом едва поспевали Люба и Нинка.

В первый момент Татьяне почудилось, что они попали на какую-то адскую кухню – в цеху было нечем дышать от запаха горелого мяса, от повисшего ужаса и плача. Тело только что унесли санитары из госпиталя, машина стояла распахнутая, раззявленная, две бабы, посмелее, молча соскребали с нее широкими портновскими ножницами запекшуюся кровь и обугленные останки плоти и материи. Остальные сбились в кучу и голосили, держась на расстоянии. Нинка при виде страшного зрелища начала тихонько выть за плечом у Татьяны, и выла все громче, вплетаясь голосом в общий хор скорбящих, пока сзади ее не окликнули.

– Ну-ну, перестань, – вошедший в цех Витя развернул Нинку к себе и прижал, обнимая.

Татьяна не возражала – пусть. Успокоить, приласкать дочь сама она не смогла бы сейчас. Огрубела и ожесточилась за последние годы – иначе невозможно было бы жить, работать, руководить людьми… Но как это нечестно, как внезапно, словно ножом из-за угла, когда они уже стали привыкать к мирной жизни, стали забывать страшные картины и строки из писем: своих и чужих, о разорванных снарядами, о сгоревших в танках, о разлетевшихся на части в воздухе, вместе с самолетом, засыпанных живьем землей, погребенных под толщей воды. Сейчас мир. Мир. И здесь фабрика «Пыреевские узоры», а еще утром дочь вышивала в этом цеху птичек на платье невесты… Красных на белом. Как эта кровь, похожая на клюквенное варенье, и первый снег за окном.

Нинкин вой стал прерывистым, потом перешел в судорожные всхлипывания, а сейчас она уже тихо плакала, зарывшись лицом в брезентовый нагрудник комбинезона наладчика.

– Уведи ее отсюда, Витя, – не оборачиваясь, сказала Татьяна. – Домой уведи.

Нинка не сопротивлялась. Витя легко отстранил ее, обнял за плечи и вывел за дверь.

Татьяна, а за ней и примолкшая Люба, подошли к машине.

– Помощь нужна? – спросила Татьяна женщин.

– Чего уж тут помогать-то? – тяжело вздохнула одна. – Управились.

– Хороним завтра, – добавила вторая невпопад.

Остаток вечера и следующее утро прошли, как во сне. Татьяна даже не заметила перехода между этим днем и следующим. Сначала домыли машину и протерли пол вокруг, потом, остывшую, насухо вытерли. Люба осталась в цеху, а Татьяна вернулась в казарму, на пороге столкнувшись с выходившим наладчиком. Он жил не здесь – снимал угол в железнорудной слободе.

– Долго ты, – вырвалась у Татьяны, прежде чем она успела осознать, что говорит.

– Ждал, пока уснет. Сильно плакала, – просто ответил он, распрощался и зашагал своей дорогой.

Она некоторое время смотрела ему вслед, потом вошла внутрь.

Нинка спала, свернувшись калачиком и мирно посапывая. Дышала ровно, и во сне ее мордашка казалось совсем детской. Татьяна осторожно, чтоб не разбудить дочь, присела на кровать и погладила Нинку по волосам.

– Где-то сейчас твой папа? – спросила она то ли дочку, то ли себя, то ли кого-то наверху, кто, возможно, смотрел равнодушно на их горькое одиночество. Если кто-то вообще был там, наверху.

Старалась гнать пронзающую холодным железом мысль: а вдруг и муж тоже – как этот. Вот так же. Раз – и горелые окровавленные ошметки. Лучше уж – «пропал без вести».

Она встала, голова слегка закружилась, и Татьяна схватилась за косяк. Нет, поняла она. Лучше знать правду. Всегда лучше знать правду. Тогда можно решить – как жить с ней.

Хотела, было, сесть за отчеты – но вспомнила, что писать их не для кого.

Гроб, быстро сбитый из досок, был закрытым. Татьяна пришла, постояла среди баб – родственников у погибшего не было, или они просто не успели узнать и доехать, послушала прощальное слово – короткое, никто не знал внезапно возникшего начальника – и ко времени была на работе. Нинка совсем оправилась и как ни в чем не бывало дошивала своих птичек. Женщины работали, жужжали машинками, доделывая заказ и пересказывая вчерашние ужасы. Не видевшие трагедию с недоумением косились на гладильный аппарат: в историю не верилось. Как это могло случиться? Начальник, говорят, трезвый был. Не сама же машина на него кинулась.

«Что мы будем делать завтра?» – вздыхала Татьяна. Других заказов не поступало – и не предвиделось.

В целом день протекал, как обычно. Только неожиданно заскочил Витя и принес Нинке пряник – большой, лакированный, фигурный по краям. Небось, получил в оплату халтурки, – поняла Татьяна. Никто, кроме нее и Шурочки, не видел засветившихся радостью Нинкиных глаз. Витя тут же убежал работать, а пряник Нинка спрятала, и игла так и замелькала у нее в руках – в два раза быстрее, в десять – искуснее. Птичка выходила как живая, она уже не просто сидела на ветке – она пела, раскрыв крылышки.

К концу смены на фабрике появилась почтальонша, и все женщины разом подняли головы. Каждое утро она бросала газеты в почтовый ящик в казарме, а сюда, кажется, и не приходила никогда. Писем давно никто не получал.

– Кому, Катя? – чужим голосом воскликнула Татьяна, прижимая рукой рвущееся наружу сердце.

Почтальонша оглядела непонятным взглядом цех и только потом ответила:

– Всем.

… Писали сыновья и внуки. Женихи, братья и мужья. И Нинкин отец.

Они возвращались. Живые. Невредимые. Домой. Все. Такого огромного счастья сразу просто не могло быть – но, кажется, оно все-таки было.

Швеи теребили в руках бумажные треугольники, разворачивали, зачитывали друг другу, плакали, прижимали к груди, обнимались, смеялись, вскакивали с мест, пускаясь в пляс, садились обратно и строчили, строчили на машинках с удвоенным рвением. Бабке Наде тоже пришло письмо – нес фронтов.

Невестка родила сына. Назвали Степаном, как дедушку.

– Степушка, – плакала бабка, не стесняясь, не сдерживаясь. – Степа…

Она знала что Ванечка, ее младший, приезжал на два дня домой, к жене, получив отпуск в награду за мужество. Но о том, что Дусе, невестке, удалось забеременеть, та не сообщала. И вот теперь – нежданный подарок. Писала, что мальчик очень похож на Ваню – и назвала бы Ваней, но муж при жизни просил непременно дать ребенку имя своего отца.

– Родные мои, милые, – шептала бабка Надя, и швеи, оставив ненадолго каждая свое счастье, собрались вокруг, скучились вокруг ее счастья – самого сильного из всех.

Постепенно женщины успокоились, угомонились, разошлись по рабочим местам, и уже обрывали нитки, завязывая узлы и готовясь гладить законченные изделия.

– Я, как всегда, за гладилку? – Шура двинулась к машине.

– Нет! Стой!

Крик бабки Нади прозвучал, как сигнальная сирена. Как визг мотора вражеского самолета.

Шурочка остановилась.

– Не туда, – сурово отчеканила бабка. Как будто и не плакала только что слезами умиления. – Вон, к той. Которая дымит. А эту мы накроем – и не ты! Пусть Витя.

Шурочка ахнула.

И все поняли.

Дни сменялись днями. Вернулись мужики – многие как-то до последнего не верили, что обошлось. Вернулся и Егор – муж Татьяны и отец Нинки. Высоченный, под два метра, худой, кареглазый, похожий на собственную тень – с громадными ступнями и кулаками, с вечной щетиной и новой татуировкой «7456324/1» на предплечье. Он рассказал, как случилось, что они пропали без вести:

– Высадили нас на берег, мы ждали, будет горячая встреча, пулеметы – а там ни черта. Начальство и придумало – вперед и вверх, там пески, потом горы… Два дня мы вперед перли, полковник уже с нарочным письмо послал – мол, планируем выйти в тыл противника и опрокинуть его… А потом нас в ущелье зажали, между крупнокалиберными пулеметами. Драться не с кем, бежать некуда. Сложили оружие, и ни один из наших не ушел – так что в штабе даже и не узнали. А полк формировали здесь же, в Картамарах, там почитай каждый третий – из Пыреевска, мы одиннадцать месяцев в плену провели, а потом охрана исчезла, ворота открывают – мол, победа, выиграли…

Вместе с Егором вернулись многие. В Пыреевске всегда были железорудные карьер и шахта. Карьер работал всю войну – а вот шахту закрывали, там без мужиков вообще не справиться.

Сейчас шахту расконсервировали, и Егор вместе со многими другими вернулся под землю. Несколько недель он был совсем никаким – ласка урывками, ни выслушать нормально, ни помощи по дому. Татьяна переживала, укоряла себя – мол, радоваться надо, что живой вернулся – но при этом не могла избавиться от желания попрекнуть мужа в том, что он словно потух.

А потом – отошел понемногу. И постель отогрел, и слушал с удовольствием про работу, нет-нет да вставляя слово. Начал осматриваться, соображать – хотя еще недавно казалось, что ему вообще все равно. Потребовал, чтобы Нинка бросала работу на фабрике и шла в училище, на бухгалтера или повара.

Нинка, конечно же, отказалась. Она так не могла. Когда на фабрике заказов не было – ходила туда каждый день, отъедая у подруг хлеб. А когда пошли заказы, да не разовые, а «на вырост», еще и из другой страны, на работу с покрывалами и занавесями, она тем более не могла уйти в кусты. Сейчас требовалось за несколько месяцев сделать гигантский объем, и тогда фабрика получит заказов еще на несколько лет. Обновили машинки, в гладильном станке полностью заменили нагревательный блок на современный. Теперь не то что не дымит – лет сорок будет, как новый.

Работай и работай. Куда ж тут уходить.

– Главное, – выпрастывал из кулака указательный палец Егор, – война кончилась. Что подруг подведешь – не беспокойся, не подведешь. Мать, скажи Нинке.

– Тебе самой решать, доча, – уходила в сторону Татьяна.

Витька за зиму вытянулся и возмужал – из нескладного подростка превратился в небольшого мужичка, даже щетина полезла, хотя и мягкая пока. Он всячески показывал, что в отношении Нинки намерения у него самые что ни на есть серьезные, хотя Татьяна несколько раз издалека видела, как дети целуются.

На крайний случай, думала Татьяна, поженим. Хотя выдавать дочку замуж в шестнадцать не хотелось – но еще меньше хотелось передавить запретами.

К исходу зимы кто-то проговорился про станок, и Егор ночью, оглаживая перед сном жену, спросил:

– Говорят, зажевала ваша гладилка капитана Рогожу…

– Кто старое помянет… – неопределенно ответила Татьяна. – Не в мою смену.

Егор перекатил жену на себя сверху, зажал ее лицо между ладоней, нежно прикоснулся губами к губам и сказал:

– Расскажешь завтра, что знаешь?

Татьяна не хотела касаться этой темы никоим образом, но чтобы прямо сейчас прекратить разговор, согласилась:

– Расскажу.

Наутро он ушел в шахту, Татьяна с Нинкой – на фабрику, потом водоворот дел закрутил их, но вечером оказалось, что Егор обещанного не забыл. Они с Татьяной вышли на улицу и под руку пошли по Липовой в сторону Аксаковских Прудов.

Тут-то она ему и выложила все как есть. Как задымил станок, как пришел Витька-наладчик – да, да, который к Нинке ходит – и как баба Надя рассказала про прошлые смерть и удачу.

Про капитана, который пришел не зван, а ушел вообще страшно и дико. И про удачу, на которую в общем-то никто и не рассчитывал.

– Совпадение же, правда? – нервно рассмеялась Татьяна.

– Не совпадение, – отрезал Егор. – Я когда только зеленым пацаном в шахту пришел – старики рассказывали про скифов, которые здесь до нас жили. Мол, скифы эти были сильнее наших предков. Войны все выигрывали, жили богаче… Но были у них тайны какие-то, то ли колдовство, то ли боги свои – вот через это они и вымерли, да так, что последа по себе не оставили.

– А станок здесь причем? – удивилась Татьяна.

– Не знаю точно, у них дерево было. Огромное! Вспомнил: мамонтово древо, колдовское. Оно возвращало все к тому времени, когда все было хорошо. Но для того, чтобы оно сработало, нужно было живьем кого-нибудь закопать в его корнях.

Татьяна задумалась.

– Возвращает к моменту, когда все хорошо?

– Да, – Егор кивнул.

Они прогуливались спокойным шагом и постепенно миновали пруды, затем свернули на Заводскую и прошли мимо «Пыреевских узоров».

– Погоди! – воскликнула Татьяна. – Смотри!

– И что там? – Егор видел просто дерево – иву, что ли. На ветках, как и полагается весной, набухали почки.

– Это ветла. В нее три года назад молния ударила, она и высохла. Три года сухая стояла.

Больше они об этом в тот вечер не говорили – о чем говорить? И так все ясно. Скифская магия, возврат к мигу, когда все хорошо.

Баба Надя про мамонтово древо отлично все знала.

– Дык здесь и стояло, высоченное! Раньше-то туточки лес был, все деревья посрезали, а это как-то робели, уж больно солидное. Но тут приказ – фабрику строить, сроки погорели все, гляди – премий лишать начнут! А народ у нас до премий охочий, так что топоры и пилы в зубы – и давай его рубить! Четыре дня десять человек рубили дерево. К концу одному ногу передавило, у другого грыжа в паху вылезла, кто-то бок вывихнул или еще чего. Я тогда соплюхой была, у нас кино не было, бегали на стройку смотреть. В конце дерево застонало, как великан, и упало. Но не туда, куда рассчитывали, а в другую сторону – машину грузовую задавило, шофер выжил, а начальник в кабине сидел – сдох. Но как ни странно премии всем дали, даже мне леденец на палке перепал, большущий! А через год поверх пня фабрику поставили.

Знания про пень и скифов Егора совсем не изменили – он просто принял это к сведению и спокойно жил дальше. А вот Татьяне это не давало покоя.

– Может, выкорчевать пень? – спрашивала она ночью, когда Егор, отвернувшись, уже начинал посапывать.

– Да оно ж гигантское, его если только выжигать – и то на месяц работы, всю фабрику спалим, – бормотал он.

– А если станок выкинуть? – спрашивала она утром, когда Егор хлебал мутную жижу с содержанием кофеина и пытался продрать глаза.

– Выкинешь этот, другой станет таким, – отвечал он.

– Может, переедем? – спрашивала она вечером.

– Ага, и тетку Катю перевезем, и Витьку Нинкиного… Комнату нашу никому не продашь, а на новом месте жилье нам никто не выдаст. Так, борщ, чай – и в койку, и ни про какие деревья я сегодня слышать ничего не хочу!

Егора к середине весны повысили – тоже до бригадира. Татьяна подозревала, что из мужской солидарности, чтобы не был он дома самым младшим по званию. Жизнь налаживалась – деньги в семье имелись, начали поговаривать уже о переезде в многоквартирный дом, в квартиру с балконом, ванной и туалетом, на три семьи.

Витька уже пару раз подкатывал к Егору со своими мыслями о грядущей свадьбе, в первый раз Егор его выкинул прямо через окно на клумбу, и Витька пропахал носом заросли георгинов, а второй раз хоть и поорали немного друг на друга, потом все же сели за чаркой и поговорили серьезно. Решили в итоге отложить хотя бы до восемнадцати – то есть Витьке, оказывается, восемнадцать исполнялось через полгода, а вот Нинке ждать еще почти два года. С того момента Егор стал к Витьке терпимее – хоть и спорили часто, по каждому поводу.

– Никогда и ничто человека в шахте не заменит! – говорил Егор, мерно хлопая ладонью по столу. – Невозможно это.

– Возможно, дядя Егор! – горячо возражал Витька, тыча пальцем в газетную статью. – Послушай же! В Картамары проходческую машину привезли, это ж рядом тут. Я давно про нее слыхал.

– Да ерунда, и слушать не хочу! – сердился Егор. – Зря только переводят народные деньги на всякое баловство. Какая машина, там порода рыхлая, там… А!

Махал рукой и прекращал разговор.

И когда появилось ощущение, что все хорошо, что вот-вот – и спустится счастье на воздушном шаре прямо в огород, между кустом крыжовника и грядкой со свежевысаженными помидорами, – грянуло.

Пыреевск ощутимо тряхнуло. Землетрясения здесь бывали редко – раз лет в двадцать, если не реже, и чаще ночью. А в этот раз – днем.

Шахту, в которой трудилась едва ли не треть всех городских мужиков, завалило. Связь не работала. Егор, как выяснилось, в момент катастрофы был наверху – вызвали по внутреннему телефону, какое-то начальство приехало. Завал пытались разбирать своими силами – но куда там, лопатами много не накопаешь, а техникой – опасно, можно совсем все обрушить. Помаленьку все же копошились, сменяя друг друга у завала, но пока продвинулись ненамного.

И, словно бы мало было проблем, пропал Витька. Нинка его везде обыскалась – и не нашла. В шахте его быть не могло, но по городу хватало обрушенных зданий, порванных водопроводов и газовых труб, морг и больница за половину дня заполнились до отказа.

Егор ходил бледный – но не потому, что чудом выжил, а потому что ощущал, что должен быть со своими, а он, словно по блату, нечестно как-то, оказался не у дел.

На фабрике было не лучше. Вновь лишившись родных мужчин, которых обрели, уже не надеясь, чудом – пусть и таким жутким, но ведь невольно, без вины – женщины как обезумели. День проторчали возле шахты, ждали и надеялись. На следующий день бригадирши почти силком заставили швей вернуться на фабрику – причем Любе сделать это было гораздо труднее, она сама бы осталась возле этой шахты, лишь бы только знать, верить, что жив ее брат. Работа не клеилась. Шитье валилось из рук. Вышивка на покрывалах выходила косо, строчка шла неровно, то у той, то у другой работницы не вовремя рвалась нить. Татьяна ходила между столами хмурая, качала головой. Ведь что ни говори – а заказчикам нет дела до их несчастий. Они ждут готовый товар, иначе не только не будет оплаты – не будет и новых заказов. А это сейчас – немыслимо. Наконец Татьяна не выдержала и попеняла одной из швей на некачественно выполненное изделие.

Но та взвилась, как ужаленная:

– А ты бы сумела? Ты бы смогла думать о работе, зная, что мужик твой там?

Татьяну как ударило. Она чувствовала, что так и случится и – вот оно. Упрекают ее. Ведь надо же кого-то упрекнуть.

– Мой муж был вместе с твоим в плену, и я, как вы все, не знала о нем ничего…

Но тут всех будто прорвало.

– Это тогда было, а то – сейчас! – кричал кто-то из дальнего конца цеха. Татьяна даже не видела – пелена застилала глаза. А в голове было звонко-звонко.

– Жертву надо принести, вот что! – вскричала Шура. Татьяна подумала, что ослышалась. Медленно повернулась и посмотрела девушке в ее заплаканные красные глаза – Шурин молодой муж, Андрей, тоже был там, под землей.

– Что ты говоришь… – произнесла Татьяна.

– Правильно! Она правильно говорит! – поддержал еще один голос, и Татьяна вздрогнула. – Надо накормить эту чертову машину – тогда все вернутся, мама! Надо отдать ей…

– Кого? – почти прошептала Татьяна побелевшими губами. – Кого ты хочешь отдать ей, доченька?

Нинка опустила голову.

– Да хоть… бабку, – произнесла она негромко, но в наступившей тишине ее услышали все.

Татьяна ахнула.

Бабка Надя уже три недели не ходила на фабрику, отлеживалась дома, в казарме. Старая стала. Ослабела. Все ждала приезда невестки с внуком – но та не торопилась. Степа был еще совсем малыш, а везти его нужно было через полстраны. Кроме того, у Дуси имелись свои родители – тоже немолодые, оставлять которых надолго она, видимо, не хотела. Женщины с фабрики заходили к бабке каждый день – принести что-нибудь из магазина, помочь приготовить еду, да и просто посидеть-поговорить, рассказать новости. Бабка ежедневно с удивительным упорством вставала с постели и пыталась что-то делать по дому, но силы ее таяли с каждым днем. Все понимали: бабка Надя долго не протянет. Нинка сама забегала много раз, прибраться и вынести мусор. И неизменно поднимала старухе настроение рассказами «про свою любовь», как по секрету докладывала потом бабка Надя Татьяне. А теперь вот Нинка предлагает…

Закрыв лицо ладонью, Татьяна опустилась на стул и так просидела до конца смены. Никто больше не заговаривал про жертву, женщины, как могли, старались работать. Хотя и прислушивались: не бежит ли кто с новостями. Но как только прозвенел звонок, извещая о конце рабочего дня – их как ветром сдуло. Вместе с Нинкой, которая хоть и не пошла к шахте, но явно не хотела оставаться наедине с матерью. Татьяна поспешно поднялась на ноги, торопясь догнать дочь, чтобы поговорить, чтобы не дать ей заразить других этим безумием. Шурка ляпнула сгоряча – и сама испугалась, Татьяна была уверена. Но Нинка… Нинка говорила всерьез. Она даже предложила самую подходящую жертву.

Швеи из второй смены уже занимали рабочие места, и в дверях Татьяна столкнулась с Любой. Та остановила ее жестом.

– А может – права твоя дочь? – начала она без всяких предисловия, без «здравствуй», даже. – Бабке ведь так и так умирать. А сколько человек спасется – подумай, Таня!

Слух уже просочился – поздно, поняла Татьяна. Теперь все зависит не от Нинки.

– Ты хочешь, чтобы я это решила? – не веря, переспросила она.

Люба ничего не ответила, но посмотрела очень выразительно.

Ночью Татьяна не спала. Егор тоже не спал, хотя рабочие, дежурившие у завала, и отправили его домой, потому что толку от его присутствия было немного. Лишь валился от усталости, проведя на ногах почти двое суток. Но сон не шел к нему – Егор сидел на кухне и курил, курил… и ждал.

А Нинка металась по кровати, то и дело принимаясь стонать и вскрикивать. В конце концов, Татьяна разбудила ее, и та села на постели, не понимая, где находится. Татьяна напоила ее водой и уложила снова, а утром, уходя на фабрику, не стала будить, надеясь, что дочь выспится и станет поспокойнее, а к тому времени, дай бог, появятся хорошие новости.

Но новостей все не было. А Нинка приперлась на фабрику к концу смены – бледная, страшная, с синими кругами под глазами.

– Мама, – сказала она хрипло. – Я больше так не могу, я искала его весь день. Я умру без него, ты это понимаешь?

– Ниночка, доченька, послушай! Так нельзя. – Татьяна прижала руки к груди. – Мы не можем…Баба Надя – она же…

– Она же умрет! – с ужасающей безнадежностью сказала дочь. – Месяц. Ну, может – два.

– Даже зная, что она умрет завтра, – глухо спросила Татьяна. – Ты готова своими руками положить ее в пасть машине?

– У тебя есть отец! – закричала Нинка. – У тебя есть твоя работа! Твоя фабрика! Твои швеи! Твои принципы! А у меня – только он! Только он! Он один!

И в этот момент Татьяна поняла: дочь она потеряла. Перед ней стоял незнакомый человек. Может быть, еще не совсем чужой, но почти.

А еще она поняла, что вечером – край, завтра утром – Егор тоже заговорит о жертве. Там, под землей, остались его однополчане, и даже не потерять – а быть с ними по разные стороны завала – выше его сил.

Это было даже хуже чем во время войны – Татьяна теряла близких, хотя они находились совсем рядом, и найти их после этого было совершенно невозможно.

Нинка не пошла домой – во дворе фабрики она дожидалась Шурочку и других баб со смены, чтобы говорить с ними.

Придя в казарму, Татьяна не могла найти себе места. Металась по комнате, бездумно переставляя вещи. Надо что-то сделать, понимала она. Если прямо сейчас что-то не сделать… Но что? Что?!

Уничтожить! Уничтожить пень! Дерево срубили лет пятьдесят назад – он должен быть достаточно трухлявым, чтобы легко сгореть. В подвале – склад, там все покрывала, кисточки для подушек, шторы, ждущие отправки к заказчику.

Не раздумывая больше ни секунды, Татьяна вырвала из тетрадки листок и написала: «Прости. Люблю. Береги Нинку». Если с ней все будет в порядке, она успеет вернуться домой раньше Егора и просто порвет ее. Если же нет… Но думать об этом не стоит. Надо сделать дело.

…Тем временем во дворе фабрики Нинка разговаривала с Любой, и бригадирша уверенно кивала на каждую ее фразу. Можно было не сомневаться – часы бабы Нади сочтены. Увлеченные разговором, женщины не заметили, как Татьяна проскользнула через проходную.

– Дудки, – тихо сказала она. – Не выйдет у вас!

Снова очутившись в здании, она поспешила раздобыть оба ключа от подвала – основной, с доски с крючками, и запасной, из сейфа. И сунула их в карман. Потом в цеховой курилке взяла громоздкую зажигалку, сделанную из патрона крупнокалиберного пулемета – ее подарил курящим бабам фабрики кто-то из вернувшихся с войны мужиков.

Войдя в подвал, Татьяна мгновение подумала, потом вставила ключ изнутри и повернула на полоборота, чтобы никто не смог войти за ней. Было немного страшно: а ну как она запаникует и не сможет открыть дверь, когда побежит из горящего подвала?

С другой стороны, если ее здесь застанут, план может пойти к черту, чего Татьяна допустить никак не могла.

Включив свет в подвале – тусклый, в котором едва видишь, и то глаза напрягаешь – она направилась в дальний угол, где хранился керосин – на случай, если отключат электричество. В войну такое случалось раз в две недели.

Подвал был длиннющий, в середине света не было вообще, а в дальнем конце имелся свой выключатель. Дойдя до середины, Татьяна ступала практически наощупь между ящиками с нераспроданными довоенными ночнушками и пуговицами старого образца – их привезли на фабрику чуть ли не целый железнодорожный вагон, но почти сразу же и отменили.

И вдруг она поняла, где именно находится пень. Вот же он: громадная деревянная платформа, круглая, шагов двадцать в диаметре. Татьяна всегда думала, что это специальное приспособление, на которое удобно ставить ящики – и с которого их легко взять.

Внезапно повеяло холодом. А в следующую секунду перед Татьяной, словно из-под земли, вырос человек. Татьяна сразу узнала его, и ощутила, как липкий, холодный ужас сдавливает грудь.

Это был капитан Рогожа – тот самый военный, убитый гладилкой.

– Испугалась? – ухмыльнулся военный, и голос его прозвучал глухо, будто из колодца. – Зачем ты здесь?

Татьяна и рада была бы ответить, да язык не слушался. Только сейчас она заметила – свет из начала коридора едва попадал сюда – что перед ней будто и не человек. Тело капитана казалось полупрозрачным, сквозь него можно было увидеть стоящие позади ящики.

– Чего смотришь? Помер я, знаю это верно. А тебе тут нечего делать! – проговорил он сурово.

Татьяне, наконец, удалось сглотнуть и произнести:

– Я пришла…

– Догадываюсь, зачем пришла! – перебил призрак капитана. – Да только не дело ты затеяла.

– Послушай! – перед лицом необходимости Татьяна собралась, став прежней, решительной и деловой, и поспешно заговорила, не давая призраку остановить ее. – Это дерево – зло! И станок – зло! Мы должны его уничтожить, чтобы больше не было смертей. Помоги мне – уничтожим его вместе, и ты сможешь упокоиться, не будешь неприкаянным, как теперь!

Капитан ухмыльнулся, но ничего не ответил. Татьяна решила было, что вот сейчас он согласится, но он лишь повел рукой куда-то в сторону, и тут же за его спиной возникла целая толпа.

Призраки.

Татьяна почувствовала, как подкашиваются ноги, и схватилась за стену.

За плечом капитана стоял сутулый мужик в рваной телогрейке и угрюмо щурился на Татьяну. «Гришка-алкаш», – внезапно вспомнила она. Он выглядел и вовсе бесплотным – кисель, а не человек. Но его настроение угадывалось безошибочно: он тоже был совершенно не рад визиту Татьяны. Позади Гришки высилась стена из плотного тумана – хотя нет, и в ней Татьяна угадала человеческие очертания. Это были и вовсе незнакомые, ранее погибшие. От них веяло чем-то древним, непознанным, недобрым.

– Уничтожить, говоришь? – переспросил капитан Рогожа, растягивая слова. – И как же?

Татьяна обрадовалась, видя, что призрак не противится ее решению.

– Сжечь! – уверенно сказала она. – Там и керосин есть.

Она указала в темный конец подвала.

Призрак ничего не ответил, только кивнул и отошел в сторону. Остальные тоже расступились.

Обогнув пень – вовсе не зловещий и не страшный, а скорее обыденный – Татьяна вышла к проходу между пустыми громадными ящиками. Где-то здесь были большие ворота, в которые загружали контейнеры – в военное время, когда привозили и увозили все громадными партиями, а заказчик был только один.

Татьяна, не мешкая, прошла в конец коридора, призраки за ней не последовали – остались ждать около пня. Нашарив выключатель на стене, в свете тусклой лампочки, забранной решеткой, Татьяна разглядела в углу канистры. Ухватив одну – ох и тяжелая! – поволокла назад, к пню.

Призраки не мешали ей – но и не помогали. Татьяна тронула дерево – оно не казалось гнилым, но выглядело достаточно сухим, чтобы хорошо гореть. Пока Татьяна поливала платформу керосином, призраки исчезли. «Ну и к лучшему», – подумала женщина.

Наконец, трудная часть работы была закончена. Оставалось последнее: чиркнуть зажигалкой.

Что Татьяна и проделала.

Синий огонек заплясал на кончике зажигалки. Татьяна быстро поднесла ее к пню – и сразу отпрянула. Пламя жарко вспыхнуло, побежало по краю платформы, пожирая древесину. Вскоре пень был целиком объят огнем.

– Ну вот и все, – с радостным облегчением произнесла Татьяна. – Поколдуй теперь, если сможешь!

Пламя загудело. Татьяна развернулась и быстрым шагом направилась к выходу.

Но возле двери ее ожидал сюрприз: дверь не отворялась. Татьяна толкала ее, дергала за ручку, стучала ногой – все тщетно. Она в отчаянии оглянулась на пламя, и ей показалось, что в огне мелькают лица тех, кто погиб.

Они смеялись над ней.

– Проклятое дерево, – прошептала Татьяна.

Из глаз брызнули слезы. Она продолжала трясти дверь, но та была закрыта намертво.

Татьяна вновь обернулась. Горел уже не только пень. Занялись стоящие рядом деревянные ящики. Вдобавок повалил дым.

«Если огонь и не доберется сюда, я задохнусь», – поняла Татьяна. Руки сделались ледяными, хотя в подвале становилось все жарче и жарче. Вновь потекли минуты напрасных усилий. Татьяна билась об эту дверь, словно птица, пойманная в силок, понимая про себя, что вот он – конец. Глупый, неотвратимый. Страшный.

Она уже теряла сознание, оседая на пол, когда снаружи раздались несколько энергичных ударов. После этого дверь чудесным образом распахнулась, и возникший в проеме Егор – ее родной, надежный, сильный Егор – подхватил ее на руки.

– Что ж ты удумала, дурочка, – бормотал он, таща ее наружу, на воздух, и радуясь про себя, что так вовремя заглянул домой и обнаружил записку.

… Татьяна открыла глаза, лежа на траве. Здание фабрики пылало, а вокруг стояли бабы из второй смены во главе с Любой. Егор был рядом, поддержал голову, помог сесть.

– Очнулась, Танюша? Обещай – никогда! Никогда без меня не лезть в пекло!

– Обещаю, – выговорила Татьяна и улыбнулась пересохшими губами.

А потом они шли вдвоем, держась за руки, домой.

Но ничего еще не кончилось. В ту минуту, когда Егор с Татьяной подходили к казарме, земля снова содрогнулась от сильного толчка. Егор моментально помрачнел и остановился.

– Вот оно, – зло и безнадежно сказал он. – Теперь все. Если в шахте кто и выжил в прошлый раз, теперь точно – все.

Не сговариваясь, они кинулись к шахте.

А навстречу им несли шахтеров, одного за другим – изможденных, грязных, но живых. Вот и Шуркин Андрей, и муж той ткачихи, с которой Татьяна ругалась из-за некачественной работы, и другие…

– Как?! – Татьяна прижала руки к груди. – Чудо…

– Не чудо! – грубо сказал один из мужиков. – Витьке спасибо. Он проходческую машину пригнал из Картамаров. Перед самым толчком успели пробиться сквозь породу, и по тонкому лазу почти всех вытащили.

– Почти?..

– Почти! – повторил мужик. – Четверо погибли. Твоей сменщицы брат, и еще ребята…

Татьяна не слышала уже. «Не чудо. Никакое не чудо», – повторяла она про себя.

Просто Витька пригнал машину. А это значит, к счастью, что и сам Витька тоже жив.

Егор заторопился вперед – помогать.

Татьяна едва успела осознать факт счастливого спасения шахтеров Витькой, как на нее налетела, словно вихрь, смеющаяся и плачущая одновременно Нинка. Схватила Татьяну за плечи, закружила.

– Мама, он нашелся, он живой, слышишь? Все хорошо!

– Пусти…

Сил радоваться не было. Татьяна тупо смотрела на дочь. Увидев взгляд матери, Нинка поспешно отцепилась.

Потом опустила голову.

– Мама, – тихо сказала она: – я ходила к бабе Наде. Татьяна напряглась.

– Я сказала ей… что была дурой, дурой! Что так нельзя! Я все понимаю, мама! – затараторила Нинка. – Понимаю! Но Витька, он… Я боялась за него, я так боялась!

Она наконец разрыдалась. Татьяна раскрыла объятья и прижала дочь к себе.

– Я все понимаю, девочка моя, – сказала она, целуя Нинку в висок.

Пень выгорел полностью – и сам он, и все его корни стали пеплом, рассыпающимся от малейшего прикосновения.

Завал в шахте разобрали – спаслось восемьдесят шесть человек из девяноста. Провели на площади собрание – покричали, сбросили пар, и разошлись. Шахтерская судьба такая – кто-то доживает до глубокой старости, а кто-то умирает в двадцать лет под завалом.

Вроде как все утряслось: но ночью Татьяне снились кошмары. Мамонтово дерево – огромное, невредимое – стояло посреди двора, протягивая ветки к ней, к Егору, к Нинке с Витькой, ко всем фабричным. Оно словно управляло ими с помощью своих ветвей – а все люди, будто безвольные куклы, двигали руками, головой, шагали с места на место, улыбаясь глупыми улыбками. И как будто не замечали опутывавших их веток. Татьяна вскрикивала и просыпалась. Егор успокаивал ее и говорит – мол, одолеем мы твое дерево, не тревожься. И таким он казался уверенным и уютным, что она успокаивалась и вновь засыпала.

* * *

Витька получил новенький трактор с ковшом-манипулятором. Вместе с двумя другими трактористами за ночь отрыли полторы сотни ямок на пепелище. И теперь на месте фабрики мужики сажали клены и липы.

Витька давал интервью местной газетке – о том, как спас людей из-под завала.

– Машина никогда не заменит шахтера! – с уверенностью заявлял Витька. – Но помочь – помочь может!

А на заднем плане полным ходом шла посадка деревьев. Один из мужиков достал из грузовика очередной саженец – и подивился незнакомой форме листьев. И не клен, вроде, и для липы крупноваты. Но значения не придал. Посадил в общий ряд, в лунку, прикопал землей. И тут же потянулся за следующим.

А в сотне шагов, на зеленой ветле, сидели две птицы с красным оголовьем – как те, которых в начале зимы вышивала Нинка на рукавах платья невесты.

«Будем готовиться к свадьбе», – подумал Витька. И широко улыбнулся.

♀ Десятый цветок

Алина внезапно почувствовала, как же холодно в квартире. Холод сквозил отовсюду, заполз под плед, сжал клещами голову.

С тех пор, как умер муж, холод поселился в доме навсегда. Но зимой он особенно хорошо чувствуется – к балкону подойти невозможно, рядом с ним – вечная мерзлота. Дочь и внук далеко – так далеко, что не приезжают по несколько лет.

Алина тяжело встала с дивана. Боль отозвалась в спине и во всех суставах. Передвигаться с каждым днем становилось все труднее. Она начинала забывать, как переставляются ноги.

Звук – долгий, прерывистый, нарушил тишину. Что это за звук? Знакомый… Алина напрягла сознание. Взгляд растерянно метался по комнате, нашел прямоугольник со светящимся экраном… Телефон. Конечно. Надо ответить. Пара с усилием сделанных шагов, и Алина смогла произнести:

– Слушаю…

– Бабуль! – бодрый молодой голос. – Я уж испугался. Мы прилетели, едем к тебе! Такие пробки, зараза, час проковыряемся, не меньше. Саньку везем, слышишь? Он большой стал, увидишь! Через час будем – чуть раньше даже…. Давай, связь пропадает…

Алина стояла с телефоном в руке, с недоумением глядя на экран. Что он сказал, этот парень? Они едут сюда? А кто – они? Должно быть, эти люди имеют к ней какое-то отношение, если вдруг решили приехать. И это имя – Санька, Санька… Так зовут… правнука?

Час. Ее внук сказал – час. Алина искала цифры на телефоне. Сколько же сейчас времени, сколько?

Глаза застлало пеленой. Стало трудно дышать. Миг – и Алина больше ничего не ощущала.

* * *

Если неделя не задалась – то она не задалась. А может быть, не задалась жизнь.

Алина возвращалась от метро домой – в съемную квартиру, которой скоро предстояло лишиться. Никита хоть и терпеливый, и все еще относится к ней по-дружески, но у него – семья, и все время нужны деньги. А в тещину «однушку» он хоть и пустил Алину за смешную плату – но не задаром же. Даже эту смешную надо отдавать вовремя, иначе ей окончательно перестанут доверять. Всего-то дел: закончить рисунок, отдать заказчику и получить свои копейки. Каждый день Алина старалась выкроить время, нужно было всего часа по три, не больше, за два захода – чтобы сесть и доделать. Но то ли судьба решила поиздеваться над ней, то ли Алина, разбалованная добрым отношением, окончательно разучилась планировать свою жизнь, – а заветные часы неизменно улетучивались до того, как их можно было использовать. Работа. Тренировки. Еще одна работа. Выступления. Общение в интернете – да, и общение! От этого тоже нельзя было отказаться, иначе сойдешь с ума от одиночества среди людей. Но в сети она сидит, в основном, в дороге, в метро. Там все равно не очень-то удобно рисовать, особенно в час пик. Так что не надо считать ее совсем никудышней. И только потрепавшись с френдами, такими же неприкаянными, как она, можно чувствовать себя относительно человеком. Никита давно на нее не смотрит, вернулся к семье. Вспомнил о долге. О долге, ха-ха-ха!

Просто Алина ему надоела.

Но надоела или нет – квартиру он ей сдает и уже три лишних недели ждет оговоренную сумму.

Алина шла, стараясь не наступать в лужи. Сейчас слякоть, ночью ударит мороз, надо бы купить зимние сапоги вместо этих ботиночек – но когда? Когда…

– Девушка! Не подскажете, как проехать на Пражскую?

Алина повернула голову. Серая убитая «Мазда». Водитель – совсем мальчишка на вид.

– Вы правильно едете. Вон, впереди перекресток – это и будет Пражская.

– А вам далеко? – не отставал водитель. – Мне кажется, вы очень спешите. Садитесь, подкину.

Алина усмехнулась. «98» – местный номер. И неужели у него нет навигатора? Банальное знакомство.

– Спасибо, я уже пришла.

Это было правдой. Вон он, дом Никитиной тещи, красная многоэтажка.

Водитель газанул, «Мазда» умчалась вперед. Алина вздохнула с облегчением.

Оказалось: рано. Незнакомец всего лишь выбрал подходящее место для парковки – во дворе Алининого, точнее, тещинского, дома. И теперь с улыбкой возвращался обратно. Черная куртка, черные джинсы, спортивные ботинки на толстой подошве. А сам – похож на сверчка или богомола, такой же угловатый. Волосы густые, совсем светлые, и голубые глаза. Улыбка ничего, приятная. Но важно другое: ему от силы шестнадцать! Подросток. Как же он ездит по городу? Не боится?

– Девушка, – он подошел совсем близко. – Скажите, как вас зовут?

– Сколько тебе лет?! – вырвалось у Алины.

Парень усмехнулся:

– Какая разница? Ну пусть будет – восемнадцать.

Восемнадцать! А ей через полгода – тридцать! Парень младше ее на…

Алина чуть не поперхнулась.

Он загородил дорогу.

– Дай пройти! – возмутилась Алина.

Ну и нахал! И прицепился же.

– У меня есть то, что тебе нужно, – без предисловий объявил парень.

– И что же мне нужно? – с насмешкой спросила Алина.

Ну конечно! Сейчас он начнет рассказывать, какой он замечательный партнер. Такое уже было пару раз – молодежь не меняется. А у Алины, видимо, на лице написано: «Одинокая брошенная тетка».

– Тебе нужно время. И сейчас ты его теряешь. Но не бойся: я все возмещу, если пойдешь со мной. Мне тоже кое-что нужно: немного твоего внимания и любви. Все банально и честно. Так как тебя зовут?

