М. Ю. Чепурина

Гракх Бабёф и заговор «равных»

Предисловие

11 мая 1796 г. французские газеты написали об аресте заговорщиков, злоумышлявших против отечества, и очередном спасении родины и свободы. На первый взгляд, этой новости суждено было затеряться среди остальных и быть быстро забытой. Французам той весной и без нее было что обсудить: с одной стороны, генерал Бонапарт слал победные реляции из Италии, где наносил бесчисленные поражения австрийцам; с другой — полный беспорядок в государственных финансах и растущие на глазах цены на хлеб не оставляли возможности думать о чем-либо, кроме насущных нужд. Тем более, заговоров за семь лет революции граждане самой свободной в Европе страны перевидали полным-полно: как правило, карьеры всех ярких политиков в эту эпоху заканчивались казнью по обвинению в организации свободоубийственного комплота; новых же вождей, пришедших на место разоблаченным, вскоре ждала та же участь.

Впрочем, вскоре стало ясно, что на этот раз идет речь не об очередном этапе борьбы за власть, прикрытом обычной формулировкой, а о самом настоящем заговоре, притом весьма разветвленном и разумно организованном. Из сразу публиковавшихся бумаг арестованных следовало, что они намеревались перебить всех должностных лиц, иностранцев и просто добропорядочных граждан, которые пытались бы оказать им сопротивление. Целями заговорщиков, если верить официальной прессе, были массовая резня, разграбление складов и лавок, перекрытие всех источников процветания и водворение царства кровавого хаоса. Организатором предприятия оказался скандально известный публицист Бабёф, именовавший себя Гракхом: он уже несколько раз побывал в тюрьме и в течение последних месяцев тоже скрывался от полиции. Выяснилось, что этот Бабёф и его товарищи уже разработали тщательный план силового захвата власти, наметили пункты в столице, которыми следует овладеть в первую очередь, подобрали военное командование, изготовили плакаты, с которыми их сторонники должны были выйти на улицу, и даже заранее поделили между собой министерские портфели. На возможный вопрос потрясенного французского обывателя «Да кто это такие?» газетчики наперебой предлагали распространенные политические клише той эпохи. «Роялисты», — говорили одни. «Орлеанисты», — уточняли другие. «Якобинцы», — не сомневались третьи. «Анархисты», — отвечали четвертые, прибегая к термину, который во время Французской революции мог означать вообще кого угодно, главное — в негативном смысле.

Люди конца XVIII в. не могли подобрать подходящего слова для обозначения друзей Бабёфа, поскольку его еще не было. Лишь следующий век, XIX, породит это слово. Пуще прежнего пугая обывателей, пойдет оно путешествовать по Европе, а сто лет спустя после смерти Бабёфа докатится и до России. В веке XX оно уже будет знакомо всем школьникам, и одни станут произносить его с ненавистью, тогда как другие — с восторгом.

Слово это — КОММУНИСТЫ.

На рубеже столетий, когда век белых париков уже закончился, а век черных сюртуков еще не настал, когда Робеспьер уже лежал в могиле, а Бонапарт еще не помышлял о власти, когда Павел вот-вот должен был занять место Екатерины II, а паровая машина — прийти на смену лошадиной тяге, кучка странных французов впервые в истории предприняла попытку построить в масштабах целого государства общество, основанное на коллективной собственности.

Впрочем, кучка ли? И такими ли уж странными были они для своей эпохи? Эти вопросы будут среди многих, на которые мы попробуем дать ответ в данной книге. Попробуем, конечно, не впервые.

* * *

Историография бабувизма чрезвычайно обширна. Интересующийся ею читатель может обратиться к приложению этой книги и убедиться, что история изучения заговора «равных» могла бы стать темой самостоятельной монографии. При этом российские и советские историки внесли в изучение этого события вклад не меньший, чем их французские коллеги.

Сложилось так, что заговор Бабёфа (или заговор «равных», как называли сами себя его участники) стал для отечественных историков XX в. одной из «любимых» тем. И дело не только в том, что, будучи марксистами, советские исследователи не могли не уделять первому коммунисту-практику особого внимания. Той особой значимостью, какую Французская революция в целом всегда имела для русской интеллигенции, объяснение тоже не исчерпывается. Дело в том, что в России находится значительная часть архивов Бабёфа. Невозможно приступать к повествованию, не рассказав о них хотя бы в нескольких словах, ведь без этих архивов не появилась бы эта книга.

В настоящее время разнообразные документы, имеющие отношение к жизни и деятельности Бабёфа, а также — к созданной им подпольной организации, находятся в фонде 223 Российского государственного архива социально-политической истории (РГАСПИ). В силу привычки, обусловленной профессией февдиста (специалиста по сеньориальному праву), Бабёф тщательно сохранял все свои бумаги, включая тексты речей, полученные письма и черновики ответов на них, благодаря чему корпус оставленных им документов является одним из наиболее богатых среди личных фондов деятелей Французской революции XVIII в.{1}

Фонд 223 сформировался в конце 20 — начале 30-х годов XX в. в результате приобретения Советским Союзом документов из частных французских коллекций и последующего фотокопирования относящихся к Бабёфу дел из архивов Франции. Покупка этих документов стала чрезвычайно важным событием для советской исторической науки. Первоначально архив Бабёфа принадлежал французскому коллекционеру Ж. П. Б. Поше-Дерошу: этим фондом в свое время и пользовался историк Адвьель, опубликовавший часть документов. В 1881 г. Поше-Дерош умер, и коллекция ушла с аукциона. Она перешла к историку и коллекционеру Этьену Шаравэ, а затем была распродана. В 1924 г., когда основная часть архива принадлежала коллекционеру А. Роллену, начались франко-советские переговоры о его продаже. Сторону СССР представлял Центральный партийный архив Института Маркса, Энгельса, Ленина. Покупка совершилась зимой 1926/27 г. В дальнейшем Институт разыскал и приобрел еще некоторые документы, оказавшиеся у других владельцев, а также сделал в Национальном архиве Франции фотокопии источников, относящихся к деятельности Бабёфа. Формирование фонда завершилось к 1930 г.{2}, но в научный оборот эти документы поступили далеко не сразу. До сих пор московский фонд Бабёфа нельзя считать полностью изученным.

Инвентарь фонда 223 составлен в 1982 г. и включает в себя пять описей. Опись 1 содержит авторские документы Бабёфа, за исключением писем, за период с 1785 по 1797 г. — всего 315 дел. Эти документы содержат информацию как об идейной эволюции Бабёфа, так и о его многоплановой революционной деятельности. В частности, здесь находятся его философские и публицистические сочинения (фрагменты «Постоянного кадастра», мемуар о способах межевания, брошюра «Париж, спасенный продовольственной администрацией», начало «Новой истории жизни Иисуса Христа», отрывок «Системы уничтожения населения» и т. д.), его газеты (номера и отрывки номеров «Газеты Конфедерации», «Пикардийского корреспондента», проспекты и извещения о выходе «Трибуна народа», отдельные статьи и черновики статей для него), разнообразные петиции и обращения, тексты речей и выступлений, конспекты и выписки, черновики и заметки, а также документы, относящиеся к Вандомскому процессу (суду над Бабёфом и его товарищами): копии судебных постановлений, прошения, протесты, тексты допросов. Подавляющее большинство документов данной описи относится к периоду до Термидора; источников 1795–1796 гг. здесь практически нет. Наиболее значимые документы из данной описи опубликованы, поэтому в данной работе они использовались при освещении предыстории в основном по советскому изданию сочинений Бабёфа, подготовленному под руководством В. М. Далина{3}.

Опись 2 содержит переписку Бабёфа и его семьи. Она включает 605 дел за период с 1779 по 1842 г.: 284 письма Бабёфа, 288 писем ему и 33 единицы хранения, относящиеся к переписке его сына, жены и других родственников. В этой описи содержится большое количество документов, освещающих идейное развитие, издательскую практику и общественную деятельность Бабёфа: переписка с Дюбуа де Фоссе, Ж. Ф. А. Девеном, Ж. П. Одиффре, Ж. М. Купе и другими. Значительное место занимает переписка с семьей, дающая представление о частной жизни Бабёфа и материальном положении его родных в период существования заговора. Большинство писем двух этих категорий также опубликованы в вышеупомянутом четырехтомнике. В настоящей работе использовались письма как подписанные, так и анонимные, которые Бабёф получал от читателей его «Газеты свободы печати» (Д. 539–550). Написанные не всегда грамотно и разборчиво, они порой трудны для прочтения, но позволяют понять умонастроения читательской аудитории Бабёфа. К сожалению, этих писем относительно немного: данная опись также содержит документы, относящиеся преимущественно к дотермидорианскому периоду.

Опись 3 включает в себя 11 биографических документов за 1772–1871 гг., относящихся к Бабёфу и его родным: записи в книгах актов гражданского состояния, брачное свидетельство, юридические документы, анонимные биографические заметки о Бабёфе.

В Описи 4 представлены копии документов из архивов Франции, освещающих революционную деятельность Бабёфа, — в общей сложности 189 дел за 1790–1798 гг. Может показаться, что она охватывает меньше материалов, чем первая и вторая, но это не так: многие дела содержат не один документ, а целую подборку, представляя собой папки по несколько десятков листов каждая. В одном деле могут находиться документы разных лет, разного авторства, разного характера. Основную часть этих бумаг составляют материалы следствия по делу бабувистов и документы Вандомского процесса. Здесь же можно отыскать источники, касающиеся преследования и арестов бабувистов до 1796 г. Значительную часть описи составляют копии документов, изъятых у Бабёфа при аресте. Они являются бесценным источником сведений об устройстве и функционировании заговора, планах «равных», их взаимодействии с дружественными и враждебными политическими силами. Во время работы над этой книгой данная часть фонда была недоступна. Однако это не составило проблемы, поскольку копии захваченных у Бабёфа документов были опубликованы еще во времена Директории, вскоре после его ареста.

Опись 5 включает 20 разрозненных дел, относящихся к 1787–1797 гг. Она озаглавлена «Документы, поступившие с фондом» и содержит различные источники, часто анонимные и недатированные, относящиеся к деятельности Бабёфа, Французской революции и т. д.

Из данного описания понятно, что московский фонд Бабёфа огромен и, хотя значительная часть его документов опубликована, он содержит еще много источников, не введенных в научный оборот.

Хотя документы фонда 223 РГАСПИ сыграли огромную роль в ходе работы над этой книгой, круг привлеченных источников ими не ограничивается. Все использовавшиеся документы — как архивные, так и опубликованные — можно разделить на три общие категории по происхождению:

• Сочинения «равных». Сюда относятся, прежде всего, тексты самого Бабёфа: его периодические издания «Газета свободы печати» (затем «Трибун народа») и «Просветитель народа», учредительные документы Тайной директории общественного спасения, инструкции революционным агентам, переписка с соратниками. Эти источники опубликованы на русском языке в ранее упоминавшемся четырехтомном издании сочинений Бабёфа под редакцией В. М. Далина. К данной категории относится и книга сподвижника Бабёфа Ф. Буонарроти о заговоре 1796 г., трижды публиковавшаяся в СССР{4}. Привлечены также различные пропагандистские или служившие для «внутреннего пользования» сочинения других участников «заговора»: С. Марешаля, Ж. Гризеля и др., а также их личная переписка периода тюремного заключения: первое дается по приложению к книге Буонарроти, второе — по архивным документам. Сочинения «равных», особенно Бабёфа, незаменимы при изучении процесса выработки бабувистами своей тактики, определения ими собственного места на политической сцене Франции и той роли, которую, по их мнению, должны играть народные массы.

• Документы органов власти. Из опубликованных текстов сюда относятся донесения агентов Директории, описывающие, в частности, общественную реакцию на пропаганду «равных» и их арест: эти донесения изданы французским историком А. Оларом на рубеже ХІХ-XX вв.{5} Также к данной категории следует причислить сохранившиеся в РГАСПИ полицейские и правительственные документы, касающиеся преследования и ареста Бабёфа в 1794 г., а также материалы следствия по делу «равных» в 1796 г. Данная категория источников помогает реконструировать то представление о Бабёфе и его сторонниках, которое могло сложиться у властей предержащих в период развития «заговора».

• Тексты, содержащие информацию об умонастроениях обычных французов, сочувствовавших Бабёфу, дискутировавших с ним, осуждавших его или равнодушных к нему. Во-первых, это письма читателей, приходившие в редакцию «Газеты свободы печати», позднее — «Трибуна народа». Во-вторых, доносы, поступавшие в правительственные органы после разоблачения бабувистов, где говорилось об обнаружении подлинных или мнимых ответвлений заговора. В-третьих, оправдательные петиции, направлявшиеся людьми, ошибочно причисленными к сторонникам Гракха или полагавших себя преследуемыми по этому делу. Данная группа источников представляется наименее изученной и наиболее интересной. Она позволяет предпринять попытку реконструкции как мировоззрения сочувствующих Бабёфу на разных этапах его идейной эволюции, так и восприятия «равных» в период формирования заговора и сразу после его раскрытия.

* * *

Говоря о заговоре Бабёфа, невозможно обойти стороной его биографию. Мы начнем повествование со времен Термидорианского переворота и будем рассматривать процесс формирования заговора в контексте личной интеллектуальной эволюции его предводителя. Но прежде необходимо дать читателю хотя бы краткое общее представление о более ранних этапах жизни революционера. Эта задача существенно облегчается тем, что они подробно освещены в предшествующих работах других историков, прежде всего В. М. Далина.

Франсуа Ноэль Бабёф родился 23 ноября 1760 г. в Сен-Кантене (Пикардия). В семье он был старшим ребенком. Отец его служил солдатом, а затем стражником{6}. Семья жила бедно, так что еще подростком Франсуа пришлось трудиться на строительстве канала. С 1779 г. он работал письмоводителем у нотариуса. В 1781 г. стал февдистом (специалистом по сеньориальным архивам) и женился на Виктории Лангле, а в следующем году поселился в Руа. Здесь он и пережил ту идейную эволюцию, благодаря которой несколько лет спустя стал горячим сторонником начавшихся в стране революционных перемен.

Наиболее информативным источником, освещающим жизнь Бабёфа до революции, является его переписка с секретарем Аррасской академии Ф. Дюбуа де Фоссе. Она завязалась после того, как Бабёф направил на объявленный академией конкурс свою работу о целесообразности раздела ферм. Послания секретаря сохранились в собрании, принадлежавшем коллекционеру Ж.-Б. П. Поше-Дерошу, а затем были опубликованы В. Адвьелем. Ответные письма нашел уже в XX в. аббат Л. Берт{7}. Из их корреспонденции известно, что Бабёф был приверженцем философии Просвещения, критиковал существующие порядки, много читал. Любопытен эпизод, когда Бабёф написал письмо с весьма радикальными высказываниями о политике и экономике, но так и не решился его отправить Дюбуа. Помимо прочего в этом письме содержался проект организации так называемых коллективных ферм, где люди трудились бы сообща{8}.

Иными словами, уже в 1786 г. будущий вождь заговора «равных» вынашивал коммунистические идеи.

В те же годы Бабёф начал литературную деятельность. Наиболее известное из его предреволюционных произведений — «Постоянный кадастр», проект поземельной описи, которая позволила бы избежать злоупотреблений. Вышел из-под пера будущего революционера и первый политический памфлет с критикой позиции либерального дворянства — «Народ, осведомленный о своих подлинных интересах».

Если до революции Бабёф жил относительно зажиточно, то смена политического режима разорила его. Маркиз Суаекур заказал Бабёфу большую работу, выполняя которую, тот сильно поиздержался, но так и не получил гонорара. Вскоре революция похоронила и саму профессию февдиста. Тем не менее Бабёф приветствовал события 1789 г. и сразу включился в политическую борьбу.

В литературе высказывалось мнение о том, что он участвовал во взятии Бастилии 14 июля 1789 г.{9} Как показал В. М. Далин, это всего лишь миф. Бабёф прибыл в Париж только 17 июля. В столице он с интересом наблюдал за происходившими событиями, читал прессу, посещал Учредительное собрание. Здесь же ему удалось издать свой «Постоянный кадастр», который он дополнил разделами о едином налоге, о переделе земельной собственности, отмене права наследования{10}.

В 1790 г. Бабёф повел борьбу против взимания косвенных налогов в Пикардии, из-за чего вступил в конфликт с местными властями и даже на некоторое время оказался в парижской тюрьме Консьержери. Выйдя из нее, он вернулся в Руа, где приступил к выпуску газеты «Пикардийский корреспондент». К сожалению, ни одного из ее номеров не сохранилось. В 1791 г. Бабёф был избран членом Генерального совета коммуны Руа, но муниципалитет добился его устранения с этого поста. Затем Бабёф возглавил народное движение за пересмотр в пользу народа порядка использования некоторых спорных земель, за что вновь попал в тюрьму. Выйдя на свободу, он выступил в защиту крестьян, обвинявшихся в убийстве, совершенном во время волнений в коммуне Давенекур. Таким образом, уже в самом начале революции Бабёф стал достаточно заметной фигурой революционного движения в Пикардии. По мнению Далина, к этому времени у него была четкая и весьма радикальная программа; «интересы бедняков стояли на первом плане у Бабёфа уже тогда»{11}.

Свержение монархии 10 августа 1792 г. Бабёф активно приветствовал, участвовал в выборах депутатов Конвента, составлении для них наказов и даже сам баллотировался в Конвент. Туда он не прошел, но был избран в Генеральный совет департамента, впрочем, ненадолго, так как усилиями своих политических противников быстро лишился этой должности.

В 1793 г. Бабёф снова приехал в Париж. Там он свел знакомство с рядом видных деятелей революции, в том числе с К. Фурнье Американцем и А. Шометтом, благодаря чему получил место секретаря продовольственной администрации столицы. Но и на этом месте Бабёф проработал лишь нескольких месяцев, после чего по обвинению в подлоге документов был приговорен к двадцати годам каторжной тюрьмы. По мнению В. М. Далина, дело было сфальсифицировано, так как Бабёф всего лишь допустил ошибку в оформлении акта купли-продажи земельного участка{12}. Тем не менее долгие месяцы прошли в скитаниях по арестным домам и попытках оправдаться. Возвращение в Париж совпало с термидорианским переворотом, который и позволил Бабёфу превратиться из деятеля регионального масштаба в политика, известного всей стране.

Часть 1 Бабёф в термидорианский период

1.1 Революция или реакция?

28 июля 1794 г., или 10 термидора II года по республиканскому календарю, упали в корзину головы Робеспьера и его соратников; закончился период диктатуры монтаньяров.

Долгое время советские историки считали этот день датой завершения Французской революции. Между тем у современников не было сомнений в том, что она продолжается и даже входит в новую, более прогрессивную фазу.

Францией по-прежнему правил Конвент: пусть на его скамьях было уже значительно меньше депутатов, чем в год избрания, но это были те же люди, что не так давно голосовали за смерть монарха, творили произвол в Лионе или Бордо в качестве «проконсулов», изгоняли из своих рядов жирондистов и аплодировали аресту Дантона. Конвент просуществует до октября 1795 г. Лишь вместе с ним уйдут в небытие и «великие комитеты» — общественного спасения и общей безопасности, хотя их роль уже и не будет столь значимой, как при монтаньярах. До тех же пор останется Закон о подозрительных — ставший правовой основой эпохи Террора документ, согласно которому в тюрьму вплоть до наступления мира могли заключаться люди, всего лишь выражавшие недостаточно революционные взгляды или демонстрировавшие недостаточно революционное поведение. Поскольку войне с коалицией европейских держав, начавшейся в 1792 г., конца видно не было, якобинская Конституция 1793 г. попрежнему ждала своего часа в «священном ковчеге»; впрочем, поскольку ситуация на фронтах стала складываться все более удачно для Франции, вскоре зашли разговоры о том, чтоб ввести ее в действие, и лишь в конце весны или начале лета 1795 г. Конвент решился написать новый основной закон{13}. Примерно тогда же, 31 мая 1795 г., исчез революционный трибунал: пережив Робеспьера почти на год, он был уже не так суров, но все-таки продолжал выносить смертные приговоры за преступления, сопровождавшиеся контрреволюционным умыслом{14}. До ноября 1794 г. был открыт якобинский клуб, до декабря действовал максимум — принятая монтаньярами совокупность законов, регулировавших цены на предметы первой необходимости, а также зарплаты.

По-прежнему был пропитан революционным духом и быт французов. Хотя слово «санкюлот» все чаще произносилось с презрительной интонацией, а красный колпак вышел из моды, многие другие приметы жизни при якобинцах и революционные символы были попрежнему актуальны. Так, ношение трехцветной кокарды оставалось обязательным как для мужчин, так и для женщин, и полиция настаивала на том, чтобы этот закон соблюдался{15}. Якобинское обращение на «ты» стало считаться дурным тоном, но, хотя в неформальной обстановке гостиных люди могли называть друг друга «мадам» и «месье», официальными по-прежнему были обращения «гражданин» и «гражданка»{16}: именно так, по словам бытописателя и бывшего депутата Конвента Л. С. Мерсье, обращались к разъезжающимся из театра господам их кучера и чистильщики сапог{17}. По Парижу, как и при якобинцах, ходили революционные патрули, могущие арестовать тех, кто разгуливает без документов{18}.

Революционный календарь также продолжал действовать: он останется в употреблении до 1805 г. При монтаньярах французы успели прожить с этим календарем всего 9 месяцев, так что первый новый год «по новому стилю» пришелся именно на время термидорианского Конвента. Никуда не исчезли и революционные праздники: так, через пару недель после казни Робеспьера была торжественно отмечена вторая годовщина свержения монархии{19}; зимой 1794/1795 гг. одной из самых обсуждаемых в Конвенте тем стала регламентация этих праздников и торжественных мероприятий, долженствующих проводиться в декадные дни, пришедшие на смену воскресеньям{20}. Новый режим стремился не обратить революцию вспять, а, напротив, увековечить ее через связанные с памятными днями ритуалы{21}.

В какой-то мере термидорианский период демонстрировал даже большую революционность, большую верность идеям прогресса и Просвещения, нежели якобинская диктатура. Именно на этот год с небольшим пришлись открытие Высшей нормальной школы, перенос в Пантеон праха Марата, а затем Руссо, окончательный переход на метрическую систему. Коренным образом поменялась мода. Если в предшествующие революционные годы женский костюм в основном повторял силуэты эпохи Людовика XVI, то между 1794 и 1795 г. дамы поголовно оделись в античном стиле. Еще при монтаньярах группа художников во главе с Ж. Л. Давидом предлагала проекты новой одежды для граждан Французской республики — одежды, созданной по мотивам древнеримских и спартанских мод. В повседневное употребление эти проекты так и не вошли, разве что со времен Директории должностные лица получили униформу в античном стиле; мужской костюм не пережил таких радикальных изменений, как женский. Зато дамы, подражая римлянкам и гречанкам, отказались от векового наследия: корсетов, каблуков, фижм; даже от верхней одежды, когда того требовала погода. Светлое легкое платье с завышенной талией, под которым порой не носили белья, и по нашим временам выглядело бы вызывающе — что уж говорить о XVIII веке! Кроме того, вошли в моду короткие стрижки: впервые в истории женщины осмелились расстаться со своими локонами{22}. Это ли не подлинная революция?!

И все же разрыв с якобинской эпохой был явным — чем дальше, тем более. Мыслился он, особенно поначалу, не как реакция, а как новая революция, освобождение от тирании, возврат к принципам 1789 г. «Люди обнимались на всех улицах, на всех спектаклях, — писал публицист и историк Ш. де Лакретель, — взаимное удивление от того, что они обнаружили друг друга живыми, удваивало их радость и делало ее почти безумной»{23}. Как тогда, еще при короле, на месте низвергнутой Бастилии появилась легендарная надпись «здесь танцуют», так и теперь Париж охватила своеобразная танцевальная лихорадка{24}. Чуть позже Мерсье будет писать о шестидесяти танцевальных залах, ежедневно задающих ритм всему Парижу{25}.

Уже в августе для тысяч заключенных, арестованных за «аристократизм», «федерализм» или «подозрительность», открылись двери тюрем; хотя официально никакой амнистии провозглашено не было, закон о подозрительных стали просто трактовать более узко, выпуская людей на волю столь же произвольно, как и сажали{26}. Это действие, конечно, не имело бы смысла без восстановления свободы слова. «Свобода печати или смерть!»{27} — провозглашал с трибуны Конвента Ж. Л. Тальен, один из вождей термидорианцев.

Общество вздохнуло свободнее. Одна за другой начали появляться новые газеты. Но приближение к демократическому идеалу отнюдь не сделало Францию более стабильной. Напротив: узники Террора встретились лицом к лицу с своими палачами; остатки разгромленных робеспьеристами революционных группировок решили, что пришло время для реванша; роялисты, ранее молчавшие от страха, подняли голову. Если прежде Французской революции был свойствен культ единомыслия, то теперь, сбросив навязанную якобинцами маску монолитности, общество обнаружило себя расколотым. «Трудно было бы определить, какое мнение сейчас господствующее, — писал Мерсье. — Личное мнение у каждого свое. Общественного мнения больше нет»{28}.

Вскрывшиеся противоречия носили не только идейный характер. Явной стала и борьба за материальные блага. Вслед за робеспьеризмом ушли в прошлое показная бедность, руссоистский культ простоты, привычка прикрывать реальные социальные противоречия морализаторскими призывами к скромности и самоотдаче. Стало очевидным, что французам отнюдь не чужды материальные интересы и что одной из составляющих революции явился передел собственности. Нувориши перестали стесняться своих приобретений. Спекуляции и игра на бирже сделались всеобщим увлечением. На сценах шли пьесы под названиями «Два Жокриса, или Торговля водой», «Полишинель-спекулянт», «Все в это суются, или Мания торговли»{29}. По словам немецкого путешественника Мейстера, Париж к 1795 г. стал похожим на большой магазин, где действительно шла торговля всем — от конфискованных особняков бывших дворян или их мебели до последних бедняцких пожитков, предназначенных для обмена на малосъедобный хлеб{30}. Социальные контрасты бросались в глаза: одни спешили заключать сделки, чтобы воспользоваться моментом и обогатиться, другие — чтобы как-то выжить. Полицейские осведомители жаловались, что за столиками всех кафе играют в лото и с этой азартной игрой невозможно бороться{31}. Даже воры стали наглее: по словам Мерсье, проникнув в дом, они уже гнушались брать всякую мелочь, оставляя ее для менее удачливых собратьев{32}.