– Алина, – машинально ответила она, не ожидав такого подхода.

«Любви!» Сказал, тоже.

Парень коротко кивнул:

– Кирилл. Я работаю в темпоральном сервисе. Подрабатываю курьером.

Алина вздрогнула и взглянула на мальчишку – ну ведь мальчишка же! – внимательнее. А глаза-то умные. И не юные совсем.

– Машина – папина?

– Угу. Успел разбить – отдал сыночку, – без улыбки произнес Кирилл. – Идем ко мне, я живу в этой же «башне». Алина.

Они пошли рядом. Алина говорила себе, что ей в любом случае нужно туда же, домой, там один вход, одно крыльцо, одна и та же консьержка, одни лифты…

– Тебе какой? – спросила Алина, нажимая свою кнопку.

– Последний.

Лифт тронулся. Алина продолжала разглядывать мальчишку, так неожиданно возникшего в ее жизни. Слишком молодой. Слишком! Но в нем есть что-то завораживающее. Невозможно оторваться, отвести взгляд. Чем он так цепляет?

Темпоральный курьер – не бог весть какая редкость. Но этот сервис безумно дорог. Во всяком случае, для нее.

– Чем ты можешь помочь? – прямо спросила она. – У меня нет таких денег. Только не говори, что ты готов достать для меня чистое время за бесплатно.

Кирилл взглянул на Алину так, что она невольно поежилась.

– Чистого – нет. Есть отказное. Некондиция.

– Как это? – прошептала Алина.

– Время, которое не забрали заказчики, по тем или иным причинам. Теперь оно ничье.

– Разве его не продают другим клиентам?

– За него уже заплатили. Мы возвращаем только половину суммы. К тому же, как я уже сказал, – оно считается некондицией. Другим может просто не подойти.

– А мне? – нахмурилась Алина.

В этот момент лифт остановился. Двери открылись.

– А ты ничего не теряешь.

Они вышли на площадку двадцать пятого этажа. Кирилл жил в точно такой же «однушке» – студии, только вот мебели внутри почти не было. Стол, два стула и тахта, крошечный посудный шкафчик. Все. Ни гардероба, ни телевизора.

– Ты точно здесь живешь? – усомнилась Алина.

– Живу. Садись.

Алина, не раздеваясь – в прихожей не было даже крючка, чтобы повесить пальто – присела на край тахты. Мысль «Что я тут делаю? Зачем?» – не покидала. Но при этом она, не отрываясь, смотрела в спину Кириллу, который, даже не сняв куртку, наливал из кофеварки кофе в две чашки. Создавалось ощущение, что они оба страшно торопятся, летя прямиком в бездну… чего? Отношений? Или все это какой-то фарс?

Кирилл подошел с двумя чашками, одну отдал Алине, сел рядом. Он не спрашивал, как делают обычно: пьет ли она с молоком, с сахаром, с корицей – пьет ли она кофе вообще. Но сделал так, как она любит: крепкий, разбавленный холодной водой. А может, Алине только казалось, что она это любит?

– Я дам тебе темпомер, в нем три часа. Включать можно в любое время – ты просто очутишься во временном кармане. Включишь в пять – выключится в пять ноль одну. Три часа будут твои. Вот только на паузу поставить нельзя – если включила, время будет идти, пока не кончится.

Кирилл поставил пустую чашку на пол и вынул из кармана какую-то штуку, по виду напоминающую секундомер. Оранжевые цифры, черный фон. Единственная кнопка. Алина поспешно допила кофе. Чашка отправилась следом за первой.

– Здесь три часа – повторил Кирилл. – Нажмешь кнопку – и все.

Взяв Алину за руку, он вложил ей в ладонь темпомер. При этом его лицо оставалось совершенно бесстрастным. Потекли секунды. Алина смотрела – и ждала, что дальше.

– Если хочешь – ты можешь сейчас уйти. Занесешь прибор завтра, я дома после восьми.

«Он странный, – думала Алина. – Он не такой, каким хочет казаться».

Кирилл пугал ее. Но – и притягивал.

«Цейтнот. Цейтнот. Цейтнот» – стучало в висках. «Одиночество. Одиночество. Одиночество», – вторило сердце.

– А если, – она прищурилась, – не хочу?

Кирилл положил руку на ее колено.

* * *

Лифт уносил Алину на ее этаж, в руке она держала темпомер.

«Это время – чужое, – сказал на прощание Кирилл. – Ты поймешь».

Дома она быстро разделась и помыла руки. Можно не готовить ужин – Кирилл накормил ее бутербродами. Чудесный мальчик. Во всех отношениях чудесный мальчик. И зачем ему она? Конечно, она выглядит потрясающе, но все-таки… Все-таки…

Побыстрее сесть за стол, разложить бумагу – дома можно рисовать и на бумаге, – взять карандаш, включить темпомер…

…Сын задерживался в школе. Классная опять недовольна: уснул на уроке. Огромная нагрузка. Таблетки не помогают, вот-вот начнется обострение, и тогда снова таскать его по врачам.

Первые штрихи легли на лист аккуратно, без нажима. Нежные линии, приглушенные тени.

…Дочка стала воображать себя умнее всех. С ней не считается. С отцом кое-как ладит, но больше в пику матери. Отказывается носить форму. Не хочет заниматься с репетиторами: ей ничего не нравится.

Цветок близился к завершению. Лилия. Нужен комплект из десяти – для детского гарнитура, заказчик – мебельщик.

…Мелкая опять болеет. Кашель и сопли. В доме все закупорено. Откуда сквозняки, непонятно. Свекровь – врач, скажет, что Алина снова «прозевала» ребенка. А ведь уже четвертый – пора бы научиться.

Следующий цветок пошел легче. Калла, для столика. Оттопыренный лепесток, величавость.

…Только младший сын не огорчает. Единственное утешение. А муж…муж… Он опять перестал разговаривать. Только читает свои непонятные книжки. Или занимается детьми, если чувствует, что должен. Но как же она? Он сказал, что она толстая. И это время так нужно – на себя, на массаж, потому что болит спина, на тренажерный зал, потому что после родов совсем пропала талия, на косметолога, потому что страшно смотреть в зеркало…

Алина закончила наброски еще двух цветков – гвоздики и гиацинта. Стряхнула кисточкой крошки от ластика.

Надо готовить ужин, сейчас вернется с работы муж. Ему все равно, что она тоже работает. Он будет недоволен.

Она встала и пошла на кухню. Включила чайник, открыла холодильник. Шаря взглядом на полках в поисках детского питании и недоумевая, как оно могло так быстро закончиться, наткнулась на протеиновые батончики с брусникой. Что это? На что это куплено, они же, наверное, дорогие, кто у них в семье это ест?..

Алина вздрогнула. Закрыла холодильник.

Батончики она купила сама, для себя.

Четверых детей, мужа-нелюдима и свекрови-врача у нее нет. Что за вздор, откуда это?

Она опустилась на табуретку, взглянула на встроенные в дверцу шкафчика электронные часы.

Двадцать один ноль шесть. Прошла одна минута, как она села рисовать.

Она бегом вернулась в комнату – эскизы цветов были на месте. Но при этом Алина чувствовала себя так, будто прожила эти три часа многодетной матерью. Ничего не забылось. Видение лишь отодвинулось чуть-чуть, но левую грудь все еще покалывало, как будто ее недавно сосал ребенок.

«Этой женщине очень нужно было время и очень нужны деньги. Почему она не забрала его?»

Алина прошла в ванную, приняла душ, почистила зубы, расчесала свои длинные волосы. Вернувшись в спальню, упала на кровать и забылась тяжелым сном.

Утром поехала на работу. Метро – офис – тренировка – еще один офис – метро – дом. Целый день ее не покидала мысль: «А как там дети?» И только к вечеру отпустило. Если так дальше пойдет…

Но ведь четыре из десяти рисунков сделаны. Еще один раз – только один! – и она получит гонорар. Заплатит за квартиру. Помирится с Никитой.

Или – не помирится.

В двадцать-двадцать семь она входила в квартиру Кирилла.

– Послушай, – начала она с порога. – Эта женщина, она…

– Какая женщина?

Кирилл забрал у Алины темпомер и закрыл ей рот поцелуем. С трудом оторвавшись через некоторое время и поняв, что они даже не заперли входную дверь, Алина сделала это и вновь спросила о женщине.

– Она откладывала по чуть-чуть из своей зарплаты, мечтала потратить время на себя, чтобы понравиться мужу. Но муж узнал и высмеял ее. Сказал, что она тратит деньги на ерунду, и велел забрать их.

– Но вы же возвращаете только часть!

– Половину. Его это устроило. Как твои дела?

– Хорошо. Но мне нужно еще времени. Столько же! У тебя есть?

Кирилл ничего не сказал. Подошел к кухонному шкафчику и вернулся с другим темпомером: красные цифры на черном корпусе. И так же одна кнопка.

– Здесь два часа. Успеешь?

– Не факт, – покачала головой Алина.

– Там посмотрим. Иди сюда!

Она стояла в лифте, глядя на темпомер. Кирилл великолепен. Ему не может быть восемнадцать – никак.

«Второй раз будет сложнее», – сказал Кирилл. Куда уж сложнее! Она и от первого раза с трудом отошла. Но что делать? Если урывать время из сна, завтра она будет как вареная.

Вновь стол, белые листы, карандаш и ластик, рядом темпомер, нажать на кнопку… Пуск!

Кровь. Брыжейка. Фарабефы. Сосуд нетипично расположен. Ничего не видно из-за вздутого кишечника. Ножка желчного пузыря. Сестра, подержите зажим, мне надо зарисовать…

Алина кидается к подоконнику, в перчатках неудобно, но снимать нельзя – стерильность… Красным по белому – тюльпан, мазками. Он для спинки кровати.

– Доктор вернитесь, пора шить!

Пора шить. Обратная последовательность: сосуд, брыжейка, мышца, фасция, подкожная клетчатка. Оставить дренаж. Кожа – другая игла, кетгут поменять на шелк.

– Первый ассистент, дальше вы.

Ассистент шьет. Вернуться к подоконнику, снять перчатки. Роза. Ландыш. Гладиолус. Как красиво, как точно. Алина собой довольна.

– Доктор, у нас фибрилляция!

Это не мое дело. На это есть анестезиолог. Однако: как неприятно, все усилия – прахом…

Алина вынырнула в реальность рывком. Четыре рисунка, четыре цветка – перед ней. Один из них – красным.

Она набрала номер Кирилла – перед расставанием обменялись.

– Почему эта женщина, хирург, не взяла свое время?

– Это не женщина, а мужчина. Ему нужно было два часа, потому что он боялся не успеть сделать важную операцию.

– Он обошелся так?

– Нет, – спокойно ответил Кирилл. – Он умер. У него был рак.

– Зачем ты дал мне такое время? – закричала Алина.

– Ты ни о чем не спрашивала. Ты сказала, что тебе нужно еще три часа. Другого не было.

– А… на мне это не отразится?

– Его болезнь? – понял Кирилл. – Нет. Спокойной ночи.

Он нажал отбой.

Алина бросила телефон, уселась на кровать и обхватила руками голову.

Она пользуется чужим временем – тем, которое уже не нужно заказчикам, или они не могут им воспользоваться. Ничего преступного. Почему же ей так мерзко сейчас?

Она просидела еще некоторое время – потом уснула. Утром встала вовремя и поехала на работу.

Оставалось еще два цветка.

Пережитое никуда не ушло. Целый день Алина беспокоилась за детей, за мужа и за своих пациентов. Им всем не хватало ее внимания, участия, любви – всего.

Она танцевала всю вторую половину дня, непрерывно вздыхая о том, что младший сын ушел в школу в резиновых сапогах, вместо того чтобы надеть унтики. У Тимофеевой из четырнадцатой загноился шов, а Брыкалов, из восьмой, оказывается, не переносит миорелаксанты, и почему жена сообщила об этом в последний момент…

Совершенно вымотанная, физически и морально, Алина входила вечером в парадную с одной мыслью: не общаться больше с Кириллом. И в этот момент позвонил Никита.

– Ты можешь, конечно, тянуть и дальше, – начал он, не поздоровавшись, – но знай, что кредит моего доверия исчерпан. И я вынужден…

– Завтра! – рявкнула Алина. – Завтра деньги будут!

Чувствуя себя выжатым лимоном, она вошла в лифт и поднялась на двадцать пятый этаж.

Кирилл открыл дверь.

– Мне нужен час, – почти прорычала Алина. – Последний час! У тебя есть?

– Последний – есть, – невозмутимо ответил Кирилл, и тут же, как будто готовился, протянул ей темпомер. Черные цифры едва виднелись на черном фоне.

– Ты не в форме сегодня, иди домой. Прибор вернешь завтра.

И он закрыл дверь перед самым носом Алины.

Она стояла и хлопала глазами. Вот так? Не поговорить, не выслушать, не напоить кофе? Даже не дать войти, не снять напряжение?

Тупо простояв еще около минуты, она поняла, что безвозвратно теряет время и вернулась в лифт.

Дома она машинально сняла пальто и ботинки, села за стол, положив рядом темпомер. Бумага, карандаш.

Орхидея. Королева цветов, одна из самых красивых – она, а не роза. Но как же Алина их ненавидела! Орхидеи дарил ей бывший жених, когда делал предложение. И в тот вечер, когда они так ужасно, навсегда, рассорились, орхидея стояла в вазе и пахла невыносимо, незабываемо, до сих пор при одном воспоминании об этом запахе и о том вечере начинает болеть голова…

Но рисунок хорош. Орхидея восхитительно будет смотреться на детском комодике.

И последний – нарцисс. Их дарил Никита, в мае. Говорил, что это она, Алина, похожа на нарцисс. Неправда!

Она закончила рисунок и взглянула на часы. Прошла не минута, а… пятьдесят четыре, почти час!

Ах, да, она ведь совсем забыла включить темпомер… Но ее воспоминания были такими живыми, что не отпускали до сих пор, как и в предыдущие разы.

Алина взяла прибор в руки. Черные цифры на черном.

А кнопки-то и нет! Выходит, его нельзя было включить?

Организм требовал немедленного сна, и Алина, даже не заходя в душ, упала на кровать.

Она сделала все это утром: зарядка, душ, прическа, макияж… Съездила к мебельщику и получила деньги. Клиент остался доволен, хотел дать ей новый заказ – но она не взяла.

В обеденный перерыв заскочила к Никите отдать деньги и объявить, что оставляет квартиру.

– Почему? Ты можешь жить там и дальше, – не глядя на Алину, пробормотал он.

– Зачем? – спросила она и, не дожидаясь ответа, вышла.

Она вернулась ровно в восемь. Кирилл уже был дома. На миг Алине показалось, что он все время был здесь, никуда не отлучался.

– Что это? – спросила она про черный темпомер, как только дверь открылась.

– Заходи! – сказал Кирилл, пропуская ее в прихожую.

Они прошли в комнату.

– Это плацебо. Пустышка. Но работает.

– Ты знал, что я смогу обойтись без дополнительного времени? Ты знал, что у меня получится? – Алина обрадовано распахнула глаза.

– Не совсем.

Кирилл вновь, как в первый раз, отвернулся, чтобы налить кофе – ей и себе.

– Ты не обошлась, – сказал он, отдавая ей чашку. – Ты взяла время у себя. Свой последний час.

– Взяла у себя?

– Ты же просила последний час? Последний час твоей жизни ты израсходовала вчера.

Алина поперхнулась, пролив кофе на светлое пальто.

– Я что, умру? – вскочила.

– Да нет, ты не поняла, – спокойно произнес Кирилл. – Ты просто прожила вчера тот час, который еще не настал – и все. Взяла его с помощью этой штуки.

– Но тогда… Время не должно было идти! – возразила Алина. – Если я воспользовалась часом, который еще не настал, вчерашний, текущий час не должен был тратиться!

– С какой стати? – пожал плечами Кирилл. – Темпоральные услуги дороги. Ты расплачиваешься деньгами – или временем. Теперь твой непрожитый час – здесь, и он достанется кому-то другому.

Алина как будто увидела: холод в квартире. Телефонный звонок внука. То, чего еще не было – но может быть.

– Я что… не дождалась их? Я зря потратила час? Просто так!

– Разве ты не получила пять часов чужого времени? – холодно возразил Кирилл. – Расплатиться всего лишь часом – не так уж и дорого. Обычно отдают больше. Но ты мне понравилась. Потрясающе выглядишь для неполного тридцатника. Продолжай тренировки.

Он отвернулся и закурил – впервые.

Алина нашла взглядом темпомер. На черном корпусе явственно проступала кнопка.

– Ты что… дьявол? – внезапно осипшим голосом спросила Алина.

Кирилл неуловимым жестом спрятал темпомер.

– Я всего лишь темпоральный курьер, – ответил он, оборачиваясь. Дым кольцами взлетел к потолку. – Дьявол – в людях.

5

Взрослая жизнь

ПЛЯСКА СВЯТОГО ВИТТА

Нередко реальность взрослой жизни – это попытки сделать все правильно, выглядящие со стороны глупо. Эти попытки напоминают пляску святого Витта: беспорядочные движения, вызванные болезнью, отдаленно напоминающие танец.

♂ Последний ковчег нах зюйд

В приемной было безумно душно – электричество отключили еще с вечера, кондиционеры не работали.

На месте секретарши сидел майор Лазарев. С ним мы пересекались пару раз даже не в прошлой, в позапрошлой еще моей жизни, когда я был обычным «важняком».

– Ленька, сукин сын, – заорал майор на весь кабинет и полез ко мне навстречу. Бледные, потные и нервные куклы, в которых с трудом узнавались люди, неохотно расступались под его могучим нажимом. – Только не говори мне, что тебе не досталось билетика!

Мы обнялись – крепко, по-мужски коротко. Я улыбнулся – может, и не все так плохо?

– Серега, мне бы к Петрову, на пару минут.

– Не получится, извиняй, брат. Петров улетел на «Ковчег» еще позавчера, оставил Гонидзе. Гонидзе улетел вчера, оставил вместо себя Сечкина. Сечкин свалил утром, оставил вместо себя Крамарова, а у него должность маленькая, ему самому зеленой карты не положено – он-то никуда не денется. Так что если вопрос по билетикам, то должен тебя разочаровать, бананьев нема и не предвидится.

– А эти чего ждут? – я удивленно обвел рукой окружающих. Они отворачивались, делая вид, что я говорю не про них.

– Сам не понимаю, я им все уже раз сто сказал. Ждут, надеются и верят, – Лазарев жизнерадостно хохотнул. – Так ты за билетиком?

– Хрен с ним, с билетиком, я все понял. Ты сам когда на небо?

– А никогда. Гонидзе, сволочь, выдал мне только один – что я, жену и детей оставлю, что ли? Отдал карту младшему, пусть летит – ему еще жить и жить.

Мы попрощались и разошлись. Он – к секретарскому столу, я – на выход, через живую колышущуюся массу, которой уже сто раз было сказано: билетов нет и не будет.

– Ну что? – Нина нервно сжимала в руках сумку. За ней стояли в ряд четверо красавиц – Настя, Ленка, Женька и старшая, дуреха Лорка, из-за которой все так и случилось.

– В Пулково нет карт, я поеду в Касымово, мужики договорились, а вы летите сейчас.

Они ни на миг не усомнились в моих словах. Еще бы – всю жизнь верить, а сейчас ни с того ни с сего перестать?

– Пап, прости… – запоздало затянула Лора. – Если бы я осталась в Москве, у тебя бы не было проблем…

– Все, девчонки, прощаемся. Дайте карты, проверю.

На светло-салатных пластиковых карточках двадцать минут назад я вывел их имена – до этого билеты были анонимными, а теперь стали личными.

– Лень, береги себя, ты нам нужен, – Нина морщилась, чтобы не заплакать. – Ты мне нужен, слышишь? Я тебе сына рожу, вот клянусь, на этот раз точно сына, девочки, зажмите ушки – Леня, сукин сын, если ты не выберешься, я тебя на части разорву!

– Да выберусь, впервой, что ли? – я криво улыбнулся, потом обнял всех своих девчонок разом, развернулся и побежал, скрывая наворачивающиеся слезы.

Сдерживался несколько минут, пока бежал до своего внедорожника, а сев в машину, понял, что уже не хочу плакать. У меня была цель – Пушкин, там на аэродроме сидел Саня Левковец, насколько я знаю, старый еврей уйдет с корабля последним, переправив вначале всех своих – причем не престарелую тетю Рахиль с гигантским семейством, а ребят из «Бурана» и «Стрелы».

«УАЗ» шел по полю ровно, только поскрипывал чем-то неустановленным – впрочем, скрип на ходовые качества не влиял. Московское шоссе стояло намертво. Я свернул левее, прошел под трассой по рельсам переезда и помчал по путям – здесь пока пробки не было, хотя кто знает, что будет через пару часов?

Разминулся с отчаянно гудящим одиноким локомотивом, съехав по крутому откосу, дальше следовал вдоль ж/д.

На аэродром через новенькое, еще в лесах, здание аэропорта не полез – там и так скопилось несколько сотен желающих. Взял рюкзак с разрешенными десятью килограммами вещей, перемахнул через забор, мелькнул корочками перед очумевшим срочником, пробежал сотню метров до будки, в которой окопался Левковец.

Он сидел за раскладным столиком в гордом одиночестве, под столом – полуметровая старинная рация, на вешалке – китель, фуражка и короткий парик из собственных волос. Перед операцией по удалению опухоли, испуганный возможным увеличением плеши, он заказал его, а потом взял и не облысел.

– Леонид Воропаев, личный спасатель господина президента! Какими судьбами?

– Врут, все врут, – скороговоркой ответил я. – Нынешнего президента я даже не спасал, да и по прошлому дели на два, не ошибешься.

– И в Смольном террористов не ловил? И на Красной площади беснующуюся толпу голыми руками не останавливал?

– В Смольном – каюсь, а у мавзолея со мной была рота ОМОНа, там только совсем глупый не справился бы. Я не об этом, Саня. Нет лишнего билетика?

Левковец помрачнел.

– Ты же понимаешь, каждая карта – минус человек из списка. Тебе на кого?

– На себя. Своих всех отправил уже, – я с надеждой посмотрел на полковника.

– Для себя, говоришь… – Он поскреб ногтями подбородок. – А что, выгрызем. Ты-то нас потом еще раз десять спасешь, так что в убытке не останемся. Только объясни, как ты оказался без карты? В какую бы опалу ты не попал, ни за что не поверю, чтобы министр внутренних дел забыл тебя после событий в двенадцатом году. Он, конечно, сука, но в неблагодарности замечен не был.

Внезапно на столе включился гроб рации и залопотал то ли на французском, то ли на итальянском. Полковник приложил аппарат ладонью, и тот выключился.

– Была карта, министр не забыл. Лорка, старшая моя, получила приписку к Внуково, а ее пацан вроде как остаться должен был, сам понимаешь – улетает один из десяти в лучшем случае. Он ей устроил ссору, крики, угрожал самоубийством. А она достала карту и шлеп перед ним на стол. Мол, на, лети, тряпка, а я останусь. Он, не будь дурак, забрал и свалил. А Лорка позвонила матери, мать вызвала ее домой, а дома я отдал ей свой пропуск. Есть неясности?

– Нету неясностей, товарищ подполковник, кроме того, как у такого умницы такая тупая дочь выросла? На истерику она должна была дать ему пощечину и потребовать, чтобы пацан организовал ей и себе личный транспорт до «Ковчега», и если он не побежит тут же суетиться, выгнать его к чертовой матери!

Левковец нажал на рации пару мест, открылась дверца. Я заглянул – там лежало полтора десятка зеленоватых пластиковых карт.

– Все, недолго уже осталось, раздам последние тем, кто успеет, и тоже свалю. Моя уже наверняка весь «Ковчег» достала криками «где мой Лева???». Бери, и чтобы я тебя на этой планете больше не видел!

– Есть, господин полковник, разрешите выполнять?

– Выполняйте!

Не прощаясь, я рванул в сторону аэробусов. Корочки службы охраны президента вместе с зеленой картой совершили чудо – через четыре линии оцепления я прошел за десять минут.

И, уже стоя перед тушей челнока, вдруг ощутил знакомый укол. Что-то было не так, где-то крылся подвох. Я отодвинул сержанта внутренних войск, прошел под брюхо самолета и внимательно осмотрелся.

Ощупал глазами одно шасси, другое, заглянул вверх и, пристально изучив сочетание теней, обнаружил там забравшегося в техническую полость «зайца».

– Вылезай. – Девушка посмотрела на меня кроличьими глазами и помотала головой. – Вылезай, все равно замерзнешь и умрешь раньше, чем у тебя даже кислород кончится.

Со слезами девушка отстегнулась – на ней было что-то вроде альпинистского снаряжения – и вывалилась мне в руки.

– Эй, что это там? – заорал сбоку сержант. – Черт, откуда только взялась!

Уже поймав девчонку, я вдруг осознал, что она беременна – симпатичное плотное пузико, почти не видимое визуально, хорошо прощупывалось сквозь тинсулейтовую куртку.

– Тихо, сержант, не нервничай. – Я достал свой билет. – Вот ее пропуск, она полетит вместо меня.

– Но господин полковник… А, ладно, ваше дело. Но вас я без пропуска все равно не пущу.

– Спасибо, – шепнула девушка. Она еле шла – видимо, давно висела, и ноги успели затечь в неудобном положении.

– Сержант, помоги девушке.

И пошел назад, не оглядываясь. В обратную сторону никто не проверял, я спокойно добрался до стены, на глазах у десятка улыбающихся срочников натянул перчатки с обрезанными пальцами, подпрыгнул у забора, подтянулся и перемахнул на другую сторону.

Оставался еще шанс улететь через Касымово – оттуда вывозили ученых с семьями, а заведовал всем генерал Семак. С ним у меня возникали в свое время конфликты, зато среди его подчиненных на полковничьих должностях числились мои бывшие сослуживцы – Стас, Тенгиз, Марк, Сашка.

Ехать через весь Петербург на «УАЗе» было наверняка дольше, чем идти пешком.

– Велосипед, полкарты за велосипед! – пробормотал я и ленивой рысью побежал вдоль забора. Вокруг было много запаркованных машин – неделю назад их собирали эвакуаторы – все равно хозяева не вернутся, но сейчас и штрафстоянки забились, а оставшимся властям плевать.

За сорок минут поисков я обнаружил около тысячи явно брошенных машин, некоторые из них хозяева оставили прямо на проезде, и потом их просто сдвигали то ли трактором, то ли танком, расчищая подъезд к аэропорту.

Велосипедов не было. И когда я уже решил идти пешком – за последние сутки эвакуации точно прорвусь, не привыкать, – мне повезло. Я увидел прислоненный к стене, прикованный тросовым замком к решетке ливневки мопед.

Судя по запыленности, ничей, ну или просто им редко пользовались – с учетом того, что через два дня человеческую цивилизацию сотрут с лица земли, это было практически одно и то же.

Замок открылся с помощью сложенной полукругом полоски от пластиковой карты, вытащить пару проводов и завести мотор оказалось вопросом пары секунд. Взломав сидушку, я обнаружил там запасной комплект ключей.

Бензина в бензобаке осталось не больше пары литров, поэтому я слил топливо из ближайшего жигуленка – древней, как моя жизнь, «Приоры».

– Мужик, че делаешь? – поинтересовался из-за забора срочник, ненавязчиво ведя в мою сторону тупым рылом автомата.

– Я подполковник Воропаев, слышал про такого? Выполняю спецзадание.

– Слышал, конечно, – срочник пригляделся и узнал меня. – Без формы хуже выглядите. И это, если бензин нужен, могу авиационного плеснуть, зверская штука.

– Нет, спасибо, – все-таки расхлебались пацаны. Никакой дисциплины, но и их понять можно – я видел приказ, в нем четко говорилось: не предупреждать личный состав о том, что их не будут вывозить на «Ковчег». Кто-то еще верит, остальные на грани дезертирства и даже бунта.

«Хонда Такт» резво наматывала километры по обочинам – забитые военной и гражданской техникой дороги стояли повсеместно. Поехал через Шушары и тут же пожалел – слишком плотный ряд машин, по узкой обочине иногда приходилось вести мопед, а порой даже поднимать над головой, борясь с головокружением, – все же не пацан уже, тридцать восемь на днях исполнилось.

Машины вокруг были пусты, у многих выломаны стекла и открыты багажники. То тут, то там мелькали мародеры – кулаки у меня сжимались и тут же отпускало: пусть их, никому уже не нужно, ну жили как подонки и умрут как крысы, воруя. Что сделаешь?

Выбравшись на Витебский, я решил ехать через город. На кольцевой можно попасть в такой капкан, из которого дорога будет только назад, а по городу, хоть из него и вывели вчера войска, оставив на разграбление толпе, пробраться можно.

Едва отъехав, я обогнал стайку велосипедистов с пустыми рюкзаками – из области прут, за халявой. Ну-ну, ребятки, счастья вам, если думаете, что питерцы ждут самых умных провинциалов с распростертыми объятиями. Я еще помнил свое пацанство и лихие девяностые.

То здесь, то там из окон многоэтажек вываливались клубы пламени. Народ пьет, гуляет, дебоширит, выясняет отношения – власти нет, пожарные по домам сидят.

Сразу за Типанова на девятиэтажке виднелось свежее граффити: «Пришельцы – мудаги, Президент – казел». Внизу, по первому этажу, мужик интеллигентного вида, воровато оборачиваясь, заштриховывал уже набросанную непрофессионально надпись «+ СТО-пяццот».

Ближе к Обводному каналу пришлось сбросить скорость – здесь уже ходили толпы, кто-то переворачивал и поджигал машины, кто-то дрался, компания подвыпивших подростков горланила смутно знакомое «Дойчей зольдатен унд унтерофицирен».

– Мужик, куда прешь, выпей с нами, – крикнула мне девушка из раскрытого окна на перекрестке с Разъезжей. – У нас восемь ящиков мартини и только двое парней, причем оба в хлам!

– Спасибо, девочки, у меня дела.

– Какие могут быть дела за пару дней до конца света?

Доехав до Литейного моста, я обнаружил его разведенным. Троицкий и Дворцовый также торчали вверх.

– Мужик, литр вискаря – и ты на другом берегу, – вкрадчиво предложили мне снизу. Кинув туда взгляд, я увидел флотилию из полутора десятка лодок и катер.

– А вместе со скутером сколько?

– Не, тут я пас. У меня резиновая рыбацкая, не рискну.

Владелец катера, голубоглазый блондин с брезгливым лицом, запросил ящик крепкого спиртного или что-нибудь аналогичное по ценности. Ничего подобного у меня не было – отдавать личные вещи из рюкзака или табельный «Смирнов» я не собирался.

Потеряв ко мне интерес, владельцы плавсредств атаковали следующего прохожего, а я решил ехать к тоннелю на Васильевский остров.

– Стой! – Босоногий пацан нагнал меня. – Есть плот, он точно выдержит и тебя, и скутер. Переправимся в лучшем виде! Согласен?

– А плата?

– Мне из города надо свалить, в сторону Выборга. Подвезешь. Ну, по-честному ведь, ты – меня, я – тебя.

Я оглядел пацана – лет тринадцать, худой, ноги исцарапанные, на ухе клипса плеера-«беззарядки», работающего от тепла человеческого тела.

Если бы второй родилась не Женька, мог бы выйти вот такой сорванец.

– Ладно, показывай плот.

Он был привязан на спуске проспекта Чернышевского – смешной плотик из шести межкомнатных дверей, в два слоя, по три штуки в ряд.

– Мне очень надо, я думал через Ваську, но мужики сказали, что тоннель перекрыли стальными воротами, вантовый мост тоже как-то перекрыли, там авария с бензовозом, говорят, военные просто его там взорвали, чтобы город на две части разрубить, это если инопланетяне нас не сожгут, то потом военные будут город кусками зачищать, против бунтов и революций фигня такая, понимаешь?

– Понимаю, – улыбнулся я и подумал: этот тараторка сошелся бы с Лоркой.

Грести пришлось мне – Ванек стоял в центре плота и держал мокик вертикально, пока волны окатывали колеса и ноги. Всю дорогу в голове упрямо фонила «Дойчен зольдатен», и избавиться от паскудной песни никак не получалось.

Снесло нас за Кресты, вылезли на набережную – и обнаружили, что здесь по-настоящему тихо. Никто не дебоширил, половина стоящих машин оказалась даже не вскрыта.

– Да все ждут, что уголовники вырежут ментов или договорятся между собой, – пояснил пацан. – А у ментов оружия-то до фига, сам понимаешь, что здесь будет.

Около Лесного проспекта навстречу нам вышли двое ППСников в мятой форме и, угрожая «Кедрами», потребовали отдать скутер.

– Для неотложных нужд, мы расписку вам дадим.

Я кивнул, слез со скутера, показав пассажиру не рыпаться. Затем, передавая мопед сержанту, резко толкнул руль, заваливая технику на обнаглевшего милиционера.

Наступая на руку с пистолетом, я уже держал второго на прицеле.

– Ты чего… Ты чего… – повторял он. – Да мы вообще не менты, мы типа добровольная дружина, нам только форму для порядка дали…

– Ванька, возьми у него пистолет.

Взяв в руку, понял – не «Кедр», а «Есаул», резинострел. Убить не убьешь, а покалечить можно.

На этот раз за руль сел пацан, я устроился сзади и смотрел за тем, чтобы безоружные, но не связанные дружинники в плохо сидящих мундирах не попробовали нам что-то сделать.

Он вел скутер лучше, чем я. Есть такие люди – пусти их за руль чего угодно, от моторки до самолета, и они выкладываются полностью, до основания, словно вести именно эту машину именно сейчас и есть смысл их жизни.

До ссоры с нынешним господином президентом у меня был такой шофер, и когда меня перевели обратно в Питер, его по моей просьбе забрал к себе Антошин.

На углу Энгельса и Северного собралась внушительная толпа – объехать их не получалось, я шел впереди, а в кильватере Ванька вел скутер.

– …Шанс. Вскрыли типографию, натурально, а там их пять ящиков и сторож пьяный, – орал уголовного вида парень с перевернутого набок ржавого джипа, то ли «Тахи», то ли «Эскалады». – Мне пофиг, я бы и бесплатно раздал, но даром – только ненужное, поэтому раздаю за мелочь, спиртное, оружие, мой брат внизу оценит, сколько чего надо. Подходим, покупаем зеленые карточки, натуральные билеты на «Ковчег», используем последний шанс. В натуре говорю, сам удивился – вскрыли типографию…

Я рванул сквозь толпу и увидел, как второй уголовник – и вправду похожий на первого – из верхнего люка джипа достает зеленую карту и передает ее очередному покупателю. Добравшись еще ближе, зацепил «билетик» пристальнее и понял – подделка.

Естественно, никакие типографии с пьяными сторожами зеленые карты не печатали, пластины делали на монетном дворе, сильно заранее и под строжайший.

– Ванек, стой здесь.

Я полез сквозь толпу, двигаясь заведомо быстрее окружающих. Как и советовали в свое время учителя, я разогнался внутри, а потом только направлял себя, следя за тем, куда ставлю ноги, и высматривая просветы впереди.

– Куда прешь! В очередь! – заорал продавец фальшивок. Его брат сверху ни на секунду не прекратил своей накачки.

Короткий удар под дых заставил его съежиться, я вырвал из рук с перстнями-наколками зеленую карту. Оттолкнулся от земли, вскочил левым коленом на одно плечо уголовника, правой ступней на голову и через мгновение оказался вверху, около декламатора.

– Ты че, мужик, тебе жизнь…

Он не успел договорить – я взял его за кисть, прихватив определенным образом мясо между большим пальцем и указательным, одновременно выкручивая руку – почти незаметно, но очень больно.

– Что ты продаешь? – заорал я. – Скажи всем!

Реагируя на очень болезненное нажатие, урка заорал:

– Подделки я продаю! Я продаю подделки! Вначале хотели сделать как настоящие и пройти по ним, но не получилось!

– Подонок, – не выпуская руку, я дал ему подзатыльник, чтобы закрепить в сознании толпы факт – этот недавний король на час всего лишь мелкая, слабая сошка, получить через которого спасение невозможно.

Толпа заорала.

– Это этот, спасатель президентский! – взвизгнула баба из первого ряда. – Ленька Воротаев или Ворокаев, что ли! Ты нас спасешь, супермен президентский?

И тут я вдруг понял. Стою один, с уголовником в руках, подо мной машина, в которой его подельники, вокруг толпа, ждущая, что я их как-то спасу, а если нет, то готовая разорвать меня на части. В голове снова забилась проклятая «Дойчен зольдатен».

И если полтора года назад на Красной площади рядом со мной стояли ребята из ОМОНа, то сейчас из своих был только Ванька. И его, между прочим, самого бы еще надо защитить.

– Слышь, ментяра, давай вместе валить – толпа не разберет, всех рвать будут, – затараторил мой пленник, не порываясь, впрочем, бежать.

Я посмотрел вниз – его товарищи уже выбирались подальше, пользуясь тем, что все смотрели на меня.

– Мои меня кинули, начальник, есть три карты касимовские, но они подписанные. Я думал прорваться в последних рейсах, хотя понимаю, что тухляк, но с тобой точно пройдем, тебе поверят, давай вместе?

– Как отходить будем? – шепнул я.

Пытаться объяснить толпе, почему ты не верблюд, нельзя. Или ты держишь их в кулаке, как этот мошенник до моего прихода, или они свистят тебе и бросают камни – вот, первый пошел, пролетел мимо и упал с другой стороны.

Раздался крик, затем вой – все загомонили, в нас полетели палки и камни, пустые банки и бутылки.

– Помоги! – крикнул аферист, наваливаясь на днище джипа. Я, еще не понимая, что он делает, помог, машинально отметив по нашлепке на глушителе, что это все же «Таха». По плечу ударила полупустая пластиковая бутылка, но я не обращал внимания. Мы в несколько секунд раскачали тяжеленную машину и опрокинули ее на крышу – под бортом, как оказалось, был открытый люк.

– Давай за мной!

Я прыгнул вниз, мы пробежали буквально метров двадцать по листам фанеры – я ориентировался скорее на слух, отмечая шаги спутника, чем на зрение.

– Ползем выше, не тормозим…

Вылез наверх по вбитым в стену кольям, выволок себя через проломленную бетонную плиту и попал в вентиляционный блок, который раньше, видимо, качал воздух в метро. Приоткрыв дверцу, мы вышли в толпу, но явно не в ее центр.

– Лихо придумано, – признал я.

– А то! – заржал урка, впрягаясь в лямки тяжеленного туристического рюкзака. – А ты, кстати, не помнишь меня? Нет? Девять лет назад, ты тогда «важняком» был, подтягивал всех подряд по покушению на Чубайса.

– Сколько же тебе лет? – теперь, глядя на него вблизи, я видел и морщинки у глаз, и подернутые вниз уголки губ.

– Все ловятся. Мне тридцать четыре, просто фигура пацанская и голос звонкий, в темноте за пятнадцатилетку легко сойду, ваших только так накалывал.

Мы отошли метров сто вперед по Выборгскому, я остановился, решив дожидаться Ваньку. И был прав – через десять минут из месива орущей толпы вышел пацан, ведя рядом с собой скутер.

– Пацан наш? – догадался аферист.

– Наш, – подтвердил я.

Скутер троих нес с трудом. Сзади матерился сползающий Козырь, впереди стенал сидящий на краешке сидушки Ванька, а я вел мокик вперед и надеялся, что он не сломается.

На посту перед Приозерским шоссе нас остановил усиленный наряд. Бойцы были нервные, злые, на мои корочки отреагировали странно. Я понял – чем ближе последние челноки, уходящие без них, тем меньше цены любому имени и любой бумаге. Завтра утром, скорее всего, любого имеющего подписанную зеленую карту будут рвать на месте.

– Что в рюкзаке? – поинтересовался напоследок младший лейтенант.

– Еда, выпивка, одежда, – спокойно ответил Козырь. – Нет, блин, я на «Ковчег» повезу наркотики, оружие и бриллианты!

Логика в его словах присутствовала, и лейтенант поверил – в отличие от меня. Слава богу, милиционеры не догадались проверить имена на зеленых картах. Там были выдавлены «Марк Гольдбейн», «Марта Гольдбейн» и «Вячеслав Тичкин». Даже самый доверчивый постовой догадался бы, что здесь что-то не так.

До Касимово не доехали пары километров – внутренние войска оцепили зону по широкому радиусу и ссаживали всех, рекомендуя дальше идти пешком. Как и на посту, именами в картах они не интересовались – резанули индикаторами наискосок и удовлетворились разрешающим писком, подтверждающим истинность документов.

Второе кольцо тоже легко пропустило нас, хотя на босого оборвыша Ваньку смотрели с подозрением, а через него и на нас.

Беженцы, стремящиеся успеть в последний вагон, в основном прилетали на вертолетах, но изредка попадались и такие, как мы, – пешеходы.

Навстречу нам выводили по одному и парами неудавшихся «зайцев».

– Слушай, может, я все же к тетке, – жалобно спросил Ванька.

– И тогда послезавтра ни тебя, ни тетки не будет, – жестко ответил я.

Стас заметил меня издалека – глаза у него всегда с нужной стороны, старая школа, сейчас молодняк так не учат.

– Этих пропустить, свои! – заорал он. – Ленька, сукин сын, ты себе новый отдел у пивного ларька собрал? То-то Медаков порадуется, когда узнает!

– Рябцев, как вы обращаетесь к старшему по званию? – уколол я в ответ. Разжалование Стаса из подполковников в майоры было притчей во языцех, так же как мой конфликт с президентом по поводу сентябрьского указа. – Здорово, чертяка.

Он провел нас за самое хитрое оцепление, в котором точно распотрошили бы рюкзаки, изъяв у меня пистолет и два резиноствола, а также все незаконное, что было у Козыря.

– У тебя есть лишняя карта? – спросил он прямо. – Своя-то наверняка есть, ты не тот человек, которого оставят внизу.

– Лишней нет, – я озадаченно посмотрел на него. – А что, у вас свободных нет?

Стас матюгнулся, виновато глянув на Ваньку.

– Прижали нас, генерал кинул, скотина, прав ты был насчет него. По моей карте полетела младшая дочка, еще бы Ирку пристроить, и я буду счастлив.

Я протянул руку к Козырю, тот возмущенно взвыл, но отдал свой билет – с именем «Марта Гольдбейн», я достал из кармана с именем мужа, сына, отца или брата безвестной Марты и протянул урке.

Женскую карту я отдал Стасу.

– Ничего, что она именная?

– Ничего, – рассмеялся майор. – Прорвемся.

– Тогда и ребят тоже проведи, у них документы с именами не стыкуются.

– Не вопрос, Воропай, – от этого институтского прозвища меня проняло – лет пять никто так не называл. – Хоть тушкой, хоть чучелком, но протолкну. А мы с тобой на следующем полетим, это я тебе гарантирую.

Он ушел вместе с Ванькой и Козырем, а через полчаса назад вернулся один Козырь.

– Он у тебя карту отобрал? – изумился я.

– Да нехрен мне там делать, – скривился уголовник. – Сука, дожился, менту на халяву что-то отдал! Но я правда, как челнок увидел, сердце свело – лучше здесь сдохнуть, чем там висеть. Сорок лет полета на инопланетной барже – это не по мне.

Самолет серебристой птицей разогнался и тяжело взлетел.

– Стас просил тебе передать, больше челноков наверх не будет. Всем базарили, что еще сутки улетать будут, чтобы без кипеша. Все, теперь все нужные улетели.

Сразу после его слов раздалось два одиночных выстрела и серия очередей.

– Это что? – встревожился Козырь.

– Это сходят с ума псы, которые поняли, что хозяева их использовали и бросили. – Я вспомнил разъяренное лицо президента. – Я бы тоже с ума сошел, если бы не жена и дочки.

Тенгиз в полевой форме без знаков различия смотрел на то, как заправляли его вертолет.

– Не спрашивай, не захотел, – ответил он, не оборачиваясь на незаданный вопрос.

– Да я так знаю, ты же нам еще двадцать лет назад все уши прожужжал про предков, лежащих на Волковском проспекте, про родную землю и долг, честь и совесть.

– Это точно, – он наконец обернулся, и на его лице я увидел слезы ярости. – Они должны были остаться! Вывезти всех детей, всех женщин, забить их туда битком, но вывезти всех! А они оставили их здесь и улетели сами, шакалы, дети шакалов и внуки шакалов!

Тенгиз родился в Ленинграде, так же как и его отец и дед. Прадед родился в Петрограде, прапрадед – в Санкт-Петербурге. И все же иногда, находясь в абсолютно невменяемом состоянии, он начинал говорить с акцентом языка, который слышал только изредка на рынках.

– Ты сейчас куда?

– В город. Жить нам осталось меньше двух суток, когда люди узнают, что власти больше нет, начнется большой бардак, будет много работы.

– Возьмешь нас? – я показал на Козыря.

– Козырев Максим Григорьевич, три судимости, в общей сложности шесть лет в местах лишения свободы, – отозвался Тенгиз, чьей памяти завидовали у нас все. – Возьму, конечно. Тебя вообще грех не взять, Аллах не простит мне халатности, и уголовник будет полезен.

Следующие два дня прошли в кровавом мареве – Петербург словно вспомнил смешной миф про бандитскую столицу и выплеснул на улицы всякую шваль. Хуже всего были дружинники, набранные в последние недели, и солдаты-срочники, чужие для этого города, они пытались взять от последних часов все, что можно, не считаясь с чужими жизнями.

Козырю было дико работать с другой стороны, но он справлялся, часто подсказывая, как лучше перехватить убегающих или где поискать спрятавшихся. Он без сомнения строчил из резинострела по тем, с кем мог быть сам, если бы расклад вышел чуть-чуть другим.

Тенгиз и его ребята работали четко и спокойно, для них словно ничего не изменилось – мне было понятно, почему начальство его задвигало – слишком честный, слишком прямой и несгибаемый, слишком нужный на низовой должности.

Утром последнего дня мы сидели в колоннаде Казанского собора и вместе с отцом Сергием ели сосиски с истекшим сроком хранения и пили кагор – полтора десятка грязных, потных, уставших мужиков.

– Интересно, как оно будет? – спросил Телок, здоровый сержант с по-детски гладким лицом. – Моей фантазии больше чем на ядерный взрыв или отравляющий газ не хватает.

– Это потому, что ты думаешь о мгновенном уничтожении человечества, – ответил Тенгиз. – Вот святой отец наверняка может рассказать про четверых всадников и саранчу.

– Не повод для смеха, – расстроился отец Сергий. – Давайте лучше помолимся за то, чтобы хотя бы кто-то выжил.

– Или за то, чтобы все выжили, – улыбнулся Тенгиз. – Ладно, молчу, но ведь правда, если можно молиться о том, чтобы выжили все, и о том, чтобы хоть кто-то, – то лучше обо всех?

К священнику время от времени подходили прохожие и просили благословить их. Он широко крестил и бормотал что-то, чего я не слышал.

Не знаю, как другие, а я молился. Просил не за себя – за детей, за женщин, за всех кинутых на нашей многострадальной планете. Оставленных в Китае, Австралии, Швейцарии, Сенегале, во всех странах мира.

«Господи, никогда ни о чем не просил – но пусть они все выживут».

В обед мы выбивали из ротонды мародеров, потом выкидывали со второго этажа кретина, допившегося до взятия в заложники собственного сына и требования отправить его на «Ковчег».

Вечером пили с девчонками из Герцена.

Конец света не наступал, и ждать его было немного мучительно.

А потом зазвучал голос, даже, пожалуй, Глас. Я был пьян и поэтому улавливал только суть – инопланетники рассказывали о том, что конца света не будет. Что они пытались договориться с нашими руководителями по всему миру еще с две тысячи восьмого, но наталкивались на дикую бюрократию и желание ведущих политиков разных стран перетянуть одеяло на себя, стать друзьями лучше, чем остальные.

Что наша Солнечная система и сама Земля в ближайшие несколько лет с помощью инопланетян будет переоборудована в общий защитный комплекс против врага, с которым бессмысленно договариваться, и что после этого враг точно не нападет, потому что не дурак.

И история о геноциде землян была уткой, подкинутой для того, чтобы улетели все те, кто мешал переговорам, кто был готов ради небольшой выгоды перед соседом встать с оружием против прилетевших издалека помощников.

А «Ковчег» никто не тронет – он уже совершил первый маневр и ближайшие сорок лет будет не спеша лететь в глубокий тыл.

Я улыбнулся. Рядом истерически смеялись девчонки, которым уже вряд ли светило стать учительницами.

– Слышал, Ленька? – орал из соседней комнаты Тенгиз. – Я знал! Я чувствовал! А эти пусть летят нах..!

А потом меня накрыло.

Да, все хорошо. Особенно Тенгизу, который так и не завел семью и весь такой правильный до тошноты.

А я дурак. Дурак задним числом! Защитник, мать мою так, отправил жену и четырех дочек в долгий и мучительный полет! Пробил головой все преграды, заранее выбил места для отца и любимой тещи, для двоюродной сестры, для Пашки Голицына с семьей…

Отправил в неизвестность безымянную беременную девицу и Ваньку.

В голове заиграла придурочная «Дойчен зольдатен унд унтерофицирен, дойчен зольдатен нихт капитулирен».

– А теперь они летят нах… нах зюйд, – вывернулся я и посмотрел вверх, обнаружив над собой только потолок.

На улице снова стреляли, видимо, от радости.

♂♀ Мы с граунд-дека

Космос переливался огоньками звезд сквозь затемненную световую панель. Там вдали были враги и друзья, слава и изящные интриги, которые задевали капитана «Мангусты» краем флера… Все что угодно. Но у нее не было сил думать о чем-то кроме стоящего неподалеку человека.

Дара наконец поняла, кого ей напоминал Макс – ласку. Небольшое животное, трогательное и очаровательное, в мгновение ока превращающееся в хищную молнию, не дающую спуску своим жертвам.

Он прислонился к переборке у выхода с капитанского мостика, невысокий и худой, словно сливаясь с узором на стене благодаря парадной серо-черной форме.

– Что-то случилось? – бросила ему как можно небрежнее Дара.

– Просто любуюсь, капитан, – ответил с усмешкой Макс. – Ты потрясающе красива.

Эти слова, едва отзвучав, зависли – будто каплями расплавленного свинца в невесомости – и кружили вокруг Дары, не давая ей сосредоточиться.

Она знала, что нравится ему. Еще в тот момент, когда четыре года назад Макс впервые вступил на борт «Мангусты» – и застыл в благоговении, глядя на нее. Он ни разу не сказал ни слова о своих чувствах, но Дара знала – все победы мастер десантной палубы посвящает ей.

И ту безумную атаку на Денебе-7, когда только благодаря самоотверженности десанта крейсер ушел из закрытой зоны. И абордаж итского крейсера около безымянного спутника Церцеи. И даже последний штурм закрытой лаборатории, который стал словно восклицательным знаком в ее и без того не блеклом послужном списке.

Он брал не красотой, не силой, не изяществом – хотя всего этого у Макса было в достатке. Он брал тем, что Дара больше всего ценила в мужчинах – профессионализмом. На своем месте он был идеален – словно гвоздь, вбитый в колоду заподлицо шляпкой. Ни пошатнуть, ни выдернуть, ни усомниться.

Но до штурма лаборатории надполковник Максимилиан Шурх ни разу не позволил чувствам показаться сквозь маску тянущего лямку военного, а после – как с цепи сорвался.

Дара догадывалась: все дело в том, что у нее заканчивался двадцатилетний контракт с корпорацией «Атолл». И через месяц собрание акционеров, жрецов упитанного божка Мамоны, воодушевленное ее подвигами, почти наверняка проголосует за то, чтобы ее ввели младшим компаньоном в совет директоров.

Там тоже будет война – та самая, к которой за годы службы на «Мангусте» привыкла Дара. Интриги, подковерная возня, сговоры и ссоры. Но у акул из «Атолла» нет ее молодости и целеустремленности.

А Максимилиан останется на крейсере, с которого уйдет капитан. И он решился.

Капитан взглянула на Интерком, мирно поблескивающий зеленым огоньком. Скорее всего, сеанса пространственной связи с Землей сегодня не будет. Два дня назад они уже общались с Анной – семидесятидвухлетней старухой, куратором Дары, членом совета директоров. И Анна как всегда наговорила ей гадостей, замаскированных под комплименты. Вероятность повторного выходя на связь ничтожна мала – но она есть, и лишь через два с половиной часа можно будет расслабиться.

Бессмысленное ожидание. А напротив – Макс, настоящий, живой. Мужчина, находящийся на своем месте. Его ли место здесь, напротив Дары? Капитан на секунду задумалась.

Ей не хотелось ждать эти бессмысленные часы, капающие едкими кислотными секундами. Не хотелось отстраняться от надполковника, готового в любой момент обнять своего капитана, наплевав на такую смешную и глупую субординацию.

– Идите уже, – сквозь зубы сказала Дара.

– Не пойду, – рассмеялся Макс. – Прикажете мне взять себя под арест за неповиновение?

Он словно перетек те несколько шагов, которые отделяли их – и решительно обнял своего капитана. В этот момент Дара поняла, что ей абсолютно плевать на Анну, на совет директоров и на зеленую лампочку Интеркома. До прибытия на Землю почти месяц, вряд ли произойдет что-то новое.

– И что дальше? – поинтересовался губами капитана бесенок сомнения.

Но тут же умолк, когда Макс прикоснулся своими губами к ее лицу.

Словно что-то рухнуло. То, что годами накапливалось внутри, стравливаемое тонкими струйками на редких планетах Федерации, то, что ограждалось барьерами с красными флажками и загонялось вглубь, то, о чем Дара порой на месяцы – да что там, на годы! – забывала – вдруг поднялось на поверхность, и рассудок померк.

Дара не помнила, как они оказались в ее каюте, как надполковник лишился кителя и брюк, а она сама – форменного капитанского костюма.

Время потекло как песок, убегая сквозь пальцы, просачиваясь тонкими ручейками в озеро бесконечности. И на дне этой бесконечности были лишь они двое…

Но внезапное чувство непоправимой ошибки, которую они здесь совершают, неожиданно вырвало ее из состояния эйфории.

– Мне надо на мостик.

Дара выскользнула из рук Макса, накинула китайский халат – подарок сына, настоящий шелк – и открыла перегородку.

Предчувствие ее не обмануло – огонек Интеркома яростно блестел красным.

– Ответ, – резко бросила капитан, завязывая пояс на боку. – Слушаю вас.

– О, вы отдыхаете, – на мостике возникла голограмма Анны Родионовой. – Сорок две минуты вызова. Именно столько мне пришлось ждать вас. Надеюсь, оно того стоило.

По тону – елейному и негромкому – стало ясно, что эти две трети часа ожидания дорого будут стоить капитану «Мангусты».

– Что вы предлагаете? – поинтересовалась сухо Дара.

– Подай заявление об уходе, – предложила Анна. – Я гарантирую тебе хорошую пенсию, этот разговор пишется, естественно, няне откажусь от своих слов.

Вот это мило! Променять карьеру и жизнь – яркую, полную новых вершин и ощущений – на пенсию? Дара рассмеялась.

– По условиям контракта вы не можете меня уволить в последние полгода, а между прочим, осталось меньше месяца. Я вместе с экипажем «Мангусты» добыла регенерационную камеру с симбионтами, это – прорыв в земной медицине, и «Атолл» благодаря нам заткнет за пояс всех конкурентов и поставит на колени правительство Конфедерации. Вы ничего не можете мне сделать.

Анна задумчиво провела ладонью над капитанской приборной сферой.

– Уволить – не можем, а вот перевести на другую работу – легко. Что ты скажешь о должности курьера? А? Бегать по «Мангусте», передавая устные распоряжения, которые не имеет смысла доверять бортовому компьютеру, от младших помощников – механикам?

– Я не подхожу по возрасту, – Дара судорожно вспоминала нормативы. – Мне сорок один год.

– Ну, тогда я предлагаю тебе место уборщицы на граунд-деке, – Анна нехорошо улыбнулась. – У тебя есть выбор – или пенсия, или – уборщицей. И чуть больше часа на то, чтобы определиться.

Капитан крейсера «Мангуста» – пока еще капитан – задумалась. Стать уборщицей на собственном судне было не просто обидно – унизительно. Причем для того, чтобы сохранить шансы на место в совете директоров, ей придется выполнять свои обязанности максимально хорошо, и тогда она выиграет.

Послужной список омрачится короткой записью в конце, но акционерам все равно – им главное, что Дара умеет зарабатывать для корпорации деньги. Внутренние интриги, из-за которых блестящий капитан неожиданно на три недели превратился в уборщицу – не их дело, и на собрании акционеров можно будет объяснить все так, что сама Анна окажется не в лучшем положении.

Но если у нее появится десяток выговоров, несколько записей о непослушании… То на собрание акционеров она не попадет – и проиграет все. И даже пенсия будет весьма скромной.

А Дара так мечтала купить сыну врачебную практику где-нибудь на Зенебе, он как раз сейчас заканчивает медицинскую академию…

– Кто заменит меня на капитанском мостике? – спросила Дара.

Если это будет Ганнибал или Патрик, «Мангуста» дойдет до цели, а должность уборщицы будет номинальной, что бы там ни думала Анна. А вот если Илья… Или, хуже того, Натали. Тогда надо писать заявление и соглашаться с пенсией, как меньшим злом.

– Капитаном будет назначен Максимилиан Шурх, – усмехнулась Анна. – Как самый преданный «Атоллу» человек из вашего экипажа.

Это был удар.

И тут же все встало на свои места: интрига, изящная и тонкая, спланированная наверняка еще до того, как Макс узнал о существовании разведывательно-десантного крейсера «Мангуста».

Его прислали не потому, что он хороший специалист, а потому, что они просчитали идеальный мужской образ, на который «клюнет» Дара.

Естественно, никому в совете директоров не нужна умная и удачливая капитан, овеянная славой. Это же шип в заднице, шило в мешке, в котором они дружно прыгают на благо акционеров. Директорат задолго до этого дня взвесил ее, измерил и принял меры для того, чтобы она никогда не вошла в зеленый зал – святая святых корпорации.

– Какая же я дура, – тихо сказала она.

– Не отрицаю, – учтиво кивнула Анна. – Итак, вы согласны написать заявление?

– Нет, конечно, – зло рассмеялась Дара. – Во-первых, я отработаю эти недели так, что никто не сможет влепить мне даже один выговор. Во-вторых, Максимилиан Шурх – отличный начальник для десанта и превосходно занимается безопасностью на борту, но привести крейсер из глубокого тыла противника ему не по зубам, а значит – ждите неприятностей. И в-третьих, я вернусь на Землю и разберусь со всеми моими проблемами, если вы понимаете, о чем я.

На лице собеседницы – буквально на долю секунды, ничтожно малую – мелькнуло сомнение, затем вновь восстановилось выражение фальшивой участливости.

– Это ваш выбор, капитан Дара Дункан. Позовите Макса, и можете собирать свои вещи – вы переезжаете на палубу для обслуги. Насколько я помню, на крейсерах класса «Хищник» для нижнего персонала предусмотрены четырехместные каюты, и новеньких там не любят.

Макс прошел мимо, не глядя на Дару, спокойным шагом – он был в мундире, чистом и явно только что выглаженном.

Черт, он что – воспользовался химчисткой, пока здесь добивали Дару?

И еще резануло в спину голосом Анны:

– Добрый день, капитан Шурх.

«Капитан Шурх»… Эти два слова звенели в ушах и пока Дара собирала вещи, и когда спускалась на сервис-палубу. «Мангуста» продолжала движение, звезды с холодным любопытством взирали из темноты, мужчина, которого она считала своим, стоял на мостике…

Дара подошла к двери кубрика. Стандартное устройство: гибкая мембрана раскрывается, если дотронуться рукой. Достаточно легкого прикосновения. Но как же не хочется дотрагиваться!

Сделав над собой усилие, экс-капитан вдавила ладонь в упругий пластик. «Пасть» распахнулась, и Дара, не рассчитавшая усилий, ввалилась внутрь.

– Ну и чего ломишься? – донеслось ворчание, но тут же оборвалось. – А, капитан…

Дара оценила обстановку. В помещениях для обслуги, похожих на половинку сырной головы, она бывала и раньше: хороший капитан знает каждый отсек своего корабля. Четыре откидные кровати: две внизу, две над ними, та что справа, явно не занята, четыре ноздреватых покет-ниши для вещей, усиливающих сходство помещения с сыром. Крепящийся к потолку стол-качели и скамьи, вделанные в палубу, выглядели несколько чуждо. Возможно, так казалось по контрасту с более комфортабельной капитанской каютой.

И еще здесь были все эти люди.

На одной из нижних коек копошилась неопрятного вида женщина одного с Дарой возраста, испуганно глядевшая на нее исподлобья. На скамье, положив локти на стол, сидела старуха в сиреневом комбинезоне уборщицы. Седые космы вздыбленной пеной выдавались из-под форменной шапки. Впечатление «милой доброй бабушки» с сетью глубоких морщин на приятном лице портили серые волевые глаза, глядящие спокойно и уверенно – таких не могло, да и не должно было быть у обычной старушки.

Ног у нее не было. Точнее, они стояли у изголовья кровати, поблескивая глянцевыми суставами – вместо ног у бабки были протезы.

– Положим, уже не капитан, – ровным голосом произнесла Дара, закидывая баул с вещами на полку.

Женщина внизу издала звук – его можно было принять за смешок, за возглас удивления или просто за попытку поздороваться, в зависимости от желания. Дара предпочла последнее.

– Добрый день, – сказала она, глядя в стену. После чего полезла наверх разбирать сумку.

Уборщицы хранили молчание, пока новенькая перекладывала пожитки в покет-нишу. Две смены белья, халат, подаренный сыном, коробка с салфетками и прочими средствами гигиены, планшет да крошечная шкатулка, где хранились две-три чисто женские безделушки – единственное, что вносило разнообразие в поистине джентльменский набор.

Последним Дара извлекла из сумки бластер и долго держала его в руках. «Капитану Дункан за мужество и помощь в прорыве блокады Цирцеи от генерала конфедерации Смагина», – гласила надпись на рукоятке. Именное оружие отобрать нельзя, несмотря на разжалование, и бластер остался у Дары. Его даже не запрещалось вешать над койкой. Даре стало смешно: уборщица с именным бластером над кроватью. Чудо как почетно.

Убрав подарок в покет-нишу, она опустила ставню. С прошлой жизнью было покончено.

Первая смена начиналась в половине пятого по корабельным часам, гетапер заработал в четыре. Весь экипаж носил браслеты-будильники на левой руке, как издавна часы. В нужный момент гетапер испускал колебания определенной частоты через постепенно сокращающиеся промежутки времени.

Спящий испытывал ощущение, что его трясут за плечо. Согласно последним исследованиям военных медиков, такой способ был эффективнее и безопаснее для нервной системы, нежели обычный зуммер или голосовой будильник. В бытность капитаном Дара отключала таймер: чувство времени никогда не подводило ее. Но сейчас единственно разумным было скрупулезное соблюдение инструкций. Даже тех, которые на первый взгляд казались лишними.

– Что, проснулась? – донеслось с полки напротив, и Дара внутренне сжалась.

Вчера она не видела третью свою соседку: узкоглазую большеротую Вики, которую несмотря на низкое положение знал весь корабль: она была вездесуща и всесведуща.

– У нас тут не овер-дек, ждать не будут. Задержишься – впаяют выговор.

Подгонять Дару не было необходимости. Одним махом она слезла с постели и прошла за переборку в санузел. Когда она вернулась, баба Рита и Мэгген, так звали соседку снизу, как раз входили после ночной смены.

– Значит, так, девонька, – тихо произнесла старуха. – Некоторые наверху полагают, что поскольку по их бумажкам я здесь будто бы начальство, то буду играть в их игры, интересные только им. Мне спустили просьбочку, вроде как приказ. Чтобы я обеспечила тебе невыносимые условия, страшные задания, прям как в сказке про мачеху и несчастную падчерицу.

Мэгген прыснула в кулак, будто в этих словах нашлось что-то смешное.

– И что? – сухо поинтересовалась Дара. Этого следовало ожидать, и она собиралась в любом случае терпеть и ждать.

– Ну, ты постарайся сделать вид, что тебе тяжело, – пояснила баба Рита. – Не для наших, наши меня как облупленную знают, все равно не поверят. Это если кто из офицеров заглянет.

Экс-капитан пораженно взглянула на старуху. Ослушаться приказа начальства? Признать это в присутствии подчиненных? Они что здесь, с ума посходили?

В этот момент из санузла вышла бодрая Вики.

– Живее облачайся, подруга, – и дуй за мной. Научу тебя управляться с «ведром».

Нельзя сказать, чтобы Вики издевалась – видимо, из нее просто перло жизнелюбие. Ловко заколов волосы, она напялила шапочку и вылетела в распахнувшийся «зев».

Дара быстро натянула жесткий комбинезон и, оглянувшись на потерявших уже к ней интерес бабу Риту и Мэгген, последовала за Вики.

«Ведром» на армейском сленге назывался функциональный самодвижущийся контейнер характерной формы, укомплектованный моющими средствами и снабженный отделением для мусора. Работа уборщицы давно уже перестала ассоциироваться с тяжелым физическим трудом. Она просто была скучной – катайся полдня внутри «ведра» да переключай рычаги, пока оно подметает, моет, чистит, собирает по всему кораблю.

Никто не обратит на тебя внимания.

После короткого инструктажа – с «ведром» справился бы и ребенок – Дара заняла рабочее место и медленно двинулась по коридору вдоль кают персонала. Вики на своем транспорте тащилась вдоль параллельной стены.

– Тук-тук, – кто в домике живет? – поинтересовался кто-то сзади.

Экс-капитан резко обернулась и обнаружила перед собой двух абсолютно одинаковых парней с нашивками младших помощников механика. Они шагали сменить бригаду в машинном отделении.

Чернявые громилы были не по уставу длинноволосы, развязны и небрежны. Причем это выглядело столь нарочито, что Дара уже набрала в легкие воздух, жизненно необходимый для мгновенного превращения нерадивых животных в запуганных амеб, и лишь потом сообразила, что теперь у нее нет подчиненных.

Экс-капитан медленно выдохнула и спросила:

– Так сейчас модно?

– Точно, модно, – согласился первый близнец.

– Это чтобы никто не подумал, что мы тут делом занимаемся, – подчеркнул второй, и после этого их прорвало – они говорили, строго соблюдая очередность, но очень быстро, выстреливая слова как тахионный лазер – лучи.

– Мы – братья Вачовски, – представился первый. – А ты кто? Только не говори, что офицер.

– Ну, то есть мы видим по прическе и выражению лица.

– Но нам будет приятно, если ты соврешь.

– Например, что ты раньше была кладовщицей.

– Или официанткой.

– Точно, мы любим официанток!

– Звучит почти как «офицер», но на самом деле просто пропасть между этими словами.

– Как между «домом» и «дерьмом».

– Или «соком» и «сукой».

– Вы не опоздаете? – едко поинтересовалась Дара. Младшие механики не узнали ее – и это было прекрасно. Но при этом они явно забыли, чем должны заниматься, и это не могло пойти на пользу «Мангусте», за которую экс-капитан все еще чувствовала ответственность.

– Мы опоздаем, – кивнул один из братьев.

– Мы вчера не опоздали! – поднял указательный палец второй.

– Позавчера вроде, – поправил его первый.

– В любом случае на этой неделе мы уже баловали начальство!

– Это точно!

– Мне надо работать.

Дара демонстративно отвернулась от разгильдяев и направила «ведро» к вентиляционной шахте, в которой вполне могла быть пыль.

Прошло несколько дней. Все это время она старалась не думать ни о Максе, ни о своем тяжком положении. Она просто постепенно становилась частью граунд-дека, с его радостями и трудностями.

Каждый вечер к ним спускался майор Ястржембский, заведующий хозяйством на «Мангусте». Он мялся, по-собачьи грустно смотрел на Дару, но ничего не спрашивал и не говорил. Ему явно было приказано изводить ее, но он, к удивлению экс-капитана, побаивался бабы Риты, которая всегда в момент визита старалась держаться поближе к своей новой подчиненной.

– А чего он может против нее? – удивилась вопросу Дары Вики. – Он там, наверху что-то значит. А здесь наша бабка всем фору даст. Кстати, несмотря на протезы она так может приложить, что мало не покажется.

И действительно – бабу Риту уважали, к ней приходили советоваться. А если она вдруг была кем-то недовольна, то этот человек – подчас стоящий на несколько ступеней выше по иерархии – всячески пытался ее задобрить.

Дара неожиданно начала понимать, что даже когда она была капитаном, здесь ее власть заканчивалась.

– На танцы в субботу пойдешь? – поинтересовался как-то Джон Вачовски. Он всегда заговаривал первым – и главным было потом не упустить его из вида, чтобы не спутать. Как с игрой в наперсток.

– Я всегда мечтал потанцевать с капитаном, – добавил Билл Вачовски.

– Ну, или хотя бы выпить с ним, – продолжил первый брат.

– Или с ней.

– Если с «ним», то выпить, если с «ней», то потанцевать!

– А потом выпить!

– Я вас вспомнила! – Дару озарило. – Это вы после Церцеи устроили пьяный дебош!

Тому отчету она не дала хода – естественно. Иначе он бы крепко ударил затем по ней самой.

– Семнадцать! – расхохотался Джон.

– Что «семнадцать»? – не поняла Дара.

– Мы устроили семнадцать пьяных дебошей, – пояснил Билл.

– По одному каждый раз.

– Когда старший механик.

– Заговаривал о том.

– Чтобы повысить нас до механиков!

– А мы не хотим.

– Почему? – удивилась экс-капитан.

Для нее это было совершенно дико – устраивать пьянку и скандал ради того, чтобы тебя не получить повышение.

– Мы любим свою работу, – с гордостью пояснил Билл, хотя, может быть, это был уже Джон – они все время двигались вокруг «ведра» Дары.

– А начальство не занимается железками.

– Оно только и делает, что срет вниз и кусает вверх.

– Поэтому мы не любим офицеров.

Дара не поверила в объяснение, но вечером Вики подтвердила: да, большинство нижних чинов на «Мангусте» – профи, которые не хотят повышения, так как оно наверняка повлечет за собой куда больше неудобств, чем преимуществ.

– А еще, когда получаешь новую должность, обычно переводят на другой корабль, – добавила девушка. – А нам здесь хорошо. Во всяком случае, раньше было. Жаль, что ты больше не капитан.

Однажды, отгоняя «ведро» в кладовой отсек после ночной смены, Дара увидела, как ряд панелей сумеречного света вдоль потолка коридора мигнул и погас. В ту же секунду включилось обычное дневное освещение. На целый час раньше!

Дара похолодела. Сдвиг цикла освещения на корабле означал перевод часов. А зачем переводить часы, если не меняешь курс?

Припарковав «ведро», она решительным шагом направилась к майору Ястржембскому.

– Уборщица Дункан, это не наша с вами печаль! – отрезал он в ответ на ее осторожный вопрос. – Капитан знает, что делает.

Дара молча кивнула, развернулась и вышла. Майор прав – это его не касается. Но это касается капитана Дункан. Пусть даже с приставкой «экс».

Войдя в кубрик, Дара первым делом достала планшет и вывела на монитор звездную карту с маршрутом «Мангусты».

Что с курсом?

Сердце сделало лишний толчок, на пару секунд сбилось с ритма, но Дара, глубоко вдохнув, заставила его биться ровнее. Нельзя утверждать наверняка, не видя показаний навигационных приборов, но экс-капитан была уверена: они повернули к Солнечной. Раньше времени.

Макс и прежде скептически относился к выбранному Дарой маршруту. По факту «Мангуста» должна была отпрыгнуть в сторону, как зверек, давший ей название. Это отодвигало встречу с Землей на две недели. Они проходили мимо Аякса, и только тогда разворачивались к Солнечной.

Маневр того стоил: этим курсом Дара уводила корабль с фарватера чужих. Макс считал, что она перестраховывается, однако не возражал, пока она была капитаном. Но теперь…

Не сегодня-завтра он начнет торможение, а значит, жди беды.

Дара выключила планшет. Можно ли переубедить капитана? Надо попытаться. Она пошла к бабе Рите. Старуха внимательно выслушала подчиненную, а затем уточнила:

– Значит, если мы сейчас пойдем к Земле, то выйдем в ближайшей к противнику точке, там, где они нас могут ждать?

– Да, – подтвердила Дара.

– Но могут и не ждать?

– Если именно в этом квадрате у них нет быстроходного корабля, который может обогнать нас и при необходимости уйти от погони после абордажа.

– Я постараюсь что-нибудь сделать, – кивнула баба Рита.

Она сноровисто приладила протезы, натянула брюки и ушла из каюты минут на сорок, а когда вернулась, то принесла неутешительные новости.

Оказывается, сразу после изменения маршрута Ганнибал Фиджи и Патрик о’Рейли ходили к капитану Шурху и настаивали на том, что новый курс небезопасен – но Макс отказался корректировать свое решение.

– Надо что-то делать! – Взгляд Дары метнулся к ставне покет-ниши, скрывающей бластер.

– Ты хочешь взбунтовать команду? – криво улыбнулась баба Рита. – Ты так ничему и не научилась. Девонька, ты все еще там, среди офицерья… Готова пришибить ради своей правоты, а когда окажется, что ты неправа – то ради того, чтобы скрыть конфуз. Ты ничего не сможешь сделать. Но я верю в то, что капитан мог ошибиться, а потому расскажи, что произойдет, если «Мангусту» будут ждать после торможения?

Дара вздохнула.

– И ты воспользуются нашей неповоротливостью и вскроют «Мангусту» словно консервную банку. Ну а дальше… У них будет чудесная возможность отыграться за срыв блокады. Останется только драпать – и очень быстро. Если конечно они не уничтожат наши спас-боты.

Баба Рита задумалась.

– А ведь спас-бот нашей палубы на профилактике, – пробормотала она.

Сирена заработала ночью.

Фиолетовый глаз мигал под потолком, звук тревоги разносился по всему кораблю. Дара поняла сразу: это то самое, чего она боялась.

Мангуста нарвалась на чужих.

– Внимание, внимание! Чрезвычайная ситуация! Чрезвычайная ситуация! Готовность «ноль»…

Проснулась и заверещала от страха Мэгген, Вики прикрикнула, чтоб та заткнулась.

Корабельный бот повторил свое воззвание пять или шесть раз, потом отключился на полуслове, и тут же раздался голос Макса:

– Говорит капитан корабля. Офицерскому составу немедленно собраться в кают-компании для экстренного совещания…

– А ну, поднимаемся, девоньки, – раздался властный голос бабы Риты. – Дара, ты как в воду глядела. Что делать, знаешь?

Дара не успела ответить – крейсер содрогнулся, словно испуганное животное. Вики чуть не слетела с полки, поскольку как раз занесла ногу, чтобы спуститься.

– Что это? – воскликнула она.

– Возможно, залп, – сквозь зубы произнесла Дара.

– Ну тогда командуй пока, – одними губами улыбнулась старуха. – Я передам нижним чинам по бортовой сети, что тебе можно верить.

Подняв ставню, экс-капитан достала из покет-ниши бластер.

– Значит, так.

Голос Дары был тверд, как в былые времена. Смешно – эти самые «былые» сменились на нынешние меньше недели назад, а она уже так соскучилась по ним.

– Вики, собирай персонал у машинного отделения. Мэгген, остаешься здесь на случай распоряжений Ястржембского или Шурха. Баба Рита, мы идем к спас-боту!

Дара спрыгнула с кровати и направилась к выходу – тем самым быстрым шагом, которому учат офицеров, и который не медленнее бега, но не вызывает паники у окружающих.

– Ты собираешься нас бросить, Дара? – испуганно пропищала Мэгген.

– Что за вздор! – спросила она. – Не представляю, что должно произойти, чтобы я бросила команду.

Баба Рита уже пристегнула протезы и оделась, и они вышли через входную мембрану.

В это время «Мангуста» вновь вздрогнула – едва заметно, но от женщин это не укрылось.

– Снова стреляют? – с тревогой спросила баба Рита.

– На этот раз стреляем мы. Но боюсь, тщетно. Им это как динозавру пуля. Быстрее в ангар!

В ангаре над полуразобранным ботом возились близнецы-Вачовски. Перепачканные мазутом и маслом черные волосы делали их похожими на чертей.

– Капитан Дара!

– А мы тут…

– Почти закончили!

– Остался внешний люк.

– И ускорители!

– И еще муфта.

– И топливо!

– И собрать!

– И еще раз все по кругу!

– Это шутка!

Дара открыла было рот, чтобы заорать: «Скорее»! Но тут снова из динамиков раздался голос Шурха:

– Экипаж, внимание! Противник проник на две верхние палубы. Всем приготовиться к обороне!

– О, ты гений! – воскликнула Дара, запрокинув голову к потолку, где находился динамик. – Когда ты командовал десантом, то знал, что в ближнем бою мы явно слабее!

Но она тут же замолчала, услышав из динамика:

– … Палубы будут заблокированы.

– А вот это хорошо, – пробормотала Дара. – Но не для нас: наш бот разобран. Скорее, ребята! Идем, баба Рита.

Оставив близнецов, они поспешили к машинному отделению, где уже сбился в кучу весь персонал граунд-дека. Там же через секунду появился и бледный Ястржембский.

– Вы уверены, что ваше место здесь? – едко поинтересовалась Дара.

– Я не успел, палуба заблокирована, – чуть охрипшим голосом сообщил Ястржембский. – Десант тоже отрезан от остальных…

– Черт знает что! Значит, будем держать оборону. Майор, рекомендую вам вооружить личный состав граунд-дека.

– Но Дара…

– Настоятельно рекомендую!

Они несколько секунд смотрели в глаза друг другу. Неизвестно, чем руководствовался Ястржембский – то ли здравым смыслом, то ли рассуждениями о том, что нынешняя уборщица вполне способна отстоять свои позиции и впоследствии вновь стать его начальницей. В любом случае, он первым отвел взор.

– Хороший совет. Экипаж, за мной!

Уборщицы, младшие механики и техперсонал двинулись за офицером в оружейный отсек. Остались только баба Рита и Дара. В это время замигали красным потолочные панели, и записанный в незапамятные времена приятный женский голос сообщил:

– Внимание! Разгерметизация пятого отсека! Разгерметизация пятого отсека! Экипажу срочно покинуть корабль!

– Камера с симбионтами! Я должна попытаться забрать ее. Баба Рита, ты отправляешься в ангар, готовьте спасбот к старту!

– Ты будешь дурой, если умрешь, – совершенно серьезно сообщила старуха.

– У меня есть план.

– Удачи, девонька!

Баба Рита неожиданно ловко побежала к ангару, а Дара двинулась в сторону вентиляционной шахты.

Как экс-капитан, она была уверена, что взломать блокированную перегородку из титанового сплава невозможно.

А как уборщица – совершенно определенно знала, что в технологических ходах подрядчик поставил обычную сталь, которую можно пробить даже бластером – хотя и не сразу.

Очутившись в шахте, она по металлическим перекрытиям поднялась до перегородки, легко пробила ее бластером, получив несколько мелких ожогов, и, выйдя наружу, в несколько шагов достигла незапертого медицинского сейфа. Допуск у нее сняли, и просто пройти внутрь не получилось, но Дара помнила и вспомогательную комбинацию из девятнадцати символов.

Однако все оказалось напрасно – едва войдя в сейф, экс-капитан увидела, что регенерационной кабины нет. Поморщившись от досады, Дара набрала охапку перевязочных пакетов – на всякий случай – и двинулась было назад к шахте, как вдруг услышала впереди грохот.

Там где еще недавно была панель, скрывающая вход в шахту, лежала груда обломков, а чужие прыгали вниз через дыру в палубе. Дару они не заметили, и она отшатнулась к стене. Гибкие и гладкошерстые, похожие на сиамских котов-переростков чужие достигали размеров человека. Их было всего четверо.

Через мгновение раздались их нечеловеческие крики: кто-то видимо стрелял по падающим сверху удобным мишеням. Как только последний чужой исчез на нижней палубе, Дара бросилась к дыре и осторожно заглянула. Двое врагов распластались на полу прямо под ней, один был совершенно голым, со второго на глазах опадала шерсть, скатываясь в комок.

Дара знала, что и ты используют симбионтов, заменяющих им скафандры и одежду, но ни разу не видела вблизи доказательств тому. Двое стояли несколько в стороне, целясь куда-то из пистолетов неизвестной марки. В них больше не стреляли: должно быть, защитники были убиты или тяжело ранены. Бросив перевязочные пакеты, Дара свесилась в дыру, кое-как зацепившись, и выстрелила из бластера. Один из чужих упал, второй только и успел развернуться и поднять голову, как получил заряд в грудь.

Однако именно в том месте, куда попал выстрел, у него была наиболее плотная «шерсть» из симбионтов. Легко подпрыгнув, чужой зацепившись за обугленный металл палубы, и, оттолкнув плечом бластер Дары, уставился ей прямо в глаза.

Его лицо было в нескольких сантиметрах от ее, и экс-капитан видела, как по морде ита пробегают шерстяные волны подчиняющихся ментальным импульсам симбионтов. Это было противно и завораживающе одновременно.

– Ты слабые, – тихо и отчетливо произнес чужой.

– Надо говорить «вы», – хрипло ответила Дара. Ее дурманил запах собеседника, видимо, симбионт выделял феромоны.

– «Вы» – значит уважать, – нахмурился чужой. – Я называть ты всех на «ты».

И это так взбесило экс-капитана, что она приподняла бластер, перещелкнула его на максимум и выстрелила в своего нежданного собеседника.

Противник рухнул в дыру, Дара прыгнула вслед за ним, приземлилась удачно. Враги не подавали признаков жизни, а последний теперь пах довольно аппетитно, как хорошо прожаренный шашлык.

Не забывая оглядываться, экс-капитан направилась к перевернутыми набок «ведрам». Именно за ними прятались стрелявшие по итам. Это были уборщицы – Мэгген уже не дышала, Вики зажимала пальцами рану в боку, морщась от боли. Досадуя на то, что не сможет уже добраться до регенерационной камеры, Дара разорвала пакет и наскоро перевязала подругу.