Расставшись с одними иллюзиями, французы поддались другим: после года якобинского контроля над экономикой, не принесшего ожидаемого изобилия, обществу казалось, что все проблемы решит то, что несколько позднее назовут классическим либерализмом. «Большинство народа желает, чтобы торговля была абсолютно свободной, вплоть до экспорта и скупки; считают, что тогда изобилие вернется, что продукты вырастут в цене, а потом снова подешевеют ввиду конкуренции»{33}, - сообщал полицейский осведомитель в октябре 1794 г.

Очень скоро и эти иллюзии рассеются. Но пока, на рубеже II и III годов республики, единой и неделимой, самая свободная нация в мире танцевала, встречала из тюрем родных, праздновала избавление от «нового Кромвеля», «нового Катилины», «короля Максимилиана I» и с ужасом оглядывалась на пережитое…

1.2. «Газета свободы печати» и ее читатели

Летом 1794 г. Бабёф, как и многие другие, вышел из тюрьмы. Правда, его освобождение не было связано с падением Робеспьера: будущий лидер заговора освободился еще при монтаньярах. 18 июля суд в Лане, пересматривавший приговор по его делу, принял решение об освобождении под залог, и вскоре Бабёф отправился в Париж. Нам точно неизвестно, какого числа он туда прибыл: может быть, накануне 9 термидора, а может быть, сразу после. Вернувшись на работу в продовольственную администрацию города{34}, он снова окунулся в политическую жизнь. Бабёфа сразу же захватила самая актуальная на тот момент тема, занимавшая все умы, — злодеяния монтаньяров.

Несмотря на воцарившуюся после 9 термидора свободу печати, одна группировка не смела раскрыть рта — это были робеспьеристы. В то же время вышло множество памфлетов, разоблачающих и высмеивающих «Неподкупного». Общество пыталось осознать опыт террора, избавиться от страха, в атмосфере которого жили последние месяцы, и перелистнуть эту страницу своей истории. Критиковать монтаньярский режим и особенно Робеспьера лично стало общим местом. Если раньше радикально настроенные санкюлоты могли наводить страх на обеспеченных обывателей, то теперь причудливо одетые молодые люди, представители «золотой молодежи» — «мюскадены», или «инкруаябли» — поколачивали или заставляли петь антиробеспьеристские песни тех, кто казался похожим на якобинца. На рынке говорили, что нехватка продовольствия при Робеспьере была именно его рук делом{35}. В театре играли такие пьесы, как «Внутренняя жизнь революционных комитетов, или Современные Аристиды», «Тактика каннибалов или якобинцев», «Якобинцы в аду», «Падение последнего тирана, или День 9 термидора», «Шарлотта Корде», а публика нарочито аплодировала пассажам о гуманности и человеколюбии, доносившимся со сцены{36}. По Парижу ходили памфлеты с говорящими названиями: «Разоблаченные якобинцы», «Агония якобинцев», «Адский клуб», «Уши Одуэна, или Преступления якобинцев», «Якобинцы вне закона» или «Суд суверенного народа, который осуждает на смерть адский хвост Робеспьера»{37}.

Эта волна увлекла и Бабёфа. С 3 сентября 1794 г. при поддержке депутата Конвента А. Б. Ж. Гюффруа, друга Фрерона, он начал выпускать Journal de la liberté de la presse («Газету свободы печати»). Это издание стало одним из самых ярких антиробепьеристских органов. Например, в шестом номере вышедшем 13 сентября, автор писал так:

«Бесспорно, что Франция изнывала в течение ряда месяцев под железным ярмом. Тиран удушил террором не только свободу мнений, но и доверчивые душевные излияния, даже жалобы угнетенной невинности. Богатство, талант, честность — все вызывало у него подозрение, а вызывать его подозрение было равносильно преступлению, которого он никогда не прощал. Он создал систему шпионажа более страшную, нежели созданные некогда Сартинами и Ленуарами»{38}.

Используя образы террора и «Максимилиана гнусного», «Максимилиана жестокого»{39}, Бабёф отстаивал позиции Фрерона и Тальена и нападал на Якобинский клуб, а также депутатов, связанных с самыми зловещими явлениями Террора или по-прежнему относящих себя к Горе: Б. Барера, М. Ж. Колло д'Эрбуа, Ж. Н. Бийо-Варенна, Ж.-Б. Каррье, Ж. Лебона, П. Ж. Дюэма; особенно доставалось от него П. Ж. Одуэну.

Этот странный союз лидеров «термидорианской реакции» и первого коммуниста заставил историков, особенно марксистов, немало поломать голову. Как только ни пытались объяснить его! Одни прямо признавали, что Бабёф запутался, ошибся, оказался недостаточно информирован{40}; другие подчеркивали двойственность в его восприятии Робеспьера{41} (Бабёф все-таки признавал его заслуги перед революцией на ранних этапах) и даже делали вывод, что публицист боялся признаться в своей любви к Неподкупному{42}; третьи, признавая сходства с позицией правых термидорианцев, усиленно подчеркивали и различия с ней, самостоятельность будущего Гракха{43} (в это время он именовал себя Камиллом).

Но антиякобинская позиция Бабёфа осени 1794 г. может показаться странной, только если рассматривать ее сквозь призму распространенного стереотипа о Робеспьере как центральной фигуре Французской революции и единственном воплощении «демократизма». Бабёф был сыном своего времени, и его критика «террористов» не выходила за рамки якобинского дискурса. Б. Бачко весьма убедительно доказал, что выход из террора первоначально осуществлялся на базе той системы образов и понятий, которая была выработана во II году, и, например, торжественные адреса, направленные из провинций Конвенту в честь свержения Робеспьера, были насыщены якобинской риторикой{44}. Люди одобряли его казнь точно так же, как совсем недавно казни Эбера, Дантона и жирондистов, и тот факт, что Бабёф приветствовал переворот 9 термидора и, не мешкая, примкнул к людям, его свершившим, вполне соответствует тому мировоззрению, какое сформировали у французов события 1789–1794 гг. Непрерывное движение вперед, к общественному благу, выражавшееся в череде революционных journée, предполагало постоянное развенчание старых идеалов. Граждане должны были всегда быть готовы к тому, что очередной защитник народа может оказаться врагом народа и взойти на эшафот, а роль вождей и подлинных выразителей суверенной народной воли перейдет от одной группировки к другой. Якобинские ораторы с трибуны обещали заколоть кинжалом ближайшего друга, если тот окажется дурным патриотом. Стало быть, Бабёф встретил падение Робеспьера как правильный якобинец.

Кроме того, как показал Д. Грир, простонародье было именно тем слоем, который пострадал от террора в первую очередь: 31,25 % казненных в этот период составляли ремесленники, рабочие и слуги, 28 % — крестьяне, 10 % — мелкие торговцы и низшие слои интеллигенции{45}. Не удивительно, что многие представители «низов» и их «друзья» приветствовали крах якобинской диктатуры.

Робеспьер и при жизни, и после смерти имел множество политических оппонентов, в том числе среди радикалов и городской бедноты. Самый яркий пример — эбертисты, вожаки которых были казнены в марте 1794 г. С силами, либо близкими к эбертистами, либо являющимися их прямым продолжением, Бабёф как раз сблизился в это время.

Речь идет об Электоральном клубе. Название свое он получил потому, что заседал в помещении епископства, где обычно происходили собрания парижских выборщиков. Среди его лидеров были бывший «бешеный» Ж. Варле и бывшие эбертисты Ж. Бодсон и Ф. В. Легре. Что касается последнего, то он был арестован незадолго до 9 термидора, и переворот спас ему жизнь{46}. Клуб боролся за возрождение выборной Коммуны, восстановление роли санкюлотских масс и секционных или городских революционных комитетов — иными словами, выступал за прямую, а не представительную демократию, отстаивал значимость «низовых» институтов. Эти институты, очень влиятельные в 1793 г. и помогшие монтаньярам одержать верх над жирондистами, уже при Робеспьере начали пугать официальные власти и притесняться ими. Так, в декабре Конвент поставил революционные комитеты секций под контроль и фактически превратил их в назначаемые, а не избираемые{47}. Затем было ограничено количество заседаний в секциях, подверглись обличению братские банкеты (коллективные приемы пищи, сопровождавшиеся обсуждением политических вопросов){48} и т. д. Впрочем, после Робеспьера положение секционеров улучшилось ненадолго. Поскольку они часто осуществляли произвольные аресты и были одним из орудий Террора, Термидорианский Конвент повел борьбу с ними еще активнее. Уже в августе 48 парижских секций были реорганизованы в 12 округов, ввиду чего количество комитетов уменьшилось в 4 раза; состав секций должен был регулярно обновляться по жребию, доступ в них отсекался неграмотным. Кроме того, была отменена плата за участие в работе комитетов: закончилась «карьера» бедняков, фактически сделавших революцию своей работой. Таким образом, Электоральный клуб во многом оппонировал Конвенту, хотя и приветствовал свержение Робеспьера.

Бабёф принимал деятельное участие в работе клуба: выступал там (сохранилась его речь{49}), защищал в газете клуб от критиков, публиковал там его петиции Конвенту. Фактически он сделал свое издание рупором Электорального клуба.

Любопытно, что данное общество, помимо прочего, выступало за свободу торговли и прекращение реквизиций: городскую бедноту, как и более состоятельные слои, увлекла вера в то, что отмена государственного регулирования принесет долгожданное изобилие. 7 августа электоральцы представили Конвенту петицию с требованием установления неограниченной свободы печати и защиты права народа избирать своих представителей{50}. «Он пробудил интерес к этим злосчастным правам человека, о которых не хотят больше слышать»{51}, - иронизировал Бабёф, объясняя нападки на клуб. Таким образом, перед нами любопытный случай, когда радикальное низовое движение взяло на вооружение идеи классического либерализма, которые историки-марксисты назвали бы «буржуазными».

* * *

Если в необходимости введения свободы торговли Бабёф сомневался, то о значимости для него другой «буржуазной» свободы можно догадаться по самому названию газеты. Остановимся на этой теме подробнее.

Свобода печати была для Бабёфа не только абстрактным идеалом или самоценным принципом (который, впрочем, стал весьма актуальным после опыта якобинской диктатуры), но и средством реальной политики. Бабёф требовал, чтобы возможность свободно выражать свое мнение была обеспечена не только публицистам и интеллектуалам, но и всем гражданам Французской республики.

Представление об общественном мнении как идеальном контролере власти, воплощении народного суверенитета и никогда не ошибающейся инстанции возникло задолго до Революции и было одним из столпов французского Просвещения. Вдохнув в него новую жизнь, Бабёф начал первый номер своей газеты словами: «Я открываю трибуну для того, чтобы отстаивать права печати. Я устанавливаю центр, вокруг которого объединится батальон ее защитников»{52}.

Словосочетание «общественное мнение» стало одним из наиболее часто встречающихся на страницах этой газеты. Так, например, № 12 от 18 сентября 1794 г. (4 санкюлотида II года, праздник Мнения) больше чем наполовину был посвящен этому явлению. Бабёф писал: «Учреждая праздник Общественного мнения, законодатель несомненно надеялся, что, если этот верховный защитник свободы и счастья народов будет когда-то ущемлен или забыт, то по крайней мере в день, когда французские республиканцы воскурят фимиам у его пьедестала, они будут вынуждены вспомнить, что должны за него отомстить… грозный голос общественного мнения должен постоянно подыматься против любой узурпации прав народа»{53}.

Далее он перечислял, что, на его взгляд, надлежит сделать врагам народа, дабы удержаться у власти, и добавлял: «Если же им не удастся достигнуть одновременно всех этих успехов, общественное мнение будет полностью обо всем осведомлено, и они погибнут»{54}. Неделю спустя Бабёф открыл № 18 эпиграфом: «Сила общественного мнения и сила народа — одно и то же»{55}.

Впрочем, взгляд Бабёфа на общественное мнение отнюдь не тождественен соответствующим представлениям видных философов Просвещения. Вот, например, что писал на сей счет П. А. Гольбах: «Общественное мнение может обычно стать надежным мерилом для тех, кто управляет обществом»{56}. К. Г. Ламуаньон де Мальзерб трактовал этот феномен как «суд, который определяет истинную ценность всех талантов»{57}. К характеристике такого «суда» Кондорсе добавлял эпитеты «разумный и справедливый»{58}. Среди философов Просвещения было довольно распространено убеждение, что общественное мнение не может быть слепым, не может ошибаться, как не может быть ошибочной и воля народа. И, хотя порою высказывались иные точки зрения — Ж. Ж. Руссо, например, полагал, что общественное мнение («воля всех») может заблуждаться, не совпадая с объективно существующим общественным интересом («общей волей»), — они не пользовались широкой популярностью{59}.

События Французской революции опровергли прежние, излишне оптимистичные надежды на общественное мнение. Бабёф одним из первых в термидорианский период поднял тему о возможности манипулировать им и о существовании «дурных людей», способных помешать народу в осознании его истинных интересов. Так, 13 сентября 1794 г. Бабёф писал: «Главные агенты (представители. — М.Ч.) народа оказывали постоянное воздействие на общественное мнение, руководя им в обществе, задавая тон всем остальным»{60}. День спустя он развил эту мысль: «Опыт нашей революции ясно показал, что мнение данного момента никогда не является правильным, и это не потому что народ не способен собственными средствами прийти к правильному мнению, а потому что ему никогда не оставляют его собственного мнения и что среди тех, кто правит, наиболее честолюбивые постоянно применяют особую тактику, чтобы подсунуть народу мнение или сочинение, выгодное единственно тому, кто его направляет, и всегда вредное для народа»{61}.

Далее Бабёф прямо назвал своих врагов «манипуляторами общественным мнением» и «регуляторами общественного духа»{62}.

В № 17 от 26 сентября 1794 г. автор развил мысль о способах введения публики в обман: «Граждане, Комитет общественного спасения никогда не давал верного отчета о вашем внутреннем положении… Победы постоянно поглощали внимание неразмышляющей части народа»{63}.

Признавал Бабёф и существование людей, меняющих, «подобно хамелеону, свои взгляды под воздействием пропаганды горстки пожираемых честолюбием регуляторов общественного мнения»{64}. Еще один выпад против этих «регуляторов» мы видим в № 11 — сатирическое объявление, намекающее на приходящие в Конвент послания из провинций с жалобами на притеснения якобинцев (Бабёф, и не он один, полагал, что письма фабрикуются в Париже): «Требуется человек, умеющий составлять в нужном жанре обращения к Конвенту для рассылки их по департаментам…»{65}

Стоит заметить, что идея Бабёфа о существовании неких манипуляторов общественным мнением имела под собой основание. Так, Б. Бачко обратил внимание на активно циркулировавший в ходе событий 9 термидора слух о том, что Робеспьер собирается жениться на дочери Людовика XVI и стать королем; историк пришел к выводу, что слух этот был запущен специально. Позднее в своих мемуарах П. Баррас, один из видных деятелей Термидора и Директории, написал, что слух этот был хоть и ложен, но полезен для сознания народа{66}. Таким образом, в среде политической элиты действительно формируется мысль о том, что народ подобен ребенку, и его можно обманывать, манипулировать им ради его же блага.

Итак, Бабёф заявлял о том, что намерен вернуть к жизни настоящее, истинное общественное мнение и подлинное народовластие: «Закон есть выражение общей воли; этому принципу, который тираны хотели предать тлению, мы вернем румянец раннего возраста, свежесть, свойственную ему в первые годы революции»{67}.

Если для просветителей носителем мнения была прежде всего просвещенная публика, то для Бабёфа это весь народ, по крайней мере та его часть, что готова участвовать в общественно-политической жизни. «Я призываю каждого из вас помочь мне материалами», — обращался он к читателям в завершение первого номера своей газеты{68}.

Следующий ее выпуск содержал своего рода программное заявление: «Эта газета — великая книга, открытая для всех истин; это почтовый ящик для всех охранителей родины и политическая трибуна для свободных и энергичных людей, друзей принципов. Поэтому мы приглашаем всех добрых граждан посылать по этому же адресу сообщения, письма и документы, которые они сочтут полезными…»{69}

Такие же объявления будут появляться почти в каждом номере его издания. «Это подлинно общественная газета, поскольку в ней сотрудничают все добрые граждане, которые того пожелают», — отметит публицист в № 4{70}.

Бросив клич к народным публицистам во втором номере, Бабёф объявил, что отныне его газета будет делиться на две части и первую из них, озаглавленную «Температура общественного мнения», он полностью отведет под письма читателей{71}. Однако содержание следующих номеров несколько отличалось от того, что можно было ожидать после такого заявления.

Третий номер действительно открывался заголовком «Температура общественного мнения», после чего шли пространные рассуждения Бабёфа о безуспешности происков врагов народа и о множестве прекрасных писем, присланных в ответ на его призыв. Тем не менее опубликовано было лишь одно из них под заголовком «Рассмотрение вопроса о том, совместима ли свобода печати с революционным правительством». Любопытно, что от редакторского текста письмо отделено лишь кавычками: при беглом просмотре оно не воспринимается как нечто отличное от тех абзацев, что были написаны самим Бабёфом. Нет ни слова и об авторстве этого послания{72}.

Четвертый номер тоже открывался вышеупомянутым заголовком, казалось, предвосхищающим публикацию писем с мест, однако на деле вниманию читателей не было предложено ни одного из них. Всю рубрику на сей раз занимал монолог самого Бабёфа, а «глас народа» звучал лишь в пересказе редактора: «Я очень доволен тем, что придумал „почтовый ящик для истин“. Он доставляет мне столько материалов, что я испытываю только затруднение в выборе, и моя газета в первой части оказывается готова сама собой»{73}. Заявление довольно странное, если учесть, что писем от читателей в номере нет вообще.

Впрочем, вторая половина четвертого номера, озаглавленная «Раздумья мыслителя о свободе печати», начинается словами: «Я пользуюсь приглашением, содержащимся в твоем 2-м номере…» и т. д.{74}, из чего можно заключить, что это, очевидно, письмо одного из читателей. Но чье именно? Фамилии автора редактор снова не указал: в конце письма, совпадающем с окончанием всего номера, стоит обычное «К. Бабёф». Эти «Раздумья мыслителя» будут с перерывами публиковаться на протяжении нескольких последующих номеров, пока не завершатся в девятом. Но и здесь имени автора письма не указано: если, конечно, это на самом деле письмо.

Что касается рубрики «Температура общественного мнения», то в пятом и шестом номерах в ней вновь помещены тексты самого Бабёфа, а начиная с седьмого номера она и вовсе исчезает.

Первое подписанное письмо в редакцию появилось только в восьмом номере, и принадлежало оно перу некоего Ведере{75}. Далее мы еще вернемся к этому корреспонденту.

В № 12 вновь было опубликовано письмо без указания автора. Комментаторы русского издания этого текста предположили, что эпистолярная форма служила лишь художественным оформлением очередной заметки самого Бабёфа{76}. Гипотеза не лишена оснований: такие подозрения закрадываются и при ознакомлении со многими другими безымянными письмами, опубликованными в «Газете свободы печати». Следующий аналогичный текст, тоже неподписанный и разделенный на части несколькими подзаголовками, появился в № 14: здесь непонятно даже, идет ли речь об одном письме или о нескольких, опубликованных подряд друг за другом{77}.

Чем объяснить столь небрежное отношение к «авторским правам»? Вероятно, самим замыслом газеты и тем, что понимал Бабёф под общественным мнением. Он, очевидно, просто не видел никакой разницы между собственными текстами и текстами своих единомышленников из числа читателей, поскольку в рамках его представлений о единой народной воле авторство той или иной заметки не имело особенного значения: достаточно было того, что ее написал патриот-республиканец. Вероятно, такими же соображениями руководствовались и те его многочисленные читатели, кто либо не подписывал своих посланий Бабёфу, либо подписывался одной-двумя буквами, либо прямо оговаривал, что полностью уступает редактору права на свое сочинение.

Не исключено также, что малое количество опубликованных Бабёфом писем, особенно в первых номерах, обусловлено низким литературным качеством, а то и просто элементарной безграмотностью присылавшихся ему текстов, либо вторичностью содержавшейся в них информации. Во всяком случае, на эту мысль наводит знакомство с теми из писем читателей Бабёфа, что хранятся ныне в РГАСПИ. Логично предположить, что в силу ограниченного размера издания и не слишком высокой информативности большинства посланий, Бабёф предпочитал давать просто краткое резюме настроений, выраженных в общем массиве писем.

Как соотносились мировоззрение Бабёфа и идеи его читателей? Меняла ли приходившая в газету корреспонденция его собственные взгляды, в частности, на феномен общественного мнения?

В поиске ответов на эти вопросы обратимся собственно к письмам читателей, присланным в «Газету свободы печати». Их до нас дошло лишь двенадцать — в фонде 223 РГАСПИ. Десять посланий включены в опись корреспонденции Бабёфа, а два находятся среди его собственных документов, поскольку содержат пометки, сделанные его рукой. Еще пятнадцать писем сохранились благодаря публикации в газете. К сожалению, не все из них составители собрания трудов Бабёфа на русском языке сочли достаточно интересными для включения в это издание. С посланиями читателей, не вошедшими в четырехтомник 1975–1982 гг., можно ознакомиться по репринтному изданию «Газеты свободы печати» 1966 г.

Логично было бы рассматривать присланные Бабёфу письма в хронологическом порядке, но это не представляется возможным: далеко не все они датированы, касательно большинства из них понятно лишь, что они относятся к сентябрю-октябрю 1794 г. Да и сам Бабёф почти никогда не датировал публикуемые им письма. Поэтому будем рассматривать их в соответствии с тематикой и жанровыми особенностями.

Все сохранившиеся письма можно условно разделить на четыре неравных группы.

Первая — традиционные «письма в редакцию», отзывы на ранее опубликованное и пожелания автору газеты. Эта категория немногочисленна, она включает всего два документа: Бабёф призывал прежде всего присылать ему тексты для публикации, а послания подобного рода для таковой не предназначались.

Начнем с самого короткого письма редактору. Написанное на клочке бумаги, оно столь лаконично, что можно привести его здесь целиком: «Прошу тебя рассмотреть в одном из ближайших номеров следующий вопрос. Когда трепещущий якобинец кричит: „Спасите родину!“, не похож ли он на убийцу, который, придя в ужас от своего преступления, тщетно пытается спасти жертву и зовет врача? П.Д.»{78}

Очевидно, какой-то единомышленник «Аттилы робеспьеристов» (как тогда называли Бабёфа) выделил пару минут для того, чтобы подкинуть своему любимому публицисту новое хлесткое выражение.

Чуть более многословным был читатель, подписавшийся L.j.d.C. Он 25 сентября 1794 г. попенял Бабёфу, что тот недостаточно глубок и недостаточно радикален: «Заглушать крики мятежников и наемных шавок, показывать пальцем на корыстных людей во фракциях — это, бесспорно, славные и полезные дела. Но для общей пользы нужно раскрыть всем республиканцам глаза на комитетскую олигархию, рассказать им о ее зарождении, росте, временных болезнях, выздоровлении и воскрешении, благодаря примененным к ней средствам»{79}.

К этому добавлялись пожелания проявлять больше проницательности и не пренебрегать никакими средствами для достижения своей цели.

Вторая категория писем — информационные. Это — послания граждан, взявших на себя роль бесплатных репортеров «Газеты свободы печати»: отчеты, впечатления, жалобы. Подобные тексты либо непосредственно предназначались для публикации, либо выступали источником сведений, которые затем находили отражение в статьях самого Бабёфа. В нашем распоряжении четыре документа подобного рода.

Написанное на редкость грамотно, четким устоявшимся почерком, послание секретаря Клуба кордельеров Дюфюра (Dufur) не выражает каких бы то ни было субъективных взглядов или частных мнений: Дюфюр без комментариев переслал Бабёфу отчет о заседаниях клуба за 20–21 сентября 1794 г. Отчет посвящен переносу в Пантеон праха Марата и произнесенных в связи с этим речах.

Интересен вопрос: были ли подобные посылки от кордельеров регулярными? Отсутствие комментариев к отчету и объяснений причин его отправки Бабёфу косвенно свидетельствуют о том, что письмо не первое и подобные послания Дюфюра в «Газету свободы печати» были в порядке вещей{80}.

Совсем иное — экспрессивное, яркое и, увы, безграмотное — письмо отправила редактору «Газеты свободы печати» безымянная санкюлотка из городка Дурдан под Парижем. Женщина жаловалась на некого Супа (Soupe), по ее словам, генерала-якобинца{81}, который бесчинствовал в ее коммуне, проводя массовые аресты и устраивая варварские реквизиции: «Я жена бедного санкюлота, который мой муж, вот почему эти злодеи как чума для нас, вот почему мы мечтаем разоблачить перед тобой одного из них, это настоящий волосок из хвоста тирана Роберта Пьера (Робеспьера. — М.Ч.), и если нельзя срезать его руками, попытайся хотя бы заставить выдернуть этот гадкий волосок. Суп, так его зовут, он портной по первой профессии, но сменил ее на лучшую, профессию шпиона при главном головорубщике, который нашел свою головорубку в месяце тремидоре»{82}.

В завершение санкюлотка выражала желание, чтобы ее обидчик был изобличен в газете. Конвент в рассказе женщины выступает как единое лицо и, вероятно, выполняет в ее представлении ту роль, которая раньше отводилась «доброму королю»: корреспондентка не сомневается, что, узнав о дурном поведении Супа, он «не замедлит спровадить этого деревенщину и хорошенько ему наподдать»{83}.

Отметим, что послание санкюлотки сохранилось в архиве как приложение к незаконченной (вернее, едва начатой) статье Бабёфа. Очевидно, он планировал опубликовать его в газете. До нас дошел листок с заголовком «Продолжение документов о якобинцах, обещанных в № 16», и переписанными Бабёфом из этого письма несколькими начальными предложениями, причем без каких-либо исправлений тех многочисленных грамматических ошибок, которые допустила корреспондентка. Очевидно, он считал недопустимым править, «цензурировать» чужой текст.

Почему же письмо так и не появилось в газете? Вряд ли Бабёф просто не успел его опубликовать: оно было написано 18 сентября, а последний, двадцать седьмой, номер вышел 13 октября, то есть до того, как возникли проблемы с выпуском газеты, у Бабёфа имелось еще достаточно времени. Возможно, ограниченный объем издания заставил редактора отдать предпочтение другим, более важным для него материалам, например документам Электорального клуба.

Еще два письма, которые можно отнести к категории информационных, были опубликованы Бабёфом. Первое принадлежало перу «Республиканца М: й: р» (M: y: r) и сообщало о настроениях в Бельгии. Автор докладывал о высочайшем патриотизме жителей Гента (отметим, что текст адресован не Бабёфу, а его издателю Гюффруа){84}. Второе письмо, принадлежавшее перу А. Жалла, было посвящено состоянию дел в Ренне. По словам автора, во времена якобинцев город «оплакивал свою свободу», но прибытие представителя термидорианского Конвента «предшествовало возвращению счастья»{85}. Возможно, решающим аргументом в пользу публикации обоих писем послужило именно то, что они пришли издалека. Показывая, что его газету читают не только в столице, но и далеко за ее пределами, Бабёф поднимал авторитет своего издания. Примечательно, что письмо Жалла, единственное из опубликованных, было датировано 12 вандемьера. Учитывая, что номер вышел 19 вандемьера, мы можем получить некоторое представление о сроках рассмотрения Бабёфом поступавшей к нему корреспонденции.

Письма третьей, самой многочисленной, категории условно назовем публицистическими. Сюда входят тексты, претендующие на статус статей и содержащие какие-либо авторские комментарии по актуальным вопросам. Такие письма присылались не для того, чтобы просто известить о чем-либо редактора газеты, а именно для опубликования. Некоторым из них предпосланы краткие преамбулы, напоминающие о брошенном во втором номере призыве присылать материалы и содержащие просьбу напечатать статью, а иногда также — оправдания и извинения в связи с недостаточно высоким качеством текста. Всего в данной группе семнадцать посланий.

Поскольку жанр публицистики предполагает сугубо личностный подход к оценке обсуждаемых проблем, было бы вполне логично ожидать достаточно широкого разброса мнений у авторов писем данной категории. Однако все обстоит как раз наоборот. Послания очень похожи друг на друга: по большей части их авторы с некоторыми вариациями воспроизводят точку зрения Бабёфа, используя традиционные для той эпохи штампы революционного лексикона. Таково, например, безымянное письмо из третьего номера{86} или послание «врага всех тираний» Леды Р. из семнадцатого{87}.

Немногим отличается от них и статья вышеупомянутого Ведере (Veidéres), тоже удостоившаяся публикации у Бабёфа. Автор сравнивает революционное правительство с древнеримской диктатурой и рассуждает о свободе печати{88}. Интересен этот Ведере, прежде всего, тем, что от него дошло не одно, как от остальных корреспондентов, а два письма. Второе сохранилось в архиве, причем, как и ранее рассмотренная нами жалоба санкюлотки, среди авторских документов Бабёфа, поскольку тот сделал на нем свои пометы, дав название «Как утерли нос медикам без практики, или Отчаяние Дюэма» и оставив приписку «В ожидании возобновления выхода моей газеты… я буду публиковать превосходные произведения, которые доставили мне корреспонденты в то время, как я вынужден был приостановить издание…»{89}. Можно предположить, что письмо было написано в начале октября 1794 г., незадолго до разрыва Бабёфа со своим издателем Гюффруа и прекращения публикации газеты, называвшейся к тому времени Le Tribun du peuple (Трибун народа).

Если первое послание Ведере было написано в серьезном и спокойном тоне, то во втором гораздо больше язвительности, иронии, сарказма и вообще художественная составляющая выражена довольно ярко. Возможно, Ведере в своей интонации вольно или невольно подстраивался под Бабёфа, поскольку в поздних номерах «Газеты свободы печати» тоже нередко проскальзывают юмористические и пародийные нотки, ранее отсутствовавшие.

Заметка Б. Леблона (Leblond) «Антиробеспьеризм, или Французский народ, уставший от угнетения» не нашла своего места на страницах «Газеты свободы печати», но сохранилась в архиве. После традиционного рефрена о недопустимости угнетения народа автор выражает мнение, пожалуй, излишне оптимистичное, но довольно распространенное в то время: «Да будет известно, что 7/8 и больше наших представителей искренне желают народу счастья, но убеждены, что, пока идет война, они могут обеспечить ему это счастье и порадовать лишь энергичным и жестким управлением, построенном на честности, добродетельности и справедливости. Да будет известно, что масса французского народа в основном весьма добра и благонравна и что необходимы лишь хорошие законы»{90}.

Подобная идеализация народа была в тот период присуща и Бабёфу, а вот взгляд своего корреспондента на депутатский корпус он уже вряд ли разделял. К тому же Леблон, по сути, защищал революционный порядок управления — главный объект критики Бабёфа. «Также я прошу тебя быть редактором этой заметки»{91}, - приписал в конце корреспондент. Возможно, он был неуверен в качестве своего сочинения.

Такую же неуверенность в литературных достоинствах своего послания выражал некий Гранж (Grange): «Моя бездарность заставляла меня хранить молчание, но, вдохновленный приглашением, которое ты делаешь всем, кто оберегает права человека, я беру на себя смелость отправить тебе настоящее письмо, содержащее некоторые факты, которые я наблюдал своими собственными глазами и которые есть не что иное, как предисловие к тем истинам, которые еще я собираюсь тебе высказать. Ты мог бы брать суть тех идей, которые я буду периодически сообщать тебе, и использовать их так, как посчитаешь нужным»{92}.

Текст характеризует автора как человека не слишком хорошо образованного, поскольку не только написан с ошибками и скверным почерком, но даже не разделен толком на предложения.

Однако в стороне от политических событий Гранж явно не стоял: за время Революции он, по собственным словам, был арестован четыре раза. Основной сюжет его письма — жалобы якобинцев на то, что после 9 термидора их подвергли угнетению. По мнению Гранжа, такие жалобщики сами — настоящие притеснители народа:

«…Не кто иные, как апостолы последнего тирана, которые, предвидя неизбежное падение, каждый день кричали, что их хотят убить. За этим скрывалось их собственное желание убивать и стремление избежать позорной смерти на эшафоте. Апостолы последнего [тирана], поздравляя Конвент со свержением им подобного, кричат также, что это он принуждал их к насилию против патриотов»{93}.

Гранж полагал, что Конвент во времена Робеспьера не имел возможности слышать подлинный глас народа, а получал лишь строго дозированную информацию, подготовленную группой заинтересованных лиц. Таким образом, он, с одной стороны, повторял мысль Бабёфа о злонамеренных манипуляторах мнением, а с другой, воспроизводил вековой стереотип о добром монархе, любящем народ, но не знающем о его бедах, и дурных советниках. Автор письма призывал «просветить народ относительно его собственных интересов, указать на них, когда кругом звучат стенания или, вернее сказать, царит панический ужас, вызванный действиями негодяя, ушедшего в небытие, — такова цель, которую должен поставить перед собой каждый гражданин». Следует обратить внимание на тезис о неспособности общества самостоятельно, без помощи «просветителей», понять свои собственные интересы — мы еще вернемся к нему. Далее Гранж продолжал: «Большинство департаментов еще совершенно не почувствовали благодеяний революции (10 тер[мидора]), и мне известны такие администрации, которые отказались выполнять декрет, предписывающий освободить земледельцев [из тюрем], - и эти самые комитеты еще считают, что аристократия притесняет их и хочет осуществить контрреволюцию»{94}.

Неизвестно, откуда Гранж черпал свои сведения о ситуации в провинции, ведь его письмо, на котором отсутствовало обычное для корреспонденции из других городов указание «в Париж», скорее всего, было отправлено из столицы. В заключение автор, как и ранее упомянутый Леблон, выражал уверенность в лучших устремлениях и твердости Конвента{95}. Письмо осталось неопубликованным.

Упоминания о кровавых кинжалах, отравленных факелах (torches empoisonnées), тиранических заговорах, звероподобных «сектантах» и спасенной Франции в изобилии присутствуют в письме гражданина Фремана-младшего (Fréman Junior), напечатанном в девятнадцатом номере{96}. В обычном для той эпохи мелодраматическом тоне он призывал Конвент и сограждан расправиться с оставшимися якобинцами, пока те не задушили едва-едва народившуюся свободу. Интересно, что в архиве Бабёфа имеется записка от 19 сентября 1794 г. (№ 19 вышел десятью днями позднее), приложенная к несохранившейся статье. В записке говорится: «Направляю тебе несколько строк… о жестокой системе, введенной в действие Обществом якобитов. Прошу тебя напечатать их и уступаю тебе права на них. Фримен-младший (Freeman junior)»{97}.

Различие в написании фамилии удивляет: вряд ли речь идет о двух разных людях. Невозможно и утверждать наверняка, прилагалась ли записка к той статье, которая была опубликована, или к какой-нибудь другой, если Фреман-Фримен писал Бабёфу не один раз. Любопытно, что автор назвал якобинцев «якобитами»: не выдает ли это, вместе с англоязычным написанием фамилии — Фримен — его британское происхождение?

По заметке гражданина Венсана «Сравнение патриота и душегуба» можно судить о том, как некоторые из участников Французской революции представляли себе идеального человека будущего. По мнению Венсана, этот истинный патриот не только любит родину и всячески содействует ее благу, но и с радостью выполняет обязанности сына, мужа и отца, заботится о слабых, уважает стариков. Злоба и мстительность ему незнакомы, однако он ненавидит врагов отчества, а это не только те, кто сражается против него с оружием в руках, но и люди, запятнавшие себя низкими поступками и аморальным поведением. Впрочем, перед тем как объявить кого-либо дурным гражданином, патриот ищет тому надежные доказательства. Он не играет чужой жизнью и свободой, ему чуждо «иезуитское лицемерие, состоящее в том, чтобы маскировать преступления словом добродетель»{98}. Подобный образ «патриота», с одной стороны, несет в себе имплицитную критику якобинцев, которые, согласно распространенным в термидорианском дискурсе стереотипам, как раз и «маскировали преступления словом добродетель». Однако, с другой стороны, в нем просматривается и прямая преемственность с тем этическим идеалом, который пропагандировали Робеспьер и его сподвижники{99}. Любопытно также, что идеальному патриоту, согласно Венсану, должны быть чужды всяческие интриги и комбинации: он прост и чист, «как свобода». Едва ли такой патриот стал бы участвовать в заговоре «равных»…

Письмо читателя Дювивье, написанное 25 сентября и опубликованное 1 октября в № 21, разделено на две части. В первой поднимается вопрос о введении в действие Конституции 1793 г.: автор возмущен тем, что вместо столь мягкого и демократичного закона до сих пор действует революционный порядок управления. Этот террористический режим, считает Дювивье, угрожает не только жизни и свободе французов, но и их собственности. Как видим, этот читатель Бабёфа далек от каких бы то ни было коммунистических взглядов. Во второй части письма корреспондент выражает недовольство тем, что о только что происшедшем тогда покушении на Тальена — политика, игравшего при Термидоре одну из ведущих ролей в демонтаже системы Террора, — говорят меньше, чем во время Террора говорили о покушении, совершенном против Колло д’Эрбуа{100}.

Неприязнь к Колло высказал и анонимный автор письма Бабёфу от 4 октября 1794 г. С помощью цепочки своеобразных (и довольно наивных) рассуждений он делал вывод о низменном моральном облике депутата и его причастности, наряду с Барером и Бийо-Варенном, к «партии террора». В то же время безымянный корреспондент выражал поддержку Конвенту в целом: «Это заседание… было примечательно той энергией, которую подавляющее большинство [депутатов] проявило в поддержке принципов и [выступлении] против дезорганизаторов общества… Поведение Национального конвента было таким, каким оно должно быть всегда — благородным, твердым, устрашающим заговорщика, под какой бы личиной он ни собирался предать родину»{101}.

Интересно, что Бабёф тогда подобных взглядов уже не разделял. В номере от 30 сентября можно прочесть: «Заседания Конвента являют картину скудости… молчания и ничтожества»{102}.

В какой-то степени к публицистике можно отнести и письмо гражданина Дюфура, прокомментировавшего критику Бабёфом почтовой службы, не доставлявшей подписчикам его газету. Корреспондент увидел в недобросовестности почтальонов проявление «якобинского духа» и следы заговора{103}. Впрочем, по мнению Г. С. Чертковой, перебои с доставкой газеты действительно могли быть результатом целенаправленных действий, правда, со стороны термидорианский властей{104}.

Четвертая группа писем — сатирические и художественные тексты. Бабёф в каком-то смысле сам побудил своих читателей к сатире на злобу дня, поместив в № 6 объявление о розыске общества, называвшегося Якобинским и некогда боровшегося за права человека{105}. Неделю спустя, в № 12 появилось шуточное письмо за подписью Кандид как ответ на это объявление{106}. Еще одно послание Кандида, выдержанное в столь же ироничном тоне, увидело свет в следующем номере{107}.

В № 14 от 23 сентября 1794 г. также появилась сатирическая заметка в форме письма читателя. Некий «друг Одуена и Барера» пытался оправдать политическое поведение своих «товарищей», но делал это так нарочито неуклюже, что его «оправдание» скорее походило на обвинение{108}. Письмо явно перекликалось с критикой Бабёфом Одуэна в № 9 от 15 сентября{109}.

Еще одна «дружеская защита» не получила места на страницах газеты. Гражданин Меарон (Mearon) писал в своем послании о «твердом в убеждениях Бурдоне из Уазы», «честном Дюэме» и «умилительном Луше»{110}, но главной целью его сатиры был Каррье, суд над которым привлек тогда широкий общественный интерес: «Наплюй на памфлетистов, этих политических и литературных крыс, старающихся подорвать и испортить репутацию, которую они сами никогда не смогли бы приобрести, и [опорочить] должности, которых они никогда не получат: будь уверен, что представитель народа, которого по возвращении встречают клеветой, бывает вполне вознагражден благодарностью департаментов, проводивших его с сожалением; какие же плоды ты надеешься пожать?.. Я слышу нимф Луары, они благословляют тебя, о Каррье! (завзятые клеветники, не смейте думать, что [они благословляют его] за то, что он наполнил народом их дома). Продолжай, Каррье, их ограниченному уму невдомек, что значит по-настоящему управлять. Я же тут, чтобы защитить тебя»{111}.

Имелись среди корреспондентов Бабёфа и поэты. Так, в шестнадцатом номере было опубликовано анонимное стихотворение «Чудовище Киферона, или О превращении охвостья Робеспьера в змей», где говорилось о мифическом монстре, наводившем ужас на древнегреческий город Киферон. В конце концов, чудовище было побеждено, но обрубки его тела превратились в ядовитых змей, не дававших покоя жителям. Античные декорации не мешали увидеть намек на «террористов», сохранивших свои места в Конвенте и после 9 термидора{112}. Предваряющие текст слова Бабёфа о приходящей к нему почте и намерении печатать все поступающие в редакцию свидетельства ненависти к якобинцам наводят на мысль о том, что стихотворение принадлежит не его перу. Того же мнения придерживались публикаторы сочинений Бабёфа на русском языке: «Чудовище Киферона» не стали переводить{113}.

Второе стихотворение, весьма остроумное, но тоже без указания автора, сохранилось в рукописи. В подстрочном переводе оно выглядит так:

Во все времена существовало твердое правило:

Бог не мог противоречить сам себе,

И, несмотря на все свое могущество, он никогда не мог сделать так,

Чтобы круг был квадратным или чтобы гора

Была одновременно и плоской, и высокой, и холмом, и равниной.

Сегодня же — о, какое дьявольское или божественное чудо! —

Нет ничего более низменного, чем известная Гора{114}.

* * *

Чем дальше, тем чаще на страницах «Газеты свободы печати» высказывалась мысль о том, что существуют не только бесчестные манипуляторы общественным мнением, но и друзья народа, направляющие это мнение на истинный путь.

Впервые соответствующая формулировка появляется в № 7: «Вместо того чтобы рабски ползти за мнением (эскортируемым террором и гильотиной) еретических сектантов… нужно, чтобы все мы, свободные писатели, всегда были по крайней мере на шесть месяцев впереди сегодняшнего общественного мнения… Народу надлежит постоянно иметь мудрых аргусов, наблюдателей столь же проницательных, сколь и откровенных, которые извещали бы его о грозящих ему опасностях, которые в текущий момент всегда показывали бы ему то, что он сам увидит лишь шесть месяцев спустя»{115}.

Под таким аргусом Бабёф, разумеется, понимал себя. В № 12 он заявил, что собирается «дать Общественному мнению возможность вынести суждение обо всем множестве преступлений, совершенных правительством децемвиров»{116}. Электоральный клуб разделял позицию Бабёфа: в том же номере сообщалось, что «общество выбрало комиссаров, которые должны были отправиться в места общественных собраний, чтобы просветить общественное мнение, введенное в заблуждение»{117}. В № 18 говорилось: «Все можно сделать с помощью общественного мнения, если направить его к определенной системе». В № 21 Бабёф объяснял упадок интереса к делу свободы «равнодушием к советам нынешних просветителей»{118}.

Таким образом, Бабёф начал противоречить сам себе и, сам того не зная, фактически солидаризовался с Баррасом в том, что народ ради его же блага можно и нужно настраивать на определенный лад.

Подобный взгляд на вещи парадоксальным образом сближал Бабёфа и с якобинцами, которых он так яростно критиковал. Говоря о свободе печати, он отнюдь не защищал свободы мнений и не пропагандировал их многообразия. Как и для Робеспьера, для Бабёфа существовали лишь истина и заблуждение, ложь и правда. Носителем последней он считал себя. Правильное мнение требовалось внушить народу для достижения тем счастья. Народ добр, един, обладает верховным суверенитетом, но пока не осознает своих истинных нужд, поэтому просветитель должен «за ручку» подвести его к Истине.

Можно ли говорить о том, что письма читателей в какой-то мере разочаровали Бабёфа в аналитических и творческих способностях масс? Пожалуй, да. На это намекает текст из № 16: «Я получаю множество сочинений, направленных против якобинцев, как в стихах, так и в прозе. В некоторых из них больше горечи и страсти, чем доказательств и рассуждений. Если бы все мои корреспонденты усвоили мою манеру вести бой, они постарались бы убивать наших общих врагов исключительно фактами, сопоставленными с нарушениями принципов»{119}.

В дальнейшем Бабёф будет публиковать письма не как публицистические заметки, а лишь как свидетельства ненависти народа к наследникам Робеспьера. Заброшенный раздел «Температура общественного мнения» сменится менее претенциозной рубрикой «Продолжение документов о якобинцах».

В двадцать седьмом, последнем, номере, выпущенном накануне окончательного перехода Бабёфа в оппозицию термидорианскому режиму, представление о народе как о наивном объекте борьбы «друзей» и «врагов», объекте агитации и контрагитации, выражено наиболее ярко: «Если, чтобы узнать, находится ли общество в состоянии сильной лихорадки, вы остановите ваши взоры на многочисленном классе, недостаточно образованном, чтобы размышлять, чтобы уметь разобраться в самых хитроумных софизмах… по безмятежному спокойствию этих простых людей, способных увидеть обман и обманщиков лишь после того, как небольшая часть прозорливых граждан просветила их неотразимыми доводами, вы тоже не могли бы судить о степени грозящей вам опасности… Нет, только к вам, люди, истинно свободные и умеющие думать о принципах… к вам одним надо обращаться, чтобы узнать, до какой точки дошло сегодня развитие кризиса…»{120}.

* * *

Подобно якобинцам, Бабёф верил в существование единой народной воли, неизменно направленной к общественному благу. Однако, создав демократическую газету, призванную стать общедоступной трибуной для выражения общественного мнения — «воли народа», он постепенно приходит к мнению о несамостоятельности народа, которому настоятельно необходимы «просветители» и «вожди». Можно предположить, что причиной такой перемены отчасти могли стать приходившие в редакцию письма, разочаровывавшие своей вторичностью, наивным и порою довольно корявым пересказом в качестве собственного «мнения» мыслей, ранее вложенных в головы читателей самим же Бабёфом, слепой верой в доброту Конвента и крайне низким уровнем общей культуры корреспондентов. По мере того как Бабёф утверждался в мысли о том, что народ, подобно ребенку, нуждается в руководителе, идея революционной диктатуры казалась Трибуну все более привлекательной.

1.3. Антиякобинские брошюры Бабёфа

В октябре 1794 г., когда Бабёф от проповеди антиякобинизма стал все отчетливее переходить к критике Конвента, его издатель Гюффруа прекратил с ним сотрудничество и выступил с открытым письмом, где пространно перечислил заблуждения своего бывшего подопечного и объяснил причины разрыва их отношений{121}.

Выход газеты временно прекратился. Бабёф остался без типографии, а следовательно, и без политической трибуны. Доступ к трибуне в прямом смысле слова он тоже вскоре потеряет: лидеры Электорального клуба подвергнутся аресту, сам клуб будет изгнан из помещения епископства, и к ноябрю прекратит существование. Тем не менее Бабёф — к этому времени он уже именовал себя Гракхом — не выпал из общественной жизни и продолжал очень чутко реагировать на все злободневные темы.

Что же было актуально в Париже в октябре-ноябре 1794 г.?

Главной в повестке дня по-прежнему оставалась тема осмысления якобинского и террористического прошлого и прощания с ним. Если по поводу второго элемента этой пары и личности Робеспьера общество вроде бы пришло к консенсусу то что делать с якобинцами и есть ли место этому клубу в обновленной республике, было непонятно. С одной стороны, клуб продолжал работать и по-прежнему пытался вести себя так, как будто он является выразителем всеобщей воли и особой инстанцией, оценивающей «правильность» или «неправильность» политиков. «Вчера в группах [собравшихся в общественных местах. — М.Ч.] с жаром обсуждали за и против якобинцев, — докладывал полицейский осведомитель о событиях первого дня нового III года (22 сентября 1794). — Всеобщим является желание сохранить общество с истинным духом этой организации, очистив его от всех злодеев, которые могут быть в его лоне»{122}. Но клубу не нашлось места в новой реальности. Якобинцы в силу самой своей сущности не могли быть в оппозиции — а то, что они не были у власти, становилось все очевиднее. Кроме того, существовал страх якобинского реванша, возврата террора. Этот страх в какой-то мере подкрепил якобинский мятеж в Марселе, произошедший и подавленный в сентябре{123}. В октябре Конвент запретил клубу аффилировать провинциальные общества и подавать коллективные петиции. Месяц спустя он подвергся погрому со стороны мюскаденов. Под предлогом недопущения беспорядков в дальнейшем клуб был закрыт.

Еще одной темой, которая привлекала всеобщее внимание в ноябре-декабре 1794 г. был суд над Каррье (это нашумевшее дело уже мельком упоминалось выше в связи с рядом писем). Начался он как суд над лицами, арестованными самим Каррье в бытность его комиссаром в Нанте и отправленными под трибунал в Париж. Однако разбирательство очень быстро выявило такие ужасающие подробности террористической деятельности Каррье, что на скамье подсудимых очень быстро оказался он сам и близкие к нему люди. «Общественное мнение явно настроено против Карье и якобинцев, — докладывал полицейский осведомитель 21 ноября 1794 г., - несколько граждан попытались стать на защиту этого представителя, но публика их арестовала и отвела в комитет общей безопасности»{124}. Потрясенная общественность обсуждала потопления в Луаре, издевательства над детьми и беременными женщинами, питье крови, сексуальные извращения Каррье. Бачко обратил внимание на то, что не все эти обвинения подтверждаются авторитетными показаниями свидетелей: реальные злодеяния смешивались в общественном сознании с плодами коллективной фантазии. Из этого «коктейля» рождалась антитеррористическая система образов{125}. В лице Каррье французы судили террор. Что касается самого депутата, то 16 декабря он будет гильотинирован: прощание с террором по-прежнему происходит террористическими же методами.

Итак, в ноябре газета Бабёфа временно не выходила. Однако он продолжал активно писать. От этого периода его жизни до нас дошли речь в Электоральном клубе, явно предназначенная для публикации, и четыре антиякобинские брошюры.

Датированная 2 ноября 1794 г. речь называется «Мнение гражданина с трибун бывшего Электорального клуба»{126}. В ней Бабёф вновь возвращается к идеям широкой гласности и контроля за органами власти с помощью подлинно народного общественного мнения. На фоне его же текстов предыдущего периода эта работа выглядит невероятно оптимистичной, проникнутой прямо-таки дореволюционной верой в человека и в его разум. Также совершенно утопична главная мысль речи, заключающаяся в том, что следует создать народное общество (иначе говоря, революционный клуб), в котором бы не было ни протокола, ни регламента, ни членских билетов; общество, участником и полноправным оратором в котором был бы любой вошедший:

«Если народу нужно что-то потребовать, то кто лучше его самого поймет его нужды?.. Нет, граждане, эти люди, объединяющиеся в нечто вроде братств и присваивающие себе исключительное право выступать в защиту интересов народа, не выражают его волю так, как он сам бы это сделал. Нужны ли народу эти адвокаты-краснобаи, купившие право разглагольствовать за него, запрещая ему говорить о его собственном деле; между тем как он, народ, менее склонный к высокопарным словам, менее склонный остроумничать и терять время на партийные ссоры, мог бы, конечно, лучше всех эрудитов и всех прокуроров, прийти к истинной цели, к тому, что отвечает общим интересам»{127}.