– Наш корабль совершает посадку, – раздался приятный голос записи. – Просьба проконтролировать подведомственные участки, закрепить подвижные предметы и пристегнуться.

– Что это? – удивилась Вики.

– И ты перехватили управление «Мангустой», – тихо ответила Дара. – Значит, защитный контур запустил систему самоуничтожения. У нас не больше десяти минут.

Следующие несколько минут слились в кошмар. Дара вновь ощущала себя вправе командовать, ведь кроме нее на этой палубе никто не понимал, что происходит, и не мог спасти даже свою шкуру. Однако остальные вряд ли считали, что у нее есть это право: они просто подчинялись властному крику, не понимая, что именно Дара – их единственный шанс на спасение.

И ты были повсюду. Они потихоньку сжимали кольцо, не пытаясь взять остатки экипажа нахрапом.

Люди отстреливались – но на сервис-палубе не было профессиональных солдат, хотя все и прошли в разное время военную подготовку.

Дара собирала их вокруг спас-бота, а само суденышко стояло в ремонтном доке запертое, без единого признака братьев Вачовски, которые должны были уже собрать его и подготавливать к выходу в космос.

– Мальчики придут, – уверяла Дару баба Рита, ловко отщелкивая использованную батарею от бластера и меняя ее на свежую.

Старушка на удивление хорошо держалась, и если бы не ее помощь, то многие из пока живых обитателей граунд-дека были бы сейчас трупами.

– Смертельный номер! – раздался сверху крик. – Разойдись!

Вниз из пробитой – и на этот раз из нормального титанового сплава – переборки спускались на малом ракетном двигателе братья. Как они умудрились заставить его работать на мизерной мощности и как держались на этом двухметровом яйце, осталось для Дары загадкой.

– Быстрее, лодыри! – заорала она им.

В любое другое время братья получили бы за такой фокус несколько лет тюрьмы – использование даже малого двигателя внутри крейсера было чревато катастрофой. Однако сейчас это не имело значения.

Вачовски приземлились на борт спасбота, тут же вщелкнули двигатель в пазы, активировав систему жизнеобеспечения катера. Искусственный интеллект уже сам довел соединения до оптимума и открыл двери.

Иты, осознав, что люди могут сбежать, пошли в атаку – и тут из спасбота загрохотала турель тахионного лазера. Мощные импульсы сметали со своего пути переборки, приборные доски, оголяли личные каюты и оставляли громадные вмятины в бортах «Мангусты».

Чужие – те, кто не был уничтожен первым залпом – немедленно отступили, а в это время обитатели граунд-дека уже заканчивали эвакуацию.

– Я вас расцелую, а потом отдам под трибунал, – последней вошла на борт Дара. – Билл, Джон, задраивайте здесь все и пробивайте борт, мы прощаемся с «Мангустой».

Близнецы кинулись выполнять приказание. Вики уже спала в запасном ложементе после укола. Баба Рита сидела в кресле помощника, с самым серьезным видом пытаясь разобраться в настройках. И в тот момент, когда выходная мембрана закрывалась, Дара увидела Макса. Он вбежал в ангар, припадая на левую ногу.

– Отставить! – сказала Дара. – Впустим еще одного. Близнецы не видели Шурха, но поспешили открыть люк. Миг – и Макс оказался в спас-боте лицом к лицу с Дарой. Он застыл от неожиданности, но не отвел взгляда. Экипаж притих, с тревогой глядя на двух капитанов и ожидая распоряжений. Несколько долгих мгновений продолжался их молчаливый диалог, за это время на лице Макса отразилась целая гамма чувств: удивление, неуверенность и, наконец, стыд. Дара Дункан, предупреждавшая о вероятной атаке чужих, живое доказательство его ошибки. Та, которую он предал, хотя мог бы любить…

Возвращение на Землю, трибунал, приговор. Все эти мысли стремительно проносились в голове Шурха. И прежде чем Дара успела отреагировать, он вложил бластер в рот и выстрелил. После чего упал как подкошенный.

Все кинулись к нему. На его счастье или беду – бластер оказался почти полностью разряженным, иначе самоубийца просто продырявил бы себе мозг. А так Шурх получил сильнейший ожоговый шок, из которого имел все шансы не выбраться.

– Даже умереть красиво ты не смог, – посетовала экс-капитан, чувствуя странное сожаление.

К этому моменту спас-бот пробил в борту «Мангусты» гигантскую дыру и на малых двигателях выбирался подальше от материнского корабля, получившего в результате этого «кесарева-сечения-наоборот» декомпрессию целой палубы.

– Билл один справится, – заявил Джон Вачовски, подходя к Даре. – А у меня есть такая штука, мы ее для бабы Риты добывали… Ну, ноги ей сделать, так-то хрен кто ей эту вашу штуку бы дал…

– Регенерационная камера? – пораженно спросила Дара, склонившаяся над неудачливым капитаном. – Немедленно сюда!

И через минуту Джон с трудом притащил внушительных размеров цилиндр с небольшим окошком в крышке.

Пользоваться камерой Даре не приходилось, принцип ее действия она знала лишь теоретически, причем еще до того, как им удалось в числе других наработок выхватить у чужих и эту технологию.

О такой вещи мечтал ее сын, проходивший специализацию именно по симбиотической регенерации.

– А ну, помогите!

Вдвоем с Вачовски они приподняли еле живого Шурха и уложили его в камеру, затем задвинули крышку. Моментально сбоку загорелось табло, по которому бежали сразу несколько ломаных линий, отдаленно напоминающих показания кардиографа или подобных приборов. Но это были другие графики, созданные разумом чужих.

– Ты здесь что-нибудь понимаешь, капитан?

Свесившись с кресла, спросила баба Рита, вглядываясь в экран.

– Нет, – честно ответила Дара. – Но это не важно. Внутри колонии организмов с планеты чужих, они напоминают наших амеб. Ну или крошечных медуз. Очень быстро делятся и растут. И при этом обладают способностью переписывать свой генетический код, заменяя его кодом той ткани, к которой присоединяются. Как мне объяснял сын, они могут восстановить практически любой орган известных во Вселенной существ. Но это теоретически, на нашей стороне экспериментов пока не было.

Лежащий внутри камеры Макс вдруг дернулся, его глаза широко распахнулись, а рот раззявился в беззвучном крике.

Затем на его лице появилось осмысленное выражение и он осторожно постучал в прозрачную стенку.

– Поставьте его стоймя, – попросила Дара.

Джон вместе с кстати подошедшим Биллом подняли цилиндр вертикально. Экс-капитан провела рукой вдоль крышки, и та откинулась.

Она не понимала, что делает, просто чувствовала, что так надо, а когда Максимилиан Шурх предстал перед ней, чудесно излеченный и даже вроде как слегка отошедший от шока, она подошла к нему почти вплотную.

И, не задумываясь, просто двинула изо всех сил коленом в пах.

Развернулась и вышла из рубки.

Джон и Билл вошли в санитарную каюту без стука – и так было ясно, что Дара Дункан пошла туда не затем, чтобы справить нужду.

– Вас наградят, – грустно сообщила им экс-капитан. – Я подам рапорт.

– Не надо.

– Они всегда только и ждут этого!

– А потом дают должность.

– Или деньги.

– Деньги хуже.

– Потому что на них ты покупаешь хорошую еду.

– И дорогие вещи.

– А потом ты привыкаешь к этому.

– А деньги кончаются.

– И ты начинаешь лезть вверх, к деньгам.

– Ты подставляешь начальство.

– Гадишь подчиненным.

– Потому что так заработаешь больше денег.

– И купишь больше еды и вещей.

– И этот круг бесконечен.

Дара потрясенно посмотрела на братьев Вачовски. И у нее впервые мелькнула мысль, что они говорят это серьезно.

– А чего вы хотите?

– Кучу железок.

– Которую надо превратить в двигатель.

– А потом еще большую кучу железок.

– И чтобы начальство знало, что мы его поимели!

– И чтобы можно было иногда устраивать пьяный дебош!

И тут пришло понимание. Экс-капитан «Мангусты», прославленная Дара Дункан осознала, что она всегда, всю свою жизнь болталась на веревочке, как дешевая кукла.

И даже сейчас, после того, как ее подставили, любимый корабль сдали по глупости чужим, а надежду на нормальную личную жизнь растоптали, она вела спас-бот с регенерационной камерой, грозящей перевернуть современную человеческую медицину к тем самым людям, которые все это с ней сделали.

Она все еще дергалась на веревочке, хотя рука, держащая другой конец, была так далеко, что не могла передать и малейшего колебания.

– У меня сын специализируется на симбиотической регенерации, – сказала она братьям Вачовски.

– Вначале бабу Риту вылечим.

– А потом подарим камеру твоему сыну.

– Ну, дарить, пожалуй, не будем, – Дара представила, как за ней и сыном начнут охотиться все спецслужбы вселенной. – Но заедем, покажем ему.

Она помолчала, а затем добавила:

– А потом мы вернемся в «Атолл», меня сделают младшим компаньоном и я покажу этим крысам, что я их поимела. А еще мы закатим самый дикий пьяный дебош.

♀ Продавщица льда

1

– … И приговаривается к тринадцати годам секвестирования свободы.

Дослушав свой приговор – а чего еще было ждать: кража со взломом, по предварительному сговору, группой лиц, и так далее и тому подобное по совокупности – я вздохнул и набрал побольше воздуха. Все ждали. Судья вперил в меня суровый взгляд, присяжные делали вид, что просто зашли мило поболтать, зал реагировал по-разному: дамы рыдали в платочки, мужчины хмурились и отворачивались. Наконец я произнес:

– Решетка.

Одно из трех оставленных мне код-слов. И в ту же секунду поле обзора сузилось. Перед глазами образовался счетчик, с этого дня и в течение тринадцати лет установленный отмерять перемещения (не более одного межпланетного раз в пять лет), развлечения (бар, казино, кинотеатр, зоопарк – одно на выбор не более раза в год. Причем тут зоопарк?!) Секс – не более четырех раз в месяц до тридцати лет (да они издеваются?) И не более двух раз в месяц до сорока лет (точно издеваются. Сволочи). Была еще всякая ерунда типа телефонных разговоров и скайпа (не более раза в неделю), курения (запрещено). Уис. И что я должен делать? Помирать от абстиненции?) И приема алкоголя (не более пятидесяти грамм в неделю). Пятьдесят грамм чего, простите? Одно дело – виски, другое – слабенькое имбирное пиво. Все равно, что ли? Во дают… Еще я знал, что при условии примерного поведения в течение более чем половины срока, имею права на пересмотр дела. Правда ничего, кроме мелких деталей, изменить все равно не смогу.

– Осужденный, можете покинуть зал суда.

Я вышел, слегка шатаясь. Неудобно, знаете ли, когда перед глазами у вас что-то тикает, обзору никакого, а чтобы посмотреть направо или налево, надо полностью повернуть голову, как будто ты в капюшоне. Привыкну, наверное. Человек привыкает ко всему.

* * *

0

– Дим, твой ход. Дима!

Я задумался. А ведь Маринка уже походила: вот вредина, сделала вилку! Теряю ферзя либо ладью. Но не могу на нее обижаться, она всегда так трогательно смотрит, как будто жалеет меня. А, сам виноват же! Не надо было моргать.

– Ладно, ничья! – засмеялся я и сгреб шахматы.

– Ну-у! Хорошая же партия была! – возмутилась Марина, уперев руки в боки. Люблю, когда она сердится. Такая прикольная!

– Давай я тебе лучше сыграю, – предложил я, укладывая шахматы в коробку.

– Давай!

Марина сразу заулыбалась, заерзала на диване, подхватила непослушную прядь, то и дело выбивавшуюся из-за уха, и вернула на место. И зачем она это делает? Мне нравится, когда волосы падают на лицо. Можно приблизиться и сдунуть.

Я так и сделал.

Марина смутилась и сказала, что не надо. Ну, не надо – так не надо.

Я убрал шахматы и снял с гвоздя гитару. Слуха у меня нет, голоса тем более. Играть умею только то, что разучил по записям: а-моль, с-дур, е-дур. Ну и так далее. Что это значит – понятия не имею. Но Марине нравится мое исполнение.

– Она танцует, как снежинка, краше всех подруг,

И, с плеч роняя пелеринку, вернется, сделав круг,

Раскрой ладонь – в нее скользнет, прекрасна и горда,

Ты только не успей влюбиться в продавщицу льда.

– Странная песня, тебе не кажется? – нахмурилась Марина, когда я оттарабанил два куплета и перестал играть. – Кто такая продавщица льда? Может, королева льда? Снежная королева?

– Не знаю, – беззаботно сказал я, оставляя гитару. – Пацаны пели так. Иди ко мне, Марина…

И она пошла.

«Один-ноль», – улыбнулся я мысленно, сжимая ее в объятьях.

* * *

1

Я прилетел на Цирцею-2 под вечер. Условился с Мариной встретиться утром у метро, выспался в гостинице, а ни свет ни заря вскочил, без всякого будильника. Решетка, она, знаете ли, не дает расслабляться. Режим. Отбой в одиннадцать, подъем в семь. Если на планете сутки другие – она корректирует сама. Но все равно получается либо восьмичасовой сон, либо адаптированный под местный ритм аналог.

Рассвет мне не понравился: некрасивый и даже тревожный. В жизни не видел такого отвратительного рассвета. Небо словно обугленное, а солнце воспаленно-красное. Фу.

Марину у входа на станцию я не дождался, и в школу поехал один. Не хочу терять драгоценное время, его и так мало у меня, а сын соскучился, конечно. Не говоря уже о том, как я по нему! Он у нас единственный, а растет в интернате. Марина работает, ну а я… сами знаете. Уж конечно, ребенка заключенному никто не доверит. Табу. Вот так и пропадает отпрыск знатного рода в богадельне. Никогда себе не прощу.

В школу я прибыл до начала занятий. Вошел в полукруглое здание, поднялся к директору. Тот принял меня вполне радушно – снаружи ведь никак не видно, что я отбываю срок. Эпоха толерантности, господа. Я только было собрался начать разговор, как в кабинет влетела запыхавшаяся Марина – на каблуках, с сумочкой, с прической, при макияже… Для меня, что ли старалась? Ну можно, в принципе. Разок. Или парочку. В этом месяце я еще не пользовал абонемент.

– Оба родителя здесь, прекрасно, – произнес щекастый директор, потирая руки. – Хочу поговорить о вашем мальчике. У него, представьте себе, проблемка…

– Какая? – нахмурилась Марина.

– Что с моим сыном? – как можно холоднее спросил я. Пусть не расслабляются! Тоже мне, воспитатели – «проблемка», ишь ты! Смотреть за ребенком надо лучше.

– Ваш сын, уважаемые граждане, начал применять код-слова.

У меня сразу отлегло от сердца.

– Разве это плохо? – осторожно спросила Марина.

– Это… видите ли, это…

Директор заходил по кабинету, заложив руки за спину.

– Это неплохо, это креативно, и, безусловно, очень современно. Но, видите ли, для мальчика двенадцати лет это опасно.

– Какое слово он произносит? – резко спросил я. Вот же свинья, мнется еще, тянет время.

Директор вздохнул с такой обреченностью, будто не я, а он был вынужден еще год отбывать срок.

– Что-то вроде слова «лед».

* * *

0

Марина позвонила в тот момент, когда я как раз сочинял новое код-слово. Оно должно было быть максимально оригинальным и при этом оптимально полезным. Без первого – не получится, без второго – нет смысла. Я думал над программой уже час, когда ее звонок вспорол тишину, словно консервный нож неподдающуюся банку со сгущенкой.

– Дим, я беременна! У нас будет мальчик! – прокричал в трубку ее счастливый голос.

– Один-один! – произнес слегка обалдевший, но скорее обрадованный я.

Это и стало код-словом. Если б я только знал, какую службу оно мне сослужит!

Мы не стали регистрировать брак, просто зажили вместе. Жили хорошо, душа в душу. Я дарил ей цветы, она пела мне песни. Или наоборот. Я делал все что она попросит, она отвечала благодарностью. Она любила задушевные беседы на философские темы, я – оральный секс. Или все же наоборот? Да какая разница! Мы любили друг друга и ждали появления Игоря. Идиллия была сказочная.

А потом кончились деньги.

Программисты в наше время – это не та профессия, которая престижна и высоко оплачиваема. Программист сейчас каждый второй. А может – каждый первый. Любой семилетний ребенок – и тот программист, в меру своих сил. Работу найти можно (да полно работы), но вот получить за нее что-то приличнее чем «на чай» – надо либо иметь связи, либо не… дюжинный талант. Я был крепкий середнячок и гениальностью не блистал. И вообще увлекался ретро-языками. А что касается связей… Что греха таить: всегда был слишком горд, самонадеян и самовлюблен. Любил при случае поиграть в игру: «Достань плевком до воды в колодце». Так что – прочных уз с кем надо у меня не выходило.

Денег не было.

Я искал работу, временами находил заказы то там, то здесь – но хватало лишь на то, чтобы не умереть с голоду и не ходить в рванье.

Денег не было.

Я взламывал за гроши ключи к игрушкам, не гнушался и мелкого хакерства – только мелкого, ибо для крупного, опять же, рылом не вышел. Но код-слова все-таки играли свою роль, и мы худо-бедно перебивались.

Но денег по-прежнему не было.

И тогда я плюнул на все, и пошел вскрывать сейфы. Код-словом один-один.

Недаром говорят: гениальное в простом. Тут я бы сказал: тупо до гениальности. Я просто забыл пароль от какого-то древнего аккаунта, мучился долго и, признавая победу компьютера над собой (точнее, не победу, а ничью, чтобы я да признал чужую победу? Никогда!) в сердцах произнес: «Один-один». И тут же получил на почту: «Вы поменяли пароль. Если это не вы»… Бла-бла-бла. Ввел, еще не веря, 1-1 и вошел.

Что таким же манером можно менять код в компьютере сейфового замка, я додумался не сразу. Но нужда заставит – и не до такого додумаешься. В то время код-ворд-защита еще не была на должном уровне, поэтому никто просто не сообразил, что такой человек как я может представлять угрозу для вместилищ чужих финансов. Или драгоценностей. Но вскрыть сейф – половина дела, причем вторая. А чтобы осуществлять первую, пришлось искать компаньонов.

И я их нашел, фигли нам, кабанам. И деньги в нашей молодой семье появились. Марина не спрашивала, откуда они. Догадывалась, конечно. Но молчала. Только хмурилась, как всегда.

А однажды я глупо попался. Все когда-то попадаются. Ничего интересного, даже не буду рассказывать. И вот итог: тринадцать лет секвестирования.

… Игоря я впервые увидел сквозь «решетку». Причем издалека. Временное лишение родительских прав никто не отменял.

* * *

1

Мой сын смотрел на меня с таким выражением, что я почувствовал: ограничение свободы это фигня. Тут в пору заработать ограничение жизнедеятельности. Схлопотать анабиоз во всей красе, мать его. Что ж, Игорь вправе сердиться: я не видел его несколько месяцев. Да и последние пять лет вижу только в каникулы.

– Здравствуй, папа, – произнес мой сын.

Нет, он не сердился. Хуже. Меня словно обдало холодным ветром.

– Здравствуй, сынок, – ответил я и замолчал. А я не знал, что говорить. Надо было начать разговор об этих его код-словах, но мне казалось это таким нелепым, что я не мог решить, как подступиться к проблеме.

– Ты ведь торопишься, да? – спросил мой ледяной мальчик.

– Игорь, – серьезно начал я. – Скажи, пожалуйста, зачем ты сказал этой девочке «лед»?

Черт, черт! Я не видел сына полгода! Мне хотелось обнять его, растормошить, спросить, как дела, есть ли у него друзья, о чем он мечтает… Но время, гребаное время! Ему на занятия, а мне – принимать пищу. Иначе «решетка» мне устроит.

Игорь поднял на меня взгляд, и я увидел в его синих-синих, как у Марины, глазах удивление. Но только на секунду.

– Я не говорил «лед», – ровным голосом произнес мой двенадцатилетний отпрыск. – Я сказал «остынь до сердца».

Я вздрогнул.

– Как… почему «до сердца?» – пробормотал я.

– Потому что если бы я сказал «остынь» без определения границ, с вероятностью шестьдесят процентов команда могла быть воспринята ее организмом как абсолютная. А мне не хочется, чтобы Лада умерла. Мне с ней интересно.

Вот это вот «мне с ней интересно» он сказал так, что меня обдало, на сей раз, могильным холодом.

– Сынок, а почему ты приказал ей остынуть? – выговорил я, промокая пот со лба.

– Я не приказывал, – возразил Игорь. – Я попросил.

– Но ведь…

Я замолчал, в замешательстве. Трудно объяснить двенадцатилетнему пацану, что код-слово – довольно примитивная программа. И она не улавливает эмоциональных оттенков. Дал команду – дал приказ.

– И как по-твоему: эта девочка… Лада, выполнила твою просьбу?

– Да. Все хорошо. Мы друзья.

– А вот директор говорит что… Ее родители… Словом, что ты нанес ей вред.

– Он ошибается!

На этот раз сын реагировал более бурно. Даже мимика появилась.

– Теперь все хорошо. Для нее же самой хорошо! Она перестала смотреть на меня глазами голодного теленка.

– Кого?!

Что за чертовщина происходит? Какие телята на Цирцее-2? Да и на нашей старушке-Земле просто так не встретишь телят, тем более – голодных! Где он этого набрался? Словно прочитав мои мысли, сын пожал плечами и пояснил:

– Мама так говорила. А что?

Вот тут уже я сам «похолодел до сердца». И не стал уточнять, про кого ему в таком ключе рассказывала мама.

* * *

0

Я «сидел» – вернее, подвергался вынужденному ограничению свободы, Марину видел только изредка, поскольку она почти всегда была с малышом. На нянек я ведь ей не заработал – все потерял. Она стоически терпела, я помогал как мог. Работать и зарабатывать не запрещалось. Запрещалось развлекаться и… своевольничать. Добропорядочный гражданин из меня вышел хоть куда. Но однажды она сказала мне:

– Уйди. Я так не могу больше.

– Почему? – вздрогнул я.

Хотя, признаю, вопрос был тупой. Умнее было бы уточнить, чего именно она не может.

– Ты смотришь на меня глазами голодного теленка. И я чувствую себя виноватой. Во всем. И в том что не могу быть с тобой, и в том что ты из-за меня…

– Не из-за тебя! – начал было возражать я, но она перебила:

– Из-за меня, из-за меня. Чтобы у нас с Игорем все было. В результате, у нас все равно ничего нет, а ты мотаешь срок. Прекрасно.

– Ну зачем такие выражения. Это стереотипы. Я же здесь, с вами…

– Здесь, с нами, – повторила Марина. – Но ты как неживой. Как выжатый. Ты… как будто… Словно кто-то из нас умер, Дима, ты или я – не знаю. Я прошу тебя: уйди. Так будет лучше.

И я ушел. Далеко улететь я не мог, пришлось оставаться на Земле. Просто поменял город, это не запрещалось. Можно было даже сменить страну, но мне не хотелось быть так далеко от них. И напрасно. Потому что через пару лет они все равно перебрались на Цирцею. Игоря определили в школу-пансион, а Марина устроилась на хладокомбинат. Делала мороженое. Продавщица льда.

* * *

1

Закаты на Цирцее-2 гораздо приятнее: небо темно-синее, а звезда нежно-алая. Впрочем, закат такая штука: он прекрасен везде и всегда. Вот только печален, зараза.

Я ждал Марину на диком пляже, стоя босыми ступнями на песке. Песок мягкий, но удивительно упругий. Снимает усталость, накопленную за день, но в него не проваливаешься. Искусственный, конечно. Но сделан удачно, надо отдать справедливость.

Водоем с такими же искусственными волнами плескался у моих ног. Почти как настоящий, если не знать – ине отличишь.

Марина появилась почему-то не со стороны города, а со стороны центрального пляжа.

– Решила прогуляться, – смущенно, как в далекой юности, пояснила она, отвечая на немой вопрос. – Мне надо было подумать.

– О чем? – усмехнулся я. – Стоит ли встречаться со мной здесь?

– Ну… да.

Она посмотрела на кончики своих туфель.

Какая честная женщина! Да и всегда была.

– Иди ко мне, Марина, – сказал я.

И она, естественно, пошла.

Два раза в месяц – это мало. Это чертовски мало. Это надругательство над человеческой природой. Но зато этот вожделенный секс становится таким счастьем, что чувствуешь себя на вершине блаженства. Как идиот. Как подросток. Как… Ну не хочется награждать себя всякими нелестными эпитетами. Это не по моей вине, в конце концов. То есть, по моей, конечно. Но не из-за того, что женщины обходят меня стороной.

Я сам вынужден их обходить.

Однажды я убедился на практике – что будет, если нарушить квоту.

Я гулял с девушкой по парку. Это была сотрудница с одной из моих временных работ, куда я периодически устраивался, чтобы не сойти с ума от никчемности. Сказать, что я получал удовлетворение от ваяния третьесортных веб-сайтов или прочей чепухи – значит, перестать уважать себя. Я мог бы найти что-то покруче, если бы использовал весь запас код-слов, но ведь их оставили мне только три. И уж конечно – никакого «один-один».

Так вот, я пригласил девушку прошвырнуться по парку. Решил сделать себе подарок: это был мой день рожденья, но я как-то позабыл, что тридцать лет – это не только переход на новый десяток. В этом месяце у меня уже была парочка свиданий, и я собирался, если повезет, устроить себе третье.

Я взял ее за руку – просто взял за руку, без всякой задней мысли в тот момент. В ту же секунду я почувствовал, как мой мозг пронзает огромная раскаленная игла. Справа налево.

Я упал, успев услышать, как вскрикнула девушка.

Пришел в себя в реанимации.

С тех пор я тщательнее следил за регламентом.

…Но сейчас можно. Аж два раза. Никто не остановит. Как-то раз Марина сказала мне: «Интересно, о чем думают мужчины в процессе». О процессе, Марина, о процессе. Об остальном думать не надо, это можно пощупать.

Однако на этот раз пришли и другие мысли – видимо, я становлюсь стар и сентиментален. Ее теплое тело навевало почему-то мысль об уюте. О доме. О том что, может быть, через год, когда я выйду из своей секвестрации, еще не поздно будет начать все сначала. Забрать Игоря и зажить по-человечески.

Но думал я недолго. Адреналин в компании с тестостероном брали свое, я наращивал темп и в конце концов вылетел за финишную прямую, едва ли не взвыв от восторга. Про себя, конечно.

Марина не стала сдерживаться – женщинам проще в этом плане. Никто не обвинит их в слабости или прочих глупостях.

Мы лежали на песке, отвалившись друг от друга. Хотелось курить. Я не притрагивался к сигаретам с тех самых пор, как получил решетку.

Не тянуло.

Возможно, в решетку встроен какой-то блокатор. Но сейчас бы я с удовольствием затянулся, вот только не успею – от одного слабого привкуса активизируется игла…

– Может, искупаемся?

Хорошая мысль, Марина.

В воде мне стало легче. Плавал я всегда неплохо, в последнее же время много тренировался – а что еще делать, надо как-то нагружать мышцы, если не удается получить разрядку иным способом. А банальные качалки я всегда недолюбливал.

Марина рядом ныряла, как дельфин. Недаром ведь море – ее стихия. Впрочем, это и не море, но суть одна. Наконец, она вынырнула, оказавшись лицом к лицу со мной.

И я взял ее еще раз. Прямо там. Теперь целый месяц будет нельзя, но мне плевать.

Когда мы выползли на берег, звезда уже совсем закатилась.

Было тепло. Марина лежала на животе, положив голову мне на грудь. Я смотрел вверх и по привычке искал там земные созвездия. Но их не было, конечно. Тому, что я видел, я не знал названий.

– Наверное, мы зря это сделали, – садясь, сказала Марина.

– Почему?

Я приподнялся на локте. Она вздохнула.

– Ты уедешь. Я опять буду одна. Мы с Игорем будем одни. Я буду страдать. Не надо было мне к тебе приближаться. Надо было просто встретиться, поговорить… и разойтись.

– Ты всегда любила поглубже, – вырвалось у меня. Наверное, я был слишком зол в тот момент.

– Это пошло, – тихо сказала Марина.

– Зато честно, – ответил я, поднялся и сгреб одежду. Марина вскочила.

– Я обидела тебя? Постой!

Она попыталась подойти и обнять меня.

– Решетка, – произнес я.

Она встала, как вкопанная.

А я пошел споласкиваться.

* * *

0

Второе код-слово, которое мне оставили, было «твист». Догадываюсь, почему именно его. Слишком неоднозначное слово. Применять его надо крайне осторожно. И уж конечно – не с целью обогащения или причинения вреда. Иначе может самому аукнуться такой твист, что мало не покажется.

Первый раз я произнес его, еще не зная, что оно кодовое – как всегда у меня и было. Большинство людей, способных генерировать код-слова, делает это последовательно. Продуманно. Тщательно выверяя оттенки возможного действия. И это правильно.

Я всегда ляпал спонтанно. Наобум. Как душа просит. Непрофессионально, сказали бы спецы.

Может быть.

Я познакомился с Маринкой на дискотеке. Она здорово танцевала – ну, мне так казалось, потому что она была гибкой и классно вертела попой. На самом деле движения были довольно примитивны, но в двадцать лет так ли уж нужно разнообразие? В общем, я любовался ею, пока не дошло до твиста. Тут она почему-то застеснялась и собралась, свалив с танцпола, постоять у стеночки.

Но я не дал.

Не успев сообразить, что делаю, я подошел к ней, посмотрел в глаза и сказал: «Твист».

И она затанцевала так, что задымился пол. Все зааплодировали.

А я тогда впервые понял, что могу влиять непосредственно на людей тоже. Чем, в конце концов, человек отличается от компьютера? Материалом и скоростью процессов, больше ничем.

С тех пор этот твист мне не особо пригождался. Я просто не знал, куда его применить. Танцевать можно и без код-слова. А значение «перекрутить, переделать, переиграть» – может и не сработать ведь. В общем, я забыл про твист.

Вспомнить пришлось через несколько лет, когда я уже расстался с Мариной.

Игорю было пять лет, и он заболел воспалением легких.

Маринка рыдала мне в скайп, что ничего не помогает, что у сына аллергия на какие-то мудреные антибиотики, что дыхательная недостаточность прогрессирует.

Что это значит? – тупо спросил я.

– Он кашляет и задыхается, – с плачем закричала Марина.

А я сидел, пялился в экран и ненавидел себя. За то, что я не врач. Что я не с ними. Что я полный кретин и пустое место.

– Неужели ничего нельзя сделать? – я не заметил, как произнес это вслух.

– Врач говорит, что если бы была типичная форма, он бы знал, как лечить. Если бы она развивалась как обычно, как они привыкли, как они видели много раз…

Она плакала уже почти без слез, только подрагивали плечи.

– Если бы можно было как-то перевернуть ход процесса, перевести в типичный…

Я ничего не понял. Я услышал только слово «перевернуть».

– Дай мне Игоря, – сказал я. – Быстрее.

Она не стала ничего спрашивать – видимо, это из области утопающего и соломинки – а притащила к компу нашего мальчишку. Она держала его на руках, он пялился в экран и тяжело дышал.

Я посмотрел на своего сына, пытаясь проникнуть в глубины пагубного процесса в его легких. Я знал, что это бред, я ничего не увижу и не смогу понять. Но мне так хотелось, чтобы он жил.

– Твист, – сказал я.

… Неделю я мучился в неведении.

Кода стало, наконец, можно, Марина написала мне, что миновал кризис. Еще через неделю – что Игорь точно поправится.

И тогда я пошел и выпил свои пятьдесят грамм. Самого крепкого алкоголя, который смог найти в самом отвратительном баре. Я даже не помню, что это было – кажется, шотландский виски.

* * *

1

Следующий день был выходным, и я пошел с Игорем в сафари-парк. Хотя, мне кажется, название не совсем ему подходило.

Ограничений по вождению автомобиля на природе, слава богу, не было. Не то что на городских улицах, где сужение обзора, как у меня, обязательно сказалось бы. Сейчас оно сглаживалось. К тому же, со мной был сын.

Мы взяли открытый дабл-джек и фотоаппарат. Я рулил, Игорь щелкал. Через некоторое время мы поменялись – в парках это тоже не запрещается, ему уже двенадцать.

Я делал снимки и думал о том, как же здесь красиво. Животные отдаленно напоминают наших – да они и выведены при скрещивании земных видов, с местной фауной на Цирцее довольно бедно – только очень мелкие. Будто их не докармливают. А может, им просто недостает тепла, как тундровым карликовым деревьям. Антилопы были размером со среднюю собаку, тигры – да, здесь водились тигры – с внушительного кота, слон, которого мы успели заметить у водопоя, напоминал лошадку пони. Только с большими ушами. Птиц была вообще масса, мы спугнули целую стаю, и она розовым покрывалом взмыла в воздух. Игорь заявил, что это фламинго – а по-моему, воробьи какие-то.

Не сразу, но разговор завязался. Я узнал, что хотел.

Сын мечтал о профессиональном телескопе – ему надо было не просто смотреть на звезды, а производить вычисления. Что ж, не самое тривиальное желание, но я счел его разумным и пообещал сделать подарок на день рожденья. Можно было, конечно, подарить на окончание школьного года – тем более, что учился мой мальчик лучше всех в классе. Но я побоялся, что не смогу к тому времени накопить нужную сумму – и не сумею сдержать обещания.

Друзей у сына не было – не считая девчонок, которые, очевидно, находили в моем отпрыске что-то притягательное. Я не мог понять этого до конца: мне всегда казалось, что женщин (неважно, какого возраста) привлекает горячая кровь. Сын же мой источал нордический холод. И если поначалу я решил, что это определяется отношением ко мне, то вскоре понял, что ошибаюсь. Игорь был таким сам по себе: слишком сдержанным, слишком рассудительным, слишком хладнокровным для своих лет.

Например, когда мы заблудились в этом парке – оказавшимся огромным и больше уже напоминавшим лес – и застряли в болоте, не я, а он сохранял спокойствие. Не я, который в первый момент растерялся, а он говорил, что делать, как правильно подложить бревно, чтоб вытащить машину. Причем это объяснялось вовсе не жизненным опытом – у моего сына не было возможности часто раскатывать в машинах по сафари. Просто он быстро и хорошо соображал. В общем, я много узнал на этом сафари. В том числе и то, что не смогу найти в себе силы оставить их снова – моего сына и его мать.

По регламенту мне оставался день пребывания на Цирцее. И я решил выжать все из этого дня.

Вернувшись в гостиницу, я первым делом сел за компьютер и зашел на портал Центрального Государственного Суда. Я никогда не просил о пересмотре дела, никогда всерьез не думал о том, чтобы воспользоваться правом однократной замены условий. Отчасти потому, что любые сделки с органами власти не являются бесплатными: взамен они попросят кодовое слово, а у меня их всего три. Но сейчас, видимо, момент настал. Ведь жизнь одна, думал я. Так почему я провожу ее вдали от семьи.

Пожертвовав, не без сожаления, «твистом» («решетку» никто не возьмет, а последнее слово я хотел приберечь), я отправил письмо с просьбой разрешить мне до конца срока остаться на Цирцее. Это маленькая планетка, здесь еще меньше, чем на Земле, возможностей найти приличную работу. Но если я опять вынужден выбирать – на сей раз я выберу Игоря и Маринку.

Послав запрос, я отправился ужинать: решетка настойчиво сигналила о необходимости оного действия красной лампочкой в мозгу. Можете представить, как выглядит лампочка внутри вашего мозга? Объяснить это довольно сложно. Я сам до конца не понимаю. Но эффект потрясающий.

Пока я работал челюстями в местном ресторане – судейская машина, я будто чувствовал это, работала электронными мозгами. Не перестаю радоваться достижениям нашего века: сейчас все быстро. Быстро ведутся дела. Быстро выносятся суждения. Быстро принимаются решения. Не надо ждать месяцы и годы: компьютер скор как на расправу, так и на милость.

Когда я вновь поднялся в номер, меня ждали два письма.

Адрес первого был смутно знаком, но я глянул на него мельком: меня интересовало решение суда, поэтому начал я со второго письма.

Я открыл его.

Мне сообщалось, что я образцовый заключенный и имею право на перемену условий без возможности возврата. «Твист», как предмет обмена, принят. Мою просьбу удовлетворили. Я оставался на Цирцее-2 до окончания срока. Все остальное сохранялось: право выезда раз в пять лет (могли бы не напоминать, остался ведь год), ограничение по звонкам, ограничение по развлечениям, и так далее. Все перечислила тупая машина. Я готов был целовать тупую машину. Я только что испытал счастье.

На несколько минут я откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Сердце билось как бешеное, надо было его чуть-чуть успокоить.

Чтобы отвлечься, я вернулся к почте и открыл второе письмо.

«Дмитрий Нестеров, 35 лет от роду, свободным жребием выбран главой Дворянского Собрания…»

Глава Дворянского Собрания.

Я ведь, кажется, упоминал, что мой сын – потомок дворянского рода? Так вот – я тоже. Правда, ничего кроме слабого морального удовлетворения и некой тайной гордости мне это не давало. Время от времени я посещал дворянское собрание – сам не знаю, зачем. Другие же посещали.

Но теперь все менялось. Дальше строчки начали расплываться перед глазами. Я успел лишь понять, что следом идет перечисление всех плюшек, которые я получу: дом, доход, статус…

Я закрыл лицо руками.

Так не бывает. Не бывает так. Письмо подлинное, я это знал. Если я приму предложение, то смогу, наконец, зажить как человек, зарегистрирую брак, передам сыну титул, и моя семья ни в чем не будет нуждаться.

Есть только один маленький нюанс.

Чтобы вступить в права, мне надо прибыть на Землю в течение шести месяцев.

А у меня нет не только этой возможности – я отдал ее собственными руками – но и «твиста», чтоб попытаться все переиграть.

* * *

0-1

Этой ночью я не лег в постель..

Я сидел на полу, взявшись за голову и тупо раскачиваясь. Я думал: ну почему, почему я такой дурак? Почему я все делаю не вовремя? Не просто не вовремя – фатально не вовремя? Решетка настойчиво сигналила мне о необходимости ночного сна, но я не мог сдвинуться с места. В конце концов, измученный болью, я вырубился прямо там, где сидел.

А проснулся, конечно, в семь.

И, кое-как приведя себя в порядок после ночевки на полу, потащился в бар.

С утра пьют только последние кретины или вконец опустившиеся люди. Я чувствовал себя чем-то средним и взял пятьдесят грамм имбирного пива. Через полтора часа решетка настойчиво потребует, чтобы я позавтракал – я не буду ее разочаровывать. Но пить раз в неделю в любое время она мне не запрещает.

У стойки крутились какие-то личности, я почти не смотрел на них. Кажется, местная обслуга.

Надо было обдумать положение – я понимал это. Но о чем думать? В какую сторону? Либо надо принять все как есть – в конце концов, до письма из Дворянского собрания я был совершенно счастлив. Ну не было у меня таких возможностей и не было, не знал я о них.

Но теперь-то узнал, нашептывал мне будто бы чей-то голос. Узнал, и будешь сидеть без движения?

Утро только занималось, других посетителей в баре не было, и пожилой электрик тянул по полу кабель. Кабель извивался змеей, длинный хвост его скользил между ножками столов и стульев. Я смотрел, не отрываясь, просто чтобы куда-то смотреть.

Наконец, дядька закончил работу и, присев за стойку, заказал какой-то местное пойло. Я даже не знаю, алкогольное оно или нет. Выглядит странно: как пена, собранная с бульона. А может, у меня опять шалит воображение – эта планета располагает.

Поглядывая на меня, усатый электрик не спеша тянул свою «бульонную пену». Обычно я не люблю, когда меня разглядывают, но сейчас было до такой степени все равно, что я даже не отвернулся. Наконец он отставил бокал, повернулся ко мне всем корпусом и с сильным акцентом сказал:

– Не мое дело, конечно. Но что у вас случилось?

Можете осуждать, но я, видимо, просто устал копить все внутри. Я рассказал ему. Коротко о себе, подробно – о событиях вчерашнего дня. Закончил повествование я словами:

– И вот теперь думаю, что совершил ошибку, которую нельзя исправить.

Дядька задумался. Наконец сказал, все с тем же акцентом:

– Ошибку всегда можно исправить. Вопрос – на что.

– То есть? – поднял я голову.

– Есть люди, которые знают, чего хотят. Есть те, которые всю жизнь мечутся. А ты – где-то посредине.

– Вы предлагаете мне определиться с желаниями? – вздохнул я.

– Не просто – сидеть и определяться, – загадочно ответил электрик. – Тебе нужна продавщица льда.

– Кто? – вздрогнул я. И сразу вспомнил песню из далекой юности… И еще – Марину.

– Есть легенда. Продавщица льда живет в горах, она охлаждает горячие умы. Но это не совсем легенда – продавщица льда действительно там живет. Сходил бы? Горячий слишком, – улыбнулся дядька.

Я смотрел на него и хлопал глазами. Шутит? Да вроде нет…

– Я совершенно серьезно, – подтвердил он. – Поднимись в горы, это рядом. Авось, найдешь что-нибудь.

Кивнув на прощанье, он поднялся и ушел, ничего больше не уточнив.

* * *

1

Я оделся потеплее, кинул в рюкзак пачку печенья – на случай, если не смогу вовремя добраться до кафе – и поехал на метро в зону компенсации. В горы – так в горы. Что я теряю?

На последней станции я вышел и, выбравшись на поверхность, сразу попал в зимний день. Неподалеку возвышались корпуса хладокомбината – удачно, на обратном пути еще и с Маринкой пообщаюсь, у нее как раз будет обеденный перерыв. Я поравнялся с фабрикой мороженого. У проходной царила непонятная суета: служащие носились взад-вперед, то и дело подъезжали и отъезжали погрузчики. Ситуация выглядела нештатной, но я не стал останавливаться и вникать: мало ли на комбинате своих проблем. Марина потом расскажет, если будет о чем. Сразу за зданием простиралось обширное снежное пространство. Я давно не видел столько снега. Зачерпнув рукой, слепил снежок и запустил им, обернувшись, в стену фабрики. Попал, улыбнулся, пошел дальше. Тропинка вела напрямик в прогулочный сектор, куда я и направлялся: вдалеке маячили горы. У меня всегда было подозрение, что горы созданы на Цирцее-2 искусственно, чтоб было удобнее размещать ледники, вместо того чтобы делать банальную снежную пустыню. Где же там может жить некая условная Продавщица льда? Не надсмеялся ли надо мной мужик? Но что-то внутри подсказывало, что нет.

Несмотря на то, что район был оборудован в том числе для туристов, народу не было – я приехал слишком рано. Лыжная база откроется только через час, а больше здесь делать нечего. Я устал идти и решил слепить снеговика. Странно, что тут нет ни одного – такое раздолье для детворы.

Катая первый ком я уже понял, что что-то не так. Но лишь начав второй, сообразил, что именно. Бросил недоделанного снеговика и выпрямился. Взглянул на силуэты гор, которые сейчас были совсем близко. Контуры снежных вершин показались мне размытыми. Или это от звезды слепило в глазах?

Как бы там ни было, я бегом бросился назад, к хладокомбинату, на стене которого все еще виднелись остатки запущенного снежка.

Ведь можно было понять все с самого начала! Здесь зона компенсации и всегда мороз. Здесь нет никаких снеговиков, потому что при минусе снег не лепится.

А если лепится?

А если лепится, значит – теперь здесь почему-то плюс. И не зря, ох не зря забегали служащие фабрики мороженого.

Подбежав к зданию, я отловил парня с огромной коробкой в руках и спросил, что случилось.

– Да звездец, стационарные холодильники накрылись. Все разом! – крикнул он и побежал дальше.

Ну ясно, чего ж тут неясного. Огромные стационарные агрегаты напрямую связаны с центральным климат-компенсатором (проще – морозилкой) – так удобнее. На комбинате еще не поняли – но отказал именно он. Значит, теперь они пытаются спасти продукцию, перекладывая ее в автономные камеры и передвижные холодильники. Правильно, в общем-то. Но планете это не поможет.

Я бы позвонил Марине, но право на звонок было уже использовано позавчера. Поэтому я побежал в метро, чтобы ехать в местную… что у них тут? Мэрия? Это где-то в центре.

…Местный орган управления отыскался быстро. Первый же мальчишка в метро ткнул мне пальцем в станцию «Площадь астронавтов», действительно в центре. Проехав пять остановок, я вскочил на эскалатор, тащившийся преступно медленно, кинулся вверх бегом, и в конце концов выбежал на эту самую площадь, без труда определив искомый объект, так похожий на все земные пристанища администрации – много бетона и много зеркального пластика.

«Здание управы» гостеприимно распахнуло двери, мне даже не пришлось ничего спрашивать и ничего объяснять, охранник тут же проводил меня наверх.

Там уже знали. И не только о случившемся, но и обо мне. Здорово же тут все схвачено!

В кабинете, куда я вошел, из-за стола поднялся человек с неприметным лицом в сером костюме.

– Дмитрий Александрович, – начал он без предисловий. – Добро пожаловать! Вас привело сюда ваше обостренное чувство ответственности, не иначе!

Не найдя, что ответить, я искоса взглянул на него. Шутки юмора? «Обостренное чувство ответственности»! У уголовника, как раньше называли таких как я. Ну разумеется, меня привело оно!

– У нас авария. Вышла из строя климат-система. Судя по вашей одежде, вы уже в курсе.

– Угадали, – кивнул я, расстегивая куртку. – Я только что оттуда. Но как же это случилось?

Человек в сером вздохнул:

– А как это обычно бывает? Старые машины, некачественный софт, недостаточно хорошие специалисты, а!

Он махнул рукой.

– Мы уже начали эвакуацию. Пока негласно, лиц первой категории важности и членов их семей.

– Тогда почему?… – вырвалось у меня, но я тут же прикусил язык.

– Почему я все еще здесь, вы хотите сказать? Потому что капитан покидает судно последним. Когда оно тонет. А оно утонет в водах растаявших ледников, тут нечего думать. Вопрос времени. Время есть, но ограниченное. Хочу заверить вас – и говорю со всей ответственностью – ваша семья тоже будет обязательно эвакуирована. Транспортный вопрос будет решен с помощью Земли, заявки уже отправлены. Здесь останутся только невыездные категории и работники спецслужб. Но это в случае неудачи! Но мне бы хотелось верить в удачу.

– А что вы называете удачей? – не дождавшись приглашения, я сел на стул. – Если ваши специалисты все-таки починят компьютер?

– В том-то и дело, что нет, Дмитрий Александрович. Здесь нужны не техники, а программисты. А у нас нет специалистов такого уровня. Если же выписывать с Земли – потеряем драгоценное время, и тогда, боюсь, не спасет уже ничто. Вся надежда на вас.

Я чуть не застонал. Написать код-ворд-программу, когда я весь пустой! С одной «решеткой» не выйдет. Впрочем, у меня есть еще одно слово, но оно…

Хозяин кабинета расценил мои колебания по-своему.

– Вы можете отказаться, Дмитрий Александрович. Мы не вправе вас обязать. В любом случае вам будет гарантирована эвакуация вместе с семьей.

Что ж, мужик еще не в курсе. Но я не буду его немедленно посвящать – возможно, в этом нет смысла.

– В любом случае, мне нужно сначала взглянуть на всю вашу систему, документацию и так далее.

– Разумеется, – засуетился серый. – Прошу вас.

Он подвинул мне ноутбук.

Когда я вник в суть вещей, я понял, что дело даже хуже, чем предполагалось вначале.

Система была не просто старой, но допотопной. Привязанной к древнему, как динозавр, языку программирования под названием Арагон. Добраться до нее и перепрограммировать не представлялось возможным, потому что она была зарыта на большой глубине вместе со взрывчаткой. Защита от несанкционированного доступа. Перепрошить железо через выведенный наружу шнурок теоретически возможно. Но во-первых, никто уже не помнит, как там работают драйвера и какой машинный код там был. А во-вторых, у меня нет код-слов, чтобы без этого обойтись. Остается одно: написать программу на Арагоне. Ручками. По-старинке. Самое смешное, я даже сумею это сделать.

– Значит, вы говорите, у вас нет специалистов такого уровня, – медленно сказал я.

Ничего удивительного. Я и сам не знал, есть ли еще в природе специалисты «такого уровня».

– На кону благополучие все планеты. Очень надеюсь, что вы согласитесь, – веско сказал хозяин кабинета.

Угу. Если откажусь – Маринку с Игорем эвакуируют на Землю, а я, как невыездной, останусь тут. Потеряв все. Рано или поздно прибудет помощь – или не прибудет? – но здесь к тому времени воцарится всемирный потоп.

А если соглашусь и возьмусь за работу…

Я смогу закончить ее не раньше, чем через несколько месяцев.

А счет идет на часы.

– Мне надо подумать, – сказал я. – Совсем недолго.

– Конечно, пожалуйста! Кофе, чай, покрепче?

– Позавтракать, если можно, – ответил я. «Решетка» уже пять минут назойливо требовала корма.

* * *

1-1

Я сказал, что согласен.

– Но у меня одно условие. Дело в том, что работа, которую я должен буду выполнить – и выполню, потребует от меня колоссальных… да буду откровенен с вами – запредельных усилий. Не хочу торговаться, но вынужден кое о чем попросить.

– В случае удачного исхода я готов рассмотреть любые ваши требования – серьезно сказал человек в сером.

В случае удачного исхода… Как же мне самому нужен этот удачный исход!

– Дело в том, что я невыездной, – начал я. А потом кратко изложил вчерашнюю историю. – Шанс, который мне выпал, дается раз в жизни. Но я не смогу использовать его, оставаясь на вашей планете. Поэтому я прошу вашего содействия: в случае удачи помочь мне выхлопотать дополнительную поездку на Землю.

– Я должен посоветоваться с программистом юстиции, – пробормотал хозяин кабинета, нажимая на кнопку вызова.

Ты ж смотри, а? У них есть даже программист юстиции! А обычного штатного технаря-программера – нет.

Явился очкастый хмырь в отглаженном костюмчике и, ознакомившись с проблемой, подтвердил: да. Такое возможно. Администрация посылает запрос судебной машине, машина дает добро. Или не дает. Либо один, либо ноль.

– Вы удовлетворены? – спросил человек в сером, когда очкастый хмырь ушел.

– Да. Еще один момент – это уже не мое желание, а необходимость. Я вынужден буду работать долго и без перерыва, может быть – несколько часов, не отрываясь. Мне нужен постоянный источник питания, например, в виде капельниц. Желательно, чтоб за их сменой кто-то следил, конечно. Иначе моя тюрьма меня прикончит, и вы не получите программу. И наконец: я должен работать в отдельном помещении, куда никто, кроме медсестры, заходить не мог бы. Если у медсестры под рукой будет реанимационный набор – это вообще хорошо.

– Все так серьезно? – брови серого человека взлетели, словно две вороны.

– Вы не представляете – насколько.

– Что ж, это возможно. Я сейчас же распоряжусь обо всем.

…Мне выделили кабинет. Пригнали рыженькую длинноногую сестричку с огромным чемоданом медикаментов. Я закатал рубашку, и в локтевые сгибы на обеих руках она воткнула мне по алимент-коробочке: такой хватит на пару часов, итого, четыре. Удобно.

Я вытянул пальцы над клавиатурой, на секунду закрыл глаза и сказал: «Presto».

Это быстрый темп в музыке, если кто не знает. Мое код-слово.

Я вошел в резонанс с компьютером и ускорился. Теперь программу, которая пишется на Арагоне несколько месяцев, я смогу сделать за несколько часов.

Или не смогу. Я не знаю.

Это своеобразное код-слово. Оно ускоряет меня вместе со временем. Или время вместе со мной. Вокруг меня. За тот период, что на Цирцее пройдет несколько часов, я проживу несколько месяцев. Или лет. Я не уверен, сколько придется отдать ритму написания.

Я не почувствую этих лет, или месяцев. Это произойдет иначе. Беда в том, что я точно не знаю – хватит ли моей жизни, чтобы обеспечить достаточный темп работы.

Мне приходилось использовать это слово всего пару раз – достаточно, чтобы убедиться, насколько оно мощное. Я выиграл несколько минут – потеряв при этом пятнадцать дней.

Постепенно разогнавшись, я почувствовал себя внутри гигантской карусели. Все неслось. Все мелькало. К настоящему почему-то примешивались воспоминания. Я видел Марину: она улыбалась, танцевала, целовала меня, расставляла шахматы, кормила Игоря, просила меня уйти, рыдала мне в скайп, бежала ко мне на каблуках, ныряла как дельфин…

Я видел сына. Он быстро рос, взрослел, умнел, смотрел на меня холодными глазами, делал снимки, вел дабл-джек по сафари, вытаскивал его из болота…

Я видел себя – бестолкового и веселого, гордого и глупого, свободного и за решеткой. И всегда одинакового.

Я видел, как медсестра, словно в ускоренной съемке мечется и меняет мне алимент-коробочки, меряет давление, качает головой, вводит что-то в вену, убегает, возвращается с новой порцией коробочек. Ах да, я же забыл: это у них идут часы, а у меня-то… Хорошо, что она сориентировалась.

Мои пальцы бегали по клавиатуре, словно я играл забойную музыку. Может быть, джаз. Может быть, рок. Или твист. И я писал, писал, писал программу.

И наконец, закончил ее. Запустил. И сказал: «Решетка». Это означало прекращение действия предыдущего слова.

И тогда я потерял сознание.

* * *

0-0

Очнувшись, я увидел над собой лицо Игоря.

Зареванное.

– Папа! Ты жив? – всхлипнув, улыбнулся он.

Надо же, умеет, оказывается…

Я лежал в больничной палате, утыканный иголками и обвязанный проводами, протянутыми к мониторам. Они тянулись к кардиографу, энцефалографу и еще каким-то аппаратам, названий которых не знал.

– Да жив… – слабо произнес я. – А мама где? На работе?

– Нет, – замотал головой Игорь.

Вбежала Маринка. Тоже вся в слезах.

– Дима! – всплеснула она руками. – Ты ненормальный!

– У меня получилось? – спросил я, не споря с очевидным: конечно ненормальный. Только законченный псих мог пойти на такое.

– Получилось, пап! – крикнул Игорь. – Климат восстановлен.

– Ты мой герой, – сказала Маринка, капая слезами мне на одеяло. – Ты всех спас!

– Да ладно, «герой», – попытался улыбнуться я. – Теперь главное, чтобы они выполнили обещание. А, вы же еще не знаете…

– Мы все знаем, Дима. И в твоем условии нет необходимости: ты свободен. Ты прожил восемь лет, бедный мой…

Она спрятала лицо у меня на груди, почти уткнувшись в сетку проводов.

Вот как, значит… Мне теперь сорок три. Ох, елки, не ожидал…

Конечно, я не красна девица, чтобы беспокоиться о возрасте. И рано или поздно это все равно бы случилось. Но в груди что-то предательски екнуло. Именно потому – что не ожидал. Хотя и не исключал.

Ну конечно: перед глазами нет решетки. А еще, я почувствовал это: у меня нет кодовых слов. Ни одного. Этот темп забрал их все.

Но зато… Я спас планету. Я жив. Свободен! Со мной любимая женщина и сын, который уже не похож на робота.

И… Дворянское Собрание, ради которого я все это затеял.

* * *

10

Прошло несколько месяцев. Я женился, наконец, на Маринке, и дал ей свою фамилию.

В Дворянское Собрание я все еще почему-то не съездил. Может быть, не будучи уверен, что это так уж нужно мне? С другой стороны – подрастает сын, он ведь тоже имеет право на титул. В общем, я еще не решил.

На нашу свадьбу приехал друг – тот самый, который много лет назад спел мне песню о Продавщице льда. И я спросил его о ней.

Сначала он долго морщил лоб, а потом рассмеялся.

– Дим, тут вот какое дело. Это все мое «отличное» знание английского. Слова-то я не сам сочинил, это перевод. Я тогда увлекался фильмом «The Iceman Cometh» – «Продавец льда грядет». А в песне было «The Icegirl» что-то там, уже не помню. И я почему-то подумал, что если Iceman – это продавец льда, то Icegirl вполне сойдет за продавщицу. Ну, по смыслу подходило, вроде мистика какая-то получалась. А что там на самом деле – я не знаю. Может – Снегурочка. «Не люби Снегурочку, слишком холодная», как-то так.

– Дурак ты, Леха, – сказал я.

Мы долго сидели с ним на балконе, трепались и курили. Наступал рассвет – красивый, какие бывают только на Земле.

Игорь дрых. Маринка тоже спала. Ей надо высыпаться: моя жена беременна. Обещала родить мне дочку. Я не против. Пусть будет дочка.

Надеюсь, она не окажется Снегурочкой.

6

Зрелость

БРЕЙК-ДАНС РОБОТ

Зрелость приносит осознание правил, которые невозможно нарушить. Однако она же позволяет – в отдельных ситуациях – изменить правила игры, выйти за рамки, хотя изначально они и кажутся незыблемыми. Брейк-данс робот – завораживающий танец, во время которого создается впечатление, что танцор не человек: его пластика слишком специфична, визуально чужда человеческой физиологии.

♂ Серые хляби Бездны

Я настойчив. Настойчив и обстоятелен – таким меня прописали с самого начала, и именно это впоследствии позволило мне выжить. Тысячи коконов, миллионы гребков в Бездне, множество усилий отдал я на то, чтобы выяснить, что же мне нужно – и придумал. Мне нужен сона-подросток – мальчишка или девчонка, кто-то искренний и честный, кто-то, способный из второстепенного стать основным, и при этом в жанре, в котором не всякий выживет, например, темном фэнтези.

Не раз и не два находил я кого-то подобного – но каждый раз сона не оправдывал моих надежд полностью.

Бездна не бесконечна – эту истину каждый может открыть для себя сам, если, конечно, он уже «проснулся» и еще не «истаял». У нее нет краев – зато есть верх и низ, весьма условные – но все же есть.

Ленка На Удачу плыла сквозь серую хмарь Бездны на грани видимости, пропадая время от времени и вновь появляясь, когда я прибавлял скорости. Здесь, почти на самом верху, коконы с сонами попадались часто, и сами соны, как правило, оказывались ребятами простыми и понятными, что меня в них крайне привлекало.

Сильно вглубь я заплывал нечасто – там, чем ниже, тем соны жестче, жутче и неправильнее. Для самых глубокобездных, подозреваю, нужны собственные миры, с кривой логикой, запутанной физикой и массой непонятных мне ограничений.

– Мать! Эй, мать! – заорал я Ленке, но она не слышала, что не удивительно. Бездна глушит речь, и кричал я скорее от отчаяния, чем надеясь на отклик.

А она тем временем уходила все ниже и ниже, туда, куда я не любил погружаться. Экзотики ей захотелось! Ближайший ко мне кокон, такой же серый, как и все остальное здесь, и такой же веретенообразный как другие, слегка крутанулся вокруг своей оси.

Я плюнул на преследование – не сейчас, так в следующий раз. Догоню, поговорим, может придумаем что интересное.

Прикоснулся к кокону – внутри было сонно и тихо, покойно, как и полагается правильному кокону здесь, в верхних слоях. Это не был искомый подросток – но птичка по зернышку клюет, отказываясь от хлеба, мы не обязательно получаем кусок мяса. Я обхватил руками и ногами серый материал, напоминавший войлок, и, чуть напрягшись, провалился в него.

Таверна. Громкая, пьяная, орущая. Со множеством размытых в разноцветные тени людей, с криками и болтовней, в которой невозможно разобрать ни слова. Я выглядел здесь небогатым дворянином, с длинной шпагой в потертых ножнах. А у основательной стойки, выточенной из единого ствола некоего экзотического дерева, стоял он – обитатель кокона, с полуприкрытыми глазами, мощными руками, низким скошенным лбом и маленькими глазками, глядящими недобро.

Одетый в потрепанный кафтан и небрежно сшитые из двух полотняных труб штаны, он явно чувствовал себя здесь уютно и на своем месте.

Я медленно подошел и взмахнул рукой перед его глазами. Постепенно шум и мелькание красок вокруг замерли – и я увидел застывшего гуляку, метнувшего тяжелую кружку в дерущуюся толпу, нескольких стражников, пытающихся пробраться к месту конфликта, пару людей в балахонах, жмущихся к стенам в углу таверны.

– Ты кто? – Медленно, словно просыпаясь – да, впрочем, так оно и было – спросил человек за стойкой.

– Я тот, кто поможет тебе оставаться в живых как можно дольше, – сказал я и подмигнул. – Можешь называть меня Крисом, потому что я не настаиваю на имени, которое придумал для меня автор – Кришпантекросуниосалик.

Как я и думал, собеседник мой не понял ни слова из того, что я сказал.

– Ладно, давай по обычной схеме, – предложил я. – Суть в чем – ты персонаж ненаписанной книги. Причем персонаж второстепенный. И, насколько я понимаю правила жанра, в котором создадут твою книгу, с большой вероятностью тебя мельком покажут читателю в третьей или четвертой главе, а уже к пятой ты будешь мертв.

Они всегда верят. И всегда понимают. Потому что это знание – внутри нас, и нужен только махонький толчок, прежде чем они осознают ситуацию под правильным углом.

– Ну, значит судьба такая, – вздохнул мой собеседник.

Что-то в последнее время часто мне попадаются фаталисты. По чести, истерички мне нравятся еще меньше, но больше всего я люблю настоящих бойцов.

– Ты можешь выжить, – подтолкнул я его в нужную сторону.

– А ты что, автор? – поинтересовался громила и расхохотался. Естественно, автором я не был, как не было и смысла спрашивать меня. – Слушай, я никогда не был силен в основном действии. Ведро воды вылить на уснувшего забулдыгу, или там девок с улицы позвать, если матросам компания понадобится – могу. Деньги считаю быстро. Секрет какой-то знаю, только вот не соображу пока, какой…

– Это неважно, – взмахнул я рукой. – Запомни – большинство авторов никогда не убьет героя, если у него есть некие фишки. Особенности. Понимаешь, безликого второстепенного персонажа грохнут в конце той же главы, когда он появится. Человека с историей, с какой-нибудь тайной – скорее всего прихлопнут в конце книги, когда его секрет раскроется. А если у тебя будет нечто уникальное, такое, что автору самому понравится, то он скорее главных героев уничтожит, чем тебя.

– И что это? – спросил, насупившись, хозяин таверны.

– Давай посмотрим, – я отошел на шаг. Был мой собеседник совершенно обычным громилой, сильным, но не особо умным. – Может, свойство какое-нибудь волшебное? – с сомнением спросил я.

– Я к магии не очень, – признался собеседник. Мысль о том, что он может дожить до конца книги ему понравилась, фатализм как рукой смахнуло. – Я могу попробовать на дудке играть.

– И все будут идти за тобой! – с восторгом выдохнул я. А потом вспомнил – такое уже было. Да и вообще, громоздко как-то, сделают из обычного второстепенного персонажа злодея, а злодеи, особенно неосновные, практически всегда погибают в первых рядах. – Нет, к бесам дудку. Давай у тебя будет сын в дальних краях. То есть известно, в каких именно, но очень далеко. Или лучше дочь. И она принцесса. Якобы законная дочь короля. И ты мечтаешь ее увидеть.

– Мне нравится, – признался хозяин таверны.

– Ага, – кивнул я. – Это я поторопился. Тебя убьют, как только ты ее встретишь. Логика автора фэнтези, к счастью, довольно легко просчитывается, но вот я даже не знаю, что бы тебе придумать оригинального?

– А пусть я буду сыном короля? Наказанным за своенравие. И он пришлет гонца простить меня. А?

– Лучше герцогским сыном, незаконным, – поправил я. – А законные все умрут в процессе романа. Это ведь какой потенциал! С такими вводными ты почти наверняка выживешь, чтобы главные герои встретились с тобой в следующих книгах.

Громила – его лицо чуть выправилось, лоб был уже не таким скошенным, а глаза не такими маленькими – с удовольствием рассмеялся, достал с полки бутыль и плеснул мне в грязную кружку на два пальца синей жидкости.

Я выпил, подмигнул ему еще раз и развел руки, словно обнимая кокон – а в следующее мгновение был уже снаружи, в Бездне.

А чуть ниже, совсем рядом, в другой кокон входила Ленка На Удачу. Я бы на такой не позарился – громадный, подергивающийся, с неровным, слегка абстрактным узором и множеством других признаков основного персонажа.

Ленка влипла в кокон как муха в паутину. Со стороны она выглядела смешно, нелепо и беспомощно – но я знал, что она уже внутри и изображает из себя… А почему бы не присоединиться к ней и не посмотреть?

Я осторожно подплыл к этому мягкому сооружению и прикоснулся к войлочной поверхности, обняв кокон.

Внутри уже все замерло. Пара сотен космолетов обстреливали друг друга из лазерных пушек, к громадной прозрачной стене на капитанском мостике – а я был именно на нем – неторопливо подлетал замерзший инопланетянин – двухголовый пес в вычурном мундире с заиндевевшем лазерным ружьем в нижней паре лап.

– Ты же не хочешь остаться в истории проходным императором? – спрашивала позади меня Ленка.

Я обернулся. Они стояли у испещренной мониторами, приборами, рычагами и кнопками стены. Симпатичная девушка лет двадцати в сиреневом вечернем платье с волочащимся сзади «хвостом» и полностью открытой от шеи до начала ложбинки попы спиной. На голове ее покоилась полуметровая прическа из рыжих волос с вкраплениями янтаря и изумрудов.

– Я владею четырьмя сотнями миров, – жестко ответил ее собеседник – невысокий лысый мужчина в выцветшем френче. – У меня семнадцать жен. Мои сыновья охотятся друг за другом по всей обитаемой вселенной. Кто может быть круче?

– Да кто угодно, – усмехнулась Ленка. – Любой владелец пятисот миров с двадцатью женами. Изюминки нет. Чего-нибудь эдакого! Ты ведь главный злодей, а выглядишь как старый лавочник!

Она обошла его по кругу и увидела меня. Губы ее вытянулись в тонкую поджатую линию, а глаза зло сощурились. Я замахал руками, показывая, что не претендую на ее жертву.

– Кто это? – поинтересовался император, также заметив присутствие постороннего на мостике.

– Браконьер, – ответила девушка. – Но ты не волнуйся, он просто постоит, посмотрит. Правда ведь, Крысик?

– Меня зовут Кришпантекросуниосалик, – ответил я.

– Хорошее имя, – уважительно склонил голову злодей. – По одному из моих указов приговоренный к казни имеет право на последнее желание. Ты мог бы попросить, чтобы император назвал тебя, и получить вынужденную амнистию.

Его глаза искрились смехом, хотя лицо было абсолютно серьезным. А я подумал – какому-то автору повезет с главным злодеем для отличной космической оперы. Сейчас еще и Ленка над ним поработает, и вообще конфетка получится!

– Давай ты будешь воскрешать казненных преступников так, чтобы они не помнили момента поимки и играть с ними, как кошка с мышками? – натолкнул наш разговор девушку на мысль. – А потом опять казнить, пока не наиграешься.

– Всех? – с сомнением спросил император. – У меня в четырехстах мирах за удачный день пару миллионов казнить могут.

– Ну нет же! – Ленку охватил азарт. – Только личных врагов. Можно даже собирать их в компании, чтобы они ничего не помнили и пытались пройти через какие-то ловушки. Чтобы умирали – и вновь воскресали в других условиях. А ты наслаждался бы их мучениями и придумывал для них всякие жуткие ловушки. Представь – другие убивают врагов один раз, а ты сможешь делать это бесконечно. То смерть от жажды рядом с водой, то ядовитые пауки, то утопление в отхожей яме. Ну, ты же владыка кучи миров, придумаешь что-нибудь эдакое!

Глаза императора загорелись, губы скривились в злорадной улыбке.

– Мне нравится, – сказал он. – Я заставлю их есть друг друга живьем. Они будут добивать своих умирающих детей и самостоятельно усаживаться на колья!

– Вот и чудно! – Ленка от избытка чувств чмокнула этого монстра в щечку и обернулась ко мне. – Что скажешь?

– Ты же знаешь, я больше по выживанию, – пожал я плечами.

– А что, и выжить можно? – расширил глаза император.

– Не-е-ет, – скривилась девушка. – Крысик по второстепенным работает. А ты у нас главный злодей, у тебя шансов нет. Но ты будешь лучшим императором во всех вселенных!

Она раскинула руки и тут же исчезла.

– Копируй свою память в компьютер каждый день, – сказал я быстро императору. – Тогда в продолжении тебя обязательно оживят.

я тоже раскинул руки – и исчез.

Серая хмарь, в которой только такие опытные пловцы как я или Ленка могли понять, где верх, где низ, окружала нас со всех сторон.

– Извини, что нагрубила, Крис, – сказала она. – Но ты же понимаешь – с такими ребятами, как он, потеряешь на мгновение авторитет – и пиши пропало, он тебя уже не слушает. Поищем пустой кокон?

– Ага, – согласился я с тем и с другим.

И в этот момент Бездну пронзил слепящий луч. Все остальное скрылось во мраке – не было ничего, кроме ярчайшего света, ударившего в кокон, только что покинутый нами.

– Вот уж действительно, «На Удачу», – прошептал я.

– А! Ты не верил? – расхохоталась невидимая, но такая близкая девушка. – А я постоянно наблюдаю подобное. Вот только поговорю с очередным главным героем или злодеем – и все, автор хватает, пока другие не опередили!

Да, я работал не над яркостью персонажей, а над их выживанием. Ну и опять же, самые главные мне были не слишком интересны. Но все равно немного зависти ложилось на сердце – видеть, насколько успешна моя почти коллега и почти соперница, оказалось больно. Но в то же время и радостно – и за нее, и за сона.

Луч исчез. Несколько мгновений все вокруг выглядело абсолютно черным, потом серая хмарь вернулась. Перед нами висел пустой кокон. Через некоторое время он истает, когда автор выпишет антураж, соответствующий этому персонажу, ну а пока этот сквот был в полном нашем распоряжении.

Обняли его одновременно, создавая внутреннее убранство на двоих. Я – свое изначальное, комнатки мастера мечей в лудусе будущего, Ленка – свое, московской трешки-сталинки с тяжелой деревянной мебелью и коврами на стенах.

Смесь этих двух жилищ получилась эклектичной – рукояти мечей торчали из ковров, а узкий бамбуковый лежак соседствовал с роскошным дубовым креслом, обитым алым бархатом. Но в целом и мне, и ей здесь было неплохо, мы ощущали это место как свое – одно на двоих.

– Я все думаю, что было бы, если бы наши книги дописали, – сказала она.

– Не стоит и размышлять об этом, – ответил я как обычно.

– А может, и вообще говорить тогда не стоит?

Она явно не собиралась отступать. Я вздохнул и высказал свое мнение:

– Если бы дописали, мы бы продолжили жизнь в воображении читателей. Может быть, потом нарисовали бы комикс по твоему приключалову или сняли фильм по моей истории будущего, и мы бы изменились под них. Но я не вижу смысла это обсуждать. Наши рукописи уничтожены недописанными, а авторы умерли, никому не рассказав о нас. Мы вернулись сюда – не сонными заготовками, а уже сформированными личностями, которых вряд ли теперь вытащит какой-либо автор.

– А мне кажется, наши книги так бы и не напечатали, никто бы про нас не прочел, прошло бы еще с полсотни лет и рукописи истлели бы или сгорели, и мы вообще исчезли бы.

– Может и так, – покладисто согласился я. – Пусть наша жизнь большей частью серая, но она не так уж плоха.

– Особенно когда вспышки превращают серость в черноту! – усмехнулась Ленка.

Это было нашей третьей встречей. Я нравился ей, она нравилась мне, но в предыдущие два раза мы жутко ссорились до того, как условный вечер переходил в томную стадию.

– Мерценухи? – предложил я, доставая из-под бамбуковой лежанки бутыль с желтой искрящейся в полумраке жидкости.

– Нет, потанцуем и в койку, – заявила Ленка. – А то будет как обычно.

Она щелкнула пальцами, и настроенный на этот звук проигрыватель опустил иглу на пластинку «Верано Портено». Вела она – я никогда не умел танцевать, зато легко подстраивался под стиль и темп противника, за что меня и поставили мастером над новичками в лудусе.

Моей целью было дать шанс свежему мясу, когда оно выплескивалось на арену против таких же новичков или мутантов с далеких планет. Каждый переживший первый бой обогащал меня горсткой монет и переходил к другим наставникам. Каждый погибший оставался зарубкой в душе – этого я не смог научить достаточно хорошо.

И плевать, что иногда одни мои ученики выходили против других – и кто-то обязательно должен был умереть!

– Ты думаешь не обо мне, – Ленка прервала танец. – Ну, какого черта?

– Я думаю о том, как закончить наш поединок, – усмехнулся я. – Для меня танец – всего лишь разновидность боя с непредсказуемым исходом.

Она улыбнулась, подошла и решительно поцеловала меня, напирая вперед, толкая. Я чуть нагнулся в сторону, переместил ее центр тяжести – и в следующее мгновение она была уже у меня на руках. Лежанка для задуманного подходила мало, и я понес Ленку в сторону давно примеченной роскошной кровати в небольшой нише.

В тот момент, когда я, двигаясь губами вдоль бедра вниз, стаскивал с нее левую штанину джинсов, кокон начал распадаться.

– Суки! Суки! – заорала Ленка. – Вот всегда так!

А через мгновение мы уже барахтались в серой хмари Бездны, такие же серые и одетые во что-то бесформенное и блеклое.

– Что значит – «всегда так»? – поинтересовался я спокойно. Возбуждение спадало, было чертовски обидно – но постановка фразы меня заинтриговала.

Кокон истлевал на глазах. Вот ведь чертов автор, прибравший к рукам злобного императора! Нет чтобы обдумать все хорошенько – дудки! За какие-то считанные минуты обрисовал и персонажа, и весь антураж – ну и, соответственно, кокон исчез…

– Это мое свойство как персонажа, – Ленка была готова разрыдаться. – Книга, где меня вывели главной героиней, была почти дописана, когда автор погиб. Но и поделом ему! Он считал, что это очень смешно, если героиня весь роман пытается построить отношения, а ее обламывают каждый раз в самый ответственный момент! Вот ненавижу таких мужиков! Я у него и охотница за головами, и знаю двадцать языков, и три высших образования у меня, я и КМС по двум видам спорта, и мужики к ногам падают – а в итоге я шесть раз за восемь авторских оказывалась раздетой в разной степени, и каждый раз обламывалась!

– Убивать таких авторов! – искренне сказал я.

– Его и убили, – успокоилась неожиданно Ленка. – Слушай, извини…

– Да ладно, – усмехнулся я. – Надо будет еще как-нибудь попробовать.

– Да ты, брат, мазохист, – усмехнулась она.

– Нет, я просто обстоятелен и настойчив, – парировал я. – Ничего не поделать – свойство характера!

Мы дружно рассмеялись. Потом я обнял Ленку и крепко поцеловал. В Бездне нет ощущений – и поцелуй оказался таким же серым и безвкусным, как и все остальное.

Она высвободилась и решительно нырнула к ближайшему кокону. Я направился в висящий напротив.

И это было ошибкой. Внутри в кабинете сидел врач, отнюдь не сонный. Он уверенно взглянул на меня и предложил:

– Присаживайтесь.

Белые стены без единого украшения, белый потолок, стол с черными мышкой и монитором… Присаживаться мне, кстати, было некуда.

– Автобиография? – поинтересовался я.

– В общем, да, – признал персонаж. – Автор еще сам не знает, что начнет писать ее в ближайшее время… Ну, то есть он на сознательном уровне еще не решил, а на подсознательном уже все расписал по полочкам. Причем писать-то там не о чем! Скучнейшая, скучнейшая жизнь!

– Психолог? – уточнил я.

– Невролог, – ответил персонаж. – Пятьдесят семь, заведующий отделением. Две жены, первая бросила, вторая чуть-чуть не успела – парализовало после аварии. Он видит свою жизнь подвигом, а со стороны это будет просто ужасно. Он уже придумал, как надо приукрасить свое бытие в этом мире. Как внести интригу и элемент мистики. Но если вдруг хоть один рецензент дочитает книгу до конца, это будет куда более ярким подвигом, чем вся жизнь моего врача!

Я начал разводить руки, когда персонаж кинулся ко мне. Ему явно хотелось выговориться, но это в мои планы не входило – я уже покинул кокон.

Все мы персонажи. Многие так и сгнивают в коконах, не перенесенные на свой носитель – бумагу или экран монитора. Некоторые при этом настолько выписаны в голове автора, что перестают быть «сонами» – то есть сонными персонажами. А становятся чем-то вроде зомби. Недовольные автором, неспособные уйти из своего кокона, они могут годами мучиться, пока автор наконец не забудет их или не выплеснет на бумагу.

Большая часть сонов – архетипичны. Это значит, что их может вытащить любой автор, пишущий в этом или смежном жанре. Но герои автобиографий намертво привязаны к одному автору, и это их бесит. А находиться рядом с бешеным зомби – крайне непривлекательно, к тому же грозит определенными неприятными последствиями.

Я ведь тоже не вечный. Я тут слегка вампирю. То есть мою книгу не дописали, файл стерся, автор через пару лет спился и забыл про меня. В итоге я вновь попал в Бездну – вместе с двумя дюжинами выписанных в моей книге персонажей, в том числе более ярких и лучше детализированных главных.

И все они давно уже истлели в серой Бездне. Потому что без коконов, без энергии, мы – ничто, серая слизь, лишь прихотью умершего автора облеченная условным подобием плоти.

А я выжил. Я был в числе немногих счастливчиков, осознавших принцип – помогай сонам, и они будут тебе благодарны. А благодарность пойманного автором сона – это энергия, не дающая тебе раствориться в Бездне. Можно сказать, мы получаем малую долю от вспышки.

Ленкиных персонажей авторы часто выхватывали почти сразу. Энергии у нее хоть отбавляй. Мои еще некоторое время висели, но не годами и десятилетиями, а несколько дней – ну, может быть, недель. С новыми фишками и особенностями, способные выжить даже в самом мрачном хорроре или самом темном фэнтези, они притягивали авторов и уходили быстрее других архетипичных персонажей.

А я получал с этого свою каплю энергии. На то и жил. Где-то еще в нашей части Бездны плавает Катерина По Любви. Эта предпочитает углублять любовные линии. Все хотят, чтобы их любили – вот Катя этим и пользуется. Помогает, рассказывает – а в итоге ее персонажи дохнут как мухи, зато красиво и с шикарными любовными интригами!

Еще есть Павлик Зануда – этот вообще не мудрствует, рассказывая сонам всю подноготную Бездны и все возможности персонажа. Ну, вроде того, как можно крутить неопытным автором, когда тот собирается убить какую-нибудь крестьянку, а в итоге та – графиня, и полдюжины принцев увиваются вокруг, осознавая собственную ничтожность.

Да, такие способы есть. Подстройся под автора, сделай так, чтобы он отождествил тебя с собой – и вуаля! Ты на коне.

Но это не каждый персонаж сможет, не говоря уже о том, что не каждый автор позволит. Есть такие ребята, которые, приступая к книге, уже поглавник выписали на три романа вперед. С такими не забалуешь! Если только не внесешь пару небольших условных штришков, которые позволят выжить обычному второстепенному персонажу.

– Крыс! Живучий! – заорал кто-то неподалеку.

Воистину, время встреч! Можно тысячу коконов обойти и ни с кем не столкнуться… Зануда, легок на помине.

– Салют, – крикнул я ему. – Слушай, вот в той стороне и чуть ниже в очень узком коконе сидит какой-то пророк из гигантской философской притчи, вообще невменяемый! Если сможешь обработать и сделать его восприятие чуть проще – к гадалке не ходи, его тут же вытащит какой-нибудь автор эзотерической литературы!

– Спасибо, – улыбнулся серой улыбкой Зануда. – Помнишь, ты говорил, что ищешь ребенка?

– Подростка, – сурово поправил я.

– Ну да, – Зануда заискивающе скривил губы. Смысла пресмыкаться передо мной у него не было – но тут уж никуда не деться, свойство персонажа. – В общем, наискосок вглубь, вон туда, где-то с полтысячи коконов, все как тебе надо – трагичность, обреченность, хорошо выписана, не главная.

– Если получится – с меня причитается, – сдержанно кивнул я.

– Ну, это да…

Я направился в указанном направлении. Дорога заняла много времени, по пути я дважды находил коконы с неплохими персонажами. Один из мистического детектива – явная жертва, бесцветный мужик под сорок, и еще старушка, отравительница – этой грозила петля, но для нее мы проработали вариант с сумасшедшим домом.

К моему удивлению, указанный Занудой кокон нашелся довольно легко. Небольшой, с тщательно выписанным плетением. Еще не прикоснувшись к нему, я почувствовал – оно!

Внутри было светло и тихо. Высокие узкие окна, портреты королев на стенах, мраморный трон – и на нем девушка, почти девочка, лет, наверное, пятнадцати. В горностаевой мантии, со скипетром в одной руке и державой в другой, юная королева смотрелась величественно, но как-то не вполне естественно. Она, как и положено, сонно смотрела перед собой – а вокруг ничего не происходило.

Я махнул перед ее глазами рукой.

– Холодно, – сказала девочка.

– Это нормально, – ответил я.

– Я умру?

– Мы постараемся сделать так, чтобы этого не случилось.

– Расскажи мне.

И я рассказал. Есть такой архетип – жертва. Это персонаж, которого автор с самого начала задумывает только для того, чтобы в конце книги убить. Жертвы бывают разные – злые, добрые, честные, подлые. Но чтобы вызвать максимальное сопереживание читателя, жертва должна быть идеальным ребенком.

– Лучше всего, если жертвой будет родственник или очень близкий друг главного героя, – говорил я. – Думаю, в твоем случае главный герой окажется твоим старшим братом, но при этом незаконным сыном короля. Ты умрешь, он отомстит за тебя и сядет на трон.