Итак, Бабёф вновь выступает с идеей предоставить открытую трибуну широким народным массам, которые не нуждаются ни в каких вождях. Такой ход мысли скорее был свойствен Гракху в августе и сентябре, нежели теперь. Может быть, эта речь была подготовлена раньше, но по каким-то причинам заброшена автором, который вернулся к работе над ней теперь, в ноябре? Доказательств этой версии у нас нет. Равным образом нет и свидетельств о том, что «Клуб народа», в который, судя по тексту, должен был быть преобразован Электоральный, сколько-то просуществовал. Мы не располагаем данными о том, что Бабёф пытался реализовать свою задумку, хотя сам он уверял, что для заседаний подлинно народного общества достаточно снять театр, а функционировать оно будет на добровольные пожертвования.

Представляется, что «Мнение гражданина» следует рассматривать не как изложение реальных взглядов Бабёфа на тот момент и не как настоящий план организации клуба, а прежде всего как высказывание, направленное на то, чтобы обличить якобинцев, отмежеваться от них, защитить Электоральный клуб, представив его организацией совершенно другого рода: ведь меры, направленные против Якобинского клуба (например, запрет подачи Конвенту коллективных петиций), коснулись и его тоже. «Они делили народ на две касты — касту избранных и касту профанов», — писал Бабёф, явно имея в виду якобинцев, присвоивших себе роль общественных арбитров. И с этой точки зрения он предвосхитил позднейших историков, отмечавших, что якобинцы не выражали интересов никакой социальной группы, в то же время претендуя на то, чтобы говорить от имени всего народа{128}. Антиякобинские брошюры Бабёфа столь же противоречивы. Первая из них, под названием «Хотят спасти Каррье»{129}, посвящена злодеяниям этого депутата: автор, ужасаясь, описывает их подробности, которые в это время были у всех на устах, и высказывает опасение, что существуют некие силы, стремящиеся избавить Каррье от заслуженного наказания. Критикуя монтаньяров, террор и революционный порядок управления, Бабёф, тем не менее, призывает не соблюдать формальностей, связанных с положением депутата (как это и было при Робеспьере). «Мне скажут: он еще не осужден. Я отвечаю: он осужден общественным мнением. Этого достаточно. Более чем достаточно»{130}.

В брошюре «Якобинцы-простачки, или битые платят штраф»{131}, посвященной закрытию клуба, Бабёф вновь поднимает тему роли общественного мнения в подлинно свободном обществе. По мнению автора, тирания Робеспьера держалась за счет контроля над общественным мнением, теперь же Конвент претендует на роль главного центра его формирования, в то время как следовало бы дать возможность всему народу свободно высказываться и формулировать свои потребности. Бабёф еще раз обрисовывает свой план устройства «истинно народного общества». И в то же время он жалуется на политическую инертность публики: «Памфлет расходится лишь в том случае, если он снабжен пикантным заглавием… Самые важные политические истины будут замечены только, если их изложат в форме мадригала или эпиграммы. Скоро, пожалуй, дойдёт до того, что придётся сбывать их в конфетных пакетах, а республиканская мораль окажется на лепешках с прописями»{132}.

В брошюре «Путешествие якобинцев во все четыре части света»{133} Бабёф снова критикует террористические порядки, нападает на Барера и Одуэна и высмеивает попытки оставшихся якобинцев привлечь на свою сторону другие народные общества. Публицист снова старается защитить электоральцев, подчеркивая разницу между ними и якобинцами:

«Сообщение журналистов, будто якобинцы совершили путешествие также и в Электоральный клуб, есть чистейшая ложь, придуманная, без сомнения, теми, кому хотелось бы воспользоваться нынешней обстановкой, чтобы подвергнуть все Народные общества той опале, которая должна пасть только на общество 9 термидора»{134}.

Действительно, в этот период Электоральный клуб воспринимался как филиал Якобинского. Например, газета «Анналь патриотик» от 20 ноября, сообщая от аресте последнего председателя Якобинского клуба Рессона (Raisson), обвинявшегося в том, что он был приверженцем Робеспьера, добавляла: «В порядке дня меры безопасности не только против якобинцев, но и против всех аффилиированных обществ, особенно против Электорального клуба»{135}. А 24 ноября газета Petite feuille de Paris («Маленький парижский листок») сообщала, что «якобинцы 9 термидора укрылись в Электоральном клубе, где продолжают свою подрывную деятельность»{136}. Это одно из последних упоминаний в источниках об Электоральном клубе: к этому времени он уже потерял свое прежнее помещение и заседал в Лувре, куда его пустила дружественно настроенная секция Музея. Но дни клуба были сочтены.

Любопытно, что Электоральный клуб считали якобинцами, тогда как виднейший его активист Бабёф как раз выступал против них. Разве можно быть и за, и против якобинцев?

Ответ на этот вопрос даст нам самая объемная и необычная из четырех брошюр — последняя. Она называется «О системе уничтожения населения, или Жизнь и преступления Каррье»{137}. Основной объем этой работы посвящен описанию жестокостей Вандейской войны и персональных злодеяний «проконсула» в Нанте. При этом Бабёф приходит к потрясающему выводу: якобы и гражданская война, и террор были организованы якобинцами целенаправленно, с тем чтобы сократить народонаселение Франции, слишком большое, чтобы оно могло прокормиться с имеющихся ресурсов. С одной стороны, это типичное проявление мании заговоров, характерной опять-таки для самих якобинцев и для эпохи в целом (здесь можно вспомнить как привычку революционеров объяснять свои неудачи происками «аристократов», так и писания Ф. Ф. Лефранка, А. Баррюэля и их последователей о том, что французская революция была результатом масонского заговора{138}). С другой же стороны, приписывая якобинцам фантастические планы, под их видом Бабёф выдает собственные проекты. По крайней мере, такое мнение высказывал В. М. Далин{139}. В самом деле, посмотрим:

«Из этих основных принципов вытекали следующие соображения и выводы. 1. Что при настоящем положении вещей собственность оказалась в руках немногих, а подавляющее большинство французов не владеет ничем. 2. Что если это положение не изменится, то равенство прав будет оставаться только пустым звуком… 3. Что нет другого способа уничтожения этой власти собственников и освобождения массы граждан от этой зависимости, как сосредоточить сначала всю собственность в руках правительства»{140}.

Действительно, у нас нет оснований приписывать монтаньярам подобную программу. А вот на коммунистический проект действительно похоже.

Эта «подтасовка», или «контрабанда», как выражался сам Бабёф — не единственный сюрприз «Системы уничтожения». По-настоящему удивиться читателю предстоит в конце брошюры, где Бабёф от критики якобинцев и описания ужасов террора неожиданно переходит к их защите и переключается на рассказ об издевательствах вандейцев над патриотами, объясняя таким образом ответную реакцию. Последние, считает автор брошюры, были проникнуты гневом и желанием отомстить, и в этом психологически уязвимом состоянии перенесли свое уважение по отношению к Конвенту, благодарность монтаньярам за демократическую Конституцию на Каррье и позволили ему присвоить слишком много полномочий{141}. Также Бабёф одобрительно высказывается о перевороте 31 мая — 2 июня 1793 г., считая его главным смыслом преодоление партийных разногласий в Конвенте, которые делали революционную нацию более уязвимой перед врагами. Неожиданно публицист даже становится в некотором роде на защиту жирондистов, отмечая, что они, несмотря на обвинения оппонентов, отнюдь не стремились к восстановлению монархии. Что касается монтаньяров, то они, по мнению Бабёфа, были искренними демократами, но подверглись влиянию нескольких злонамеренных лиц в своих рядах, которые и оболгали жирондистов, выставив их «аристократами» и пособниками вандейцев{142}.

По мнению Чертковой, в «Системе уничтожения» отразилось не состояние мысли Бабёфа, а процесс{143}: иными словами, это очень интересный пример того, как на бумаге запечатлелась эволюция мыслителя, его переход на позицию, противоположную прежней. И все же это сочинение пока не дает оснований с уверенностью говорить о том, что Бабёф перешел на позиции якобинцев.

А вот когда во второй половине декабря он возобновил выпуск «Трибуна народа», на его страницах оказались представлены уже совершенно иные взгляды, чем те, Бабёф исповедовал летом — в начале осени. «Аттила робеспьеристов» окончательно превратился в их адвоката. И это превращение сопровождалось следующими словами, помещенными в самом начале № 28, первого после восстановления газеты:

«Некогда я уступал вкрадчивым внушениям так называемого благоразумия и ради того, чтобы украдкой напомнить о принципах, решил воспользоваться в нескольких маленьких произведениях оружием хитрости и окольными путями добиться возможности сказать несколько слов правды. Но такое вооружение и такой способ фехтования не по мне; из-за них меня едва не сочли человеком с сомнительными принципами. Теперь я снова становлюсь самим собой. Я отрекаюсь от всякого притворства… Словом… занимаю свои истинные позиции»{144}.

Это неожиданное признание во лжи Далин использовал как одно и доказательств того, что под видом умозаключений якобинцев-заговорщиков Бабеф вывел свои собственные идеи{145}. По-видимому, так и есть. Но был ли это единственный случай, выражаясь языком самого автора, притворства? Бабёф говорит о нескольких произведениях. Может быть, он был не совсем честен в своей речи о подлинном народном обществе? Слишком уж нереален этот проект, слишком странной кажется уверенность в том, что народ лучше всяких вождей выразит свои подлинные потребности, тогда как сам Бабёф совсем недавно сетовал на качество приходящей ему корреспонденции и писал о том, что друзья народа должны разъяснить ему его настоящие нужды! А может быть, «окольными путями» Бабёф ходил в каких-то сочинениях, не дошедших до нас? Или словами о былой лжи он просто оправдывал столь резкую смену позиции, пытался «очиститься» от своего термидорианского прошлого? Остается только гадать… Трудно уследить за взглядами публициста, если они постоянно меняются, еще труднее, если он порою сам себе противоречит. Но если автор предлагает найти в массе его честных утверждений несколько лживых, это превращается в настоящую головоломку!

1.4. Сближение Бабёфа с якобинцами

Итак, в декабре 1794 г. издание «Трибуна народа» возобновилось, но выпускал его уже совершенно новый Бабёф: Бабёф-якобинец. За очень короткий срок он и идейно, и организационно сблизился со своими бывшими объектами критики. Посмотрим, каким же образом это произошло.

Разочарование в термидорианцах, в частности во Фрероне, Бабёф начал выказывать еще до разрыва с Гюффруа. Но только после прекращения выхода и нового возрождения своей газеты он окончательно выразил изменившееся отношение к тому, что было во Франции до 9 термидора, и тому, что стало после. В № 28 он писал: «Когда одним из первых я страстно выступал против чудовищной системы Робеспьера, я был далек от мысли, что способствовал возведению сооружения, которое, хотя в совершенно противоположном смысле, будет не менее пагубно для народа. Требуя снисходительности, прекращения всякого принуждения, всякого деспотизма, всякой несправедливой суровости… я отнюдь не предвидел, что все это используют для того, чтобы подорвать Республику в самых ее основаниях»{146}.

В том же номере Бабёф изобразил благостную картину процветания добрых нравов во II году{147}. Следующий выпуск газеты ознаменовался перечислением социальных мероприятий якобинского Конвента{148}. Чтобы вернуться к благим временам, считал публицист, «надо только вернуть плебейской партии превосходство сил… То, что было однажды организовано, может быть организовано вновь»{149}. В № 31 Бабёф заявлял, что, несмотря на деспотизм Робеспьера, народу при нем жилось сытнее и лучше, чем теперь{150}. В № 32 Гракх вновь рассыпался в похвалах прежнему Конвенту, противопоставляя его современному{151}. От критики проякобинских журналистов Трибун народа перешел к их защите.

Что же послужило причинами перемены во взглядах Бабёфа?

Во-первых, это, конечно, экономическая ситуация, сложившаяся к зиме 1794/1795 гг. В ноябре максимум уже перестал соблюдаться, и цены стремительно поползли вверх: очень скоро даже продукты первой необходимости стали не по карману простонародью. Регулирование торговли хлебом и мясом сохранилось, но они стали чрезвычайно дефицитными. Теперь одним казалось, что все беды из-за несоблюдения максимума, другим — что из-за его сохранения; в итоге недовольны были все. «Непомерная дороговизна всех продуктов заставляет граждан сильно роптать»{152}, - сообщал полицейский осведомитель 20 ноября. 26 ноября: «Начинают испытывать некоторые затруднения с получением хлеба у ряда булочников»{153}. 30 ноября: «Умы были столь возбуждены, что некоторые граждане сказали, что выжить больше невозможно, имея в виду общую дороговизну продуктов; что они высказывались против Комиссий, против тех, кто держит бразды правления; что эта чрезмерная дороговизна всех необходимых человеку вещей может лишь отвращать от республиканского правления»{154}. 24 декабря максимум был полностью отменен, но лучше от этого не стало. Если в декабре фунт говядины на парижском рынке стоил 35 су, то к марту его цена достигла 7 ливров{155} (ливр равен 20 су). Обнищавшие люди винили во всем торговцев и богачей. Участились самоубийства. Голод, соседствовавший с роскошествами нуворишей и пришедший во Францию вместо ожидавшегося царства демократии и свободы, заставил многих жестоко разочароваться в программе термидорианцев. «Пусть при Робеспьере был террор, но был и хлеб», — считали многие.

Во-вторых, на Бабёфа должны были повлиять политические мероприятия термидорианского правительства. Номера «Трибуна народа» рассматриваемого периода почти полностью посвящены реинтеграции в Конвент уцелевших жирондистов, пересмотру Конституции 1793 г., дебатам о возможности возвращения эмигрантов. Все шло к полному осуждению политики, имевшей место между 31 мая 1793 г. и 27 июля 1794 г., к полному «вычеркиванию из истории» периода революционного правления. Это не отвечало ни интересам Бабёфа, ни его революционному мировоззрению. Ведь 10 августа не отменило завоевания 14 июля, хотя и устранило с политической сцены конституционных монархистов, а 31 мая было продолжением 10 августа, хотя и уничтожило его творцов. Почему же «революция 9 термидора» хочет предать забвению «революцию 31 мая»? Та же логика, которая заставляла Бабёфа приветствовать свержение Робеспьера, теперь должна была говорить ему о разрыве в цепи событий, освященных волей суверенного народа, и повороте назад… иначе говоря — о контрреволюции.

В-третьих, глубинное мировоззрение Бабёфа, определявшее на разных этапах те или иные его политические взгляды, представляется довольно похожим на то, каковым руководствовались якобинцы.

Так, из представления Ж. Ж. Руссо о единой народной воле, всегда стремящейся к общему благу, вытекает свойственный как якобинцам, так и Бабёфу политический унитаризм. Как и Робеспьер, как и многие современники, Бабёф не допускал мысли о законном сосуществовании разных партий, защищающих интересы разных слоев общества, и нередко мыслил бинарными оппозициями. Так, еще в пору сотрудничества с Гюффруа он писал: «Ну разумеется, режим тирании не совместим с режимом свободы, деспотизм не совместим с правами человека, и все противоположности противостоят друг другу. Вот почему права человека со своей стороны противостоят деспотизму, свобода — тирании и, следовательно, правительство прав человека — революционному правительству»{156}.

В двадцать девятом номере он заявлял: «Я различаю две партии, диаметрально противоположные как по своему направлению, так и в плане государственного устройства… Я готов допустить, что обе хотят республики; но каждая хочет ее по-своему. Одна желает видеть ее буржуазной и аристократической; другая считает, что она создала ее народной и демократической, и хочет, чтобы она такой и оставалась»{157}.

Далее Бабёф довольно оригинально отстаивал необходимость политических дебатов внутри Конвента. Ввиду противоречивой природы человека он считал невозможной абсолютную благонамеренность всех депутатов законодательного корпуса, а его единогласие считал торжеством дурных принципов. Поэтому депутаты, согласно Бабёфу, должны были непременно делиться на две фракции. Подобная «многопартийность», однако, нужна не для того, чтобы дать различным группам населения возможность защитить свои интересы, а для того, чтобы народ, наблюдая за дискуссией, мог отделить «дурную» фракцию от «хорошей». Характер партий изображается строго в черно-белых тонах: «Одна, желающая добра и не нуждающаяся в иной награде, кроме славы, другая, желающая зла ради низменной корысти»{158}. «Такие две партии существуют. Последние заседания позволяют мне ясно и отчетливо их различить»{159}, - констатировал Бабёф некоторое время спустя.

Подобные убеждения близки тем, что ранее отстаивались Робеспьером: «В Республике все еще продолжают существовать две партии: с одной стороны — партия патриотизма и честности, с другой — дух контрреволюции, мошенничества и порочности»{160}; «есть только две партии: партия честных людей и партия развращенных людей»{161}; «в Республике существуют лишь две партии: партия добрых и партия дурных граждан»{162}. Надо заметить, что от подобных взглядов до идеи революционной диктатуры и насильственного установления «всеобщего счастья» — один шаг.

Еще одна черта, роднящая Бабёфа зимы 1794/1795 гг. с якобинцами и, в частности, с Робеспьером — это склонность к морализаторству, связывание политики и этики, представление о «светлом будущем», отмеченном не только определенными политическими и экономическими установлениями, но и добрыми нравами, описанию которых было посвящено немало страниц. Именно за падение морали критикует Бабёф термидорианский режим, так как «нравы являются гарантами республик, ибо последние зиждутся на добродетелях… от нравственных учреждений зависит совершенствование или извращение республиканского духа»{163}, а санкюлот «ближе к нравственности и добродетели»{164}, чем богач.

На первый взгляд, из всего вышесказанного можно сделать вывод, что зимой 1794/1795 гг. Бабёфа можно назвать якобинцем. Но воздержимся от поспешных обобщений! Имеет смысл рассмотреть не только содержание его взглядов, но и то, в какой форме они выражались.

Обращает на себя внимание то, что в данный период Трибун народа если и одобряет, если и оправдывает якобинцев, то делает это чрезвычайно осторожно. Несмотря на то что в номерах с двадцать восьмого по тридцать второй Бабёф противопоставляет термидорианский режим режиму II года и делает выбор в пользу второго, нельзя сказать, что он открыто хвалит монтаньяров. В его текстах невозможно найти ни одной достаточно четкой фразы, которая, без поправок на контекст, однозначно свидетельствовала бы об одобрении якобинизма. Думается, этот факт достаточно показателен. Высказывая одобрение деятельности Конвента II года, Бабёф даже не пользовался термином «монтаньяры»: где-то он говорит просто о периоде до 9 термидора, где-то называет Гору «плебейской партией»{165}, где-то использует выражение «подлинный Конвент»{166}. В подобной позиции чувствуется стремление к осторожности, потребность лавировать, желание похвалить якобинцев так, чтобы при этом и не хвалить их, одобрить и не одобрять одновременно. Едва ли это объясняется тем, что Бабёф боялся открыто хвалить якобинцев и монтаньяров: ведь на правительство он нападал вполне открыто, да и терять ему было уже нечего, он и так уже находился на нелегальном положении. При этом отношение Бабёфа лично к Робеспьеру оставалось отрицательным: тот по-прежнему фигурировал лишь как деспотичный вождь террористического режима{167}.

Таким образом, тексты зимних номеров «Трибуна народа» 1794–1795 гг. отнюдь не свидетельствуют, что Бабёф стал отождествлять себя с якобинцами и «людьми II года». Скорее они показывают, что будущий вожак коммунистического заговора нашел точки соприкосновения и проявлял готовность к сотрудничеству с ними.

Причем такое сотрудничество, хотя и в тайне для всех, отчасти уже имело место.

* * *

Если о союзе и разрыве Бабёфа с Гюффруа говорится в каждой монографии, затрагивающей этот период жизни предводителя «равных», то найти в литературе сведения о том, кто после Гюфруа стал издателем «Трибуна народа», значительно сложнее. Туманное заявление Бабёфа о том, что «подписка на эту газету принимается в Бюро, которое патриоты легко найдут», а аристократы «напрасно потратят время, пытаясь найти его»{168}, надолго ввело историков в недоумение. На выпусках газеты типография указывалась как «Типография Трибуна народа», то есть издание фактически выходило анонимно. Подписан был лишь № 28: «Imprimerie de Franklin»{169}. Следующим издателем Бабёфа, взявшимся за выпуск «Трибуна народа», начиная с двадцать девятого номера, Роуз называет Жана Дивернуа (Divernois){170}. Это не совсем точно. Обнаруженная в РГАСПИ копия документа из Национального архива Франции позволяет не только внести ясность в вопрос об издателе, но и по-новому взглянуть на эволюцию взглядов Бабёфа зимой 1794/1795 гг.

В рассматриваемый период будущий вождь «равных» уже находился на нелегальном положении и разыскивался властями (подробнее о его преследовании и заключении речь пойдет далее). Одновременно шла охота за распространителями его сочинений. В конце января 1795 г. полиция задержала главную распространительницу «Трибуна народа» Анну Фремон (Frémond), которая сообщила на допросе, что Бабёф сам приносил газеты к ней в Пале-Эгалите (бывший Пале-Руаяль), где она работает, а также о том, что другие распространители «Трибуна народа» работают на Новом мосту{171}. Аресты газетчиков продолжились: 6 февраля было схвачено сразу три человека: Жан Дивернуа, его жена и Луи Пьер Ланоэ (Lanoë). Протоколы их допросов и позволяют узнать, кто именно печатал газету Бабёфа{172}.

Тридцатисемилетний Дивернуа, которого Роуз назвал издателем, в действительности был лишь работником типографии Рамле (Ramelet) на улице Жокле. На допросе он отрицал все обвинения в распространении радикальных памфлетов. Когда ему указали на то, что его адрес известен как место, где можно получить якобинскую публицистику, он отвечал, что это ошибка. В связях с другими распространителями аналогичных листков Дивернуа тоже не признался. Когда у него спрашивали, печатался ли в типографии Рамле тот или иной памфлет, он отвечал, что этого не знает и не интересуется даже тем, что сам печатает.

Жена Дивернуа Фелисите Лалу (Laloux) заявила, что вообще не слышала ни о каких листках. Да, ее муж работает в какой-то маленькой типографии, но всего шесть дней, так что она еще не выучила имени хозяина, да и какое жалованье у мужа, сказать не может. Домой Дивернуа никаких сочинений из типографии не приносил, хотя жене это все равно, так как она и читать-то не умеет.

О сорокалетнем Ланоэ в протоколе говорится, что он на протяжение четырех лет входил в число якобинцев, работал в бюро этого Общества, при нем жил и одобрял всю политику клуба, после закрытия которого переквалифицировался в распространителя прессы. Ланоэ задали всего один вопрос: предлагал ли он некой гражданке Лефевр издание «Трибун народа» и знает ли его автора? Бывший якобинец ответил, что, напротив, брал у этой женщины экземпляры газеты для распространения и не знает ни автора, ни издателя. Зато он отнес Лефевр восемь дюжин экземпляров шестнадцатого номера якобинского l'Ami du peuple («Друга народа»), издаваемого П. Ж. М. Шалем.

После этого вновь был допрошен Дивернуа. Неизвестно почему, но на сей раз он «раскололся» или, как выразился составитель протокола, «отдал дань уважения истине». По признанию Дивернуа, нашумевшие якобинские памфлеты «Тень Марата» и «Последний удар колокола Фрерона», а также последние номера «Трибуна народа» публиковались у Рамле. Впрочем, он поспешил добавить, что сам никакой публицистики не распространял, а Бабёфа никогда не видел.

Вечером того же дня, в 11 часов, арестовали и хозяев типографии, где работал Дивернуа. В 8 утра 7 февраля их допросили: протокол этого допроса является продолжением предыдущего документа. Тридцатишестилетний Огюстен Доннье (Donnier), живущий у якобинцев секции Мельничного холма, признал, что и «Трибун народа», и «Тень Марата» вышли из его типографии, но сказал, что этими брошюрами занимался Рамле — его партнер.

Рамле был самым молодым из фигурантов дела: ему исполнилось к тому моменту лишь 25 лет. Из его слов мы узнаем, что анонимную «Тень Марата» написал Шаль, а приписываемый тому же автору «Последний удар колокола» — некий Гуан (Goin), сорокалетний провансалец. Перу Гуана принадлежит и листок «Филодем». Рамле признал, что «Трибун народа» действительно печатался у него начиная с № 29. Бабёф, согласно его заявлению, иногда приходил в типографию лично, а иногда отправлял сообщения через надежного человека. Сообщил Рамле и место проживания Бабёфа (вернее, одно из таковых) — улица Никез. Кроме того, полицейские захватили у него две записки от публициста: одна кончалась словами «заплатите немедленно», а вторая — «этот славный человек хочет заплатить вперед». Еще одно вменяемое в вину типографам издание — газета La Trompette du Père Belle-Rose (Труба отца Бельроза) — готовилась неким Шанделлем (Chandelle) и тоже печаталась у Доннье и Рамле.

Автору этих строк удалось найти еще несколько изданий этой типографии. Среди них — речь депутата Л. О. Гей-Вернона в защиту якобинцев{173}, а также стенограммы заседаний суда, разбиравшего дело Каррье{174}. На последней странице издания со стенограммами помещен рисунок с изображением казни на гильотине и антиякобинское (вернее, антитеррористическое) стихотворение{175}. В то же время на первой странице указано местоположение издательства: «у бывших якобинцев, улица Оноре».

Арест разносчиков газет вызвал общественный резонанс. Полицейские осведомители донесли 7 февраля (19 плювиоза) о том, что в кафе Канониров, где собиралась весьма агрессивно настроенная антиякобинская публика, рассуждали о том, что надо раздавить кровопийц вроде тех, что распространяли «Последний удар колокола Фрерона» (есть также сведения о том, что как раз в эти дни данная брошюра подверглась сожжению мюскаденами{176}). Другая группа, сочувственно относившаяся к арестованным разносчикам, говорила о войне, объявленной патриотам, и о том, что лучше бы арестовали распространителей писанины Фрерона, в отношение коего говорившим был использован, по-видимому, столь сильный эпитет, что осведомители заменили его многоточием{177}.

Как мы видим, перечисленные факты вполне ясно свидетельствуют об определенной политической позиции Доннье и Рамле: их типографию можно назвать якобинской. Стишок про террористов, конечно, выбивается из стройного ряда других аргументов: однако разве не был и Бабёф так же противоречив в эту эпоху? Преступления Каррье были столь очевидны, что мало кто осмеливался вслух его оправдывать; тем более, отрекаться от бывших своих соратников, ставших «неправильными», — вполне в духе якобинцев…

Некоторый свет на историю взаимоотношений Бабёфа с его издателями проливает и текст «Трибуна народа». В № 29 автор жалуется на то, что 3 января (14 нивоза) типограф, выпустивший предыдущий, двадцать восьмой номер, был вызван на допрос{178}. Фамилия этого типографа, владевшего «типографией Франклина», известна — Карен. В. М. Далин указал его инициалы как Ж.Б.{179}, Роуз назвал Жаном-Робером{180}. Судя по тому, что все четыре антиякобинские брошюры, написанные Бабёфом зимой 1794/1795 гг. («Хотят спасти Каррье», «Битые платят штраф», «Путешествие якобинцев» и «Система уничтожения населения»), вышли именно у Карена, можно сделать вывод, что контакт с этим издателем был налажен через месяц после разрыва с Гюффруа, однако выход «Трибуна народа» возобновился далеко не сразу. На допросе, с протоколом которого ознакомился Далин, Карен заявил, что приобрел рукопись «Системы уничтожения» и напечатал ее за собственный счет{181}. «Типография Франклина» успела выпустить всего один номер «Трибуна народа» к тому времени, как его владельцем заинтересовалась полиция, а «Система уничтожения» была еще в печати. Можно предположить, что после общения с блюстителями порядка у Карена, и так не спешившего связываться с газетой Бабёфа, отпало всякое желание работать с этим опасным человеком.

Есть, однако, основание считать, что сотрудничество автора и издателя изначально задумывалось как временное. В двадцать восьмом номере Бабёф пообещал читателям, что в следующем выпуске сообщит адрес бюро, где можно подписаться на его газету{182}. Следовательно, уже тогда, в момент выхода указанного номера — 18 декабря, он понимал, что следующий выпуск будет издавать не Карен. Однако новый издатель еще не был найден Бабёфом.

В том же двадцать девятом номере можно найти пассаж о новом «собрате» по издательству: «„L’ami du peuple“ подвергается… нападкам. Неизвестно по чьему подстрекательству ее типограф решил экспроприировать эту газету, присвоить себе и ее заглавие и все предприятие»{183}. Очевидно, речь идет о разрыве автора газеты Шаля, считавшего себя последователем Марата, с издателем Р. Ф. Лебуа. С сентября 1794 по март 1795 г. они вместе выпускали газету «Друг народа», но затем поссорились. Лебуа нанял новым редактором А. Питу{184}. Шаль, судя по всему, считал, что его бывший издатель больше не имеет права на название «Друг народа» и начал издавать одноименную газету у Доннье и Рамле. В тексте допроса издателей упоминаются принесенные Шалем агитки, направленные против «Друга народа» Лебуа и Питу{185}. Бабёф же заявил, что оба одноименных издания равно хороши{186}. Ни разу прежде не упомянувший Шаля в своей газете, Бабёф теперь высказывается в его поддержку{187}.

Содержание произведений Бабёфа за данный период наводит на мысль, что их автор активно ищет союзников. С собственными взглядами он, похоже, уже определился (как показал В. М. Далин, Бабёф пришел к коммунистической идее еще до революции), но видит, что в одиночку бороться за них не сможет. Ему нужны соратники. Отсюда — радикальная перемена в его отношении к лидерам последних монтаньяров Дюэму и Одуэну. Первого из них он еще недавно называл «свирепым сообщником истребителя народов», а второго — уничижительным эпитетом «Алиборон»{188}, теперь же он величает Одуэна «мужественным», а о Дюэме пишет, что тот «мужественно и честно защищает святое дело прав народа»{189}. Отсюда же — дружеские письма Бабёфа П. Бентаболю{190}, о котором он еще недавно говорил, что тот вместе с Фрероном и Тальеном «принимает решения о судьбах людей, безвольно возлежа на пуховиках и розах рядом с принцессами»{191}. Теперь же отношение Бабёфа к Бентаболю изменилось из-за одного-единственного выступления этого депутата в Конвенте против Фрерона, критиковавшего Конституцию 1793 г.{192}

Итак, новые политические реалии, сложившиеся во Франции после термидорианского переворота, заставили Бабёфа избрать новую манеру поведения. Монополия на власть доминирующей политической группировки сменилась своего рода «многопартийностью», при которой необходимо было лавировать, искать союзников и выстраивать коалиции. Вольно или невольно Бабёфу приходилось быть не только революционером, но и политиком. Судя по всему, умение находить общий язык с представителями других политических течений ради общей цели было его характерной чертой. А потому на смену исчерпавшему себя союзу с термидорианцами пришел его союз с якобинцами, подкрепленный как идейно, так и организационно. В дальнейшем, как будет показано далее, Бабёф продолжит выстраивать вокруг себя широкую коалицию революционеров разнообразной ориентации.

1.5. Преследование и заключение Бабёфа

Едва Бабёф направил острие своей критики против термидорианских властей, как ему пришлось перейти на нелегальное положение. Первый приказ о его аресте датирован 13 октября 1794 г. (22 вандемьера){193} — днем выхода в свет двадцать седьмого, последнего совместного с Гюффруа, номера «Трибуна народа».

Однако Бабёфу удалось скрыться. В нашем распоряжении имеется рапорт полицейских от 14 октября. Посланные арестовать Бабёфа они, как сами сообщают, придя к нему на квартиру, узнали от его жены, что Гракх не был дома уже 8 дней. Побеседовав с соседом, полицейские выяснили, что это неправда, поскольку днем ранее тот обедал с Бабёфом. Тогда жена Бабёфа заявила, что, как бы то ни было, ее муж все равно целый день проводит вне дома. В итоге арест так и не состоялся{194}. 17 октября (26 вандемьера) приказ о нем был отменен{195}.

Но не прошло и недели, как Бабёф снова стал объектом преследований. Г. С. Чертковой удалось выяснить, что поводом для их возобновления стала речь, произнесенная им в Электоральном клубе и предназначенная к печати{196}. Сохранилось донесение некоего Талона, предлагавшего депутатам Калону и Мерлену из Тионвиля (члену Комитета общей безопасности) обратить внимание на Бабёфа, который «контрреволюционно клевещет на Конвент»{197}: оно датировано 23 октября 1794 г. (2 брюмера III года). На следующий день вышло вторичное распоряжение об аресте Трибуна{198}. Однако до нас дошли тексты Бабёфа, написанные и изданные в брюмере и фримере{199}: на том, что ему удалось избежать даже краткого ареста, настаивают и Г. С. Черткова{200}, и Р. Легран, имевший в распоряжении данные о выступлениях Бабёфа в Электоральном клубе 24 октября и 2 ноября, а также речь Мерлена из Тионвиля от 26 октября, где о Бабёфе говорилось как о представляющем опасность{201}.

1 января 1795 г. (12 нивоза) вышло уже третье постановление об аресте Бабёфа, но и в тот раз он не был пойман{202}. Источников, разъясняющих, почему так произошло, по-видимому, не сохранилось.

Между тем предостерегающие против Бабёфа голоса депутатов стали звучать все чаще. 29 января (10 плювиоза) на него обратил внимание Тальен. А 2 февраля (14 плювиоза), ссылаясь на последнего, Лантена выступил со словами о страшной смуте, «в которую нас может ввергнуть малейшее происшествие, поскольку один субъект, которому угодно дерзко выступать в печати, формирует партию, столь опасную, что она заслужила честь быть упомянутой с трибуны Конвента»{203}. 5 февраля (17 плювиоза) вышло еще одно постановление о заключении «Трибуна народа» под стражу. Лишь оно было, наконец, выполнено{204}.

История ареста Бабёфа содержит ряд весьма любопытных деталей, поэтому остановимся на ней подробно.

7 февраля 1795 г. (19 плювиоза III г.) термидорианским властям, наконец, удалось схватить Гракха. В день ареста, произвести который посчастливилось полицейскому по фамилии Вандерваль, Бабёф был допрошен. Из протокола допроса, сохранившегося во Французском национальном архиве (копия — в РГАСПИ), выясняется, что от преследований публицист скрывался у разных своих сторонников (chez tous les patriots), а в последнее время жил на улице Антуан, у некоего Дере, который почти не выходил из дома и потому не был известен{205}. На протоколе имеется сделанная другим почерком приписка о том, что полицейские ждут благодарности за успешный арест Бабёфа и надеются на внимание представителя народа (кого именно, неизвестно).

Кое-кто из блюстителей порядка пытался добиться вознаграждения более радикальным способом. В тот же день, 19 плювиоза, Комитет общей безопасности получил донос от жандарма Лабра, который докладывал, что, пока сопровождал арестованного Бабёфа, тот посулил ему взятку в 30 тыс. ливров за возможность убежать. Лабр отверг предложение, о чем и хотел сообщить Комитету{206}. То, что у Бабёфа, семья которого жила впроголодь, не было этих 30 тыс., совершенно очевидно. Возможно, полицейский просто решил немного заработать и сделал подобное донесение в надежде на то, что власти компенсируют хотя бы часть неполученной им суммы. Возможно, его на это надоумили более ушлые товарищи: подпись «Лабр» выведена на листке неуверенным детским почерком, тогда как текст доноса составлен явно другой, более умелой рукой. Как бы то ни было, член Комитета общей безопасности Ж. Б. Ш. Матье включил донос Лабра в свой доклад Конвенту{207}. Бабёф отреагировал на это обращением к Комитету, заметив, что в момент ареста у него было всего-навсего 6 франков{208}.

На следующий день после заявления Лабра в недрах парижской полиции родился еще один донос. Инспекторы Фроман (Froment) и Перду (Perdoux) обвинили своего коллегу Ж. Ж. П. Нафтеля (Naftel), посланного некоторое время назад арестовать Бабёфа, но так и не сумевшего это сделать, в том, что он специально позволил Трибуну народа скрыться{209}. До нас дошел список документов по делу Нафтеля, говорящий о масштабном разбирательстве{210}. Сохранился протокол допроса Нафтеля, где его спрашивали, действительно ли он говорил, что Бабёф «один из лучших патриотов», «лучше оставить его в покое» и «тот, кто его арестует, может сильно раскаяться». Подозреваемый все отрицал, сообщив лишь, что в шутку сказал коллеге, схватившему Гракха: «Ты сделал доброе дело, для того, кто арестует Бабёфа, припасено тридцать или шестьдесят тысяч ливров, это — целое состояние»{211}.

Любопытно совпадение сумм: 30 тыс. ливров фигурируют и в доносе Лабра, и в показаниях Нафтеля. Не означает ли это, что история с несколькими неудачными попытками ареста Бабёфа успела в полиции обрасти своего рода легендами об особом вознаграждении, ожидающем того, кто поймает опасного смутьяна? Или же такую сумму власти действительно обещали «за голову» Гракха? Р. Кобб, занимавшейся историей этого ареста, счел сопровождавшие его обстоятельства убедительным свидетельством низости нравов в среде полицейских{212}. С этим трудно не согласиться, но не менее важно и другое: если вокруг поимки Бабёфа закрутилось столько интриг, значит к зиме 1795 г. он уже был достаточно знаменит, а опасность для режима, исходящую от его острого пера, понимали не только власти предержащие, но и рядовые полицейские.

* * *

История тюремного заключения Бабёфа в 1795–1796 гг. подробно освещена в книге Г. С. Чертковой, что позволяет коснуться здесь этого сюжета лишь в самых общих чертах.

Вскоре после ареста, в марте 1795 г. Бабёф был переведен в тюрьму Боде, что в Аррасе. Он был в изоляции от общества и вдалеке от Парижа, когда Франция и столица пережили ряд ярких событий, существенно повлиявших на дальнейшую эволюцию социального и политического устройства.

С одной стороны, весну 1795 г. можно назвать временем, когда правительство, продолжая свой курс на отказ от насилия, стремилось установить внешний и внутренний мир. Так, 17 февраля, а затем 20 апреля были подписаны соглашения об умиротворении с предводителями вандейского восстания. После успешных для Франции боевых действий были заключены мирные договоры: в феврале — с Тосканой, в апреле — с Пруссией, в мае — с Голландией; шли переговоры с уставшей воевать Испанией, мир с которой наступит в конце лета.

С другой стороны, в обществе усиливался раскол. Все смелее заявляли о себе роялисты{213}. В провинции усилился белый террор: антиякобинские группировки врывались в тюрьмы, чтобы уничтожить бывших робеспьеристов или расправлялись с ними прямо на улицах{214}. Из-за катастрофического положения с продовольствием Конвент становился все более непопулярным. В апреле театральная публика роптала, услышав, как хор путешественников поет: «Мы можем идти, мы съели свой фунт хлеба»{215} — в эти дни парижской бедноте часто приходилось довольствоваться двумя унциями (⅙ фунта) хлеба в день, а на улицах можно было увидеть даже хорошо одетых людей, выуживающих из мусорных куч картофельную шелуху{216}; на одном из апрельских заседаний секции Инвалидов обсуждалось, что нет смысла занимать очередь в хлебные магазины, открывающиеся в 8–9 утра, с 9–10 часов вечера и что, возможно, следует арестовывать тех, кто становится в «хвост» до 5 утра{217}. «Комиссар полиции секции Обсерватории сообщает, что у Мабру, булочника с улицы Муффтар, сорок одному человеку не хватило хлеба, — докладывали полицейские осведомители 26 марта. — В его присутствии рабочие всех возрастов высказывали самые жестокие предложения; многие беременные женщины будто бы хотели разродиться прямо сейчас, чтобы потерять детей; другие требовали ножи, чтобы заколоться»{218}. В то же время рестораны и кондитерские для богачей были полны, а жены тех, кто сумел извлечь пользу из революции, охотно демонстрировали свои бриллианты. Аристократическое предместье Сен-Жермен, пустовавшее при якобинцах, вновь было заселено, и по его мостовым разъезжали блестящие экипажи{219}.

Социальная вспышка не заставила себя ждать: голод и вопиющее неравенство привели к двум восстаниям в Париже, последовавшим одно за другим. 1 апреля (12 жерминаля III г.) толпа бедняков ворвалась в Конвент с требованием хлеба, введения в действие Конституции 1793 г., а также освобождения патриотов из тюрем. Эта своеобразная попытка осуществления нового 31 мая, очередного революционного journée, обошлась без кровопролития, но и успеха не возымела: к концу дня восставшие были разогнаны. За этим сразу же последовали репрессии: ряд депутатов Конвента, имевших репутацию якобинцев — П. Ж. М. Шаль, А. Амар, Л. Бурдон, П. Ж. Дюэм, А. Фусседуар и другие — подверглись аресту. Самых известных из «левых» — Бийо-Варенна, Колло д'Эрбуа, Вадье и Барера — Конвент постановил сослать в Гвиану, правда, двоим последним удалось скрыться. 7 мая был казнен А. К. Фукье-Тенвиль, бывший обвинитель революционного трибунала и один из символов террора.

Конфликт в обществе продолжал усиливаться. Из регионов приходили все новые сообщения об убийствах. В течение следующего месяца вольная цена на хлеб в Париже подскочила с 8–10 ливров за фунт до 20–22; по карточкам выдавали уже не более четверти фунта{220}. 20 мая (1 прериаля) это вылилось в новое восстание. Толпа голодных снова ворвалась в Конвент и растерзала пытавшегося преградить ей путь депутата Феро. В этот раз помимо прежних лозунгов «Хлеба!» и «Конституции 93 года!» снова звучали требования освободить патриотов, а также выгнать из Конвента возвращенных жирондистов, вернуть максимум и арестовать тех, кто осуществлял репрессии после 9 термидора и 12 жерминаля{221}. Волнения продолжались в течение трех последующих дней, пока Конвент, поначалу демонстрировавший, что идет на уступки инсургентам, вновь не одержал полную победу. Впрочем, не без труда. Многие современники признавали, что будущее термидорианского режима висело на волоске: например, известный предводитель мюскаденов и сподвижник Фрерона Л. Жюллиан писал, что, имей восставшие более хороших руководителей и действуй они более продуманно, правительство было бы разогнано, а террор — восстановлен{222}. Разумеется, последовавшие репрессии были еще более суровыми, чем в прошлый раз. Их жертвами, среди прочих, стали «последние монтаньяры» — шестеро депутатов Конвента, обвиненные в соучастии в восстании и приговоренные к смерти: Ж. Ромм, П. Бурботт, П. Э. Субрани, Ж. Гужон, Ж. М. Дюруа и Э. Дюкенуа. Часть из них покончили с собой, часть не сумели и погибли на эшафоте.

Таким образом, Конвент продемонстрировал окончательный разрыв не только с якобинизмом, но и с низовым санкюлотским движением; стало ясно, что политические конфликты более не решаются выступлением вооруженных секций, как это было до 9 термидора. В то же время можно сказать, что якобинизм вновь поднял голову: в низах, разочаровавшихся в свободном рынке и антиробеспьеристских лозунгах, проснулась ностальгия по временам, когда санкюлот чувствовал себя хозяином положения, а максимум позволял более или менее прокормиться.

Есть ли какая-то связь между этими двумя восстаниями и Бабёфом, его будущим предприятием? «У исследователя истории великой буржуазной революции, — писал Е. В. Тарле, — нужно сказать, остается впечатление, что в Париже, а отчасти и в провинции была некоторая группа людей, которая так или иначе, в той или иной мере, участвовала и в жерминальских, и в прериальских событиях, и в заговоре Бабёфа, и в гренельском деле; группа эта была, конечно, не очень велика, редела с каждым годом, но в ней передавались известные, если можно так выразиться, традиции и навыки инсуррекционных выступлений»{223}. Но что это за группа? Исследователь затруднился сформулировать точнее, ведь весенние восстания были стихийными, и в прериале имели место лишь неудачные попытки создать его штаб{224}.

По предположению ряда историков, участники весенних восстаний могли находиться под определенным влиянием идей Бабёфа: в частности, так считала Г. С. Черткова{225}, а В. М. Далин и вовсе называет его «вдохновителем этих событий»{226}. Аргументом в пользу такого суждения является сообщение участника прериальских событий Манье, именовавшего себя Брутом. Он признавался, что почерпнул свои идеи в брошюре одного патриота, которого, однако, не назвал. Историк К.Г Бергман пришел к выводу, что этим патриотом был Бабёф{227}. В дальнейшем Манье будет одним из тех, кого «равные» наметят на руководящие должности после своей победы. В то же время, полагала Черткова, разгром революционных journées не мог не отразиться на взглядах самого Гракха. Если раньше он поддерживал мирные методы борьбы, то теперь стал склоняться к признанию предпочтительности насильственных действий{228}. Далин же указывал на то, что план организации восстания созрел у Гракха раньше: он нашел свое отражение в последних доарестных номерах «Трибуна народа»{229}.

Как бы там ни было, и весенние восстания и предстоящее выступление бабувистов определенно можно считать порождениями одних и тех же обстоятельств: голода, вопиющего неравенства, разочарования в республиканском правительстве и еще сохранявшейся веры в то, что с помощью революции можно реализовать самые смелые мечты.

* * *

Именно за время заключения в Боде у Бабёфа сформировался окончательный план коммунистического заговора, предполагавший установление тотального равенства и революционной диктатуры на переходный период. Тогда же стал складываться костяк этого предприятия: он формировался из радикалов, которые оказались за решеткой после 9 термидора, 12 жерминаля и 1 прериаля.

Бабёф напряженно следил за политической обстановкой во Франции и строил планы на будущее. В тюрьме он развил такую активность, какую далеко не каждый сумел бы проявить на воле. Несмотря на скудное питание и недостаточное освещение — мы знаем это из сохранившихся жалоб Гракха национальному агенту Аррасской коммуны{230}, - у заключенного была возможность общаться с другими сидельцами и вести активнейшую переписку с единомышленниками в разных городах. Основной источник для этого отрезка его биографии — сохранившаяся часть переписки с офицером Ш. Жерменом, который именно в это время свел знакомство с Гракхом и стал его ближайшим соратником. В основном сохранились письма Жермена. Письмо Бабёфа дошло до нас лишь одно. Его автор предстает уже не публицистом, реагирующим на сиюминутную повестку дня, а политическим мыслителем и главой своеобразной политической «секты». Речь в этом письме идет о перспективах развития общества, где будет царить идеальное равенство, об аргументах, которые могут привести противники этой коммунистической программы, о контраргументах и о том, что переворот можно совершить, опираясь на «плебейскую Вандею» — очаг восстания в провинции, которое должно постепенно распространиться на всю страну{231}. Как мы знаем, этот метод Бабёфу не приведется испытать, но любопытно, что именно его с разной степенью успешности будут использовать латиноамериканские революционеры XX в.

В. М. Далину удалось обнаружить очень важный документ, относящийся к этому периоду жизни Бабёфу — его соображения по поводу устройства будущего коммунистического порядка, разделенные Жерменом для удобства на 35 пунктов. В них автор отрицает любые обоснования материального неравенства: ни образованность, ни предприимчивость, ни выдающиеся природные способности не могут быть основанием для того, чтобы человек претендовал на большее, по сравнению с остальными, состояние. Последний из пунктов гласит:

«Единственный способ достижения этого состоит в том, чтобы установить общее управление, уничтожить частную собственность, прикрепить каждого человека, соответственно его дарованию, к мастерству, которое он знает, обязать сдавать в натуре все его произведения на общий склад, создать администрацию распределения, администрацию продовольствия, которая будет вести списки всех сограждан и всех изделий и станет распределять их на основе самого строгого равенства и доставлять в жилище каждого гражданина»{232}.

В распоряжении историков имеются также письма Бабёфа другим лицам и их ответы. Из этих текстов ясно, что в тюрьме он пропагандировал свои коммунистические взгляды, подбирая соратников как среди товарищей по заключению, так и среди патриотов, находившихся в других городах. Установлено, что Гракх вел переговоры не только с парижанами и аррасцами, но и с жителями Лилля, Бетюна, Сент-Омера{233}. Именно в период заключения Бабёф сблизился с видными участниками будущего заговора: Ф. Буонарроти (уроженец Пизы, переехавший во Францию после начала Революции и в период Террора являвшийся близким сподвижником М. Робеспьера), К. Фике (архитектор, один из организаторов восстания 1 прериаля), А. М. Бертраном (бывший мэр Лиона, свергнутый во время антиякобинского восстания 1793 г.), Р. Ф. Дебоном (служащий Арсенала, сын стражника из Кана), С. Дюпле (племянник квартирохозяина Робеспьера) и многими другими. Среди его знакомых появились также Элизабет Леба (вдова соратника Робеспьера, погибшего вместе с ним, и дочь его квартирохозяина), а также некая родственница Шометта{234}. Временно сошелся Бабёф и с М.-А. Жюльеном — бывшим доверенным лицом Робеспьера (именно в его архиве Далин отыскал «35 пунктов» — свидетельство того, что писания «Трибуна народа» действительно пользовались популярностью среди заключенных революционеров). Похоже, он стремился завязать контакты со всеми, кто хоть как-то был связан режимом II года, имел основания сожалеть о его конце. Под новым, необычным для XVIII в., коммунистическим знаменем Бабёф словно пытался собрать «коллекцию» людей-реликтов якобинского периода революции.

Сохранилось немало писем, в которых Жермен предлагает Бабёфу присмотреться к тому или иному патриоту для вовлечения его в коммунистический проект. Как мы уже указывали выше, одним из таких людей, фигурировавших в переписке будущих «равных», был видный деятель движения «бешеных» Варле, который также участвовал в жерминальском восстании и как раз в это время вышел из заключения. Бабёф рассчитывал на его поддержку после захвата власти{235}. Учитывая то, что принципы бабувистов и «бешеных» были далеко не идентичны, думается, что факт такого сотрудничества может служить еще одной иллюстрацией к тезису о большой политической гибкости Бабёфа и его способности к лавированию, сотрудничеству, компромиссам.

Впрочем, этому тезису есть и более наглядные доказательства. Стремясь как можно скорее выйти на свободу, Бабёф послал письмо своему бывшему издателю, а ныне противнику Гюффруа, где признавал (или делал вид, что признает) некоторые свои ошибки и предлагал вновь сотрудничать. У республиканцев, отмечал он, есть скверная привычка биться друг с другом насмерть при малейших разногласиях. Отказ от нее пошел бы на пользу общему делу{236}. Примерно в то же время Бабёф написал письмо депутату Конвента А. Тибодо, пояснив, что хоть ему и противно обращаться с просьбами к врагам (а хлопотать за свое освобождение он намеревался также перед Тальеном, Фрероном и Изабо), но практическая польза дороже незапятнанной репутации, а с власть имущими следует научиться лукавить{237}. Как видим, Бабёф был гибким политиком. Может быть, даже слишком гибким. Не исключено, что именно это качество позволило ему вести из заключения столь обширную переписку. Остается только удивляться: куда смотрели тюремщики в то время, как у них под носом так свободно обсуждались антиправительственные планы?!