– Сестра, – сказала юная королева. – Волшебница. Я чувствую это. Незаконная дочь моей матери.

Я внутренне выругался – ну конечно же, сейчас и не такое бывает. Все смещается, и авторы идут в ногу со временем. Почему бы им не писать про матриархат? С другой стороны это сильно уменьшало ее ценность как архетипа.

– Предлагаю оставить матриархат за рамками. Просто – твой старший незаконный родственник, ребенок прошлого правителя. Получится?

– Уже. А ты поможешь мне? – спросила она.

– Да, – ответил я. – Попробую.

Давить на жалость автора с позиции жертвы бессмысленно. Чем более трогательной и беспомощной будет наша королева, тем лучше для сюжета. Надо искать другие пути.

– Может быть, сестра-близнец? – спросил я осторожно. – Или просто очень похожая на тебя девочка?

– Ее убьют вместо меня? – королева яростно вскочила с трона. – Ни за что!

Теперь она выглядела воистину царственно. Да, хороша… Но что же делать?

– Давай так, ты попросишь у главного лекаря яд на всякий случай. А он, испугавшись ответственности, даст тебе просто очень сильное сонное зелье. От которого человек кажется мертвым.

– Главная лекарша не посмеет ослушаться меня, – величественно заявила юная королева.

– Ну, тогда пусть ты попросишь яд в начале книги. А к концу он выдохнется и станет просто очень сильным снотворным.

Этот вариант маленькая королева не забраковала сразу. Некоторое время мы обсуждали его. Нужно было только оставить зацепку, которая позволила бы автору полностью использовать всю мощь приема с жертвой, а потом – может быть, даже не в первой книге – возродить ее.

Поболтали еще об особенностях, о свойствах ее как персонажа.

– Понимаешь, – объяснял я. – Чем лучше, сильнее и добрее мы тебя пропишем, тем больше бонусов для автора, приносящего тебя в жертву. Но можно дать намеки на то, что ты станешь могущественной – а может быть, не станешь. Вот такого, потенциального персонажа автору убивать смысла вообще нет! Давай поработаем над пророчествами…

Получился долгий и интересный разговор. Я прямо чувствовал, что работа идет правильно, да и сама девчонка мне очень нравилась. Она напоминала мне тех мальчишек, рабов, которых судьба закидывала в мой лудус, и которых я пытался спасти от неминуемой смерти на арене в первом же поединке…

Из кокона я вывалился совершенно уставшим и разбитым. Да, это труд – по-настоящему тяжелый, но в то же время и очень благодарный. Обработать стопроцентную жертву, намеченную на неминуемую смерть, это у меня в крови. В крови моего персонажа. Именно от такой деятельности я получал больше всего энергии – если, конечно, какой-нибудь автор соглашался взять персонажа на этих условиях…

Серая хмарь разверзлась передо мной. Я собирался прикрыть глаза и некоторое время просто дрейфовать, надеясь, что кто-нибудь из моих недавних клиентов приглянется какому-нибудь автору, когда совсем рядом прошуршал чудовищный разряд и дикая вспышка света превратила серые хляби в абсолютный мрак.

– У меня получилось! – заорал я.

Юную королеву прибрал к рукам какой-то нетерпеливый писатель. Ну, в общем, тоже понятно – качественная, добрая и вместе с тем сильная августейшая особа в качестве жертвы на дороге не валяется. Ей мешало только то, что даже сейчас не все готовы выписывать матриархат, ну а когда я убрал это из обязательных условий, все сразу встало на свои места.

Еще не рассеялся мрак, а я уже почувствовал заряд благодарности от девочки. Силы вернулись ко мне – и это не было небольшой подпиткой. Я ощущал себя почти всемогущим – хотя, конечно же, отнюдь не был таковым.

Сделал в душе зарубку – обязательно отплатить Зануде чем-нибудь хорошим. Осмотрелся вокруг – зрение мое стало куда сильнее, но куда ни кинь взгляд, везде только серая хмарь Бездны и бесконечные беспорядочные ряды коконов.

А в следующий момент, пока тьма еще не ушла, ударил еще один разряд. И на этот раз – в меня.

Свою первую инициацию я не помнил – классический сона, спящий персонаж, я очнулся уже в лудусе, где со всей отдачей тренировал молодняк. Сейчас же я мог «насладиться» ею во всей полноте.

Мне было больно. Меня словно разобрали на мельчайшие кусочки, затем их – не собирая – взвесили, попробовали на вкус, измерили, вдохнули и выдохнули, пережевали и выдали обратно естественным путем – и лишь после этого собрали обратно.

А в следующее мгновение я вновь висел в Бездне.

– Сволочь автор! – рявкнул рядом знакомый голос. – Ты же мертв!

Ленка На Удачу висела совсем рядом, понося последними словами автора, который вроде как взял нас – а вроде как и оставил.

– Это другой автор, – сказал я. – И, по-моему, он пишет про Бездну.

Ленка смотрела на меня широко открытыми глазами.

– Вот прямо сейчас? – спросила она.

– Посуди сама, – пояснил я. – Наши родные авторы не при делах. Значит, это был другой. После разряда мы оказались не в каких-то мирах, где были бы логичны и уместны, а здесь.

– Та-а-а-ак, – задумчиво произнесла девушка. – У меня есть мысль, и я ее думаю. Догадываешься?

– Нет, – честно ответил я.

– Если это другой автор, – медленно, словно боясь спугнуть, начала девушка, – то у него могут быть определенные идеи на мой счет, не совпадающие с тем, что писал прошлый.

Она внимательно огляделась и указала пальцем на ближайший кокон, явно покинутый владельцем.

– И он мне подыгрывает! – расхохоталась Ленка. – Все еще не догадываешься?

– Теперь догадываюсь, – признал я.

– Голова у тебя не болит? – спросила она с подозрением.

– Нет.

Она была резкой, жесткой в движениях – и мягкой, и горячей в ощущениях. Мы повторили раз, потом другой – история с юной королевой подарила мне немало сил.

– Он мне подыгрывает! – завопила после получасового сна Ленка и столкнула меня с кровати.

– Сейчас, сейчас, – пробормотал я, стряхивая остатки неги.

И тут случился новый разряд.

А в следующий момент я вновь плыл в серой хляби – одинокий и разъяренный.

– Сволочи авторы! – заорал я. – Что, мало вам? Вуайеристы поганые! Демиурги хреновы! Я хоть раз возмущался чем-то? Хоть одну претензию высказал? Где Ленка, мать вашу?

Я кричал и кричал, и слова мои были гневными – но такими же серыми, как и все окружающее меня пространство.

Прооравшись и охрипнув, я, наконец умолк. Было совершенно очевидно, что Ленку уволок еще один автор. Первый ее создал и прописал, второй использовал в своем произведении про Бездну, а третий забрал в какой-то приключенческий роман, где ей самое место.

Почему так произошло?

Меня осенило. Второй автор снял с нее «венец безбрачия», после чего девушка стала завидным персонажем – и ее тут же отхватили.

– Сволочи… Сволочи авторы… – бормотал я, даже не замечая этого.

Мысль, лежащая под поверхностью, уже билась в ворота сознания.

Я изменюсь. Я подстроюсь под приключенческий жанр и сделаю так, чтобы третий автор вытащил меня – как Ленкиного антагониста или помощника, какая разница?

Это против правил и совершенно нереально, но я сделаю это.

Я настойчив и обстоятелен, если кто и сможет – так это я.

А авторы все же сволочи…

♂♀ Любимое детище архитектора Дурина

Глубоко внутри скального массива главный архитектор четырнадцатой эпохи Дурин Гейт встал в непричесанном расположении духа – таком же, как его седеющие космы.

Две молоденькие гномки, перешептываясь и хихикая, растерли ему суставы едкой серной мазью, оставили кувшин с пивом и ломоть хлеба с куском ароматного сыра и убежали.

Седой горный кот вяло выполз из шкафа и грустно мявкнул на хозяина перед тем, как забраться обратно в свою импровизированную нору. После семидесяти горные коты дремали целыми днями и нередко впадали в спячку на месяц-два, и Дурин отчаянно завидовал питомцу – по вечерам его самого мучила бессонница, а по утрам он страдал от недосыпа.

Двухпинтовая кружка черного и тягучего, похожего на расплавленную мастику, пива привела его в более-менее сносное состояние. Накинув всегдашний клетчатый плед, Дурин вздохнул и толкнул тяжеленные створки.

Под дверью уже толпились подрядчики и прорабы, младшие архитекторы, скульпторы, и прочие гномы старше обычного каменотеса. Дурин привычно взмахнул дланью – и перед ним образовался проход. Далеко вверху, под арочными сводами, тускло мерцали старинные фонари. Дурин шел вперед, слушая, как кричат что-то про недопоставки, про некачественный сиреневый мрамор и рукозадых каменотесов, и спина его, скрюченная застарелым радикулитом, постепенно распрямлялась.

– Балин, разберись с обеспечением, – выцепил он из толпы молчаливого гнома. – Через три часа доложишь.

– Сиреневый мрамор в мой кабинет, сравним с образцами.

– По каменотесам – докладную генподрядчику, это не мой вопрос.

Шаг Дурина все увеличивался. Он чувствовал, как проходит утренняя немощь. Просители и жалобщики едва поспевали за ним.

Впереди виднелась первая зала – громадная естественная пещера, за последние сто пятьдесят лет превращенная в настоящее произведение искусства – с семнадцатью видами колонн, резьбой с растительными орнаментами и малахитовыми вставками по стенам от пола до потолка.

Дальше будут вторая зала, третья, главная и тронная, а также четырнадцать дворцов, вырубленных в гранитном массиве. Двадцать шесть тысяч помещений. Новый город. И все это спроектировал и придумал он – Дурин. Сто семьдесят два года назад многие считали, что он повредился умом.

А сейчас остались лишь маленькие штрихи. Крошечные доделки. Ну, еще пара стен в одном из дворцов и обвалившаяся колонна в третьей зале. Королевский лекарь просил еще одно подсобное помещение в осеннем дворце, а казначей настаивал на увеличении высоты потолка во второй и одиннадцатой сокровищницах.

– Кто-то пакостит, – мрачно заявил Фрейрин, начальник службы безопасности, неожиданно появляясь рядом и идя сразу в быстром, размашистом темпе Дурина. – Кто-то из своих.

– Это твоя работа, – сварливо заметил главный архитектор. – Найди и накажи. Сотня лет в каменоломнях пойдет на пользу любому вредителю.

Фрейрин исчез так же, как и появился. И чего лез? Непонятно. Едва войдя в первую залу, Дурин взмахнул рукой, словно отгоняя муху.

Гомонящая толпа рассеялась, осталось пять гномов – помощник генподрядчика, двое старших прорабов, смутно знакомый тип со старомодно завитой в шесть косиц бородой и личная помощница Дурина, Урсула. Молодая стодвадцатилетняя гномка, с которой его познакомил когда-то начальник охраны – рыжая и яркая, как солнце, если смотреть на него, когда только вышел из пещеры. Среди гномов это редкость, и если уж встречаются такие «солнышки» – обычно, стервозные, хоть вон беги. Но Урсула-другая…

– А ты здесь зачем? – нахмурился главный архитектор, взглянув на «типа».

– Защитное заклятие, – проскрипел тот. – Дорого не возьму, меня устроят платина или алмазы.

Тут же вспомнились подозрения Фрейрина. Гневное письмо короля о недопустимости срыва сроков. Недавнее совещание с руководителями стройки. Дурин ненавидел заниматься чем-то, что не относилось к его любимым дворцам и залам напрямую, но в данном случае просто отмахнуться было нельзя.

Мага пригласил генподрядчик – невзирая на витавшие вокруг того странные слухи. Якобы он объехал весь мир и, страшно сказать, – даже плавал на громадной лодке под парусом по океану. А ведь это неприлично! Для любого гнома это хуже, чем сломать любимое кайло, доставшееся от прадеда. Еще шептались, что маг водится с полуросликами, людьми, гоблинами и, не исключено, – с эльфами! Но это уж совсем вряд ли. За работу он требовал немало, но в отличие от остальных соискателей давал гарантию.

– Будет тебе плата, если обеспечишь безопасность строительства.

– Согласен, – кивнул тот.

– Как тебя зовут?

– Гамиль.

– Доброе имя, – заканчивая учтивую фразу, Дурин уже забыл прозвание мага. – А теперь слушайте меня! У нас есть четыре дня на то, чтобы все закончить. К празднику Осеннего Равноденствия все должно быть готово.

Старшие прорабы заворчали, помощник генподрядчика усмехнулся в густую бороду. Четыре дня – это очень, очень мало. Но Дурин знал, что делал, когда говорил о сроках. Во-первых, они были реальными. Во-вторых, король хотел на праздник объявить о том, что все завершено.

– Проценты, господа, проценты! – рявкнул главный архитектор. – Вы, может быть, забыли? Зарплата – это хорошо, но процент от экономии на своих участках вы получите только по завершении строительства!

Он знал, на что давить. Деньги все получали за смены, а ускорение строительства означало экономию – и каждый руководитель был финансово заинтересован в том, чтобы как можно быстрее сдать свой участок. Рассчитанную на пятьсот лет стройку сдавали в сто пятьдесят лет: деньги здесь крутились весьма немалые, и даже четверть процента означала безбедную старость для рядового прораба.

Дурин пружинистой походкой направился к порталам. Урсула, успевшая уже подписать контракт с магом, нагнала их у самой площадки, огороженной невысоким поребриком. Завтра или послезавтра здесь натянут плотные полотнища с цветами родов, чтобы было легко найти портал в нужное место. А сегодня приходилось ориентироваться по памяти – на которую, кстати, главный архитектор вовсе не жаловался.

– Это грузовой портал, – с легким сомнением отметил помощник генподрядчика.

– Я знаю, – кивнул Дурин и на мгновение прикрыл глаза, сосредотачиваясь. А в следующий миг они стояли в подсобном помещении глубоко под осенней резиденцией короля. Край пледа главного архитектора, специально вставшего в дальнем углу портала перед перемещением, чуть дымился. – Кто калибровал портал?

– Я разберусь, – помощник генподрядчика изрядно побледнел.

– Уж будь любезен, – грозно нахмурил брови Дурин.

Следующие несколько часов прошли в непрерывных хлопотах и проверках. Одни гномы сменяли других, порталы перекидывали по залам и дворцам, пару раз главному архитектору даже пришлось перейти на крик – но без злости, а так, чтобы не расслаблялись. Все было хорошо, недочеты стремительно устранялись как по мановению волшебного жезла.

Обедать они с Урсулой отправились в его кабинет. На первое был суп из язычков летучих мышей, на второе – колбаски из вепря и тушеные в масле грибы.

Покончив с трапезой, гномка озорно взглянула на Дурина – и тот не нашел в себе сил отказаться от легкой разминки в середине рабочего дня. Принимая ее на работу, он не искал любовницу. Но помощница, в первые годы крайне скромная, как-то раз спросила: не пора ли уже скинуть пледы? И архитектор взглянул на нее совсем по-другому.

Иногда он думал, что бы сделал, если бы рыжая Урсула была не так красива. И приходил к выходу, что все равно ответил бы на ее страсть. Просто потому, что был уже женат на работе, а природа требовала.

А красота оказалась просто бонусом. Дурин признавал – бонусом весьма приятным.

В тот момент, когда помощница повязывала плед каким-то новомодным образом, при котором голени совершенно бесстыдно обнажались почти на треть, дверь кабинета сотрясли громовые удары.

Через четверть часа главный архитектор был уже на месте катастрофы. В том, что случилось непоправимое, сомнений не было – обрушился ажурный арочный потолок в главной зале летнего дворца.

– Лестницу, – потребовал Дурин.

Он лично осмотрел все стены, и через полтора часа сомнений не осталось – это было делом рук гнома, и гнома весьма сведущего в строительстве. Тот, кто подстроил произошедшее, сделал четыре небольших штробы вверху стен в разных концах залы, но сделал их именно в тех местах, в которых было нужно.

Если бы перед Дурином поставили цель – обрушить ажурный арочный потолок, он сделал бы все точно так же.

– Диверсия? – Фрейрин появился как всегда неожиданно.

– Это потому что кто-то плохо работает! – рявкнул главный архитектор. – Где этот, как его… Который маг?

– Гамиль, уважаемый Дурин, – тот уже шел к нему. Консервативно повязанный выцветший плед, старомодные косички – все это безумно раздражало главного архитектора, но он нашел в себе силы сдержаться.

– Ты не смог защитить строительство.

– Тот, кто этот устроил, сделал это еще ночью, – маг брезгливо тронул осколок фарнейского розового мрамора. – А контракт мы заключили утром.

Дурин глянул на Фрейрина – мол, учись! Пока ты выясняешь, диверсия ли это, некоторые уже определили время ее совершения.

– Вы найдете, кто это сделал?

Внезапный переход с обычного его «ты» на «вы» не остался незамеченным. Но Дурину было плевать – он и сам не сразу понял по глубине штроб, что их было недостаточно для мгновенного обрушения потолка. Но сейчас это стало очевидным – умный и хитрый противник спокойно сделал свое темное дело и без проблем удалился, а потолок обвалился сильно позже.

– Конечно.

Остаток дня прошел в заботах – на этот раз неприятных. Главный архитектор перечертил шесть листов чертежей, переиграл несколько расстановок скульптур в окрестных залах, провел два тяжелых совещания с художниками и прорабами. Было уже совсем поздно, когда они совместно приняли несколько весьма непростых решений.

Тронный зал пришлось перенести, несколько великолепных коридоров и две совершенно потрясающие спальни просто забить отвалом породы. Бывший тронный зал превращался в складское помещение. Но общая гармония и красота летнего дворца была спасена.

Работ предстояло много, а до сдачи проекта оставалось всего три дня. Дурина впервые посетили сомнения.

Почти полтора часа Дурин ворочался в постели, не в силах уснуть, и проснулся по ощущению сразу после того, как его веки сомкнулись.

Вместо гномок около его постели стояли Фрейрин и знакомый маг. Этот, как же его… В общем, ретроград и консерватор. Из тех, которые сто семьдесят лет назад отчаянно орали на королевском совете, что лучше вложить золото и камни в новые разработки, чем строить еще один город, в то время как старый еще не до конца развалился.

– Мы нашли преступника, – мрачно объявил Фрейрин.

– Я нашел преступника, – уточнил скрипучим голосом маг. – И это не первый раз, когда я делаю то, что другим не под силу. Сегодня мы могли лишиться статуи Озрика.

Дурин похолодел. Основная статуя в главной зале была центром всего ансамбля. Ее бы заменить не получилось – мало того, что статую делали больше семидесяти лет, на нее ушли редчайшие камни, над ней трудились мастера не только из гномов, но и эльфы, и фэйри, и даже люди, часть которых давно уже умерла по причине слишком уж короткого века.

– Кто? – спросил он хрипло. В душе его проскальзывали узелками на медной проволоке лица прорабов и ведущих мастеров – тех гномов, которые были способны провести тонкий расчет и несколькими движениями кирки или зубила уничтожить многолетний труд товарищей.

– Я, – вышла из-за спин Фрейрина и мага с незапоминающимся именем Урсула.

– Ты? – Дурин схватился за грудь, не сразу понял, что перепутал стороны и схватился другой рукой. – Как ты могла? И… Как ты сумела?

Урсула пожала плечами. Ни сожаления, ни печали не было на ее лице.

– Прочь, – Дурин взмахнул рукой.

Новая помощница ничего не умела. Она была страшненькой – как, впрочем, и большинство гномок на вкус главного архитектора. Но это не имело значения.

Проект закончили в срок, на празднике Осеннего Равноденствия король лично объявил о грядущем переезде. Дурина чествовали и поздравляли все, и знакомые и незнакомые.

Но ничто не радовало его. Спина едва сгибалась, колени скрипели, голова была тяжелой, будто он попал в полосу вечного похмелья.

После праздника Дурин слег и почти два месяца провалялся в постели, безучастно наблюдая за врачами и магами, суетящимися вокруг него.

Болезнь отступила нехотя – физически его подлатали, но душа его была больна. Он ходил по Новому городу, наблюдая, как его обживают суетливые гномы. Не было привычного стука кирок и зубил, не шелестели шлифовальные машинки, не скрипели ручные дрели, и не визжали ременные агрегаты.

– Поговоришь с Урсулой? – Фрейрин появился как обычно незаметно.

– И у тебя хватает совести мне это предлагать? – вскинулся Дурин. – Ты мне ее подсунул. А она предала меня. И как ловко все обставила: комар носу не подточит! Для чего мне тогда начальник охраны?!

– Не уверен, что все так просто. Она всегда перенимала лучшее, я знаю, ведь я был ее шефом до тебя, – начальник службы безопасности покачал головой. Его усы печально висели над бородой, едва тронутой проседью. – Я много с ней говорил и думаю, тебе тоже стоит хотя бы выслушать ее.

Ее обрили налысо, кокетливый яркий плед сменился серой дерюгой. Тем не менее, выглядела Урсула лучше, чем сам он – старый, разваленный и вроде как выработавший весь свой ресурс.

– Ты жил строительством, – сказала она сходу.

– Да, – признал Дурин.

– Окончание работ добило тебя.

– Да.

– Я делала все, чтобы стройка не закончилась никогда, потому что любила тебя.

– Что?

Урсула рассмеялась, тихо и мелодично.

– Ты не поймешь. Я могла выйти замуж за любого гнома, кроме, пожалуй, короля. Но у тебя горели глаза так, как ни у кого другого. Я стала твоей тенью. Ты спрашивал, как я смогла. Я просто училась у тебя. Каждый день, каждый час, каждый миг. Ты указывал, где бурить шурфы для взрывчатки – и я старалась понять, почему именно там. Ты указывал, где и как усиливать стены – и я уже догадывалась, почему это нужно сделать именно так. Ты ставил колонны и прорубал двери, менял чертежи и находил новые решения. И в какой-то момент я начала понимать, что и как ты делаешь.

– Я не замечал этого в тебе, – покачал головой Дурин.

– Ты был моей одержимостью, моей страстью, моим единственным увлечением, – Урсула рассмеялась. – Мне понадобилось четыре года, чтобы затащить тебя в постель. Но даже и после этого ты любил только свою работу. А она подходила к концу! Я знала – как только ты сдашь Новый город, мне тебя не спасти. И я могла только попробовать сделать что-то, чтобы работы продолжились.

Дурин схватился за голову. Старый кретин, он-то был уверен, что красота Урсулы – единственный бонус!

– Ты была полностью права, – сказал он. – И абсолютно не права. Моя работа – это мой ребенок. Я вынашивал ее, наслаждаясь… Беременностью. Но нельзя быть беременным вечно. Ребенок должен родиться. Он должен учиться говорить, делать первые шаги. Нельзя оставить его в утробе навсегда – как бы этого порой ни хотелось. Он должен вырасти, должен повязать на талии свой первый плед, взять в руки зубило и молоток и впервые ударить неуклюже по гранитной стене…

– Может быть, – Урсула улыбнулась. – Но вот сейчас ты напротив меня – старый и разбитый. И в твоих глазах нет огня, в который я когда-то влюбилась, и который пыталась сохранить.

Не в силах слушать или говорить, Дурин встал и вышел из камеры. Когда он проектировал ее, Урсула была рядом с ним – а теперь он с одной стороны, а она в мрачных застенках, сделанных, впрочем, с неким даже изяществом…

Он шел по городу, и постепенно его собственные слова про беременность доходили до него. Его скрюченное тело распрямлялось, а гомон детей и крики мамаш-гномок внезапно стали не такими уж и раздражающими.

Дурин по-новому огляделся вокруг: и его творение, Новый город, внезапно наполнился новым смыслом. Заполонившие его гномы были непременной его частью, тем, чего не хватало совершенному – но не живому ансамблю, претворенному в жизнь главным архитектором.

В этот вечер он впервые за многие годы уснул сразу, а на следующее утро впервые за десятки лет проснулся свежим.

В кабинет Фрейрина он вошел упругим пружинистым шагом.

– Я хочу просить о помиловании Урсулы, – заявил он сходу. – Я проконсультировался с юристами – тот закон, когда за преступника можно заплатить золотом по его весу…

– Тихо, тихо, тихо! – Фрейрин поднял руку. – Дурин, ты опоздал. Сегодня ночью небезызвестный нам Гамиль вскрыл камеру и помог Урсуле бежать. Есть свидетели того, как они вышли на поверхность через юго-западные ворота.

– Кто такой Гамиль? – рявкнул Дурин.

– Тот самый маг, который ее и поймал, – ответил шеф службы безопасности.

– Она же говорила – «Люблю», – пробормотал архитектор.

– А ты что ей говорил?

– Ничего.

– Вот именно, – вздохнул Фрейрин. – Кроме того – он настоящий профессионал. Когда работает – глаза горят.

– Надеюсь, их ловят?!

– Конечно, – начальник охраны усмехнулся. – Но не потому, что некоторые главные архитекторы сгорают от ревности. Просто хобби нашей Урсулы – брать все лучшее от своих спутников – внушает мне серьезные опасения. Если эта девочка так легко переняла мои умения, твои умения: чего она наберется от мага? А тюрьмой ее уже не испугаешь!

Урсула растянулась на пледе на песке перед безбрежным морем. Ее беспокоило открытое небо над головой, тревожило яркое солнце, и почти вгонял в панику шум прибоя.

Но рядом был гном, который твердо знал, что делает, и это успокаивало. Гамиль тем временем осторожно, миллиметр за миллиметром, выдувал из узкой тростниковой трубочки гигантский корабль, на котором они собирались уплыть в дальние края – туда, где гномов никто и никогда не видел.

♀ Я – Ромб

Точка.

Штрих.

Резкая боль пробегает по периметру, и я открываю глаза.

Ну, здравствуйте!

Я – Ромб.

…Все-таки, странно быть Ромбом. Угловатым, неуклюжим, а главное – плоским, как тетрадный лист. Иногда кажется, что и мысли такие же плоские, и шутки.

– Он еще недоволен! – то и дело возмущаются соседи, – скажи «спасибо», что ты – не отрезок и не точка! Фигура, все-таки. Часть плоскости.

Да я рад, рад! Еще бы чуточку объема… Я же не виноват, что умею пространственно мыслить!

– Дезертировать хочешь?! – пристал ко мне Треугольник, – с твоими жалкими четырьмя вершинами скромнее надо быть. На плоскости сидеть. Тетрадка в клеточку, друзья по линеечке! Я вот не кричу о собственной исключительности. Но все меня знают. Любят! Жить, можно сказать, без меня не могут. И мои регалии у всех на слуху: Бермудский Треугольник, любовный Треугольник. Потому что функцию свою выполняю добросовестно и с радостью!

– Так я тоже – с радостью, – начал было я, но он лишь захохотал, отмахнувшись.

– Даже женщины в нашем роду – что само по себе редкость – пользуются уважением. Треуголка! Послушай, как звучит! Наполеоновская Треуголка…

А ты кто есть? Что может нарисовать воображение при имени Ромб? Костюм Арлекина – не более того. Так что – паяц ты. Шут гороховый, – издевался Треугольник.

– Почему же, – возразил я, – еще серебряный нагрудный значок. Свидетельство об окончании университета. На синем фоне…

– Шо?! – Треугольник чуть не округлился, – умничаешь опять? Под интеллигента косишь? Образованный, тангенс-котангенс! Нет, вы посмотрите на него!

Жестом приглашая «посмотреть» Квадрат и Трапецию, Треугольник нервно завертел сторонами.

– Нехорошо. Нехорошо! – припечатал правильный во всех отношениях Квадрат. Родственник, называется. Брат двоюродный. Он ведь тоже Ромб, а по виду не скажешь. Этому «шкафу» образование ни к чему. Он и так кого хочешь воспитает, даром, что плоский.

Большегрудая, широкобедрая Трапеция презрительно фыркнула и недовольно качнула «кормой». Красавица, тоже мне! Тура неповоротливая! Легко прослыть красавицей в коллективе, где ты – единственная женщина. А таким торсом только трассу прокладывать. В непролазном лесу.

Нет, не тянет она на роль прекрасной дамы. Дама должна быть изящной, с правильными чертами, но чтоб никакой угловатости – только округлые формы… Неужели нельзя совместить то и другое?

Да, я романтик – знаю. В бытность свою молоденьким Ромбиком поделился мыслями с Квадратом – тогда он еще не был таким заматерелым консерватором. В юности вообще все мы гораздо лучше, да.

Но он меня не понял.

– Ты грезишь о несбыточном! – сказал он мне прямо, – о чем думаешь? О каком-то контуре! А в женщине главное – площадь!

Не ожидал от него такой меркантильности! У самого площади достаточно, не обделен углами, чай. Я тоже не обделен, но бывает ведь лучше…

Эх, вот если бы да кабы хоть один лишний уголок… Пятиугольники-то наши к Трехмерным уходят, в Пентагон. Я не знаю, что это, и Трехмерных не видел. Да и другие фигуры, по-моему, не знают. Но оттуда еще никто не возвращался, значит – хорошо там. Шестиугольники вообще где-то в обетованных землях. Эх, не понять простому параллелограмму! Я вон – тут, задачи решаю. Тьфу!

Ну какие перспективы у плоского? Какие развлечения? Жизненные ориентиры?

Начертатель и Стиратель – вот боги, которым мы поклоняемся. Жизнь формализована до простоты. От точки до линии, от ребра к ребру. Обходишь углы, достигаешь вершин, а в результате – все равно замыкаешься на себе.

Есть идеология – линейка, проще говоря. Всех построит, всех выверит. Мне еще повезло, другие такую муштру проходят – их транспортирами ровняют, циркулями. А то и гонят прямо под лекало – не пикнешь. Зато – есть возможность «держать марку», «делать лицо», я бы сказал. Иногда – помогает.

Предаваясь таким грустным размышлениям, я и увидел однажды ее.

Милый сердцу силуэт. Дугообразная линия. И какая фигура: все точки равномерно удалены от центра… Впрочем, что это я? У нее и центра как такового нет. И площади – никакой. Да и зачем ей площадь? Она – как ореол, как… как… нимб! Легка и прозрачна, чиста и так естественна! Будто не циркулем, а самой природой начертана.

Когда она прокатилась мимо, я словно перестал чувствовать свою угловатость, возомнил себе устойчивей, чем на самом деле. И всеми сторонами своей натуры захотел сблизиться – хотя бы касательной. А лучше – секущей…

При этой мысли мои диагонали затрепетали, и я ощутил волнительную пульсацию в точке пересечения. Милая… Совершенная моя… Как бы я хотел, чтобы ты стала частью меня.

Видимо, последние слова я произнес вслух, потому что рядом вдруг раздался геометрический хохот. Треугольник, чтоб его.

– Ишь, губу раскатал! Окружность ему подавай! Она же не нашего круга! Тьфу, каламбур получился, – ухмыльнулся «Бермуд», – да она ж – кривая. Еще и зацикленная.

На этот раз я не стал с ним спорить. Просто сложился, а потом вмазал прямо в биссектрису. В одну из.

– A-а! Придурок ты ромбовидный! Дождешься – сотрут! – заорал Треугольник и, всхлипывая, спроецировался вовне. Пусть валит, злобный тригон.

Через несколько дней мне удалось с ней поговорить. В тот вечер в тетради царило редкое безмятежное спокойствие. Аист не шелохнется. Ручка не чирикнет.

…Она прикатила как всегда неслышно, и я снова вздрогнул, ощутив знакомое колыхание пространства.

– Кто здесь? – ее голос расчертил тишину, – Ах, это вы, Ромб…

Ручаюсь, она покраснела! Если только может краснеть линия, нанесенная грифелем. Ведь что мы в сущности такое? Несколько микрограмм углерода. Фрагмент тетрадного листа. Пара формул…

Когда двое так близки – слова не нужны. Математика – вот язык влюбленных. Геометрия – это ли не музыка сердца? И алгебра – вся гамма чувств в одной формуле. Недаром люди поверяют ею гармонию…

Две линии судьбы – Абсцисс и Ординат —

Твой жребий неизбежно предрешат…

Поэт сказал. И никуда не деться.

Она таки вписалась в мою площадь. Кругленькая моя. Безупречная. Само совершенство. Я счастлив, околдован, потрясен! Ах, два пи эр! Мы дышим в унисон. Ну вот, стихами заговорил…

Однажды она мне сказала:

– У меня будет ребенок.

Вот так просто взяла и сказала: у меня будет ребенок. Этого следовало ожидать! Что еще могло произойти с линией, вписанной в мою сущность? Конечно, зарождение плоскости в ее чреве! Как это необыкновенно! Часть меня теперь принадлежит не только мне, но еще и новорожденной фигуре!

Я был рад как ненормальный. Готов был любить весь мир в геометрической прогрессии! Лез обниматься к Квадрату, подмигивал Трапеции. Да что там! Помирился с Треугольником. Хоть он и сволочь – а все-таки друг…

Жизнь потекла размеренно и счастливо… Но внезапно появились они. Многогранники.

И сразу предложили работу.

Я всегда подозревал, что мир сложнее, чем нам кажется с разлинованной страницы. Но что так могут разниться фигуры… Хотя они называли себя иначе: тело. Наконец я увидел тех, о ком втайне шушукались, на кого хотели быть похожими, но боялись признаться.

Трехмерные. Глядя на них, я ощутил собственную неполноценность в полном объеме.

Кубы. Лицом к лицу похожи на Квадраты, но стоит им повернуться вполоборота… Будто новая реальность внутри.

Шары. О, это вообще… Моя возлюбленная прекрасна, но это тело… В нем словно маленькая вселенная.

А еще там были Пирамиды. При взгляде на них Треугольник заткнулся и больше не смеялся над моими порывами.

Они набирали добровольцев в реконструктивные отряды. Я толком не понял специфику, но согласился все равно. Что-то, связанное со строительством, архитектурой. Разве можно упускать такой шанс? Тем более – семья у меня, сын вот-вот появится… Не век же сидеть на плоскости?

Окружности почему-то эта затея не понравилась.

– На что мы соглашаемся? – вздыхала она, нежно прижимаясь ко мне четырьмя точками, – ты ведь о них ничего не знаешь. Трапеция говорит, будто они не настоящие. «Виртуальные», вот. И все, что они предлагают – обман.

– Ну что ты, дорогая, – я пытался успокоить ее, поглаживая намечающийся в ее утробе круг, – посмотри, какие они. Как они интересно живут. Словно бы другой уровень…

Так, убаюкивая друг друга разговором, мы заснули, готовясь вступить в новую жизнь.

А ночью мне приснился кошмар.

Я видел огромный многогранник, фронтоном похожий на меня.

– Двухмерный! – высокомерно обращался он ко мне, – ниц пади! Ты послужишь мне фундаментом.

А я почему-то был маленьким и казался еще более плоским, чем обычно. Хотя – куда уж больше… А главное – рядом не было Окружности, и может быть поэтому я чувствовал себя совсем неуютно. Хотелось возразить, закричать, но я лишь падал ниц, сливаясь с клетчатым листом. Я не был больше Ромбом! Становился неполноценным – полуфабрикатом, запчастью! Ромбоэдр – так звали Трехмерного – называл меня своей гранью…

Я проснулся бледный, как бумага, и уже чувствовал себя наполовину фундаментом.

Так вот, значит, что нас ждет…

Мне необходимо было поговорить с кем-нибудь. Но кто сможет дать ответ на мои вопросы? Окружающие фигуры толком ничего не знают о сущности Трехмерных.

Впервые в жизни я осмелился обратиться к Начертателю. И он просветил меня!

– Глупый трусливый Плоский! Не дрожи. Объемные – не монстры и не злодеи. Они – тоже часть Геометрии. Сущность Объемного определяется Третьей осью судьбы. Она открывает им путь в Пространство.

– А я могу выйти в Пространство? Не обращусь в ничто? – робко спросил я, не будучи уверенным, что понял все правильно.

Начертатель засмеялся.

– Зависит от тебя. Ты можешь раствориться в теле Объемного. А можешь нарастить свои собственные грани…

– Дорогой, с кем ты разговариваешь?

Это проснулась моя жена.

– Любимая, я тут подумал: наверное, ты права. Что мы знаем о них…

– Так мы остаемся? – обрадовалась она.

– Пока – да.

На этом можно было бы закончить повествование. Неизменно по синусоиде движется время, отмеряя фазы и периоды. У нас растет сын – Круг – а я все так же решаю задачи. И есть лишь две вещи, неизменно изумляющие меня: недосягаемая аппликата над нами и математический закон внутри нас. Хотя все чаще я задаюсь вопросом: так ли уж она недосягаема?

– Милый, кажется, там говорилось про звездное небо.

Это моя жена. Материнство подействовало на нее благотворно. Она уже не та тоненькая девочка, невесомая и прозрачная. Формы ее округлились, стали пышными, она превратилась в настоящую… настоящую…

– Сфера! Привет, дорогая!

– Трапеция, здравствуй! Хорошо выглядишь!

Да, представьте себе. Сфера. Теперь ей принадлежат все точки пространства, равноудаленные от условного центра…

Кстати, наша угловатая тоже вышла замуж. Теперь она – основание Призмы. Других отговаривала, а сама-то! Но у нее-то хоть муж Объемный, не испытывающий комплекса неполноценности. Что бы придумать мне?

Как меняется мир! Друзья, которые совсем недавно строго придерживались своих параметров, словно стыдятся былой двухмерности. Треугольник занялся бизнесом – Пирамиду создает. Квадрат тоже строит что-то фундаментальное. В кубе фундаментальное. Даже моя собственная жена приобрела поверхность! Того и гляди, ребенок вырастет и шаром заделается! Нет, я не могу лежать параллельно плоскости! Но что ж теперь, становиться гранью дрожащей?

В отчаянии поднимаю взгляд на Аппликату, лучом уходящую в космос. А ведь сколько на небе звездных фигур! Что там моя жена говорила?

С интересом рассматриваю темный, в серебряных точках купол и радостно обнаруживаю… Ромб. Дельфин? Да. А вот еще один! Дева? Конечно. И еще! Да это Волопас с белым Арктуром на одной из вершин.

Звездная карта! Как я раньше не сообразил! Ведь можно оставаться собой, но при этом быть неизмеримо более значимым!

В волнении набираю телефонный номер. Гудок… Снова гудок…

– Алло! Кафедра астрономии? Пригласите, пожалуйста, картографа… Здравствуйте! С вами говорит Ромб…

7

Смерть

МАКАБР

Макабр – это танец скелетов, одновременно смешное и пугающее зрелище, символ, напоминающий о том, что все мы смертны, что жизнь – конечна. Но как ни странно, в осознании смерти может быть как грусть, печаль или тоска, так и надежда на перерождение, поиск и нахождение выхода, а если ничего не получается – то здоровые ирония и самоирония.

♂ Нечисть сумрачного Петербурга

– Священникам в сумеречную зону нельзя.

– Яне служитель культа, я – профессор теологии.

Эти ребята на КПП, мрачные, собранные, в защитных костюмах с броней от основания шлема до берцев, смотрели на меня непонимающе. Надо было побриться, что ли. Ну правда, чего им ждать от пятидесятилетнего мужика с окладистой бородой и записью «исследователь религии» в подорожной?

– У меня нет сана, – пояснил я. – Ну, я в университете преподаю мировую культуру, религиоведение. Я не отпускаю грехи, не проповедую. Я обычный мирянин, у меня просто такая диссертация.

Один из парней щелкнул рацией на плече, и, отвернувшись, что-то неразборчиво забубнил. Остальные смотрели на меня с нескрываемым подозрением.

Их тоже можно понять. Петербург тридцать лет назад вошел в «сумеречный пояс» – зону, севернее которой живет нечисть, а южнее – обычные люди. В самом поясе люди с нечистью пересекались, но были здесь и определенные принципы – в зону не пускали демонов, лордов нечисти и служителей культа. Во избежание недоразумений.

С человеческой стороны контроль – человеческий, с противоположной – нечисти. Я так и представлял, как какой-нибудь король сидов требует у низших вампиров пропустить его. А те, переминаясь с ноги на ногу, говорят ему, что, мол, не положено.

– На чем специализировались? – вернулся тот, с рацией.

– Христианская мифология.

– Сергей Давыдович, вот здесь распишитесь, что отказываетесь от права на защиту.

Я поставил витиеватый росчерк, который чаще всего видел в зачетках. Поправил четки, непривычно сидящие на том месте, где обычно чувствовал часы.

– Оружие, наркотики, приспособления для массового уничтожения нелюдских форм жизни имеются?

– Нет.

– Ну и зря, – хохотнул один из солдат.

– У площади Победы магазин есть, со снарягой, «Крест и Полумесяц», не забудьте заехать, – порекомендовал тот, с рацией. – А перед выездом, то, что не израсходуете, продайте или выкиньте.

– Спасибо за совет.

Машину не обыскивали – ее неоднократно осмотрели еще на прошлых блокпостах, с которых на КПП обо мне наверняка уже доложили. Я забрался на сиденье «Форестера» и двинул вперед. Светило яркое солнце. Вот странно – пока Питер был людским городом, в нем два дня из трех шел дождь. А как стал сумеречным – здесь прописалось солнце. Многие, кстати, считали, что сбылось пророчество «Быть граду пусту», ну а раз проклятие больше не властно, то почему бы и солнышку не вылезти?

Едва успел проехать сотню метров, как сбоку выскочила девчонка лет семнадцати и взмахнула рукой.

Ну, это старая разводка, про нее во всех путеводителях пишут чуть ли не на первой странице. Мол, суккубы и вампиры делают вид, что они тоже с людской стороны, но сажать их к себе ни в коем случае нельзя.

Я вжал акселератор в пол и ускорился. Старый полноприводный универсал легко проглатывал мелкие неровности дороги, а крупные ямы – во всяком случае здесь, неподалеку от КПП – наши военные заделали.

Вдоль трассы изредка мелькали прохожие, но я на них не обращал внимания. Если и есть где-то борцы с нечистью, которые являются чистыми теоретиками – так это я. Самое смешное – это то, насколько сильно мифологизированы наши нестандартные соседи. О многих из них известно практически все – срок жизни, чем опасны, как убить, как договориться – если это возможно.

Но люди не были бы людьми, если бы не налепили сверху, сбоку и снизу припеками свои совершенно невообразимые байки, суждения и принципы, а потом не возвели бы их в ранг истины.

Я встречал охотников на вампиров, которые были уверены, что врага можно остановить крестом, даже если ты неверующий. Встречал кладоискателей – и вполне успешных – которые настаивали на том, что на конце радуги обязательно должен быть горшок с золотом.

Эти мифы были развеяны в прошлые века – и множество обстоятельных монографий подтверждают и переподтверждают это, но кому интересна правда, когда у них есть смешная и наивная, ни чем не подтвержденная вера?

Магазин «Крест и Полумесяц» на площади Победы я проехал чуть притормозив. Сверху над ним висело светло-зеленое полотнище с пятилистным клевером, а значит, точка под защитой кого-то из верховных сидов. Сиды сами по себе не злы, они просто стоят за гранью добра. Нет такой цены, которую сиды не заплатят, если сочтут, что сделка достаточно выгодна. Фактически, даже вампиры и вурдалаки в нашем понимании более честные. Покупать что бы то ни было в таком месте может только тот, у кого заведомо хорошие отношения с сидами.

Сразу за площадью Стругацких я свернул с Московского в небольшой переулок, чуток попетлял, сверился с картой и таки нашел искомый строительный магазин. Припарковал машину, обошел ее по кругу, представляя, что рассыпаю соль, и спокойно спустился в полуподвальное помещение.

– Закрываемся мы, – сходу сообщил приземистый старик в джинсовой жилетке с туго набитыми карманами.

– Степан Дмитриевич, вам привет от Алексея Петровича из Астрахани, – сообщил я и выложил на стол шмат сала в промасленной бумаге.

Старик посмотрел на меня с сомнением, прошел мимо, выглянул, запер дверь и вернулся.

– А как зовут Алексея Петровича? – уточнил он с подозрением.

– Катя Полесова, – с готовностью ответил я.

Митрич изобразил пальцами левой руки кольцо, пальцами правой – козу. Я отзеркалил жест. Собеседник мой тяжело выдохнул и счастливо улыбнулся.

– Не забываете нас на «большой земле», да?

– Стараемся, – ответил я.

Мне, в отличие от старика, расслабляться было рано. То, что я выдал себя за служителя запрещенного культа «Изыда», не означало того, что я идеально знал все тонкости и нюансы. Да, помогая в расследовании четыре года назад, я узнал многое – и пароли, и тайные знаки, и даже имена нескольких связных. Вместе с тем я слегка засветился, помогая в уничтожении высших иерархов, и кто-то мог признать во мне эксперта, консультировавшего ФСБ.

– Чем могу помочь? – поинтересовался он.

– Вначале подарки, – ответил я.

Мы поднялись к машине, я крутанул левой рукой, словно выбрасывая что-то за спину себе – отводя зло. Открыл багажник, поковырявшись там, достал запаску.

– Воздух из Иерусалима.

Развернул спальник, внутри была небольшая подушка.

– Перья утконоса.

Митрич судорожно огляделся и зашептал:

– Что же вы делаете-то? У всех на виду!

Я рассмеялся.

– Не беспокойтесь, при покраске автомобиля использовались кровь девственницы, смешанная с кровью шлюхи, два к трем. На нас никто не обратит внимания.

– Как-то я с недоверием ко всем этим новым штучкам, – пожаловался мой собеседник. – Молотый язык висельника, мизинец с левой ноги вампира и шерсть нетопыря у меня вызывают больше доверия, чем банальные ацетон с кровью.

– Да ладно, – усмехнулся я. – Уже лет сто как все используют.

Я выгрузил и все остальное, предназначенное для Митрича – окровавленная корпия с религиозной войны, печень ската, крошки обсидиана. Затем восстановил круг и спустился за хозяином в помещение магазина, оглядевшись напоследок. Как и предполагалось, никому мы не были интересны – впрочем, и прохожих было раз-два и обчелся. Сумеречные города жили ночью.

– Шесть лет! – воскликнул старик, едва закрыв за мной дверь. – Шесть, мать его, лет! Ни ответа, ни привета, крутись как хочешь! Покупатели появляются, чего-то требуют, приходится вечно договариваться с какими-то поставщиками! Шесть лет назад я отправил простой запрос на несколько ингредиентов, требуемых для примитивного ритуала! Я уже думал, никогда никого из своих не увижу. Слухи были, что в Челябинске накрыли всех.

– Почти всех, – скупо подтвердил я. Вот теперь можно было и успокоиться. За четыре года, прошедшие с момента расследования, никто со стариком не связывался. – Мне кое-что нужно.

– Давайте, вгоняйте меня в долги, – успокоился старик.

Несмотря на сварливый тон, в глазах его загорелся огонь – он явно не всегда был связным, когда-то наверняка участвовал в делах культа и оперативником. А уж эти ребята замазаны по маковку – пытки, некромантия, массовые казни. Все якобы на благо человечества… Не зря, ох, не зря тогда в Челябинске расстреляли шестнадцать человек. Четверых, кстати, потом пришлось заживо сжечь – простых пуль оказалось недостаточно для того, чтобы их убить.

– Во-первых, крепкий сосновый гроб с крышкой на болтах, – я достал листок бумаги и набросал схемку. – Под девушку, не полную, рост около метра семидесяти. Отверстия в гробу вот тут, тут, тут и тут, полтора сантиметра в диаметре. Отверстия усилить стальными трубками, чтобы вампир разодрать не мог.

– Это легко, – старик повертел схемку в руках и вернул. – Что еще?

– Литр елея, четыре литра березового сока, пол…литра рыбьего клея – без всякой химии, очень прошу. И капельницы, шесть штук. И механические настенные часы.

– Несложно, – покачал головой собеседник.

– И – адрес кого-то из иерархов. Высший вампир, князь сидов, королева русалок. На худой конец – архишаман гоблинов.

– Невозможно, – заявил Митрич. – За такую информацию ФСБ набьет рублями карманы любому. Понятно, что в Санкт-Петербурге время от времени бывают большие ребята, но узнают об этом обычно постфактум.

– Ну, мало ли, – я подмигнул старику. – Яв любом случае своего добьюсь, но хотелось бы решить все вопросы не прибегая к сторонним ресурсам.

– Не могу так больше, – выдохнул Митрич. – Я надеялся, что вы приехали – и теперь что-то будет! А вы просите у меня гроб и елей! Гроб и елей! Вы просто собираетесь выкрасть какого-то вампира!

– Не просто выкрасть, – тихо сказал я и тут же прикусил язык, понимая, что сболтнул лишнего.

– Ладно, даже и так, – Митрич не обратил внимания на мое замешательство. – Одного вампира! А их тысячи! Десятки тысяч целей!

– Пусть ждут своего часа, – твердо сказал я.

– Пусть, – грустно согласился старик.

– Воробушек по зернышку клюет. Делай что должно.

– И будь что будет, – недовольно продолжил Митрич. – Ладно, если еще что надо будет – заходите. Гроб, елей, березовый сок и клей будут завтра к вечеру.

– Надо к утру.

– Значит, будут к утру, – не смутился старик.

Я вышел на улицу, протолкнувшись через небольшую толпу потенциальных покупателей. Люди как люди, такие же как в Вартовске или Новосибе.

– Закрыто! Переучет! – орал сзади Митрич, поясняя, почему он не собирается пускать к себе покупателей.

Я вырулил обратно на Московский, по нему доехал до Фонтанки, дальше по убитой напрочь набережной до здания бывшего Лениздата. Запарковался, обошел машину, поднялся на третий этаж соседнего с издательством дома, постучал в дверь.

– Кто тут бродит, – сварливо поинтересовался нестарый еще голос.

– Это Сергей Карамзин, профессор теологии.

– О! – дверь тут же распахнулась, за ней стоял невысокий худой парень в семейниках в горошек, с длинной козлиной бородкой. – По вам часы сверять можно! Первая лекция завтра вечером… Да вы проходите, проходите!

Я прошел. Бардак в этом месте закончился лет десять назад, теперь это место уже нельзя было назвать квартирой. Это была откровенная свалка мебели, книг, каких-то сломанных приборов.

– Итак, первая лекция – «Мифы о быте вампиров», завтра, в двадцать три тридцать. Основные слушатели, вы уж не обессудьте – вампиры. Восемьдесят билетов раскуплено, двадцать я придержал, но продать могу в любой момент.

– Продавайте, у меня нет знакомых в Петербурге.

– Вторая лекция – послезавтра, в двенадцать ноль-ноль. «Смерть верховного нечеловеческого существа: как увеличить шансы на выживание в этой ситуации». Продано только шестьдесят билетов, еще двадцать распространено с существенной скидкой среди интересующихся, но небогатых существ, и двадцать осталось. Распространить их хоть за какие-то деньги не представляется возможным.

– Олег, я восхищен. Вот честно. В Новосибирске даже бесплатно загнать на лекцию больше десятка незнакомых людей мне не удавалось.

– Так это бесплатно, – пожал плечами парень. – То, что бесплатно, ценности не имеет. Третья лекция, вы говорили, опционально. То есть может быть будет, может быть – нет. «Особенности построения мифов в постиндустриальную эпоху». Послепослезавтра, в одиннадцать тридцать. Информацию о событии я распространил, но оплата на входе, поймите меня правильно. Я не могу брать деньги за лекцию, которая имеет шансы не состояться.

– Прогноз количества слушателей?

– Сергей Давыдович, я организатор, а не волшебник. Человек тридцать как минимум, скорее всего около пятидесяти.

Я посчитал – с учетом процента Олега выходило совсем неплохо. Месячная зарплата за три дня! Впрочем, за деньгами я никогда не гнался, и менять принципы во второй половине жизни не собирался.

– В «Лениздате»? – уточнил я на всякий случай.

– А чего далеко ходить? – Олег улыбнулся. При свете из окна стало видно, что половина зубов у него подгнила.

Его контакт мне сдал Карл Федорович, специалист по нетрадиционному оружию, время от времени собирающий трехдневные семинары-тренинги то здесь, то там. Про Петербург Карл отзывался с придыханием, как про самое прибыльное место. Но всегда оговаривался, что основная заслуга здесь не у него, а у некоего Олега, настоящего кудесника, умеющего продать даже самое тухлое мероприятие. И он был абсолютно прав.

– Квартиру подыскал?

– Трешка, на первом этаже. Она пустовала лет семь, я нанял пару гоблинов, они выкинули мусор, сбили топчан, перетащили из других пустующих квартир стол и стулья, врезали дверь.

– Гоблинская магия?

– Никакой магии, – Олег улыбнулся. – Половину денег они получили сразу, вторая половина – через неделю. Найдете какие-нибудь фокусы – них гонорар уменьшится вдвое.

– Отлично, – кивнул я. – Ключи?

Дверь была крепкая, но без порога. Стандартная беда всех сумеречных городов. Я достал из кармана мешочек с солью и насыпал дорожку, произнеся над ней «Мой дом, мои правила, мой порог, моя кровь», затем надрезал мизинец и капнул на белую полосу.

Это было простейшее заклинание с обратной связью. Не имея талантов к волшбе, я был вынужден пользоваться ритуальной магией, доступной абсолютно каждому. Теперь, если кто-то ворвется в дом, у меня заноет мизинец. Впрочем, ворваться теперь в жилище могли только обычные люди или по-настоящему сильные существа – порог отлично защищает от всякой «нечистой» мелюзги.

Чистоту Олег и гоблины понимали явно на одном уровне – в квартире было затхло, пыльно и неуютно.

Я поднялся обратно к организатору и стребовал с него ведро, тряпку и щетку. Причем каждый предмет разыскивался минут по пять.

Из крана текла мутная серая жидкость, по какому-то недоразумению называющаяся водой – впрочем, в том же Хельсинки из всех благ цивилизации остались только канализация и электричество на два часа в день, а в Питере почти все на месте, включая какое-никакое отопление зимой.

Я уже домывал, когда в окно заглянула мавка. Симпатичная, чернявая, в теле. Про них ходит куча абсолютно глупых и беспочвенных легенд. На самом деле мавки безвредны: они глуповаты, любвеобильны и совершенно безвольны. Если бы она заглянула в окно парой часов раньше, то сейчас здесь домывал бы не я, а она.

На мой взмах рукой нечисть отреагировала радостной гримаской. Еще бы – не каждый день тебя вот так запросто приглашают в дом!

– Проходи, – пригласил я, открывая дверь. – Мой дом, мои правила. Никакой самодеятельности, согласна?

– Согласна! – радостно воскликнула она. – В постель?

– Спать будешь на полу, – жестко ограничил я.

Еще у меня в постели всякая нечисть не валялась.

– Хоть поцелуешь? – надула она губы.

– Будешь хорошо себя вести – поцелую. Садись на стул, жди указаний.

Я сходил в машину за двумя баулами. Теперь в квартире можно было хотя бы как-то расположиться. Был уже глубокий вечер, но белая питерская ночь обманчиво утверждала, что еще не поздно.

Расстелив белье на топчане и загрузив спальный мешок в пододеяльник, я совсем уже было собрался ложиться спать, когда вспомнил про порванную рубашку. Достал ее, вынул нитки с иголками, вручил это мавке и твердо сказал:

– Чини.

– Поцелуешь? – робко спросила она.

– За такую мелочь? В нос лизну!

И только потом лег спать.

Проснулся от настойчивых толчков.

– Чего тебе? – спросил я склонившуюся надо мной мавку.

– В нос лизни, – потребовала она и протянула зашитую рубашку. Работа была сделана хорошо. Я тяжело вздохнул и лизнул. На вкус она была как разбавленный лимонад «Дюшес» из детства.

А потом полночи ворочался с боку на бок, борясь с желанием позвать мелкую нечисть в свою постель. В конце концов, ей это в радость, мне тоже. С женой развелись полтора года назад, с тех пор я сексом занимался только два раза – и то с ней же, когда мы как-то неуклюже пытались сойтись обратно, мгновенно после близости вспоминая многочисленные взаимные обиды…

Так и не позвал. И утром был несказанно этому рад – вначале при пробуждении поблезилось, что сорвался, впустил нечисть в личное пространство, потом вспомнил – нет, ну и слава Богу!

Открыл банку с клубничным вареньем, насыпал в крышку.

– Завтракай, – сказал твердо.

Она послушно вылизала крышку. Вообще, мавки могут месяцами обходиться без еды. Но это только если их любят или хотя бы имеют. А вот так, на голодном пайке, им желательно хоть немножко чего-нибудь ягодного или фруктового каждый день. Причем сами никогда не попросят: будут ждать и надеяться, что позовешь в постель, и рано или поздно истают, развоплотятся. Если их не будут подкармливать.

– В общем, жди, – сказал я.

Сам быстро перекусил куском хлеба с тем же вареньем и водой из бутылки. Местная еда меня не прельщала – аборигены к ней привыкли, а приезжий с непривычки тут даже водой отравиться может.

Приехал к Митричу, старик сидел за стойкой и смотрел на меня как на пустое место.

– Готово? – спросил я.

– Иерусалимский воздух разбавленный.

– Ох, е…

– Что, воздуха зажали? – возмущенно спросил старик.

– Да нет! Совпало так! Пробил колесо под Лугой, поставил запаску, заехал в сервис, пока чай пил, они мне колесо починили, а запаску чуть подкачали.

– Надо предусматривать такие вещи, – назидательно сказал Митрич.

– Ты вообще понимаешь, что за этот воздух, губительный для любых демонов, здесь меня в любой момент порвать на тряпки могут? – выкрикнул я, срываясь.

– Я двадцать семь лет под топором хожу! – рявкнул в ответ старик. – У меня сына расстреляли. Лучшего друга кольями вампиры забили! А ты, мать твою, в мой иерусалимский воздух лужскую отраву допустил!

Мы стояли, смотрели друг на друга несколько секунд. Митрич первым отвел глаза.

– Ладно, у меня были иглы дикобраза, процедил я воздух. Иерусалимский слегка легче, на долю процента… Мне просто обидно – шесть лет ждать и получить какой-то суррогат!

– Гроб?

– Заезжай во двор, сейчас сниму цепь с места под погрузку.

Все было в лучшем виде. Гроб Митрич еще и залакировал, причем в запахе свежего лака чувствовались специи. Названий их я не знал, но не сомневался, что там что-то ближневосточное, из набора, называемого «подарочный кол» – от еды с такими специями любой вампир впадет в мгновенную кому, главное заставить его есть…

– Насчет иерарха, – старик сделал незнакомый мне жест, смутно похожий на африканский, для защиты от злых духов. – Есть ниточка. Заезжай вечером, может будет что.

По дороге к нынешнему пристанищу меня остановил местный страж порядка. Его форма копировала один в один старую советскую, из тех времен, когда на уровне правительства заявляли, что «Нечисти в СССР нет!», хотя любой пацан мог проснувшись пораньше наблюдать за домовым, лакающим поставленное с вечера у порога молоко.

У меня по тем временам, хотя я и застал их совсем мелким, была определенная ностальгия. Мама тогда еще жила с нами…

– Товарищ милиционер? – с удовольствием отчеканил я.

– Нарушаем? – поинтересовался страж.

– Да нет вроде.

Собеседник мой с сомнением оглядел «Форестер», но в затонированный кузов вглядываться не стал. Тут я с ужасом вспомнил, что везу там гроб, явно для недобровольного заключения в нем вампира. И что именно в этом месте, в Санкт-Петербурге, за такую вещицу положено что-то крайне неприятное – а я даже и не знаю, что именно.

– Может, хоть соточку? – просительно поинтересовался милиционер, и я поймал очередное прозрение – насколько бесправны и жалки здесь эти люди, вынужденные делать вид, что это они поддерживают порядок. Хотя на самом деле всем крутят разнообразные кланы нечисти ночью, и ФСБ – днем.

– За ностальгию – даже две! – я достал двести рублей и торжественно вручил их стоящему у окна автомобиля человеку в форме.

– Честь имею! – обрадовался тот.

Отъезжая, я мельком подумал – а ведь даже если бы он увидел гроб, я бы наверняка смог откупиться. Ну, обошлось бы это в пять тысяч, ну, в десять… А в том же Челябинске повязали бы меня в одно мгновение, даже за намек на взятку.

Машину подогнал прямо к окну, и аккуратно перетащил подарок Митрича в квартиру, тут же нацепив простыню импровизированной шторой на окно.

– Это гроб? – тихо поинтересовалась мавка.

– Никому не говори.

– Не скажу.

Даже про поцелуи не заикнулась. Оно и понятно – вся эта шушера, мавки, сатиры, домовые и лешие боятся вампиров как огня. Гоблины их опасаются, сиды презирают – нов конфликт не лезут, обжигались уже.

Отогнал машину, залег на топчан, открыл монографию коллеги из Дрезденского университета, и погрузился в описание особенностей ундин разных префектур Швейцарии, как в омут. По-немецки я, спасибо еще школе и университету, читал весьма неплохо – правда, с разговорной практикой обстояло не ахти, и, встречаясь изредка с немецкими коллегами, я испытывал немало затруднений.

– Я хорошо себя вела? – спросила мавка, когда я перевернул последнюю страницу распечатки и поднял глаза.

– Хорошо, – согласился я, не распознав подвоха.

– Целуй! – потребовала она.

Вот черт. Я же обещал, что поцелую, если она будет себя хорошо вести.

– Да я небритый.

– Целуй!

– Может быть, позже?

– Ты обещал!

Она надула губы, на глаза навернулись слезы. Я застонал. Да уж. Безотказная мавка, всегда делающая то, что ты хочешь! А если попадешься – то по правилам ты должен сделать то, что нужно ей!

– Ладно. Но только поцелуй.

– С языками!

– Без!

– Без – чмоканье, а не поцелуй!

Я сосредоточился. Поцелуй мавки – вещь сложная, у человека несведущего от него голову может отшибить напрочь. Пухлые девичьи губы прикоснулись к моим, сразу вспомнилось лето, Крым, я на велосипеде несусь с горы прямо на каменистый пляж… И в последний момент успеваю затормозить.

– Ух, – оторвался я от нее. – Это было потрясающе.

– В постель? – ожидающе спросила она.

– Не сегодня, – обтекаемо ответил я, снова забыв о том, что с мавками надо общаться четко и жестко.

– Завтра?

– Через неделю, – отрубил я.

Меня здесь не будет уже через три дня – во всяком случае, я так рассчитывал. Мавки быстро забывали обещания, данные теми, кто был не рядом. А сейчас – ну, что ж. Пусть девочке будет приятно.

Я приготовил еще несколько бутербродов и насыпал варенье на крышку для мавки. Потом открыл гроб, заправил капельницы елеем, березовым соком, клеем. Достал из баула еще три банки – с наклейками апельсинового сока, вишневого и маракуйи. Если бы на КПП меня заставили глотнуть из них – я бы тут же и спалился.

Внутри банок была откровенная отрава, составы, которые мы с ребятами из лаборатории академгородка выверяли несколько месяцев.

Пока я заправлял содержимое банок в капельницы, меня вновь посетили сомнения. На чем я основываюсь? На двух старинных манускриптах? На своих домыслах, стройных только в теории?

Заправив капельницы, я нарисовал на стене круг. Изобразил двенадцать символов, выученных наизусть. Достал часы из гроба, снял с них кожух. Подвесил на гвоздь, вокруг которого и рисовал круг. Убедился, что стрелки, передвигаясь в обычном режиме, показывают на символы ровно. К каждому второму символу на двусторонний скотч подвесил по капельнице. Потом нараспев прочитал несколько четверостиший на ассирийском.

Во всяком случае, я очень надеялся, что прочитал все именно на ассирийском. Потому что с этим языком, расшифрованным сравнительно недавно, имелся целый ряд проблем.

Ничего не произошло – и это уже был хороший знак.

– Ты убьешь меня? – спокойно поинтересовалась мавка.

– Нет, в крайнем случае – выгоню.

– Это нормально, меня постоянно выгоняют, – успокоилась она. – А вот когда убивают – бывает очень больно.

Я рассмеялся. Ну, правда, кто слышал о фантазирующей мавке? Впору садиться и писать монографию!

Было около десяти вечера, когда я сел в машину и поехал к Митричу. Старик сидел на скамейке возле магазина, и, едва завидев меня, отрицательно покачал головой.

Ну, нет так нет. Я успел вернуться и даже попить морса.

– Тебя как зовут? – спросила мавка неожиданно.

Вообще-то ее не должны волновать такие вещи. Но как вежливый человек, я ответил:

– Сергей. А тебя? – добавил я на автомате, хотя про мавок доподлинно известно, что все они безымянные.

– Атерина, – не задумываясь, ответила чаровница.

– Я буду звать тебя «аномалия», – буркнул я. Именная мавка, надо же!

– Нет, меня зовут Атерина! – возмутилась она.

Я некоторое время смотрел на нее, потом взмахнул головой, освобождаясь от лишних мыслей. Пора было идти читать лекцию.

– Если я приду не один, спрячься в дальней комнате и не выходи оттуда. В крайнем случае – беги через окно.

Папка с бумагами, две минуты до входа в «Лениздат», подняться в старый актовый зал – и обнаружить, что тот забит битком. Вампиры – слева, люди – справа, а между ними – всякой твари по паре. Гоблины, упыри, один баньши, четверо сидов, даже дварф!

– Добрый день! – поставленным голосом сообщил я и прислушался к реакции аудитории. Старая привычка. Если студенты здороваются бодро – все будет отлично, если нестройно – надо их как-то «подбирать», если вообще молчат – толку не будет, разве что от пары передних рядов небольшая отдача.

На этот раз отвечали мне нестройно, и только люди.

– Меня зовут профессор Карамзин, и я не «тот самый историк».

– Мы читали ваши труды, – отметил вампир с задних рядов.

– Ты за всэх нэ гавары! – рявкнул дварф. – Рассказывайтэ, прафэссар!

Тут же пошел гомон, и я почувствовал, что может начаться свалка.

– Вампиров не существует! – рявкнул я.

Все умолкли. Осознать эту мысль, особенно в тот момент, когда в паре метров от тебя сидит несколько десятков вампиров, под силу не каждому.

– Во всяком случае, в виде единой расы. Существует как минимум четырнадцать коллегий, в том числе восемь из них не питаются кровью разумных существ.

Мне удалось добиться внимания аудитории. Шум не возобновлялся. Я выждал на всякий случай секунд двадцать, затем продолжил:

– Часть вампиров, так называемая «Первая Коллегия» – вообще неразумна. Но сегодня мы будем рассматривать только две самые распространенные коллегии – «Инферно» и «Маскарад». Первые считают остальных разумных исключительно едой, и во многом вследствие этого крайне уязвимы для всех известных видов оружия против вампиров, вторые неплохо интегрированы в общество, и думаю, не ошибусь, если скажу, что здесь присутствует только «Маскарад».

Во время небольшой паузы никто не вскочил с протестом, и из этого я сделал вывод, что прав.

– О быте «Маскарада» известно немало – скажем спасибо Ани Чайтэ, Рихарду Вальду, Святославу Неизвестному. Это вампиры, писатели, издавшие в разное время книги о своей жизни. В начале двадцатого века, когда горел весь мир, практически все книги о вампирах, и написанные вампирами, были уничтожены. Но рукописи не горят, и до сих пор узкие специалисты имеют к ним доступ. Итак, стандартная вампирская семья включает в себя Мастера, от двух до пяти Учеников и до десяти Детей. В среднем – одиннадцать-двенадцать особей, семья, которой для поддержания существования достаточно одной жертвы в месяц.

– А человеку достаточно килограмма перловки в месяц, чтобы не сдохнуть, – выкрикнул с задних рядов вампир.

– Максимальное число жертв может быть любым. Известны случаи, когда одна семья уничтожала до тысячи человек за неделю, и это признавалось не геноцидом, а «кормлением»…

Я читал лекцию, время от времени реагировал на выкрики, иногда пропускал их мимо ушей, а сам тем временем тщательно осматривал вампирскую часть аудитории. И не находил там того, кого ждал и кого боялся там увидеть.

Ближе к концу лекции по реакции слушателей я понял, что скорее всего все закончится изрядной потасовкой, и плавно закруглил рассказ о вампирах, перейдя на быт мавок.

– …Тоже в какой-то мере родственники вампиров. Генезис мавок, к сожалению, не задокументирован. Спасибо вам, вы были лучшей моей аудиторией за последние лет десять!

Я даже не соврал.

– Если есть вопросы, прошу подходить ко мне, – закончил я лекцию. Обычно вопросы задаются, пока еще не все разошлись, но здесь это было чревато неприятностями.

Вопросы были у старшего вампира. По повадкам, по манере держаться, я признал в нем Мастера.

– Вы не хотели бы присоединиться к нам? – спросил он прямо.

– У вас же квота, – я улыбнулся. – Вы сами приняли в 96-м году правило. Трое умирают – принимаете одного. Мол, слишком много вас.

– Это так, – кивнул вампир. – Но для вас место найдем. Она просит.

– Пусть сама придет, – хрипло выдохнул я.

– Она не согласится, – Мастер покачал головой.

– Тогда я не рассматриваю ваше предложение.

Пока мы беседовали, остальные разошлись. Даже если у кого и были вопросы, они решили не прерывать нашего диалога.

На улице нервно курил Олег.

– Успех! Реально – успех! – заявил он.

– А мои личные планы потерпели крах.

– Блин, я был уверен, что стольких вампиров ничто не удержит, разнесут любимый зал! – Олег явно был в приподнятом настроении. – А ты выдал – «Вампиров не существует»! У меня аж мурашки побежали!

– Спокойной ночи, – обрубил я разговор и пошел в свое временное пристанище.

Мавка сидела, ждала меня. Даже теплее стало на душе. Какое-то подобие семьи. Меня слишком давно никто не ждал.

– Как прошло? – спросила она.

– Плохо.

Лег спать, отвернулся к стене. Заснул почти сразу. Поначалу меня мучили кошмары, потом пришло спокойствие, снились детство, Южноуральск, Крым, Вартовск.

Проснувшись, увидел склонившуюся надо мной мавку.

– Дурные сны отгоняла, – сказала она.

Я уже вообще перестал понимать что бы то ни было. Мавки не отгоняют сны. Они вообще глупенькие эгоистки. Мне попался какой-то бракованный – в лучшую, понятно, сторону – экземпляр.

Глянул на руку – там вместо часов были четки. Чертыхнулся, достал мобильник из внутреннего кармана. Сети, естественно, не было – зато узнал, что уже половина десятого.

Сходил в душ, позавтракал, не забыв Атерину. Настроение сильно улучшилось. От избытка чувств даже лизнул в нос мавку – просто так. Она довольно улыбалась следующие полчаса.

Незаметно пролетело время, и я пошел на вторую лекцию, на которую тоже возлагал определенные надежды. Правда, теперь, в свете того, что первая окончилась пшиком, был ли смысл во второй?

В зале меня ждал потрясающий сюрприз. На первом ряду, рядом со вчерашним Мастером, сидела она. Изящная, в шикарном алом платье, с длинными русыми волосами, собранными на голове в невообразимую прическу. И, конечно же, смотрела в другую сторону, показывая мне щемяще знакомый, точеный профиль.

– Добрый день, – я не видел, сколько народу в зале, не смотрел ни на кого кроме нее. – Меня зовут профессор Карамзин, и я не «тот самый историк». Все мы знаем, что у тех, кого раньше было принято называть «нечистью», существует определенная структура. Все они организованы по-разному, но у всех есть лидеры, которых принято неформально называть «иерархами». Высшие вампиры, князья сидов, короли дварфов. Черные джинны, матери русалок. Некоторые из них стали таковыми по праву рождения, другие – можно сказать по «выслуге лет», третьи – за достижения перед своим народом. Но всех их объединяет одно – в случае несвоевременной смерти такого существа высвобождается гигантское количество энергии, именуемое в народе «чертов взрыв».

Я налил в стакан воды и выпил залпом, после чего все-таки смог посмотреть на аудиторию. Здесь были и люди, и нелюди – причем самые разнообразные, в основном мелкие сошки. Ни сидов, ни дварфов, ни вампиров – кроме уже упомянутых – в зале не было.

– Естественно, мы не говорим о своевременной смерти – энергия в таких случаях переходит к преемнику. Через поединок или через передачу власти, не суть важно. Мы говорим именно о насильственном варианте, как это было с двумя матерями русалок в сорок пятом. Важно знать: подобные вещи можно предвидеть, даже не обладая способностями к предсказаниям. Во-первых, ласточки, чайки и крысы покидают место будущего взрыва. Во-вторых, заблаговременно появляются устрашающие знаки – рождение двухголовых домашних животных, осадки красного цвета, метеоритные дожди. В-третьих, и это самое основное – появляется совершенно нездоровая удачливость. Если у вас вдруг начало получаться то, что никогда не выходило – выгляните за окно. Если там идет дождь из жаб, значит, пора искать более приятное место…

Слушатели были благодарными. Я уверен, многие из них знали все то, что я рассказывал, но не было выкриков из зала, никто не вставал посреди лекции и не уходил. В конце я попросил задавать вопросы – и спрашивали по существу. Про то, что происходит, если умирает не высший иерарх, а второй по рангу. Как выжить, если это ты убил иерарха – причем спросил хилый гоблин, которого и пятилетний ребенок легко уделает в спарринге.

В общем, лекция удалась.

А потом, когда все уже расходились, ко мне подошли вампиры.

– Здравствуй, сын, – сказала красивая дама.

– Здравствуй, мама, – ответил я.

– Ты уже совсем старый.

– Мне пятьдесят один год.

Некоторое время мы молчали.

– Я хочу, чтобы ты стал одним из нас, – наконец заявила она. – Поверь, это совсем непросто организовать. Но я смогла.

– Мне нужно подумать.

– Ты приехал сюда. Ты. Приехал. Сюда, – она роняла слова, словно бетонные плиты, и каждое придавливало меня. – Только не говори, что ради этих дурацких лекций! Я бросила Хельсинки, сорвала с места Мастера, всю семью сорвала с места! Ты понимаешь, что я – часть системы? Я – первый Ученик в семье! На мне все держится! Я лично выбрала одного вампира, который мог прожить долгую, счастливую жизнь, потому что у нас за последние двадцать лет было потеряно только двое, а по квоте нужно трех!

– Это сложный вопрос, – я отвернулся.

– Я обращу тебя, даже если ты сейчас откажешься, – тихо сказал Мастер.

На такую постановку мне было нечего возразить. Он мог. Хотя это было и против правил.

– Не надо, – неожиданно мягко и как-то гортанно попросила мать. – Лео, не стоит. Это семейное. Сережа всегда был упрямым мальчиком. Мы договоримся.

– Я подожду, – сказал Мастер. Не знаю, что услышала в этой фразе мать – а я так точно угрозу.

– Пойдем ко мне, – пригласил я.

– Пойдем, – легко согласилась она.

Так как на улице был день, она плотно укуталась в прихваченный балахон, и все равно чувствовала себя неуютно.

Я толкнул дверь и прошел вперед, не приглашая ее. Она воспользовалась тем приглашением, которое я дал еще в лекционном зале. Оно помогло ей миновать порог, но отчасти лишило сил.

– У тебя живет суккуб? – спросила она, принюхавшись. Мы стояли в коридоре, так и не двинувшись дальше. Меня это пока устраивало.

– Мавка, – коротко ответил я.

– Мощная, – с некоторым удивлением отметила мать.

– Я не хочу быть вампиром, – сразу взял я быка за рога. – Мама, я не смогу. Пить кровь, перестать быть человеком!

– Вечная жизнь, – сказала она небрежно. – Посмотри на себя. Ты уже практически старик. Сколько тебе осталось? Двадцать лет? Тридцать? Мне семьдесят восемь, а я выгляжу моложе, чем в день инициации. Никто не даст мне больше двадцати пяти. Моему Мастеру триста двадцать семь лет. Он сидел за одним столом с Авраамом Линкольном! Ты хочешь исследовать нелюдей? Пожалуйста! Нет более уважаемого народа, чем вампиры!

– Вас боятся, а не уважают.

– Зачем ты приехал? – с придыханием спросила она. – Зачем? Умер бы себе там тихо, спокойно! Остался бы в моей памяти милым маленьким мальчиком! Кем я теперь тебя запомню? Сварливым стариком? Ты обо мне подумал?

Я смотрел на нее. Она всегда была немножко ветреной. Отца это мучило. Ее уход стал для него ударом – но потом он смог ожить и создать новую семью. А вот у меня новой матери появиться не могло.

– У тебя нет бессмертной души.

– А ты старик! С бородой!

– Я могу побриться и стать вампиром.

– И это будет самым умным решением в твоей длинной и бесполезной жизни!

Я решительно прошел в гостиную. Атерины там не было – умная девочка наверняка уже забилась в дальнюю комнатку и нервно ждет, чем закончится наш спор.

– Что это? – завопила мать, увидев гроб.

– Приспособление, с помощью которого вампиру можно вернуть душу.

– Ты… – Она шипела. – Предатель… Ты не мой сын…Ты не заставишшшшь!

– Айе.

Это слово было кодовым, оно завершало ритуал, в каком-то смысле являлось аналогом «Аминь».

Мать застыла. Ритуал сработал – а значит, скорее всего, старинные рукописи не врали и в остальном. Если еще и мы с ребятами из лаборатории все сделали правильно…

Я аккуратно откинул крышку гроба, снял с матери похожий на плотный саван балахон, закатал рукава, заткнул на талии за пояс подол ее платья.

А потом поднял мать и положил ее в гроб.

Воткнул по очереди шесть иголок от капельниц – руки, ноги, шея и последнюю, немного посомневавшись, прямо через платье – в сердце.

Потом закрыл крышку гроба и завинтил болты. Сзади бесшумно вышла мавка, но я почувствовал ее.

– Будет плохо, – сказал я. – Ты можешь уйти.

– Я останусь, – ответила она.

Я встал и завел часы, выставив их на час. Дернул маятник, начиная отсчет. Раздался мелодичный звон. А потом в гробу глухо застонала мать. Часы, как им и полагалось, шли не вперед, а назад.

В капельнице, которая висела напротив часа, начала убывать жидкость. Вначале мать стонала изредка и слабо. Но через полчаса стоны перешли в крики. Я начал беспокоиться, как бы соседи не подумали вызвать участкового. Мавка принесла куски замазки. Мы законопатили щели в гробу – теперь крики были почти не слышны.

– В соседней комнате вообще ничего, – отметила Атерина.

Когда часы пробили двенадцать, вокруг механизма закружились тени. Я знал из манускриптов, что это были вроде как души убитых матерью людей. Стрелки медленно двигались противосолонь.

Мать тем временем перешла на визг. Я сел на пол и заплакал. Я не мог вспомнить мать из детства, всю ее заслонила эта женщина. Этот вампир. Визжащий, орущий, шипящий. Разговаривающий по-человечески только сдругим вампиром.

Мне было плохо, искренне плохо.

– Зачем? – тихо спросила мавка.

– Вернуть ей бессмертную душу, – ответил я.

– Зачем?

– Я люблю ее. Она моя мать. Она человек… Была когда-то.

– Ты мог просто оставить ее жить дальше.

– Как я могу оставить ей судьбу, которую не желаю себе? – яростно спросил я. – Ты понимаешь, что в любой момент ее могут убить. Люди, сиды, другие вампиры. И она просто исчезнет! Потому что нет души!

– Я так умру.

Это был довод.

– Но ты не была человеком.

– Яне помню. Но какая разница? Ты сейчас пытаешь ее, мучаешься сам, и утверждаешь, что любишь? Я знаю, что такое любовь. Я не знаю, что такое вера, что такое душа. Но любовь я знаю. Это прикосновение, это доверие. Вы не касаетесь друг друга, вы не доверяете. Вы орете и причиняете боль.

Она была права. И в то же время – нет.

– Любовь бывает разной. Никто не может причинить столько боли, сколько человек, которого ты любишь. Но это не значит, что от него нужно отречься.

– Мне это непонятно, – Атерина сморщила прелестное личико. – Поцелуемся?

Мгновенный переход от серьезной темы к несерьезной был вполне в духе мавок – в отличие от недавнего разговора. Я чуть расслабился.

– Не сейчас.

Встал, нарисовал солью круг вокруг гроба. Капнул кровью. Прошептал:

– Часть дома моего, ни взглядом, ни мыслью, ни намерением не проникнуть сюда никому. Ни желающему добра моего, ни желающему зла мне, ни равнодушному, ни благостному.

Это надо было сделать сразу, но все было как-то слишком нервно.

– Мне надо уехать ненадолго.

– Я дождусь.

«Форестер» завелся мгновенно, словно чувствуя мой настрой. До Митрича я домчался минут за семь.

– Не порадую, – сказал он. – Есть Мастер вампиров. В склепе под лаврой. Есть герцог сидовский, но он изгнанник, и на иерарха слегка не тянет. Говорят, в Выборге сейчас готовится к летнему солнцестою королева русалок, но могут и врать, источники не самые идеальные.

– Очень плохо, – сказал я. – А есть знакомые сильные маги? Любой расы.

– Личные знакомые? – старик удивился. – Я же хозяин строительного магазина, а не элитной лавки с приспособлениями для волшбы.

Домой я ехал в подавленном состоянии. Не доезжая метров двести до дома увидел рюмочную, остановился, зашел, хлопнул двести шустовского.

Потом долго стоял на берегу Фонтанки, глядя на воду. Было пусто и тоскливо. План состоял в том, чтобы не просто превратить мать в человека. О, это было самой сложной его частью, но не последней.

В тот момент, когда она окончательно превратится из вампира в человека, высвободится ее вампирская сила. Приличный такой кусок сырой энергии. Сопоставимый – если верить рукописям – с тем, который высвобождается во время смерти иерарха.

Первую лекцию я затеял для того, чтобы выманить мать. А вот вторую – для того, чтобы выманить какого-нибудь иерарха. Но мать пришла только на вторую, а с иерархом так вообще проблема…

Кто-нибудь из лучших магов мог бы попробовать что-то сделать. Но не было и магов. По всему выходило, что нужно искать кол и протыкать матери сердце. Выпускать ее посреди ритуала я бы точно не решился.

Постепенно спустились сумерки. Мне уже было стыдно перед Атериной, которую я оставил слушать стоны матери, а сам свалил. А если я не вернусь вовремя, чтобы воткнуть кол… То рванет так, что мало не покажется. И «Аениздат», и мавка, и Олег превратятся в пыль… А может быть и всему Петербургу пусту быть.