* * *

В период между двумя весенними восстаниями в Конвенте была создана так называемая Комиссия одиннадцати. Задачей ее изначально считалось создание неких «органических законов» — дополнения к Конституции 1793 г., считавшегося необходимым, чтобы ввести ее в действие. «Конвент предложил всем, у кого есть какие-нибудь соображения по существу органических законов и по их совокупности, сообщить их членам комиссии… Я обдумываю одну работу, посвященную этому вопросу, надеюсь закончить ее через несколько дней и хотел бы прибегнуть к твоему посредничеству для ее представления»{238}, - это слова из уже упомянутого письма Бабёфа Гюффруа. Поразительно: человек, сидящий в тюрьме, не только умудряется жить общественной жизнью, но и претендует на то, чтобы участвовать в разработке главных законов страны! «Ты знаешь… какое влияние на народ я приобрел за последнее время»{239}, - писал он ниже.

Однако влиятельному публицисту не привелось внести свой вклад в проведение в жизнь Конституции 1793 г. Вскоре дело обернулось таким образом, что Комиссия одиннадцати взялась за разработку совершенно нового основного закона. К июню проект был готов, в августе одобрен Конвентом, а в сентябре — народом. Миссия Конвента была выполнена, он вот-вот должен был разойтись.

Бабёфу и его товарищам новая Конституция по вкусу не пришлась: в ней, в отличие от предыдущей, отсутствовало письменно зафиксированное право народа на восстание, для участия в выборах вновь устанавливался имущественный ценз. Позднее Ф. Буонарроти, один из тех, кто стал соратником Бабёфа в этот период, и автор воспоминаний, которые станут основным источником по истории заговора, напишет:

«Проект новой конституции… явился для заключенных патриотов предметом глубоких размышлений; они обсуждали все ее постановления с большей зрелостью, чем в любом первичном собрании. Вот мнение, которое они составили о ней. Если предложенная Конституция, — говорили они, — сама по себе еще может оставить сомнения относительно умонастроения ее авторов, то предшествующий ей доклад их полностью рассеивает. Это умонастроение целиком выражается в словах: сохранить богатство и нищету». Поэтому произведение это рассматривалось как конечный результат покушений эгоистической клики{240}.

Бабёф пытался противостоять установлению нового режима, составляя пропагандистские тексты, передававшиеся на волю{241}. Казалось бы, человеку, который готовился осуществить коммунистический переворот, должно было быть все равно, какое правительство свергать. Он мог бы даже действовать по принципу «чем хуже, тем лучше», предвидя выгоду для своего предприятия от ухудшения ситуации в стране и роста недовольства народа. Но Бабёф предпочитал бороться за сохранение наследия якобинцев, хотя во многом и расходился с ними.

Через некоторое время Бабёф и Жермен были переведены в парижскую тюрьму Плесси, которая не в меньшей мере, чем Боде, являлась средоточием якобинцев и им сочувствующих. Именно здесь Бабёф лично повстречался с Буонарроти и Жюльеном, хотя, вполне возможно, и до этого мог иметь переписку с ними{242}.

Тем временем, Франция не переставала переживать потрясения. Если весной правительству должно было казаться, что главная опасность исходит «слева» — от сторонников восстановления якобинских порядков, то летом и особенно осенью его уже больше пугали осмелевшие роялисты. В июне две дивизии эмигрантов высадились на полуострове Киберон — но правительственным войскам удалось их быстро разбить. Однако Конвент оставался непопулярным, а ведь после принятия новой Конституции предстояли выборы в новый законодательный корпус: кто знал, не одержат ли роялисты на них победу? Отчасти из этих соображений, отчасти из-за стремления просто сохранить власть, перед тем, как разойтись, депутаты Конвента приняли декреты о том, что две трети из них должны быть переизбраны в палаты нового Собрания. Эти декреты вызвали новое — и последнее — народное восстание в Париже, которое пришлось на 5 октября (13 вандемьера) и было подавлено генералом Бонапартом, карьера которого отныне круто пошла вверх. Восстание было объявлено делом рук роялистов{243}.

Это событие тоже не прошло мимо внимания Бабёфа. Сообща с товарищами по заключению он выступил с обращением к Конвенту, где предлагал свою помощь в борьбе против мятежников{244}. Это еще одно свидетельство того, насколько хорошо умел Гракх расставлять приоритеты и находить компромиссы.

Вандемьерское восстание заставило политику правительства качнуться влево. Многие патриоты были выпущены из тюрем. Попал под амнистию и Бабёф: приказ о его освобождении был подписан 18 октября 1795 г. (26 вандемьера). Несколько дней спустя, 26 октября, Конвент самораспустился. Установился новый режим — по названию органа исполнительной власти он получил название Директория.

Новый этап начался и в биографии Бабёфа. Этот, последний, этап будет главным в его насыщенной, но короткой жизни.

Часть 2 На пути к заговору «равных»

2.1. Принципиальные изменения в мировоззрении Бабёфа

Выйдя на свободу в октябре 1795 г., Бабёф сразу же возобновил свою антиправительственную деятельность. С кем же теперь он боролся?

Осенью 1795 г. во Франции установился самый демократичный порядок с начала революции, да и вообще за всю предшествующую историю (по крайней мере, формально): наконец, больше не было ни короля, ни диктатуры. Пришло время избрать постоянную власть на законных основаниях. Исполнительная ее часть принадлежала пяти директорам, которыми сначала стали Баррас, Ребель, Карно, Ларевельер-Лепо и Летурнёр — все бывшие члены Конвента, голосовавшие за казнь короля. Также было назначено шесть, а позднее семь министров, большая часть которых также оказались «цареубийцами». Законодательный корпус по Конституции 1795 г. состоял из двух палат: нижняя называлась Совет пятисот, а верхняя — Совет старейшин. В сумме в обеих из них оказалось 511 выходцев из Конаента{245}. Таким образом, у власти остались по существу те же люди, а на повестке дня — те же проблемы.

Прежде всего, речь идет о проблемах экономических. Дороговизна, безработица, вопиющий разрыв в положении богатых и бедных никуда не девались и не добавляли популярности новому правительству. Зима 1795/1796 гг. оказалась такой же голодной, как и предыдущая. Инфляция только ускорилась по сравнению с прошлым годом. Ассигнаты, масса которых возросла за эту зиму вдвое, на глазах превращались в бумагу. Если 27 октября 1795 г. за луидор давали 2500 франков (ливров) ассигнатами, то 31 — уже 3400{246}. Подписка на Journal de Marseille («Марсельскую газету») стоила 15 ливров за триместр в июле 1795 г. и уже 180 ливров в январе 1796; при этом в звонкой монете подписаться можно было за 45 су (чуть больше двух ливров); а с февраля редакция и вовсе перестала принимать ассигнаты{247}. В марте правительство прекратило их эмиссию и ввело новые бумажные деньги — территориальные мандаты, которые, однако, дешевели еще быстрее.

Еще одной проблемой была необходимость уберечь республику от поползновений роялистов, которые осенью 1795 г. представлялись главной опасностью. Вандемьерское восстание парижан, которое было воспринято как роялистское, заставило правительство качнуться влево и искать поддержки у бывших якобинцев, эбертистов и «бешеных», предоставив им определенную свободу действий.

Бабёф не преминул ею воспользоваться. Через три недели после выхода из тюрьмы он вновь начал выпуск газеты. По сравнению с предыдущим периодом издание претерпело существенные изменения. Если раньше автор «Трибуна народа» ограничивался критикой правительства и похвалами, порой достаточно осторожными, революционному порядку правления II года, то теперь он бросился в бой с открытым забралом и представил читателям собственную коммунистическую программу, сформулированную на основе тех 35 пунктов, что ходили недавно среди заключенных. Эта программа, сформулированная в № 34 и 35, получила название «Манифест плебеев».

Ключевым для политического мировоззрения Бабёфа было понятие «всеобщее счастье» — то единственное, ради чего стоит совершать революции. Всеобщее счастье не может существовать иначе, кроме как в виде «подлинного равенства»: это словосочетание — одно из наиболее часто встречающихся в № 35 «Трибуна народа», в котором автор впервые открыто изложил свою коммунистическую доктрину.

Использовав библейский образ, Бабёф перечислил, какие заповеди должны быть начертаны на новых, коммунистических, скрижалях. Принципиальным требованием Гракха было уничтожение частной собственности. Порождаемый ею избыток материальных благ у одного гражданина не мог, по мнению «Трибуна», не вызвать нищеты у другого. Всеобщее благосостояние достижимо лишь при условии всеобщего равенства. Именно поэтому должно быть аннулировано всякое различие в оплате квалифицированного и неквалифицированного труда, ибо «нелепо и несправедливо притязать на большее вознаграждение тому, чья работа требует более высокого уровня умственного развития… это нисколько не увеличивает вместимости его желудка»{248}. Отмена авторских прав и обобществление достижений науки и техники естественным образом предполагали и равное образование. Одинаково образованные граждане должны были одинаково трудиться и получать за это одинаковое вознаграждение. Эту мечту о совершенном равенстве, стоящем выше даже общей экономической выгоды, часто иллюстрируют яркой цитатой все из того же № 35, которую приведем здесь и мы: «Тот, кто доказал бы, что в состоянии благодаря своим природным способностям сделать столько же, сколько делают четверо, и на этом основании потребовал бы вознаграждения за четверых, был бы все же заговорщиком против общества»{249}.

Несмотря на четкое изложение коммунистической программы в одном из номеров (идея «подлинного», или «совершенного», равенства еще будет развиваться позднее в других текстах Бабёфа и его товарищей), преобладающей темой «Трибуна народа» зимой 1795/1796 гг. является не эта программа как таковая, а необходимость добиться поддержки ее народом. Поскольку понимание Бабёфом народа претерпело изменения по сравнению с предыдущим периодом, а его представления о политической агитации весьма важны для понимания его тактики, остановимся на этом вопросе подробно.

Необходимость пропагандировать, агитировать, просвещать, распространять идеи (революционные вообще и коммунистические в частности) — центральная тема публицистики Бабёфа в рассматриваемый период. В связи с этим он подвергал критике тех приверженцев левых взглядов, которые предпочитали собираться узкими группами и до времени держать в секрете свои радикальные планы. По мнению Гракха, такое поведение приводит лишь к тому, что народ, не зная о существовании оппозиции и не видя альтернатив существующему порядку, смиряется с ним и привыкает страдать молча{250}. Оставаясь идеалистом и революционным романтиком, Бабёф на страницах своей газеты порой рассуждал, однако, как весьма прагматичный политик, понимающий психологию масс: «Если мы ничего не хотим открыть, если мы не показываем ничего, что может заинтересовать массы, если они не видят впереди ничего, что походило бы на благоденствие после уничтожения тирании, то как вы хотите, чтобы они решились выступить против нее и поколебать ее?»{251}

По этому фрагменту, да и по всему тону газеты заметно, что ее адресат по сравнению с периодом «Газеты свободы печати» теперь другой. Если раньше Бабёф обращался к народу, то теперь народ выступает у него в третьем лице. Предполагаемая аудитория «Трибуна» — патриоты, сознательные и просвещенные революционеры, способные повести за собой массы. Таких вожаков, в роли главного из которых Бабёф, разумеется, видел себя{252}, он считал наиболее важной частью революционного движения{253}. Их значение специально разъяснялась на страницах газеты: «Та часть народа, которую называют простонародьем… и в самом деле нуждающаяся в руководстве и без него неспособная никуда двигаться, сама понимающая свою неспособность, увидя себя без вождей, предоставленной самой себе, неизбежно разбредется, падет духом, станет безразличной к свободе, покорится любому повороту судьбы, на какой-то миг забудется в своем утомлении, а потом очнется от голода и, решив, что только деспотизм может дать ей кусок хлеба, сама бросится в его объятия»{254}.

Ясно, что от идеи писать газету вместе со всеми французами Бабёф был теперь далек, а на самоорганизацию и творческий потенциал масс уже не рассчитывал. Обманываемый, наивный, необразованный — вот какими словами характеризуется теперь народ у Бабёфа{255} (такое же понимание народа французский историк П. Генифе отметил в сочинениях Марата, указав, что оно восходит еще к Макиавелли{256}). Продолжая играть большую роль в жизни государства, народные массы, согласно «Трибуну народа», способны созидать лишь под мудрым руководством вождей. Они не самостоятельная сила, а, скорее, инструмент в руках политиков: «Неизменно руководствуясь убеждением, что ничего великого нельзя достичь иначе, как вместе со всем народом, я полагаю также, что для того, чтобы что-нибудь вместе с ним сделать, необходимо говорить ему обо всем, постоянно показывая ему, что надо делать»{257}.

Превратившийся из субъекта в объект политической борьбы, народ для Бабёфа теперь не самостоятельный суверен, а предмет идеологического воздействия, за который борются разные партии: желающие всеобщего блага патриоты, по-прежнему активные роялисты и думающие лишь о своей выгоде эгоисты, засевшие в правительстве и называемые также «партией усыпителей»{258}: «Три партии — роялизм, аристократия и демократия изыскивают все возможные средства, чтобы вырвать друг у друга победу над народом… Он может принять опрометчивое решение в пользу любой из партий. Пусть же это будет в пользу народной партии! Пусть демократы привлекут народ на свою сторону»{259}.

Не удивительно, что понятие «общественное мнение», по-прежнему часто фигурирующее на страницах газеты, теперь окончательно отделяется от просветительского представления об идеальном контролере власти и понимается почти исключительно как результат пропагандистской работы какой-либо группировки. «Во все времена те, кто правит, стараются захватить в свои руки газеты и все другие средства управления общественным мнением»{260}, - писал Бабёф, полагая, что в данный момент массы находятся под влиянием «заморочившей им головы»{261} агитации «партии усыпителей». В свою очередь, задачу патриотов Гракх видел в том, чтобы раскрыть глаза народу на обман и внушить ему другое, правильное, ведущее к установлению всеобщего счастья мнение. Это не слишком трудное дело казалось ему единственным препятствием на пути к установлению коммунистического режима: «По-моему, для превращения мечты в действительность достаточно лишь УБЕДИТЬ народ»{262}, - писал Бабёф.

Сформулировав ближайшую цель для патриотов — обеспечить себе социальную поддержку, Бабёф старался также показать, что до ее реализации не так уж и далеко. Ведя коммунистическую пропаганду, он подчеркивал не только то, что его проект справедлив и хорош, но и доказывал, что не одинок в своих взглядах, а Директория же, напротив, вот-вот утратит всякую опору в обществе. Иногда эти доказательства принимали весьма причудливую форму.

Так, в № 35 «Трибуна народа», перед тем, как перейти к изложению своей программы, Бабёф постарался обосновать, что идея совершенного равенства, если и может показаться непривычной, на самом деле отнюдь не нова и вполне естественна. Для этого он отыскал несколько цитат, подтверждающих наличие схожих взглядов у героев древности и авторитетных современников. Среди первых были названы трибуны Древнего Рима, Ликург, Иисус Христос{263}. Среди вторых — просветители: Руссо, Рейналь, Мабли, Дидро, которому Бабёф приписывал авторство «Кодекса природы» Морелли{264}. Кроме того, Бабёф записал в свои единомышленники депутата Конвента Ж.-Б. Армана из Мезы (в тот момент уже термидорианца), ссылаясь на его речь 1793 г. в пользу равенства{265}.

Еще более неожиданных «единомышленников» Бабёф отыскал в лице ненавидимых им вожаков Термидора: «Вероятно, любопытно будет увидеть, что мы можем также сослаться и на Тальена. В самом деле <…> мы обнаружили в газете, которую Тальен издавал в марте 1793 г. <…> уравнительные принципы; наконец, Фуше из Нанта заслуживает нашего величайшего восхищения, когда в своем постановлении, принятом в Невере 24 сентября II года, он в нескольких словах подтверждает наше святое и возвышенное учение»{266}.

Упоминал Бабёф в числе своих предшественников и Робеспьера с Сен-Жюстом{267}. Теперь они удостаивались его исключительно положительных оценок. От осторожного одобрения отдельных аспектов политики якобинцев Бабёф перешел теперь к их откровенной апологии. Очевидно, эволюция его отношения к этой «партии» не ускользнула от внимания критиков: в примечании к одному из номеров «Трибуна народа» автор счел нужным ответить на обвинения Лебуа в идейном непостоянстве: «Я будто бы громогласно обвинял якобинцев, говорит он, а потом я же их защищал. Я нападал на якобинцев, которые после 9 термидора не хотели требовать вместе со мною и с Электоральным клубом немедленного введения в действие Конституции 93 года… Я стал защищать якобинцев, когда они выступили с этим требованием, хотя было уже поздно»{268}.

Попытался Бабёф оправдать и перемену своего отношения к палачу Арраса Ж. Лебону: «Мне доказали, что Лебон был справедливым мстителем за угнетенный народ»{269}.

Впрочем, эти публичные разъяснения все равно не выявляют исчерпывающим образом причин эволюции отношения Бабёфа к якобинцам. Куда более откровенно его частное письмо к Ж. Бодсону, товарищу по Электоральному клубу и будущему деятелю заговора «равных». Это письмо, написанное 28 февраля 1796 г. (9 вантоза IV года) посвящено именно проблеме взаимоотношений с наследниками политических группировок времен Конвента. Оттуда и взята излюбленная советской историографией цитата, ставшая весьма популярной и тиражировавшаяся вплоть до детских книг, о «дьявольски хорошо задуманном диктаторском правлении» робеспьеристов{270}. Однако представляется, что в этом документе есть гораздо более интересные фрагменты, в отрыве от которых рассматривать приведенную цитату было бы совершенно неразумно. «Мое отношение к принципам нисколько не изменилось, но изменилось отношение к некоторым людям»{271}, - признавал Бабёф в упомянутом письме перед тем, как похвалить правление якобинцев. Иначе говоря, он подчеркивал, что не стал одним из них, остался, как и раньше, при своих коммунистических убеждениях, но понял, что робеспьеристы могут быть его стратегическими союзниками. Далее Бабёф объяснял Бодсону, почему считает полезным использовать имена Сен-Жюста и Робеспьера для обоснования своей доктрины: «Во-первых, <…> полезно показать, что мы не выдумываем ничего нового, что мы лишь следуем за первыми великодушными защитниками народа <…> И, во-вторых, воззвать к Робеспьеру — значит, разбудить всех энергичных патриотов Республики, а с ними и народ, некогда слушавший только их и следовавший только за ними»{272}.

Существует еще одна расхожая цитата из письма к Бодсону: «Робеспьеризм это демократия, и два эти слова совершенно тождественны»{273}. Но взглянем, какие слова идут перед этими: «Эбертизм, по сути дела, существует только в Париже, и приверженцы его малочисленны, да и то он держится только на помочах. Робеспьеризм же распространен во всей Республике, среди всех разумных и проницательных людей и, естественно, во всем народе»{274}.

Таким образом, Бабёф сознавал и признавал, что использует имена героев II года для привлечения их поклонников на свою сторону и одобряет якобинизм прежде всего из соображений политической выгоды, а также в качестве «исторического» обоснования своего проекта совершенного равенства.

Разумеется, подобная тактика не была бы возможной, если бы Бабёф не усматривал действительной близости между своей и якобинской программами. Теперь к чертам сходства, отмеченным в предыдущей главе, добавилось и еще одно — признание необходимости революционной диктатуры. Высказывания Бабёфа о народе-ребенке, нуждающемся в учителе, о неспособности масс самостоятельно выбрать разумный путь развития страны, об особой роли вождей — все это составляющие учения о диктатуре. Стоит обратить внимание и на то, что во фрагментах письма, приведенных выше, Бабёф отделял народ от «патриотов» и «разумных людей». Наконец, все в том же письме Гракх отметил, что, по его мнению, благая цель революции оправдывает ее насильственные методы: «Спасению 25 млн человек нельзя противопоставить заботу о нескольких сомнительных личностях. Возродитель нации должен видеть вещи в широкой перспективе. Он должен косить на своем пути все, что ему мешает, что загромождает этот путь, все, что может затруднить скорейшее достижение цели, которую он себе поставил»{275}.

Итак, от осуждения террора Бабёф перешел к признанию его необходимости. От желания создавать газету вместе с народом — к мысли о его неспособности ориентироваться в политике. От призыва немедленно ввести в действие Конституцию 1793 г. и демократические свободы — к идее диктатуры и ощущению себя вождем, занимающим особое положение.

Начиная с 3 марта 1796 г. (12 вантоза) начала выходить еще одна газета — L’Éclaireur du peuple, ou le Défenseur de 24 millions d’opprimés («Просветитель народа, или Защитник 24 миллионов угнетенных»). Буонарроти полагал, что ее автором был С. Дюпле, однако сохранившиеся рукописи нескольких номеров и сравнение стиля «Просветителя» со стилем «Трибуна народа», привели исследователей к выводу, что газету писал Бабёф: псевдоним Себастьяна Лаланда, «солдата республики», позволял ему хвалить «Трибуна народа» как бы со стороны{276}. Для Бабёфа это был еще один способ показать, что он не одинок в своих убеждениях. Возможно, его знали как оптового распространителя «Просветителя»: сохранилось письмо, в котором разносчик газеты Легранн (Legrann) с улицы Монторгей просил у Бабёфа несколько номеров Лаланда для санкюлотов{277}. В целом «Просветитель народа» развивал те же мысли, что и «Трибун»{278}.

* * *

Итак, к концу зимы — началу весны 1796 г. идея организации вооруженного переворота уже полностью овладела Бабёфом. Теперь он больше не считал народ самостоятельным творцом истории и воспринимал его в качестве пассивной массы, неразумного существа, объекта, а не субъекта политики, восприимчивого к лживой пропаганде и нуждающегося в наставнике-вожде. Таким вождем Бабёф считал себя. Свою задачу и задачу других левых активистов он видел в том, чтобы привлечь симпатии народа к своей программе и снискать его поддержку. Окончательное принятие идеи диктатуры и тактические соображения толкали Бабёфа не просто к сближению, а уже к полноценному союзу с бывшими якобинцами, в частности робеспьеристами.

2.2. Отношения Бабёфа с читателями на рубеже 1795–1796 гг

Мы рассмотрели основные идеи, излагавшиеся на страницах газет Бабёфа зимой 1795/1796 гг. В дальнейшем его проповедь коммунистического общества всеобщего равенства анализировалась многими авторами, в том числе на русском языке (см. Приложение). Однако имеющиеся в нашем распоряжении архивные материалы московского фонда Бабёфа (РГАСПИ. Ф. 223) дают возможность превратить этот монолог в диалог, познакомившись с откликами читающей публики на сочинения «Трибуна народа». Некоторые же из писем читателей Бабёф и сам опубликовал в своей газете. Для удобства изложения мы выделим четыре темы, которые встречаются в таких посланиях чаще всего. Подчеркнем, что в отличие от предыдущей главы, на сей раз классифицируются не сами письма, а именно темы, которые в них затрагиваются. Одно письмо может быть посвящено как одному вопросу, так и нескольким, и, соответственно, может рассматриваться в связи либо с одной темой, либо — с двумя-тремя.

1) Первая тема писем — выражение полного одобрения и поддержки «Трибуну народа». Таких хвалебных отзывов сохранилось довольно много, прежде всего потому, что Бабёф сам охотно публиковал их в своей газете, причем с каждым новым номером их количество возрастало.

Как «образец общественного мнения в департаментах»{279} определил Бабёф два письма (или два отрывка из писем), напечатанные в № 36. Первое пришло из «одной южной армии» (правда, не уточнялось, какой именно), второе — из района Па-де-Кале. Авторы обоих одобряли политическую линию Бабёфа. Такой подбор публикуемых писем должен был показать, что Бабёфа читает и поддерживает вся Франция с юга до севера.

В № 38 был помещен отрывок из письма «группы патриотов» предместья Сент-Антуан, подбадривавших Бабёфа и призывавших его и впредь говорить только правду{280}. Там же приводились еще два письма, сообщавшие об огромной популярности газеты «Трибун народа» среди патриотов: первое пришло из Рейнско-Мозельской армии, второе — «с противоположного конца Республики»{281}. Тем самым вновь подчеркивалось, что у Бабёфа есть приверженцы в разных уголках Франции.

В следующем, тридцать девятом, номере появилось пространное письмо, обличавшее правительство и прославлявшее идеологию Абсолютного равенства{282}. В качестве автора указывался «некий равный, человек 92 года»{283}, и благодаря В. М. Далину мы знаем, что это был Жермен{284}. Вероятно, сохранение инкогнито одного из будущих руководителей «равных» было нужно для того, чтобы уберечь его от преследований властей.

В том же номере опубликовано письмо от группы единомышленников Бабёфа из департамента Вар, заверявших его в поддержке идеи Всеобщего счастья, выражавших ему свое сочувствие в связи с преследованиями полицией и сообщавших о том, что патриоты Вара переправляют «Трибун народа» в Итальянскую армию и Геную. Письмо было подписано «К. и Р.»{285}.

В № 40 Бабёф опубликовал сразу 11 писем: два из Мозеля, одно из департамента Монблан, одно из Па-де-Кале, два из Ла-Манша, одно из Вара, одно из Западной, одно из Альпийской и одно из Рейнско-Мозельской армий, а также одно из Парижа. Не станем останавливаться на текстах первых десяти из них, которые в основном наполнены обычной для того времени революционной риторикой: слова поддержки, заверения в многочисленности сторонников доктрины равенства в соответствующем регионе и т. д. А вот последнее из этих писем стоит отметить особо. Это самое пространное послание из опубликованных в «Трибуне народа»: шесть страниц мелким шрифтом. Оно более самостоятельно, оригинально, красноречиво по сравнению с десятью предыдущими письмами. Его автор поддерживает Бабёфа, хвалит его доктрину всеобщего равенства и дает советы, как эффективнее за нее бороться{286}. Имени этого корреспондента в газете не приводится. Но М. Домманже доказал, что им был С. Марешаль — известный тогда писатель-атеист, автор нашумевшей пьесы «Страшный суд над королями», в дальнейшем один из участников заговора «равных»{287}.

Очевидно, что, публикуя письма своих сторонников целиком или в отрывках, Бабёф преследовал ту же цель, что и тогда, когда выискивал эгалитаристские идеи у древних римлян, просветителей и термидорианцев: он стремился показать, что не одинок в своих взглядах и имеет реальные шансы на воплощение своего проекта. Любопытно, что в отличие от предыдущего периода, когда публикуемые письма читателей часто не отделялись от текста самого Бабёфа ни визуально, ни пунктуационно, теперь они всегда заключены в кавычки и начинаются с красной строки. Если раньше Бабёф нередко публиковал целые послания, то теперь он в основном брал самые яркие отрывки из них. Если раньше Бабёф хотя бы время от времени указывал фамилию автора письма, то теперь в качестве подписи оставлял только первую букву, да и то редко; а вот место, откуда писали, указывалось всегда. Из всего этого можно сделать вывод, что отношение Бабёфа к читателям несколько изменилось: он больше не рассматривал их как соавторов газеты и проводил четкое различие между их мнениями и своим собственным; чужие тексты в «Трибуне народа» теперь выступали в качестве тщательно подобранных иллюстраций, отвечающих заданной цели, и больше не казались независимыми голосами, звучащими из гущи народной массы.

Однако все ли отрывки из писем, напечатанные в «Трибуне», носили аутентичный характер? Не сочинили ли эти одобрительные отзывы сам Бабёф или его друзья? Примеры Жермена и Марешаля указывают на то, что последнее было вполне возможно. К сожалению, оригинал ни одного из анонимных опубликованных писем до нас не дошел, так что приходится верить (или не верить) Бабёфу на слово. Косвенным свидетельством в пользу его честности можно считать наличие в его архиве нескольких одобрительных читательских писем, написанных в том же духе, что и опубликованные.

Так, свою поддержку Бабёфу выразил типограф Рошбрен (Rochebrun) из Марселя в письме от 12 марта 1796 г. (21 вантоза IV){288}. Выспренними рассуждениями о будущей победе над деспотизмом, которая будет достигнута через объединение всех достойных людей, завершил свое письмо некто Мартель-младший (Martel- cadet) из Фрежюса (департамент Вар){289}.

«Общность благ, — писал офицер Салюте (Salutet) из Рейнско-Мозельской армии, — это, без сомнения, единственное состояние, которое могло бы изгнать из нашей среды и преступления, и нищету. Но сколько препятствий, сколько трудностей на пути к ее водворению! Все равно не прекращай изо всех сил восхвалять Равенство и демократию. Какой бы ни была сила предрассудков, эгоизма, коррупции и гордыни, истина — это тоже сила, которая торжествует, пусть не сразу, зато уверенно и неизбежно»{290}.

«Твои номера 37 и 39 были зачитаны в собрании друзей республики, — сообщал Бабёфу некий Фанжо (Fangeau) (местожительство не указано). — Все усиленно аплодировали принципам, которые ты там пропагандируешь с энергией и смелостью искреннего поклонника свободы и чистой демократии. Один гражданин предложил подписаться на твою газету…»{291}

Некоторые патриоты выражали поддержку не только на словах. Канонир Эквиль (Heuqueville) из Контвиля, что в департаменте Нижняя Сена, сообщал, что имел удовольствие читать «Трибун народа» и высылает его автору 100 ливров, а если надо, готов помогать и в дальнейшем{292}. Некто Гавр (Havre) от имени группы патриотов Сент-Уэна отправил Бабёфу 3720 ливров ассигнатами и 18 в звонкой монете{293}.

Как видим, у Бабёфа действительно имелись сторонники в самых разных частях Франции.

2) Впрочем, не все читатели «Трибуна народа» соглашались с Гракхом относительно целей и средств политической борьбы. Два письма, авторы которых оспаривали его мнение, он сам опубликовал в № 35. Некто Л. призывал Бабёфа к осторожности: «Меня восхищает твой пыл и огорчает твое сумасбродство: я тебя и уважаю, и порицаю. Я тебя искренне люблю, и хоть я и не согласен с тобою, но убежден в чистоте твоих намерений»{294}. Ему вторил некто Б.: «Мы знаем, каковы наши беды, эту Конституцию мы оцениваем так же, как ты. Но <…> ты поступил неосторожно, напечатав то, что мы все знаем. Друг мой, время еще не настало…»{295} Бабёф опубликовал эти два письма в качестве примера выжидательной, чересчур осторожной тактики патриотов, которую, как уже отмечалось выше, он осуждал. Людей, подобных Л. и Б., он призывал быть смелее и, несмотря на разногласия, считал своими союзниками.

Весьма интересно письмо от 21 февраля (1 вантоза IV), на которое первым обратил внимание А. Матьез{296}. Это письмо человека по фамилии Депляс (Desplaces) из 121-й пехотной полубригады Итальянской армии. «Я уже писал тебе, дорогой гражданин, но мое письмо не ушло, поскольку в это же время я узнал, что ты уже не на свободе. Я только получил твой № 38, когда узнал, что ты снова освободился!!! Поэтому отвечаю на письмо, которое ты был любезен послать мне 26 фримера… Я благодарю тебя за внимание, и твое доверие льстит мне. <…> Твоя полная преданность Демократии дает мне почувствовать всю ценность писем от тебя, которые я с удовольствием получаю; вот в каком настроении решил обсудить с тобой некоторые детали»{297}.

По первым строкам Депляса можно принять за верного и ревностного бабувиста: «Я единственный в этом полку, кто получает твою газету, но я распространяю ее как могу; по крайней мере, все, кто меня окружает, пользуются плодами твоих трудов; эти многочисленные друзья свободы и равенства, эти добродетельные плебеи большой ложкой черпают твою отважную и потрясающую мораль; они, как и я, чувствуют всю истинность твоих принципов…»{298}

Но коммунист ли Депляс? Отнюдь нет, ибо продолжает он так: «Мой друг, несмотря на то что мы ими (принципами. — М.Ч.) искренне проникнуты, мы также чувствуем, что некоторые пункты слишком сложно и даже невозможно реализовать. <…> Фактическое равенство не может иметь места; отбрось эти химерические идеи. Французский народ никогда бы их не одобрил»{299}.

Далее Депляс рисует ужасающие картины гражданской розни, к которой неминуемо должна привести попытка реализации бабувистской программы, чем, без сомнения, воспользуются роялисты, бандиты и интриганы всех мастей. Идеи Бабёфа не найдут поддержки в обществе, справедливо отмечал корреспондент: ведь люди хотят сберечь то, что дала им революция, а «число более или менее богатых собственников намного превосходит число тех, кто не имеет абсолютно ничего; стало быть, все, кто располагает какими-либо благами, естественно окажутся врагами этой опасной системы». И среди таковых, по мнению Депляса, будут рабочие и ремесленники — отцы семейств{300}. К тому же, добавлял автор письма, «сколько будут жить люди, сколько же будут существовать на свете и злоупотребления: и не воображай, что однажды увидишь народ-философ в такой большой стране, как Франция»{301}. Не оставив камня на камне от бабувистской доктрины, Депляс, тем не менее, выражал уверенность в том, что эта критика идеи абсолютного равенства не заставит Бабёфа покинуть политическую стезю и что тот будет и впредь бороться за свободу, разоблачая перед народом его врагов{302}.

Таким образом, читатель, активно распространявший «Трибун народа», состоявший с Бабёфом в переписке и пользовавшийся, по собственным словам, его доверием, не только не разделял бабувистского коммунизма, но и считал таковой крайне опасным. Правда, коммунистические воззрения Бабёфа Депляс считал лишь своего рода причудой, странным заблуждением, от которого нетрудно отказаться, дабы далее еще более успешно бороться за свободу. Иными словами, автор этого письма, очевидно, не отделял Бабёфа от других радикалов и врагов Директории. Как видим, для того, чтобы стать союзником Бабёфа совсем не требовалось быть приверженцем его коммунистических идей.

Но может быть, случай Депляса — это исключение? В середине XX в. А. Собуль исследовал перечень подписчиков на «Трибун народа» и доказал, что вряд ли. Оказалось, что в провинции подписчиками Бабёфа были в основном представители буржуазии и интеллигенции — те же слои, что поддерживали якобинцев. В Париже его читали ремесленники и лавочники — люди, составлявшие движущую силу секционного движения во II году. Вряд ли идеологические предпочтения тех и других сильно изменились за два года. А значит, подписчики на «Трибуна», скорее всего, придерживались общедемократических радикальных представлений, а не коммунистических идей Бабёфа{303}.

2) В обращениях читателей к Бабёфу речь шла не только о его политических целях и средствах. Третья тема, которая нередко фигурирует в этих письмах, — положение в департаментах. Судя по содержанию посланий, Бабёф сам просил некоторых корреспондентов сообщить ему о положении на местах.

Среди таких информаторов был Шове-Пейроне (Chovet-Peyronet), военнослужащий Западной армии, находившийся в Сент-Этьене. Очевидно, их переписка с Гракхом носила длительный характер. В послании от 24 февраля (4 вантоза IV года) на вопрос Бабёфа о том, каково настроение в коммуне, Шове отвечал, что у бедняков хорошее, а у торговцев очень плохое. Кроме того, он выражал опасение в том, что удастся реквизировать нужное для армии количество продуктов и сообщал о поведении шуанов, с которыми и послан был воевать: они то ненадолго прятались, то снова появлялись и обещали всех перерезать{304}. В письме от 11 марта (20 вантоза), Шове сообщал о группировке вандейцев, числом до 600 человек, засевших в коммуне Шевриер. Если правительство не примет срочные меры, они соединятся с мятежниками Арденн и Верхней Луары, которые пока не покидают своих убежищ лишь из-за плохой погоды: «Мы со страхом ждем прихода весны. В следующем письме я сообщу вам больше»{305}.

В регулярной переписке с Бабёфом состоял и некто Берейон (Bereilhon) из департамента Эро. Письмо от 5 марта (14 вантоза IV года) он начинал с подтверждения информации, изложенной в его же письмах от 7 и 25 вантоза, касавшихся ситуации в регионе. Больше рассказывать, по его словам, было вроде бы нечего: настроение в департаменте отличное, демократический дух силен, роялисты и религиозные фанатики намного менее дерзки, чем у соседей в Гаре. «Мы наслаждаемся совершенным спокойствием»{306}, - оптимистично заключил Берейон… но, видимо, тут же вспомнив, что проблем в Эро остается предостаточно, принялся их перечислять. Центральную администрацию неплохо было бы поменять: комиссары Директории, хоть и поставлены республиканским правительством, сами сплошь роялисты. Муниципальная администрация составлена хорошо, но не в силах ничего сделать: прошлая администрация, назначенная проконсулом (к сожалению, установить, о каком именно депутате в миссии идет речь, не удалось), оставила после себя лишь долги и голод, который автор письма считал намеренно организованным. Рабочим выдают зарплату в ассигнатах, которые нигде не принимаются, так что у народа нет продуктов первой необходимости. А вот у роялистов есть звонкая монета, и, если не принять мер, они могут учинить контрреволюцию. К тому же там появилось несколько неприсягнувших священников. Законы в их отношении более или менее соблюдаются, но трибуналы организованы очень плохо. Зато патриотические общества множатся, заверял Берейон: они появились в Монпелье, Агде, Безье, Лодеве и других местах. Корреспондент обещал и впредь информировать Бабёфа о событиях в департаменте{307}.

К сожалению, писем, в которых корреспонденты Бабёфа описывали по его просьбе положение в своих регионах, удалось обнаружить всего три. Но само их существование, сам факт, что Гракх просил своих читателей держать его в курсе дел в провинциях, указывает на то, что его политические интересы распространялись на всю страну. Может быть, он примерял на эти регионы роль своей «плебейской Вандеи»? И что, если именно сообщения с мест о бедственном положении санкюлотов и активности народных обществ подвели его к выводу о возможном успехе вооруженного антиправительственного выступления?..

4) Наиболее распространенная тема в корреспонденции Бабёфу — подписка на газету и поступление номеров. Многие письма отправлены на имя его жены — Виктории Лангле (она фигурирует именно под этой, девичьей, фамилией). Уже беглый взгляд на эти тексты дает понять, что существовали серьезные проблемы с организацией подписки.

Так, уже упоминавшийся Депляс закончил свое критическое письмо сообщением о том, что высылает 200 ливров и не знает, нужно ли еще вносить деньги для продолжения подписки или этого достаточно{308}. Граждане Дофен (Dauphin) и Вале (Valet) из Колиньяка отправили по 500 ливров каждый, чтобы уж наверняка хватило оплатить триместр подписки, цена которой им так и не известна{309}. Служащий морского ведомства Эгье (Aiguier) из Тулона отправил 250 ливров — тоже наугад{310}. Группа республиканцев из Але (департамент Од) выслала 700 ливров без указания срока подписки и количества требуемых экземпляров{311}. Мартель-младший просил Бабёфа дать ему знать, получил ли тот ранее высланные им 400 ливров: 150 за себя и 250 за товарища{312}. Фанжо сообщал, что выслал 75 ливров за триместр в прошлом письме, а в нынешнем отправляет еще 125. Дессан из города Ош (департамент Жер) высылал 200 ливров за номера начиная с 40 и выражал готовность прислать еще, если этого недостаточно{313}. Уже упомянутый Берейон направил ассигнаты в 100 и 400 ливров{314}, Рошбрен — 300{315}. Шове-Пейронне отослал 600 в общей сложности{316}. Лоран (Laurens) из Аннеси (деп. Монблан) писал о высланных еще в брюмере 25 ливрах и сотне, отправленной еще раньше{317}.

Чем же вызван такой разнобой в посылаемых суммах и сколько на самом деле стоила подписка на газету Бабёфа? Обратимся к ее проспекту вышедшему примерно в одно время с № 34, который появился 6 ноября 1795 г. (15 брюмера IV года). Здесь говорилось, что трехмесячная подписка на «Трибун народа» из расчета 5 номеров в месяц, 32 страницы в каждом, оценивается в 125 ливров{318}. Упомянутая выше «Марсельская газета» в этом же месяце стоила 30 ливров за триместр: писания Бабёфа были не из дешевых! В то же время подписка на прессу выглядела недорого по сравнению с другими вещами: в октябре соломенная шляпа стоила 400 ливров, в декабре — фунт кофе — 210, упаковка свечей — 625{319}.

Указанное объявление было повторено в двух следующих номерах. Но вскоре у Бабёфа начались проблемы: газета стала выходить нерегулярно, но в конце № 37 автор пообещал выполнить все обязательства перед подписчиками{320}. А в следующем номере Гракху пришлось поделиться безрадостным известием: «Я извещаю подписчиков о том, что у меня нет больше денег. Я прошу их снабдить меня деньгами, если они хотят, чтобы я продолжал печатать для них свою газету… Вскоре я окончательно определю, сколько еще мне нужно»{321}.

В № 40 было опубликовано новое объявление: «Подписная плата окончательно определена в 500 ливров за настоящий, второй том, который будет содержать 480 страниц. Но, поскольку мое бюро по подписке было разгромлено по воле нашего свободного правительства, я прошу моих подписчиков не посылать туда ни писем, ни денег, так как столпы нашей Республики решили их присваивать»{322}.

Это объявление датировано 25 февраля (когда две дюжины носовых платков стоили 5200 ливров{323}). Но большинство имеющихся в моем распоряжении писем отправлено после этой даты: в основном в марте. Через две недели, через месяц подписчики все еще продолжали присылать деньги на старый адрес! Они так и не прочли № 40. Причина путаницы с подпиской была не только в том, что цена газеты резко подскочила, а автор долго не мог определиться с требуемой суммой, но и в том, что номера часто задерживались, приходили не по порядку, а то и просто исчезали по пути к читателям!

Снова обратимся к письмам. Мартель-младший 26 февраля (6 вантоза) недоумевал по поводу задержки газеты и обвинял в ней почту: только что к нему пришел № 39, но № 37 и № 38 до сих пор не получены{324}. Шове-Пейронне писал 24 февраля, что тоже только что получил № 39, а вот № 37 у него до сих пор нет{325}. 11 марта он сообщил, что ни № 37, ни № 40 ему так и не доставлены{326}. А вот у Эгье № 37 уже был к 6 марта — правда, один только он{327}. Дофен жаловался 8 марта, что, хотя к нему самому уже пришел № 38, его друг Вале к тому моменту получил лишь 37-й{328}. Лоран, написавший двумя днями позже, уже имел № 39, но не имел № 38. Также он полагал, что № 40 еще не появился, хотя на деле тот вышел двумя неделями ранее{329}. Салюте к 20 марта знал о выходе № 40 лишь из «Газеты свободных людей»; № 38 тоже до него не добрался{330}.

Самого Бабёфа исчезновение номеров газеты привело к выводу о намеренном саботаже со стороны его политических противников. В № 36 читаем: «Пусть знают все, что более половины экземпляров 35-го номера газеты, посланных моим парижским подписчикам, были похищены в результате низких интриг, которые у меня не хватает слов назвать. Я знаю, как случилось, что смогли подкупить моих рассыльных, и часть номеров моей газеты, вместо того чтобы попасть к подписчикам, затерялась среди почты Совета 500… Что касается настоящего, 36-го, номера, а равно и всех последующих, то мы приняли меры, благодаря которым, как мы надеемся, потерпят провал все инквизиторские хитросплетения»{331}.

Меры, как нам теперь известно, успеха не возымели. Дальнейшие события утвердили Бабёфа в мысли о том, что против него ведется скрытая война. Одним из свидетельств этого он считал слух о бесплатно распространяемом в провинциях поддельном номере, составленном так, чтобы опорочить автора настоящей газеты{332}. К сожалению, автор этой книги не располагает источниками, которые могли бы однозначно подтвердить или опровергнуть предположение о том, что какие-либо политические силы намеренно препятствовали распространению «Трибуна народа».

Пролить определенный свет на проблему доставки номеров газету могут помочь донесения правительственных осведомителей за март 1796 г. 10 марта было сообщено о задержании разносчиков № 39 и № 40 «Трибуна народа»{333} — а ведь более «свежему» из них было уже две недели, а более старому почти полтора месяца! Если в Париже газета так плохо и медленно распространялась, то что говорить о провинции! Правительство, в отличие от читателей, узнавало о выходе нового номера быстро: появление № 4 «Просветителя народа», который продавали из-под полы, отразилось в донесении на следующий же день{334}. С одной стороны, это указывает на то, с каким серьезным противостоянием сталкивался Бабёф еще до организации своего заговора. С другой — говорит о том, что радикальная пропаганда не оставалась незамеченной.

2.3. Будущие «равные» на пороге объединения

Говоря о деятельности Бабёфа в последние месяцы перед созданием заговорщицкой Директории, невозможно не сказать и о его будущих соратниках. В данном параграфе пойдет речь об «институтах социабельности» (по выражению Ю. Хабермаса), в которых развивали свою деятельность будущие «равные» и в которых происходила подготовка кадров для заговора. Традиционно выделяются три таких института: клуб Пантеона, «комитет Амара» и ряд парижских кафе.

16 ноября 1795 г. на волне подъема левого движения (вызванного уже упомянутым восстанием 13 вандемьера) возник политический клуб, именуемый обществом Пантеона. По сообщению Буонарроти, сначала он заседал в саду старинного монастыря св. Женевьевы, потом переехал в его трапезную, а затем в подвал{335}. Этот монастырь располагался неподалеку от усыпальницы выдающихся людей Франции, от которой и получил свой название (ныне сохранившиеся корпуса монастыря принадлежат лицею Генриха IV, улица Хлодвига). Среди его основателей были друзья Бабёфа, будущие участники заговора «равных» А. Дарте, Ф. Буонарроти, Ш. Жермен, Ж. Бодсон, М. Буэн, Г. Ж. А. Массар и другие. Инициатором создания клуба французский историк Ж. Брюа назвал Р. Ф. Лебуа{336} — того самого маратиста, издателя «Друга народа», с которым Бабёф не так давно печатался в одной типографии. Первым председателем клуба был Вадье{337}. В дальнейшем председатели сменялись дважды в месяц — также, как это было в Конвенте. Собирались пантеоновцы по четным числам{338}.

Состоял клуб из буржуа (обеспеченных горожан), военных, в том числе бывших и немногочисленных слушателей из простонародья{339}. Изначально среди членов клуба было много лиц, лояльных правительству, и пантеоновцы не стремились к конфронтации с Директорией. Буонарроти в своей книге специально подчеркнул разнородность состава этого общества: «Вместе с ними (патриотами. — М.Ч.) сюда вступили и такие люди, рабски преданные членам правительства, которые сводили все обязанности друзей свободы к поддержке власти в борьбе против роялистов»{340}, а позднее «пришлось принять большое число патриотов, страдавших некоторыми заблуждениями, и, в частности, таких, которые намеревались восстановить демократию путем захвата общественных должностей»{341}.

Под влиянием сторонников Бабёфа клуб Пантеона стал быстро эволюционировать влево. Одновременно он быстро терял в численности участников: если в ноябре 1795 г. клубистов насчитывалось около 15 000, то через месяц их было всего 20 00{342}: видимо, оставались лишь самые радикальные. В результате к началу 1796 г. у благонамеренных парижан клуб уже вызывал опасение и даже страх{343}. В конце концов, после того как Дарте прочел перед пантеоновцами очередной номер «Трибуна народа» и те ответили аплодисментами, клуб закрыли: это произошло 28 февраля 1796 г.{344} Следует отметить, однако, что сам Бабёф общество Пантеона не посещал, хотя после полевения клуба и высказывался о нем сочувственно на страницах своей газеты{345}.

Примерно в это же время, зимой 1795/1796 гг. (точные даты не установлены), существовал еще один кружок, участниками которого были в том числе будущие «равные»: Буонарроти, Дарте, Жермен, Ф. Лепелетье (брат убитого депутата Конвента) и другие. Он собирался на улице Клери, на квартире у бывшего депутата Конвента А. Амара. Этот, по определению Буонарроти, «комитет» изначально был задуман не просто как место для общения патриотов, а как штаб будущего восстания. При этом участники «комитета» не были единодушны в своих взглядах: так, что касается переходного периода, Дарте выступал за единоличную диктатуру, Амар же — за воссоздание Конвента{346}. Сторонникам Бабёфа удалось склонить Амара к коммунистической идее, но в целом свои разногласия члены кружка так и не преодолели, и он распался{347}. Что касается самого Бабёфа, то он «комитет» на улице Клери также не посещал. Российский историк С. Е. Летчфорд, изучавший этот сюжет, выразил удивление тем, что Гракх подобным образом отстранился от людей, ставивших себе целью реализацию его коммунистических идеалов{348}. Возможно, не все члены «комитета Амара» вызывали у Бабефа доверие и симпатию (ведь на всех выживших членах Конвента в той или иной мере лежала печать вины за термидорианский переворот)? Или наоборот, это их не устраивали притязания Гракха на лидерство. По сообщению французского историка Л. Констана, Амар вовсе не собрался реализовывать программу Бабёфа: он был сторонником уравнительного распределения, но отнюдь не коллективного производства. Этот же историк полагает, что Лепелетье мог быть доверенным лицом Бабёфа как у Амара, так и в клубе Пантеона{349}.

Еще одним институтом социабельности будущих «равных» в рассматриваемый период были кафе, которые стали особенно востребованы после разгона общества Пантеона{350}. Излюбленными местами встреч сторонников равенства были кафе Китайских бань на Старом бульваре, кафе бывшего члена революционного трибунала Кретьена на углу улицы Итальянской комедии{351} и кафе Ковен на улице дю Бак (угол с Университетской улицей){352}. Немецкий историк начала XX в. Г. Кунов добавляет к этому списку также кафе Жине на улице Сент-Оноре, кафе Отто в саду Тюильри и кафе Мадлен возле одноименной церкви{353}.

Радикально настроенная публика собиралась там и раньше: так, судя по донесениям агентов Директории, годом ранее, 21 марта 1795 г., два первых из перечисленных заведений подверглись нападению агрессивной группы, члены которой искали там якобинцев, чтобы их перебить{354}. 17 ноября 1795 г. (26 брюмера IV года) в неподписанном рапорте министру внутренних дел сообщалось, что накануне в кафе Кретьена собралось 50–60 человек, которые критиковали правительство и превозносили Марата. Эти же люди, в основном члены бывших революционных комитетов, собираются и в кафе Китайских бань{355}. 10 декабря (19 фримера) в аналогичном рапорте говорилось, что посетители Кретьена во главе с Л. Бурдоном, бывшим депутатом Конвента из санкюлотской секции Гравилье, обсуждали мнимое покушение на Бабёфа, хвалили спасших его носильщиков Рынка и ждали выхода нового номера «Трибуна народа», в котором автор обещал разоблачить заговор 9 термидора. Подписаться на эту газету, согласно все тому же рапорту, можно в кафе Китайских бань{356}.

Кого же можно было встретить в этих кафе? Захаживали туда депутаты Конвента А. Амар, М. Вадье, Б. Барер, К. Жавог, Ж. А. Вуллан, Ж. Камбон, Ж. Друэ (тот самый, что поймал Людовика XVI в Варенне) и уже упомянутый Л. Бурдон; генералы Ж. Б. Журдан и Ж. А. Россиньоль, народный активист Ж. Ж. Пьеррон и деятель жерминальского восстания Б. Манье, бывший мэр Парижа Ж. Н. Паш, бывший военный министр Ж. Б. Бушотт, редактор «Газеты свободных людей» Ш. Антонель{357}. Значительная часть этих людей будет фигурировать в полицейских документах в связи с делом о заговоре Бабёфа. Но означает ли это, что в данный момент они разделяли его коммунистические воззрения?

Автор статьи о демократических кафе Парижа С. Е. Киясов отмечал, что к декабрю 1795 г. собрания у Кретьена и в кафе Китайских бань стали такой влиятельной силой, что им в рапортах правительственных агентов был посвящен специальный раздел{358}. Правда, как показывают сами их донесения, на рубеже 1795–1796 гг. Бабёф и его концепция почти не интересовали посетителей указанных заведений.