Я посмотрел на небо – не собирается ли кровавый дождь. Он не собирался. Значит, я все-таки воткну кол.

Подошел к ближайшему деревцу, долго смотрел на него, потом попробовал выдернуть.

– Не хулигань, – покачал пальцем дворник-гоблин.

– Не буду, – соврал я.

Отошел метров на двести, и выломал палку из невысокого штакетника. Затем достал из багажника машины старый походный тесак и направился к дому.

– Плачет, – сообщила мавка, когда я вошел в квартиру.

Часы прошли уже три четверти оборота. Оставались две капельницы – одна целая, с березовым соком, вторая, с елеем, наполовину пустая.

Я сел точить кол из штакетины. Получился в итоге крепкий, ухватистый, удобный. Часы шли назад. Мать навзрыд плакала в гробу.

Кончился елей. Пошел березовый сок. И вдруг со звоном разбилось стекло, а в окно влетел вихрем кто-то в черном.

Я только выставил вперед руку с колом – а нападавший сам накололся на него и рассыпался прахом. Тут же в окно впрыгнул следующий вампир, и следующий, и следующий.

Лишь почувствовав лопатками стену, я понял, что отступал назад.

– А ты неблагодарный сын, – сообщил Мастер, глядя на часы на стене. – Я слышал о таком приборе только одну очень старую легенду. Знаешь, что она там испытывает?

– Нет, – покачал я головой.

– Боль. Страх. Тошноту. Ее рвет на части. Она заново рождается, потом умирает в муках, и снова болезненно рождается. Этот механизм пытались воссоздать в инквизиции в средние века. У них не получилось, не было достаточно опытных алхимиков. Но они долго пытались. Около четырехсот моих братьев и сестер прошли через этот пыточный механизм.

– Ты не пытаешься ее спасти.

– Да, уже поздно. Ты гарантированно убил свою мать. Не знаю, был ли у нее шанс обрести душу, но вампиром она уже не является.

Фигуры в черном заворчали. Для них я был выродком, инквизитором, палачом.

– Я добью ее, чтобы не мучилась, – Мастер говорил с грустью. – Сразу после тебя. Поэтому радуйся – на твою смерть у нас меньше полутора часов. Ты даже особо помучиться не успеешь.

Выставив перед собой кол, я мучительно перебирал варианты. Зеркальце в кармане? Для лепреконов. Четки из бузины? Для сидов. Нательный крест? Против обычных вампиров – да, против Мастера – нет.

Часы тем временем выпустили множество лучей, которые били вокруг. На миг затеплившаяся надежда оборвалась – вампиры будто бы и не заметили этого спецэффекта.

И в тот момент, когда мастер шагнул ко мне, в его груди расцвел цветок взрыва. Волной меня откинуло в сторону. Вампиры – семь или восемь – заметались по комнате. Следом взорвался самый быстрый, потом еще один, и еще. Двое или трое успели выпрыгнуть в окно, остальные взорвались прямо передо мной.

Я лежал, контуженный, когда в окно забрался Митрич. В его руках была винтовка с подствольником.

– Световые гранаты – лучшее средство от вампиров, – сказал он. – А ты рисковый.

Он пнул гроб, заинтересованно осмотрел часы, символы вокруг них.

– Ассирия?

– Да.

– Они почти уничтожили вампиров. А вампиры потом уничтожили почти все, чего достигла та цивилизация.

– Ты следил за мной?

– Конечно, – старик даже не пытался выказать смущение. – Сколько осталось?

– Около часа.

– В общем, тут такое дело, – Митрич наконец изобразил смущение. – Я и сам немного маг. Но – самую малость! Как говорится, лизнул, но глотать не стал. И в общем есть у меня информация об иерархе.

– Не успеем, – я уже не верил ни во что.

– Успеем, – старик подмигнул мне. – Она в соседней комнате.

Я обернулся. Дверь открылась, оттуда вышла Атерина. За ней никого не было.

– Сильно контузило, да? – посочувствовал старик. – Она не просто мавка. Она их мать. Типа русалочьей.

– Как ты догадался? – спросила она.

– Подслушивал. Когда ты про любовь задвинула, я сразу сообразил. Глянул на тебя магически – а ты на эмоциях раскрылась, светишься, что кремлевская елка!

– Точно! – я хлопнул рукой по полу. – Вот я тупой!

– Даже не представляешь, насколько, – Атерина сбросила маску тупенькой мавки. – Между прочим, ты вправду думаешь, что такой выход энергии, как превращение вампира в человека, может остаться незамеченным? Хочу тебе сообщить, что ты не смог бы воткнуть кол в мать. Дотянул бы до последнего, а потом взорвался бы с нею и половиной Петербурга. Я тебя месяц тут жду! Вначале попыталась перехватить прямо у КПП, но ты умный, проехал мимо. Потом все время маячила под окном, ждала, пока ты глаза поднимешь!

– А если бы я не позвал?

– Ты человек, я – мать мавок. Поблезила бы, позвал бы как миленький.

– А почему ты не остановила меня? До того, как я мать заключил в гроб?

– Таков был первоначальный план. Но ты забавный. И в нос лижешься приятно.

Митрич посмотрел на меня со странным выражением.

Я встал, и подошел к гробу. Сел на колени. Приложил ухо к лакированной стенке. Мать внутри тихо всхлипывала.

– Господи, иже еси на небеси, – начал я.

– Ох, мракобесие… – выдохнула Атерина.

Митрич поправил простыню на окне, затем сел напротив него с винтовкой на коленях.

С полчаса прошло в тишине – только я иногда шептал молитвы. Наконец в голове окончательно прояснилось.

– А ты почему мне помогаешь?

– Скучно, – ответил старик. – Смертельно скучно. Ни пострелять, ни побегать. Меня лет десять назад в архив списали, все это время я мечтал о чем-то подобном. А получалось только выписывать накладные и товарные чеки.

Маленькая стрелка тем временем подходила к часу.

Внезапно – хотя время еще оставалось – часы начали бить не переставая. В потолке открылся сверкающий ход. В полу – черный лаз. Из гроба, игнорируя закрытую крышку, поднялась благообразная ветхая старушка.

Охнула тяжело Атерина.

Старушка тем временем прошла под отверстием в потолке и миновала лаз в полу. В стене напротив нее образовалась узкая дверца с клубящимся туманом. Туда старушка и шагнула.

– Мама, – крикнул я.

Она обернулась и отчетливо сказала:

– Не забывай чистить зубы по утрам.

И ушла.

– В православии чистилища нет, – категорично заявил Митрич.

– Вы о чем? – спросила мавка. – Я что-то пропустила?

Она выглядела не очень – потная, с громадными кругами под глазами.

– Поглотила энергию? – сочувственно спросил старик.

– Гадость – редкая, – ответила Атерина.

– Расходимся, – Митрич встал и прошел к окну. Потом обернулся и добавил: – А вам, профессор Карамзин, я рекомендую забыть мое имя. И при встрече с ФСБ уж точно его не упоминать.

– Ох, – произнес я. Старик, оказывается, знал про меня.

– Ну все, можно больше не напрягаться, – Атерина поправила и без того хорошо сидящее платье. Она снова выглядела великолепно. – Любви вашей с матерью я так и не поняла, кстати. Поцелуемся?

– Лизнемся в нос, – устало выдохнул я.

♂♀ Сказка о демоне и сотне детей

За северным окном сарай-дворца полыхнуло белым, затем красным, и наконец – черным. То веселился снизившийся на заднем дворе ручной дракон.

– Гость к нам, бей. Серьезный гость.

Слуга накинул на плечи князя Го Чу Руша халат и повязал поверх него портупею с десятком ножей и коротким кривым мечом.

– Гости подождут. Сперва я взгляну на детей.

Го Чу Руш был страшен и красив. С черными, чернее крыла ворона, волосами и пронзительными, как у демона, глазами. Да он и был демоном, и сыном демона и смертной женщины. Стремительный, как удар молнии, князь подошел к южному окну, выходящему в сад. В саду бегали, смеялись и играли дети – много детей, двадцать – нет, тридцать! Все были веселы и довольны. И при виде них разгладилось мрачное лицо князя.

– Береги их, Ан Сяо! Корми, держи в чистоте, и пусть сменяют друг друга каждые два-три часа.

– Незачем повторять это каждое утро. Я все помню.

– Когда же ты перестанешь ворчать! – Го Чу Руш раздраженно поправил полу халата, неудачно завернувшуюся за портупею, и вышел из комнаты.

По узким мрачным коридорам, знакомым с детства, он прошел в пиршественный зал. Там за столом уже сидели его друзья – те, что смогли проснуться после вчерашнего ужина.

– Пустите гостя! – крикнул князь. – И подайте вина. Слуга распахнул дверь, в зал вошел седой монах в длинном балахоне. Он перебирал четки и что-то бормотал себе под нос. Увидев хозяина дворца, он выпрямился и громовым голосом произнес:

– Князь Го Чу Руш, я пришел требовать от вас ответа! – Что вы делаете с детьми, которых к вам привозят со всех концов мира?

Го Чу Руш мрачно усмехнулся. Кто такой этот жалкий монах, смахивающий на навозного жука, чтобы спрашивать ответа с демона?

– Подойди ближе! – приказал князь, удобно устраиваясь на стуле. – Еще ближе!

Гость подошел к нему, без страха в глазах. «Вот что значит самоуверенность», – подумал Го Чу Руш. Некоторое время он с интересом разглядывал монаха, но внезапно вскочил, выхватил меч, и одним ударом снес дерзкую голову. Затем, не вытирая клинка, сунул его в ножны.

Один из друзей князя, толстый Лот Вег медленно похлопал в ладоши. А потом покачал головой:

– Твой отец этого не одобрил бы, князь!

Демон гневно сверкнул глазами:

– Недосуг мне дожидаться одобрения отца. Мои поступки издавна не радуют его. А больше всего – то, что я не исполняю его волю. Ан Сяо, убери тело!

Недовольно ворча, слуга уволок мертвеца в склеп.

Гнев кипел в жилах Го Чу Руша. Едва сдерживаясь, он подошел к окну. Во дворе на разные голоса смеялись дети. Рыжий пацаненок требовал у чернявого обещанную рогатку, чернявый обещал доделать завтра. Несколько мальчишек гоняли мяч. Девочки в цветастых платьях прохаживались под деревьями, держа разноцветные зонтики. Еще трое, постарше, сидели в беседке и весело болтали. Причем одна из них то и дело косилась на стоящего неподалеку, прислонившись к столбику, красивого юношу лет тринадцати. На другом конце двора целая компания играла в прятки.

Глядя на них, князь постепенно успокаивался. Гнев уходил, черная тоска отпускала. Сколько он сможет еще продержаться? Месяц, больше? Сопротивляться отцу становилось все сложнее, он неуклонно воплощал свой замысел, готовя людям страшную участь. Три дракона готовы, дело за четвертым. Осталось дождаться приказа – и мир уже не спасти.

– Эй, князь! Там девушек привезли, из бродячего театра, – раздался голос Лот Вега. – Пусть слуги приберут да стол почистят. Танцевать-то девушкам на чем…

Го Чу Руш нахмурился. Еще одна напасть: не живут здесь слуги, разбегаются, как тараканы. Один верный Ан Сяо служит ему много лет.

Когда в зале стало более-менее чисто, привели девушек. Их было трое: все разные, все красивые, в разноцветных юбках, с серебряными монистами в волосах. Но испуганные и печальные.

«Ну чего киснут, словно вчерашний кумыс, – досадливо подумал князь. – Будто я чудовище какое или зверь… Хотя может и верно – чудовище. Но им-то откуда знать».

– Налейте им вина, чтоб стали посмелее! – бросил князь.

Ан Сяо вручил каждой девушке темную чашу.

Друзья Го Чу Руша оживились. Один взял домбыру с тонкими струнами, другой вынул из-за пазухи свирель. Лот Вег притащил барабаны. Голос у барабанов был громкий – Лот Вег утверждал, что они обтянуты кожей его врагов.

Первая мелодия не увлекла девушек. Они танцевали робко, двигались не в такт, краснели, не поднимая глаз на хозяина и его друзей. Но вот заиграли другую – быструю. И одна из танцовщиц – высокая, чернобровая, в зеленой юбке, поймала ритм – и ожила. Ее движения стали увереннее, стан выпрямился, подол так и мелькал зеленой волной.

Кровь закипела в жилах князя. Охваченный страстью танца, он сам вскочил на стол и, обняв красавицу, присоединился к танцующим.

Музыка стала медленной и плавной, словно волны спокойной реки. Пылали факелы на стенах, тени кружились на потолке.

Под конец Го Чу Руш почувствовал, что девушка устала. Он отпустил ее и произнес:

– Вы разбудили жар в остывшем сердце, что вы попросите за ночь любви?

Девушка не растерялась и ответила:

– Цена одна – полкоролевства, а там – хоть мир купается в крови!

Обрадовавшись, что она знает эту песню, князь обнял девушку крепче чем прежде, и поцеловал. Его друзья одобрительно загудели.

– Как зовут тебя?

– Айса.

– Ну, пугайся, Айса! – сказал Го Чу Руш, глядя девушке в глаза.

А она – провалилась в бездну его глаз.

И в этой бездне полыхал огонь, звенели мечи и шуршала змеиная кожа. Там князь – гораздо моложе, чем теперь, нежный юноша – прикованный к столбам, стоял по колено в лаве, и множество змей обвивались вокруг него.

– От судьбы не уйти, – прошептал юноша.

– Но можно ее направить! – ответила Айса.

И тут же осели прахом столбы, застыла лава, осыпались пустыми шкурками змеи, а юноша возмужав и повзрослев, протянул руку Айсе, которая взяла ее без страха.

– Ты понимаешь меня! – произнес князь.

И вновь грянул танец, и началось настоящее веселье, и продолжалось до тех пор, пока Го Чу Руш не ощутил комок в горле. Праздник вдруг показался ему кошмаром, находящиеся в зале люди – чудовищами, а мир – грязной мусорной кучей, от которой надо сейчас же избавиться.

Бросив Айсу, князь ринулся к окну и распахнул его. Воздух ударил в легкие, когда Го Чу Руш взглянул на играющих детей. Ком в горле растаял. Тело скрутила судорога – но князь удержался на ногах.

Мальчишки запускали змея. Сильного ветра во внутреннем дворе быть не могло, и полотнище чаще трепали по земле, чем держали в воздухе.

Го Чу Руш зажмурился, глубоко вдохнул – потом подул из окна вниз. Зашуршали на земле опавшие листья, закачались ветви деревьев – с земли поднимался ветер.

Дети радостно загомонили, рыжий побежал, таща за собой бечевку, кто-то подкинул вверх змея, и он заполоскал на ветру, а потом выправился и взмыл вверх.

Рыжий стравливал и стравливал веревку, а змей взлетал все выше, и с каждой пядью, на которую поднималось полотнище, князю становилось все легче.

Вдруг рыжий упустил свой конец бечевки, и змей получил свободу, красиво помахивая уходящим вверх хвостом.

Дети застыли, затаив дыхание, наблюдая за чудесным полетом. За беседкой, укрывшись от остальных, красивый юноша целовался с молоденькой девушкой.

Подошла Айса, обняла князя за плечи.

«Смогу ли я выстоять? – думал он. – Смогу ли продержаться всю жизнь, вопреки воле отца, жениться, завести своих детей, помириться с местными жителями?»

Змей превратился с маленькую черную точку на фоне заката, дети внезапно загомонили, – вначале чернявый, потом рыжий, тут же подхватили девчонки – радуются, бесенята, как же заразительно они радуются! Губы князя растянулись в улыбке – доброй, спокойной. Он заголосил вместе с детьми – но те даже не заметили.

– Бей! – раздался голос Ан Сяо. – Пришли из деревни, с луками. Если не пустим, будут прорываться с боем.

– Впусти их. Да приготовь самострелы – на всякий случай.

Князь подумал, что если деревенские не будут сильно пыжиться, можно попробовать уже сейчас договориться миром. Он даст им хорошие семена, лошадей – пусть богатеют, рядом с богатыми крестьянами жить куда спокойнее, чем с беднотой. А отец… Пусть новым сыном обзаводится – ишь, нашел себе мальчика на побегушках, конец света ему подавай!

Вошли пятеро здоровых мужиков. «А луки-то у них хилые», – заметил князь.

– Где Эйшань? – грозно спросил самый толстый гость.

Ах да, Эйшань… Этот монах. Но не объяснять же им, что он уже на том свете!

– Он у меня в гостях! – заявил князь. – И задержится.

– У нас условие! – с важностью произнес толстый. – Отпусти монаха. Освободи детишек, над которыми измываешься, поклонись идолам…

Он умолк и принялся чесать затылок, очевидно, не зная, что сказать дальше.

– И что тогда? – с интересом спросил князь.

– А тогда… мы тебя не убьем! – нашелся другой из вошедших.

– Подите прочь. Мне скучно! – сказал князь и отвернулся.

Лот Вег раздавал его друзьям самострелы. Ан Сяо убежал куда-то – наверное, готовил незваным гостям встречу у выхода, чтобы никто не скрылся.

– Считаю до трех, а потом убью вас всех.

И они ушли, понурившись, ощутив – или Го Чу Рушу это лишь казалось? – свое бессилие перед ним.

А потом он пил за здоровье друзей, целовал Айсу, потом все стреляли по мишеням – зря, что ли, самострелы вытаскивали?

Со двора тоже доносился свист стрел, крики, визг – праздник, вечный и веселый, продолжался.

Но когда у князя в очередной раз перехватило дыхание, давая понять о присутствии отца в его теле, он взглянул в окно – и не увидел в освещенном факелами саду детей.

– Ан Сяо! – заорал князь, ощущая ярость, подбирающуюся к самому краю. – Детей, быстро!

И тут же увидел внизу Ан Сяо. Старый слуга лежал прямо под окном, сжимая в руках самострел. Вот оно что… Вот в кого стреляли! В небе мелькнул бледный хвост вырвавшегося на свободу и улетающего прочь дракона.

Не все еще потеряно. Наверняка остались дети – их же было человек сто, чтобы играть днем и ночью, чтобы в любой момент можно было увидеть их в окно!

Кто-нибудь спрятался, или по вечной своей непоседливости залез куда не следует – ах, Ан Сяо, зачем ты так тщательно закрывал все ходы и выходы, так старался запереть их в тесном дворе!

Нет. Никакой надежды. Пустой двор, только оброненная кем-то из девочек красная лента. Го Чу Руш схватился за горло, душа сам себя – отец уже был в нем, уже диктовал свою волю, прорываясь пока только на уровне мыслей.

– Детей, сюда! – хрипел Го Чу Руш. Рядом столпились соратники – ах, друзья, какая же это жестокая шутка! Любой из вас десять лет назад бросился бы выполнять приказ, а сейчас все вы заплыли жиром и мозги ворочаются уже с трудом…

Князь упал на колени, потом – лицом в пол. Ему было очень больно.

А потом его захлестнуло. Волна поднялась изнутри. Не осознавая что делает, князь поднялся, выхватил меч и вонзил его в грудь стоявшему рядом Лот Вегу…

… Спустя полчаса князь сидел в одной из комнат, где прежде жили дети. Он не мог видеть небо, но и так знал, что на нем одна за другой гаснут звезды.

Утро не наступит никогда – уже слышен рев, четыре дракона спешат исполнить волю его отца. Деревенские жители, забравшие детей из сытой и спокойной жизни к подневольному крестьянскому труду, получат возмездие в ближайшие дни, когда восстанут мертвые и твердь смешается с водами всех морей, и мир превратится в бездну.

Дикие припадки, постепенно влекущие князя к тому, чтобы принести Первую Жертву и убить самых близких ему людей, начались несколько лет назад. Именно тогда он обнаружил, что успокоить его может только одно – вид играющих детей.

Го Чу Руш приподнял тюфяк и достал оттуда раздвоенную палочку с одним закрепом – второй, видимо, чернявый собирался сделать ночью.

Злая шутка – конец света наступил только потому, что в саду не играли дети… Потому, что девчонки не спорили о мальчишках, потому, что мальчишки не стреляли из луков. Потому что рыжий не пульнул из рогатки…

♀ Золотой степ с орехом

Стефани Хантер не только не красавица – она даже на девушку мало походит. Пацан-пацаном. Чертик из табакерки, как все ее зовут. Ножки – спички, ручки – гребенки, волосики рыжие – ниточки. Фигуры ни-ка-кой. Еще и зубы передние торчат, как у зайца. Страх, да и только.

И тем не менее, Брайан на ней женился! Наш умница Брайан МакКолин, высокий кареглазый шатен с демонической улыбкой и руками пианиста. Хотя никто никогда не слышал, чтоб он играл. У него, вероятно, и слуха нет. Да зачем рыбаку слух? А красивому мужчине он и вовсе ни к чему. Достаточно голоса и чувства ритма. Какой у него голос, ум-м-м-м… Как вино. Нет, не кислый. Пьянит. А уж по поводу ритмичности… Но не будем сейчас об этом. Тяжко.

А почему он женился на Стефани – это ж ясно. Она божественно танцевала степ. Как никто. Как даже сам Брайан не танцевал.

У нас в городишке все танцуют степ. Младенцы в люльках сучат ногами, требуя соску. Школяры с портфелями подмышкой топочут на ступенях Alma mater. Рыбаки как полный перемет вытянут, так и давай откалывать коленца. Прачки балансируют на мостках с корзинами белья. Влюбленные теплыми летними вечерами собирают лютики по склонам Уступчатых холмов. А на уступах – сами понимаете. Сплошной степ. Про матросов я даже и не говорю: в штиль на палубе-это ж святое дело! Ну и главное – наш городской турнир. Гордость Нью-Милтона.

Так вот. Стефани в том году набралась наглости и вылезла на турнир! Замухрышка. Она даже не местная, мамаша ее была родом из Гретли! Папаша – вообще неизвестно кто. Актеришка какой-то заезжий. Должно быть, такой же рыжий и зубастый, как доченька. Я не помню, мне тогда два года было. Мать-то ничего. Не мадонна, конечно, но хоть есть, за что мужику подержаться. Она и сейчас еще, в тридцать пять, ничего себе. Не то, что Стефи – семнадцать лет, а селедка-селедкой. Вылезла на площадку, копытцами застучала, лапками помахала, крутанулась туда-сюда, да и взяла золото! Все ей хлопали, наши мужчины ладони до волдырей сбили. А Брайан, Брайан-то как на нее смотрел! Как висельник на бумагу о помиловании! Глазами съел просто. Ну что он в ней нашел, что?!

Солнце заглядывает через круглые окошки в «Погребок у моря», где я сижу за стойкой и умираю. Умираю от тоски. Народу никого, все на работе или к турниру готовятся. Поэтому и Уолтеру делать нечего, торчит за стойкой, как хрен на ветру. Уолтер смешной и странный: длинный, гибкий, вихры на башке топорщатся. Таким только рыб пугать в тихую погоду. Но улыбается приятно. Тепло как-то. И рубашку белую на работе умудряется не запачкать. Как он это делает?

Уолтер подходит к столику и смотрит на меня, весь излучая сочувствие.

– Малышка Мэриэн, ты все еще сохнешь по Брайану?

Так, надо собраться. Надо поднять левую бровь и повести плечиком. И сделать равнодушную мину.

Но вместо этого я вдруг взрываюсь криком:

– Да! Да, черт возьми, да!

А теперь я плачу и не могу остановиться. Все прекрасно.

Уолтер садится рядом, гладит меня по голове лопочет что-то утешающее. Но я не слушаю. Я думаю о том, что после полудня выйду на своем ботике. И когда начнется турнир, я уже буду далеко в море. И никто не увидит моих слез. Даже ветер, авось, примет за морские брызги.

Я буду ловить рыбу. А танцевать мне не хочется. Совсем.

– Сделать тебе «Марианну», малышка?

Говорить не могу, просто киваю.

– С орехом?

Да, конечно с орехом. В орехе вся прелесть.

– И не взбалтывать? – улыбается Уолтер.

– Не взбалтывать… – всхлипываю я.

Уолтер вскакивает. «Марианну» умеет делать только он. Наверное, он сам ее придумал, потому что даже в навороченных барах столицы, где я учусь, нет такого коктейля. Туда входит вермут. Не знаю, возможно подошел бы любой, но Уолтер берет местный. Запах разнотравья нашей «Тианы» невозможно перепутать ни с чем. А что туда добавляется еще, Уолтер не говорит. Ну кроме ореха, конечно. Он чуть горчит. Уолтер как-то сказал, что этот напиток пробуждает дар ясновидения. Цену набивает!

То, как наш бармен делает коктейли, смотрится не хуже, чем Нью-Милтонский турнир. А если по правде – даже лучше. Последний раз всхлипнув, я достаю носовой платок, шумно сморкаюсь – нет смысла изображать леди, в баре пусто. А Уолтер простит. Меня.

Теперь надо, наконец, сказать, что барная стойка в нашем заведении не такая, как принято. Она огромная, на весь зал, столешница тонкая, на ножках, и загибается полукругом. Любой кабак в мегаполисе позавидует. Над столешницей, над головами сидящих, так же полукругом тянутся полки с бутылками, бокалами и прочей необходимой утварью. А в центре ничего нет. Точнее, в центре как бы сцена, там и торчит наш бармен. Для того, чтобы смешивать коктейли, ему не нужна стойка. Он все делает на весу. Неискушенному глазу невозможно уследить, с каких полок, какие бутылки и в какой последовательности он выхватывает. Да все и не смотрят, обычно. Смотрят на ноги, ибо Уолтер танцует. Он тоже танцует степ. Как все мы. И как никто. Мелькают ноги, мелькают руки, а туловище словно не движется. Уолтер подмигивает мне, шейкер в его руке тоже не движется (или движется?), хотя Уолтер танцует. Он делает мне «Марианну», как я люблю, не взбалтывая. Он очень хорош в белой рубашке и темных облегающих джинсах. Я влюбилась бы в Уолтера, если б могла. Но меня угораздило полюбить Брайана.

– Готово!

Уолтер, сделав умопомрачительный вираж, словно ботик на гребне волны, подплывает ко мне и выплескивает содержимое шейкера в бокал. В «Марианне» четыре слоя: темный, зеленый, прозрачный, золотистый. Слои не перемешались.

Но степ он при этом отбил без дураков.

С благодарностью принимаю бокал, делаю первый глоток. Обжигает, захватывает дух.

Через окно заскакивает Пусси – белая соседская кошечка. Спрыгнув на пол, она принимается тереться о мои ноги. Наклоняюсь, чтобы погладить ее, но Пусси, гордо подняв хвост, тут же уходит прочь. На сей раз чинно, через дверь.

Уолтер облокачивается о стойку и смотрит долгим, глубоким, как Марианский желоб, взглядом, а потом как брякнет:

– Сегодня ты выйдешь на турнир, малышка Мэриэн.

– Нет! – я возмущенно отставляю «Марианну».

– Да, – спокойно заявляет Уолтер.

А дело, собственно, в том, что я не могу танцевать. То есть я, конечно, могу танцевать, я танцую с рожденья. Я танцевала, наверное, еще в утробе, да только позабыла.

Но турнирная площадка на крыше муниципалитета. А я боюсь высоты.

Вру, конечно. Два этажа всего. А когда танцуешь, вообще забываешь обо всем на свете: и о том, где находишься, и о том, что на тебя смотрят сотни глаз. Просто танцуешь.

Я была очень тяжелым младенцем и долго не начинала ходить. Когда я, наконец, заковыляла, переваливаясь как медведь-шатун, наш докторишка Свенсен сказал моей матери: «Вряд ли она у вас будет танцевать».

– Глупости! – отбрила его моя матушка, царство ей небесное. И правильно сделала. Через год я уже стучала каблучками по деревянному полу. А через десять – стала лучшей в городке.

Но два лета назад, на турнире, я подвернула ногу и упала. На глазах у всех. И у Брайана. «Бедная девочка», – сказал он.

Нога болела и раздулась, как пузырь. Но докторишка Свенсен пощупал, сказал: «Это растяжение» и велел сидеть два дня дома, прикладывая холодную рыбу. Все прошло. Черт с ним, с турниром, подумала я, жизнь не кончается. Через два дня я вышла на улицу, а на третий попыталась станцевать на вечеринке в клубе. И нога тут же подвернулась снова, причем на этот раз было гораздо больнее, я едва не закричала. Брайан, конечно, тоже был в клубе. «Как мне тебя жалко», – сказал он.

На мне все заживает, как на собаке. Вскоре я уже бегала, как новенькая. А через месяц мне стукнуло семнадцать – как Стефани сейчас. Ну а тогда она была еще прыщавым тинейджером, хотя и моей лучшей подругой. Так что на свой день рожденья я ее пригласила, конечно. Ну и Брайана тоже. Гостей было много, вся наша молодежь. Пили пунш, пили эль, танцевали степ. И я танцевала лучше всех. Пока вдруг не зацепилась за выбоину в полу и не услышала душераздирающий «щелк»!

Я снова упала, а Брайан поднял меня и сказал, что все это ерунда, что я танцевала умопомрачительно. А потом я случайно услышала, как он говорит кому-то: «Просто я не хочу, чтоб у нее возникли комплексы».

На сей раз я заработала отрыв лодыжки, просидела две недели в гипсе, и больше уже не пыталась танцевать при народе. А через год Стефи отстучала Золотой степ. И Брайан сказал ей, что любит.

И я поняла, что меня больше нет.

А вот теперь Уолтер говорит, что…

– Сегодня ты выйдешь на турнир, малышка Мэриэн.

И где-то в глубине Марианского желоба мелькают золотые рыбки. Откуда только они там.

Допиваю коктейль и топаю домой. Выйду я на турнир или нет – надо попробовать отыскать подходящую одежду.

Сижу на кровати в одной нижней юбке, тупо пялясь в никуда. Ничего не хочется делать. Через неделю начнется учеба, и я уеду. А там – кампус, друзья, профессора…

«А может – не возвращаться»? – мысль приходит так неожиданно, что я пугаюсь.

Но в этом городке меня ничего не держит. Родителей давно нет, Брайан больше не мой. Уолтер… Уолтер, ха. Странно, что я вообще о нем подумала. Остается степ.

Без Брайана можно прожить, без степа – нет. Хотя именно Брайан МакКолин, соседский мальчишка, научил меня танцевать.

За окном блестит море. В одной иностранной сказке девушка ждала у моря корабль с парусами неестественного красного цвета. Вот дура-то, лучше б танцевать училась. Дуракам, однако, везет: дождалась. Вот и Стефани повезло, чертику из табакерки. А мне не везет.

В углу моей комнатушки стоит старый растрескавшийся сундук, еще бабушкин. Я не храню там свои вещи, они развешаны по стенам на гвоздиках. Некому тут заняться уютом, да и незачем: я приезжала лишь на каникулы, а теперь и вовсе перестану. Закончу колледж, найду работу. Вот только степа мне будет не хватать. В столице его почти не танцуют: не модно. А в сундуке лежит круглая зеленая шляпка. Ее можно приколоть шпильками к кудряшкам, будет оригинально. Юбок у меня всего две, блузка подойдет любая. Главное – туфли. А они у меня новые и безупречные: «Антилопа».

Спрыгиваю с кровати, распахиваю сундук. Через десять минут я полностью одета и готова к выходу. В пыльном зеркале на стене мое довольное отражение в короткой клетчатой юбке, блузке навыпуск и зеленой шляпе. И эта девчонка только что рыдала? Не может быть.

Выхожу из дома, прихватив зонтик. До муниципалитета рукой подать. По дороге приплясываю и прищелкиваю каблуками. Только не взбалтывать….

Улицы пусты, весь народ уже на турнире, я опаздываю. Счастливчики, занявшие места с ночи, расположились на крыше. Здесь все наши: красотка Анет, своей грудью загородившая обзор, зануда Алекс, возомнивший себя столичным жителем, черный толстяк Барни со своей трубкой, рыбаки с побережья, которых долго перечислять, молодежь с той стороны холма, докторишка Свенсен и, конечно, Стефани и Брайан. Остальные смотрят с соседних крыш и с холма – это не так удобно, зато места много, никто не сбросит. Три лета назад, помнится, рябую Мэгги спихнули, с тех пор она еще и хромая. А для танцора степа это…

Лучше уж в пе́тлю.

Уолтера пока не видно, наверняка возится в баре: ведь после турнира туда хлынет радостная толпа. Но он появится обязательно: поддержать и пожелать мне удачи.

Я не заявила участие – ведь не собиралась же – но это ничего. Таких как я умников на каждом турнире набирается человек пять-шесть. Они выступают в хвосте, так что времени еще много.

Я отчего-то чувствую тревогу. Люди выходят и танцуют, выходят и танцуют. Я всех знаю: вместе бегали в школу, ловили крабов, собирали лютики на холмах… Ну вот, опять я об этом, не буду. Стефани танцует не так хорошо, как в прошлый раз, ей мешает длинноватое для степа свадебное платье. Но Брайану, как мне кажется, все равно: он смотрит на нее с обожанием. Может, ему и степ-то не нужен? Неужели, не нужен? Что же тогда?

Сам Брайан отстучал как-то… обычно. Без куражу совсем. Или я привередничаю? Девчонки рядом пихают друг друга локтями, кивая на Брайана: смотрите, мол, наш красавчик. Не могу удержаться, чтоб не фыркнуть. Вот гусыни! Горазды на чужих мужей заглядываться. А впрочем, какое мне дело. Пусть Стефани беспокоится.

Мой выход. Надо бы протиснуться через толпу к площадке, но от долгого стояния так затекли ноги, что не могу пошевелиться. Вот это да! Мне же танцевать. Не знаю, то ли смеяться, то ли плакать, хочу поднять руки, чтоб растолкать народ впереди. Какое там! Руки тоже не слушаются. Вот так штука, шмякни меня волна! Что еще за новости? Порываюсь крикнуть – язык словно прилип к небу. Тут уж мне совсем поплохело. Мало мне подвернутых ног… Главное, ни одна морда даже не пытается помочь, все вроде как мимо меня смотрят. А на площадку вылазит кто-то! Да я же последняя была!

Нет, оказывается, не последняя. Какая-то девка, не пойму, кто это, но очень знакомая, кланяется направо-налево и начинает выкаблучиваться:

Послушай, друг!

А где здесь Чаттануга Чу-Чу?

Десятый путь!

Вперед и вправо свернуть.

Вроде и неплохо танцует, ножки вон какие резвые, сразу видно: не подворачивала три раза подряд. Залюбуешься. Но откуда она взялась?! И туфли, главное, приличные, судя по каблуку. Юбка, конечно, так себе, в клеточку. А шляпенция на башке – вообще отпад. Где она такое старье выкопала? Однако ей идет. Не с побережья девчонка, у нас тут нет таких, но я ее точно знаю. С той стороны холма, что ли, шерифа дочка? Да нет, дочка шерифа, Кэти, вроде помладше…

В восемь поезд свистнул-

Время выпить пришло,

Знаю я, что Теннесси

Недалеко,

Подбрось угля лопату,

Чтобы ход не падал,

А вот уже и Чаттануга

За стеклом!

Тут девчонка в шляпе оборачивается. И я вижу себя.

Как в зеркале.

Шмякни меня волна, подними, да брось еще раз с перекрутом! Что же это делается…

Она продолжает танцевать… то есть, это я продолжаю, а я стою и смотрю на себя. Как я танцую. Так и сдвинуться недолго. И все смотрят на меня – ту. И главное, все хлопают! Подбадривают! И даже Брайан! И Стефани! Но как же я?!

Она, которая я, кружится и кружится, а у меня перед глазами уже все плывет.

Вот она заходит с левой в поворот, мой коронный. И останавливается. Стефани кидается к ней на шею! Брайан подходит, улыбается, что-то говорит… Я, наконец, могу двигаться. Медленно поворачиваюсь и топаю вниз с холма. Это какой-то бред. Не может этого быть. Я не хочу их видеть. Никого. Ни верещащую Стефани, клянущуюся в вечной дружбе, ни ее мужа, ни себя, только что отстучавшую Золотой степ. Это не я. Я вообще не танцую. У меня с детства подворачиваются ноги… Я живу в столице штата, учусь в колледже. У меня там есть друзья. А эти люди для меня чужие. Однако, все они там: и Анет, и Алекс, и докторишка Свенсен, и Барни… Нет только Уолтера. Где же Уолтер?! Он ведь так и не пришел. Теперь у меня есть силы, чтобы бежать, и я пускаюсь вихрем по пыльной дороге. Бегу так быстро, словно за мной гонится стая волков. Впереди поворот, и я вижу, как извиваются вдали языки пламени. Пожар! Бар горит. Вернуться, позвать людей? Или броситься на помощь? Вижу Уолтера, он налегает на помпу, выбрызгивая струи воды. В городе есть пожарные, но они тоже еще там, на турнире. Почему же так долго никто не приходит?

– Покачай, Мэриэн! – кричит Уолтер. Я вцепляюсь в рукоять насоса, а он хватает валяющийся тут же топор и принимается рубить горящую изгородь. Вверх-вниз, вверх-вниз. Step by step. Как во сне. Сыплются искры, брызжет вода. Горячо. Вдруг в дверном проеме мелькает белый кошачий хвост. Пусси! Откуда она там взялась?!

– Пусси, пусси, кис-кис-кис!

Уолтер тоже ее заметил и кидается внутрь.

– Стой! Уолтер сто-о-ой!

Бросаюсь следом.

Что-то рушится.

Жарко и жутко.

Ничего не чувствую. Лишь вижу огонь. Море красного огня, в котором гибнет неизвестно откуда возникший корабль. Военный корабль. Я разбираюсь в этом, как любая девчонка с побережья. Судя по горящим останкам – это линкор, на борту которого плавятся темные буквы.

«Аризона».

Темно. Кажется, и я дождалась свой кораблик.

Степ. Это танец, как полет. Блаженство ваших ног. Ритм вашего сердца. Сомненья и восторг. Победа и крах. Любовь на всю жизнь.

Я открываю глаза.

– Мэриэн, как ты нас напугала!

Девушка по имени Стефани Хантер… нет, Стефани МакКолин держит меня за руки.

– Ты взяла Золотой степ, Мэри, – подмигивает ее муж Брайан, – и грохнулась в обморок.

Замечаю, что под моей головой – что-то мягкое. Оказывается, я лежу на коленях у Уолтера, он цел и невредим.

– А пожар? – тупо спрашиваю я.

– Какой пожар? – изумляется Стефани. – Ей все еще плохо. Воды!

Она кричит и машет руками.

– Не надо, – еле слышно говорю я. – Уолтер, сделай «Марианну».

– Последний раз сегодня, – грустно улыбается Уолтер. – Ухожу во флот, старина Барни купил у меня «Погребок у моря». Тебе – не взбалтывать?

Мы поднимаемся на ноги, отряхивая с себя пыль.

Цвет глаз Уолтера переменчив, как океанская вода: темный, зеленый, почти прозрачный, золотистый.

Завтра он уезжает в Перл-Харбор. Я поеду с ним.

– Не взбалтывать, Уолтер. И как всегда – с орехом.

…Она в слезах,

А я стою пред нею

Сам не свой —

О, Чаттануга Чу-Чу,

Я вернулся домой!

О, Чаттануга Чу-Чу,

Я вернулся насовсем домой![1]

Примечания

1

Мак Гордон «Поезд на Чаттанугу» («Серенада Солнечной долины»). Перевод Г. Винокуровой и Г. Вайнштейна.

Content

Эльдар Сафин, Марина Дробкова
Танец с зеркалом

1 Дикий ребенок ТАНЦУЮЩАЯ ЧУМА

♂ Зеленые холмы Дмитрия Тоцкого

1. Агнец

2. Муравей

3. Кукушка

4. Кукушата

5. Еж

6. Термиты

7. Лев

8. Свинья

9. Феникс

10. Дракон

11. Ласточка

12. Черная вдова

13. Олень

14. Капкан

15. Гидра

16. Лемминги

17. Змея кусает свой хвост

♂♀ Закат ледяных королей

♀ Письма московскому другу

2 Экспериментирующий подросток ТАНГО НУЭВО

♂ Морковка для Альбиноса

♂♀ Последнее танго на Марсе

♀ Почти маджонг

3 Тинейджер перед взрослением ФОКСТРОТ

♂ Свинобабка

♂♀ Грибоедовский вальс

♀ Установщик дверей

4 Принятие ответственности ХОРОВОД

♂ Раритетный человек Тэнгри

♂♀ Пыреевские узоры

♀ Десятый цветок

5 Взрослая жизнь ПЛЯСКА СВЯТОГО ВИТТА

♂ Последний ковчег нах зюйд

♂♀ Мы с граунд-дека

♀ Продавщица льда

1

0

1

0

1

0

1

0

1

0-1

1

1-1

0-0

10

6 Зрелость БРЕЙК-ДАНС РОБОТ

♂ Серые хляби Бездны

♂♀ Любимое детище архитектора Дурина

♀ Я – Ромб

7 Смерть МАКАБР

♂ Нечисть сумрачного Петербурга

♂♀ Сказка о демоне и сотне детей

♀ Золотой степ с орехом

Примечания