О чем же доносили агенты Директории в тот период, когда они следили за кафе Кретьена и Китайских бань особенно пристально? Судя по их сообщениям, посетители этих заведений в основном занимались критикой правительства и демонстрировали якобинские взгляды: хвалили Марата и Робеспьера, клялись отомстить за 9 термидора, хотели восстановить Конституцию 1793 г. и мечтали о новом 31 мая, рассуждая о желаемой или якобы уже запланированной «чистке» Совета Пятисот. Кроме того, завсегдатаи обсуждали новости и различные слухи: о революции в Лондоне, о покушениях на патриотов и т. д. Никаких указаний на симпатию этих людей к коммунистическому идеалу Бабёфа в рапортах за этот период нет. Собственно о Гракхе упоминается всего трижды: первый раз речь идет о том, что посетители кафе ждут нового номера «Трибуна народа», поскольку там ожидается разоблачение «заговора 9 термидора»; затем говорится об ожидании ими же следующего номера, где автор призовет к возвращению прав народа; наконец, в январе 1795 г. есть сообщение о том, что в кафе Кретьена «хвалили Лебуа и Бабёфа, чье энергичное перо разоблачает мерзавцев в законодательном корпусе»{359}. Осведомители отмечали, что во время заседаний общества Пантеона публика в кафе малочисленна: то есть, контингент и там, и там был в основном одним и тем же.

Помимо прочего, зимой 1795/1796 гг. правительственные агенты сообщали о существовании патриотических кружков в Сен-Жермене и Сент-Антуане, у некоего Шамбеллана (Chambellan) на улице Карусель и в Шарантоне, где по декадным дням члены бывших революционных комитетов собираются, чтобы «мешать бдительности полиции»{360}. То, что эти собрания в текстах рапортов уподобляются собраниям в вышеупомянутых кафе и в клубе Пантеона, позволяет сделать вывод, что они тоже были настроены проякобински. К сожалению, найти какие-либо еще сведения об этих кружках не удалось.

Таким образом, формирование костяка заговорщиков, имевшее место на рубеже 1795–1796 гг., происходило при меньшем, чем можно ожидать, участии Бабёфа, зато под явным влиянием якобинской идеологии. Ни один из институтов, объединявших будущих бабувистов, не был идейно замкнутым: напротив, в них был очень силен якобинский элемент. Если в обществе Пантеона и комитета Амара ближайшие друзья Бабёфа достаточно проповедовали его доктрину, то в парижских кафе, где собирались не вожди заговора, а их будущие помощники и рядовые приверженцы, писания Гракха интересовали публику лишь в той мере, в какой отвечали ее якобинским пристрастиям. Вся его риторика, его деятельность, как и деятельность его соратников (нынешних и будущих), в тот период были неразрывно связаны с наследием террористического режима II года. Не удивительно, что и читатели «Трибуна», и завсегдатаи патриотических кафе видели в Бабёфе прежде всего не коммуниста, а защитника якобинизма и якобинцев. Тактика союза с робеспьеристами позволила Трибуну народа обрести широкий круг сочувствующих, но привела к тому, что его собственные коммунистические взгляды оказались мало кому известны и интересны. Если бы мы сегодня не знали, что Бабёф, а также посетители клуба Пантеона, комитета Амара и кафе Кретьена и Китайских бань, будут связаны заговором «равных», то нам бы, возможно, и в голову не пришло искать между ними что-то общее, кроме ностальгии по II году.

Часть 3 Заговор «равных» изнутри

Мы подошли к главному периоду в жизни Бабёфа — периоду создания им заговора, прославившего его в истории. Этот принципиально важный отрезок времени был, тем не менее, не слишком богат на внешние события и весьма непродолжителен — чуть больше месяца: от создания Тайной директории общественного спасения 30 марта (10 жерминаля IV года) до ареста бабувистов 10 мая (21 флореаля). Однако, несмотря на кратковременность существования, заговор «равных» представлял собою довольно разветвленную структуру.

3.1. Предводители: Тайная директория и Военный комитет

Традиционно днем рождения заговора «равных» считается 30 марта 1796 г. — дата создания «Тайной директории общественного спасения». Первоначально в ее состав кроме Бабёфа вошли Ф. Лепелетье (банкир, дворянин, брат знаменитого депутата — «мученика свободы», убитого роялистом в 1793 г.), П.-А. Антонель (маркиз, бывший мэр Арля и депутат Законодательного собрания, председательствовавший на суде над жирондистами и Марией-Антуанеттой, но в период Террора арестованный как подозрительный), а также ранее упоминавшийся поэт и драматург С. Марешаль. С самого начала этот состав был неоднороден в идеологическом отношении. По мнению современного французского историка П. Серна, этих четверых можно было рассматривать как две пары: Бабёф и Марешаль — коммунисты, Антонель и Лепелетье — приверженцы Конституции 1793 г.{361} При этом Марешаль больше тяготел к анархизму, в то время как коммунизм Бабёфа был этатистским. Что же выходит, в руководстве заговора Бабёфа не было ни одного бабувиста, кроме него самого?!..

Они появились немного позднее. Вскоре повстанческий комитет пополнился еще тремя людьми: в него вошли Ф. М. Буонарроти, О. А. Дарте (родственник печально известного деятеля Террора Ж. Лебона, сам выступавший обвинителем в трибуналах Арраса и Камбре) и Р. Ф. Дебон (бывший робеспьерист, после 9 термидора сидевший в тюрьме). В учредительном документе Повстанческой директории были оговорены ее название, состав и тайный характер. Задачи и полномочия Директории были определены весьма смутно: «Берет на себя выполнение огромного количества обязанностей, налагаемых на нее этим великим званием»{362}. В действительности одной из главных задач Тайной директории была выработка плана государственного и общественного устройства Франции, которое предстояло установить после победы «равных». Собрания проходили почти каждый день неподалеку от Хлебного рынка, на квартире портного-льежца Клере (Clerex), у которого тогда скрывался Бабёф. Там, по словам Буонарроти, хранились главные документы заговорщиков и их печать{363}. 7 мая (II флореаля) Бабёф и штаб повстанческой Директории переехали в предместье Монмартр, в дом некоего Лекера{364}.

Поскольку заговорщики ставили своей целью силовой захват власти, они закономерно уделяли первостепенное внимание привлечению на свою сторону военных. С этой целью было назначено пятеро военных агентов. Их статус в заговорщицкой иерархии был явно выше, чем статус агентов в округах Парижа, о которых пойдет речь ниже; они могли участвовать в принятии первостепенных решений и плотнее общались с Тайной директорией. Список военных агентов был таков:

• с солдатами, размещенными в Доме инвалидов, работал Ж. Л. Ж. Фион;

• с полицейским легионом — Ш. Жермен;

• с отрядами, расквартированными во Франсиаде (Сен-Дени), — Ж. Массе (об этом человеке толком неизвестно ничего; даже фамилия его пишется по-разному — Massé или Massey; мы знаем лишь, что он должен был быть арестован, но сумел скрыться{365});

• с войсками вообще — Ж.-Б. Ваннек (деятель секционного движения, один из организаторов восстания 31 мая 1793 г.);

• с военнослужащими Гренельского лагеря — Ж. Гризель (военный, сын портного из Аббвиля).

Этот самый Гризель и станет впоследствии тем предателем, благодаря которому заговорщики будут схвачены, а историки получат ценнейшие показания и об отношениях внутри группировки, и о ее работе, и даже о внешности некоторых бабувистских лидеров.

Так, интересен рассказ Гризеля о том, как он вообще попал в заговор. Все началось со случайной встречи с приятелем, который 20 жерминаля отвел Гризеля в якобинское кафе, посетители которого говорили о том, что готовится новая революция (не будем забывать, что Тайная директория к этому времени работала уже больше недели). Новые знакомые из этого заведения пригласили будущего предателя в кафе Китайских бань, которое они, по его словам, именовали храмом разума и в котором корифеем (то есть оратором, заводилой) был Дарте. От Дарте Гризель получил номер газеты Бабёфа и другие агитационные материалы, которые якобы сжег сразу же, как пришёл домой (разумеется, поскольку мы опираемся на показания, данные полиции, их автор старательно выгораживает себя и утверждает, что ввязался в эту компанию и выказал себя радикалом исключительно из любопытства и стремления побольше узнать о заговоре). Зато в тот же день Гризель написал сочинение в духе, соответствовавшем настрою посетителей «Китайских бань»: оно называлось «Письмо Свободного Франка его другу Террору». Дарте пришел в восторг от этого текста, сказал, что его напечатают и велел прийти 24 жерминаля за кое-чем важным. В этот день Гризель получил от него пакет с назначением военным агентом, инструкциями и агитационными материалами для солдат{366}. Как видим, для того чтобы стать участником заговора, даже, можно сказать, одним из его руководителей, понадобилось совсем немного сил и времени — считаные дни. Примечательно, что в своих показаниях Гризель ничего не говорит о коммунистической доктрине Бабёфа и своем к ней отношении: судя по тексту, он вступал в сообщество якобинцев, ностальгирующих по временам Робеспьера — и только. При этом Гризель был не просто исполнителем, но и «идеологическим работником» у бабувистов, ведь он сразу выступил как публицист.

7 мая (11 флореаля) Гризеля и других военных агентов познакомили с членами Тайной директории. Дарте привел его на конспиративную квартиру и представил Бабёфа, Буонарроти, Жермена и Дидье (связного, через которого штаб общался с агентами) со словами: «Вот они, наши достойные предводители!»{367} Любопытно, что Дарте, таким образом, ставил себя ниже их в иерархии заговорщиков: а ведь он будет единственным, кроме Бабёфа, кого суд в Вандоме приговорит к смертной казни, имя же Дидье известно только специалистам. Впрочем, возможно, что Гризель домыслил эти слова или как-то неправильно понял Дарте. Агент связи фигурирует рядом с Бабёфом, видимо, потому что «Трибун народа» жил в это время именно у него, равно как и Дарте: может быть, именно поэтому для последнего он и являлся «шефом».

В этот же день был создан Военный комитет организации. В него вошли Жермен, через которого комитет сносился с тайной Директорией, генералы Ж. Л. Ж. Фион (деятель революции в Льеже), Г. Ж. А. Массар (бывший деятель военного министерства) и Ж. А. Россиньоль (бывший ювелир, участник штурма Бастилии и войны в Вандее), а также сам Гризель. Члены комитета разрабатывали план силового захвата власти и занимались вербовкой кадров в среде военных. Собирался Военный комитет на квартире портного Рейса (Reys) на улице Монблан, затем у его коллеги Клере и, наконец, у Массара, в доме вдовы Сержан (Sergent) на улице Нев-Эгалитэ (ныне часть улицы Абукир){368}. Также Буонарроти сообщает о двух совместных заседаниях комитетов: 8 мая (19 флореаля) и 9 мая (20 флореаля){369}.

Что же представляли собой заседания верхушки заговорщиков? «Не читали, не писали, а много спорили о будущем восстании»{370}, - так описал в своих показаниях Гризель одно из последних собраний. Все беседы, по его же словам, велись в полный голос: особенно шумным был Россиньоль, изрыгавший призывы к насилию, которые Гризель «уже слышал от него сотни раз»{371}. Благодаря тому, что небольшое окошко было занавешено, а улица, на которой стоял дом, была широкой и многолюдной, заговорщики могли не опасаться быть услышанными. К тому же, «12–15 человек, собравшихся в закрытом помещении не имеют нужды орать во все горло, особенно когда в общих чертах они уже согласны между собой»{372}, - рассуждал Гризель дальше. «В общих чертах» — следовательно, в частностях заговорщики еще не пришли к одному мнению.

Несмотря на утверждение Буонарроти, что бабувисты были едины в политических взглядах, весь текст его книги в части, касающейся развития заговора, свидетельствует о том, что между членами Тайной директории и Военного комитета существовало множество разногласий. О чем же спорили «равные»?

Одним из принципиальных пунктов, вызвавших наибольшие расхождения, был вопрос о власти на переходный период. Дарте и Дебон выступали за единоличную диктатуру, в то время как остальные участники директории стояли за коллегиальную форму правления{373}. По сообщению Буонарроти, поднимались среди заговорщиков голоса и в пользу временного объединения с роялистами, но в итоге это предложение было отвергнуто{374}. Россиньолю не терпелось устроить такой террор, «чтобы весь мир содрогнулся», в то время как Фион настаивал на том, что убивать всех дворян и священников без разбору не следует: надо различать в их среде настоящих республиканцев. Фиона не слушали: лишь с трудом ему удалось убедить остальных пощадить послов иностранных государств. Дарте и Россиньоль предлагали, когда начнется восстание, поджечь Медонский и Венсеннский замки, чтобы отвлечь правительственные силы; Бабёф и Фион с этим планом не соглашались{375}.

Также из показаний Гризеля следует, что неравенство равных (точнее, их верхушки) выражалось не только в том, что Дарте, если верить Гризелю, ставил себя ниже Буонарроти, Дидье и Жермена, но и в разной степени активности участия в работе и разной степенью допущенности к принятию решений. Так, об участии в предприятии Лепелетье Гризель только слышал: сам брат знаменитого мученика не появлялся на собраниях, он только давал деньги бабувистам; причем давал мало, на что Россиньоль и Массар регулярно жаловались{376}. Марешаль тоже не появлялся: об их с Лепетелье участии в заседаниях ничего не говорит и Буонарроти. Явка на собрания Военного комитета также не была стопроцентной, хотя до ареста этих собраний успели провести не так уж много. Так, 16 флореаля не пришли Фион и Жермен, которые отправились в Гренельский лагерь, но никому не объяснили, с какой целью; заседание закончилось очень быстро, так как заседать без этих двоих не имело смысла. То же самое произошло назавтра: в этот день, как оказалось, Фион и Жермен участвовали в важных переговорах по слиянию с другой группировкой, о результатах которой не только Гризель, но Дарте узнают потом как уже о свершившемся факте{377}. Не это ли неравенство и пренебрежение (наряду с пониманием того, что успех весьма сомнителен) и толкнуло Гризеля на измену?..

* * *

Наряду с принятием политических решений руководители заговора разрабатывали его программные и агитационные материалы. К первым относился, в частности, «Манифест равных»{378} Марешаля, провозглашавший, что равенство это «первое требование природы» и «главная потребность человека», и призывавший за это равенство бороться. «Манифест», однако, был отвергнут Повстанческой директорией из-за чрезмерного радикализма и даже анархизма: соратникам не понравились имевшиеся в тексте фразы «пусть погибнут, если это необходимо, все искусства, только бы для нас осталось подлинное равенство» и «пусть исчезнет, наконец, возмутительное деление на управляющих и управляемых»{379}. Главным программным документом заговорщиков стал не «Манифест равных», на что, очевидно, рассчитывал Марешаль, а сочинение Буонарроти «Анализ доктрины Бабёфа, которого Исполнительная Директория подвергла проскрипции за то, что он высказывает правду»{380}. В этом тексте, написанном в 1796 г., доказывалось, что равенство — это естественное право, а цель революции — его установление. Документ был разделен на 15 статей — постулатов о коммунистическом идеале и текущем положении в стране; большинство статей сопровождалось развернутой аргументаций. По словам автора, это произведение выражало сущность теоретических воззрений членов Тайной директории и было напечатано по ее распоряжению. По-видимому, подобное распоряжение следует понимать как своего рода официальное признание документа в качестве программного.

Чуть позже (если следовать хронологии Буонарроти) появился «Акт о восстании»{381} — документ, принятый Тайной директорией после долгого обсуждения. Его обнародование должно было означать начало новой революции. В этом тексте декларировались причины, по которым «народ находится в состоянии восстания против тирании» (статья 1), а также описывалась тактика, сообразно которой должны были действовать революционные массы, и первые шаги победителей после свержения правительства: нуждающиеся немедленно обеспечивались жильем и едой, общественная и частная собственность бралась под охрану народа и т. д.{382}

Также своего рода манифестом, выражавшим взгляды бабувистов, стал «Ответ М. В.». В январе 1796 г. некто М.В. (принято считать, что это был бывший депутат Конвента Марк Вадье{383}) обратился к Бабёфу с открытым письмом, где привел аргументы в пользу того, что уравнительный план нереализуем. В апреле был распространен «Ответ М. В.»{384}, написанный Буонарроти. Опровержение тезисов М.В. строилось в целом на том, что, по мнению бабувистов, людские пороки в условиях равенства должны исчезнуть, а с ними — и всякая угроза новому режиму.

Среди бабувистских агитационных материалов важное место занимали обращения к солдатам. Наиболее успешным из них была прокламация Лепелетье «Солдат, остановись и прочти!»{385}, где говорилось, что существующее правительство антинародно, что оно клевещет на собрания патриотов и что солдатам не следует защищать его. Потом вышло его продолжение «Солдат, остановись еще!». Мы уже упоминали о сочинении Гризеля: в своем «Письме Свободного Франка его другу Террору»{386} он сравнивал директоров с пятеркой мулов в попонах, называл генералов низкими льстецами и призвал солдат наказать всех этих предателей революции. Воззвание к солдатам написал и Буонарроти{387}. Кроме того, бабувисты опубликовали обращение санкюлотов Парижа к полицейскому легиону — короткий, эмоционально насыщенный текст, в котором выражалась уверенность, что полицейские выступят на стороне патриотов, а не тиранов{388}.

К другим агитационным текстам, распространявшимся в Париже в апреле-мае 1796 г., относятся статья «Следует ли подчиняться Конституции 1795 г.?»{389}, где доказывалось, что существующий основной закон не является всенародно принятым, в отличие от Конституции 1793 г.; диалог прежней и новой Конституций, действующих под именами «Гражданин 93» и «Господин 95», а также оригинальное сочинение под названием «Братское мнение шуанов — правительству»{390}. И это далеко не полный список. До нас дошел план пропагандистской работы, согласно которому новые сочинения должны были выходить каждые два дня{391}. Бабувисты просто заваливали публику своими агитками, стараясь, чтобы они дошли до нужной аудитории: так, афиши специально расклеивали по ночам, чтобы рано утром их могли прочесть рабочие, идущие в мастерские, а до того не успели сорвать «аристократы», которые любят поспать подольше. Агитационную активность «равных» можно сравнить с какой-нибудь современной избирательной кампанией.

Продолжали выходить газеты Бабёфа «Трибун народа» и «Просветитель народа». В целом их содержание было тем же, что и в предыдущий период, — многократное воспроизведение тезисов о преступности и шаткости режима Директории, пагубности Конституции 1795 г., о необходимости раскрыть глаза народу на его страдания и организовать массовое выступление против правительства. Однако можно отметить и некоторые изменения. Бабёф все больше внимания уделял солдатам, а № 41 «Трибуна народа» полностью представлял собой обращение к армии{392}. Гракх также стал чаще говорить о якобинцах, об ошибочности позиции тех, кто настроен против них, о незначительности расхождений во мнениях среди патриотов вообще: между разными группировками радикалов, утверждал Бабёф, есть лишь «легкое различие»{393}, «простые разногласия»{394}, раздуваемые врагами свободы и вредные для общего дела. Хотя он и упоминал о существовании некоего «Союза равных»{395}, но абсолютное равенство и коммунистические идеи больше не пропагандировал, призывая вместо этого сплотиться вокруг Конституции 1793 г.{396} Более того, в стремлении привлечь союзников Бабёф даже отступал от своей коммунистической программы. Так, в № 41 «Трибуна народа» он привел обращение патриотов Арраса к Совету пятисот с требованием выполнить обещание о предоставлении солдатам земельных участков из национальных имуществ{397}. Чаще обращаться к теме раздела национальных имуществ рекомендовалось и бабувистским военным агентам{398}. А в № 43 Бабёф выступил с опровержением слухов о том, что его сторонники требуют «разграбления даже самой мелкой лавчонки и самого скромного хозяйства: напротив, мы хотим восстановить и укрепить их»{399}.

К выводу о том, что на коммунистических идеях внимания лучше не акцентировать, пришел и Гризель. В обращении к Тайной директории, посвященном агитации среди солдат, он писал: «Не следует, однако, слишком много говорить об абсолютном равенстве, ибо начальники, шуаны, уже с давних пор до такой степени восстановили военных против этой системы, что они не только считают ее неосуществимой, но и вообще полагают, что она является верным признаком для опознавания роялистов. Это кажется странным, но, тем не менее, это так»{400}.

Отказ от акцентированной пропаганды коммунистических идей на страницах «Трибуна народа» и выдвижение на первый план лозунга о Конституции 1793 г. показывают, что Бабёф, очевидно, тоже осознавал те трудности, о которых писал Гризель. В то же время, развивая свои идеи о народе как объекте, а не субъекте политических процессов, Гракх, похоже, все больше сживался с мыслью о том, что неразумными массами можно и нужно манипулировать, не останавливаясь даже перед прямой ложью. Так, захваченные у него во время ареста бумаги свидетельствуют о том, что заговорщики готовы были хитрить отнюдь не только в том, что касалось их коммунистических целей.

В ходе восстания предполагалось добиваться определенных целей, используя ложные слухи. Так, в Гренельском лагере, чтобы поднять солдат, планировали запустить слух о том, что Венсеннский уже перешел на сторону народа, а в Венсеннском — наоборот{401}; народу же было бы сразу же сказано, что восстали оба{402}. Также следовало говорить о том, что директора и Законодательный корпус уехали из Парижа и двинули на него армию, чтобы вернуть короля (как это похоже на запущенную термидорианцами легенду о Робеспьере-короле!){403}. Сохранился документ с говорящим названием «Основное мнение, чтобы запустить (faire circuler) среди патриотов». Согласно ему, предполагалось внедрить слух о подготовке новой Варфоломеевской ночи для патриотов и о том, что правительство планирует ходить по домам и убивать демократов под видом поисков эмигрантов{404}.

Если с народом Бабёф не собирался быть честным, то что уж говорить о противнике! В одной сохранившейся заметке идет речь о том, что, чтобы запутать правительство и роялистов, не следует позволять им раньше времени догадаться об истинных целях восстания. Поэтому на шапках восставших вначале будут надписи: «Долой тиранов», «Армия народа» и «Народное возмездие». Роялисты, видимо, должны принять восставших за своих и не сопротивляться. Только после победы появится лозунг Конституции 1793 г.{405} Складывается впечатление, что той самой скрываемой целью уже стала именно она, а не коммунизм. О «совершенном равенстве» в заметке нет ни слова.

Также к манипуляциям следует отнести планы Бабёфа использовать для достижения своих целей эмоции, страсти, инстинкты людей — причем, совершенно не те, которые были бы поощряемы в коммунистическом обществе. Так, в документах повстанческого штаба мелькает мысль о том, что профессиональных военных можно будет привлечь, посулив им возможность добычи{406}. В день восстания хорошо было разгневать народ и «предупредить у него всякую рефлексию»; убийства должностных лиц тоже будут полезны, так как сделают восстание бесповоротным{407}. Первым, кто явится под знамена восстания в его начале, предполагалось раздать деньги: они уже были выделены окружным агентам{408}.

Кем же были эти агенты?

3.2. «Рабочие лошадки»: агенты в округах Парижа

Агенты по округам составляли второй, если идти от центра к периферии, уровень заговора. Всего их было 12, по четыре парижские секции на каждого:

• 1 округ (секции Тюильри, Пик, Елисейских полей, Республики) — Н. Морель, юрист, ранее секретарь Комитета общей безопасности, затем сотрудник «Плебейского оратора» Антонеля;

• 2 округ (секции предместья Монмартр, Мельничного Холма, Монблан, Лепелетье) — Бодман, будущий соратник Буонарроти по тайным обществам времен Империи и Реставрации;

• 3 округ (секции Пуассоньер, Брута, Май, Общественного договора) — К. Менесье, деятель секционного движения, один из администраторов парижской полиции при якобинской диктатуре;

• 4 округ (секции Рынков, Музея, Французских гвардейцев, Хлебного рынка) — М. Буэн, изготовитель чулок и колпаков, мировой судья секции Рынков;

• 5 округ (секции Бонди, Севера, Бон-Нувель, Бон-Консей) — А. Гилем, бывший почтовый служащий из Лиона, участник парижских весенних восстаний 1795 г.;

• 6 округ (секции Друзей Родины, Тампль, Гравилье, Ломбар) — К. Фике, архитектор, также администратор полиции при якобинцах, один из организаторов восстания 1 прериаля;

• 7 округ (секции Арси, Прав человека, Вооруженного человека, Единения) — П. Ф. Парис; один из комиссаров революционной армии;

• 8 округ (секции Кенз-Вен, Неделимости, Попенкур, Монтрей) — Ж.-Б. Казен, инспектор артиллерии Арсенала, бывший кондитер;

• 9 округ (секции Сите, Арсенала, Верности, Братства) — А. Дерэ, тоже кондитер, бывший комиссар секции Арсенала;

• 10 округ (секции Инвалидов, Единства, Гренельского фонтана, Запада) — Ж. Ж. Пьеррон, секретарь суда этого округа;

• 11 округ (секции Люксембург, Терм, Нового моста, Французского театра) — Ж. Бодсон, художник, эбертист во II году и член Электорального клуба в III году

• 12 округ (секции Пантеона, Финистер, Ботанического сада, Обсерватории) — Ж. Моруа, секретарь секции Финистер при якобинской диктатуре, такой нищий, что вынужден был заниматься торговлей потерянными вещами{409}.

Из соображений конспирации агенты не должны были знать лично членов Директории и общались с ними через специального связного — Ж. Б. Дидье. Так, уже после ареста, на допросе, отвечая на вопрос, с кем он переписывался все эти дни, Моруа ответит, что не знал этого и пояснит: в районе 10 или 12 жерминаля неизвестный в гражданском передал ему запечатанный пакет, где были инструкции на восьми страницах и назначение на должность агента, скрепленное красной сургучной печатью, на которой Моруа разобрал слова «общественное спасение». Ему пришлись по душе принципы, на которых были основаны инструкции, и назначение он принял{410}. Агент восьмого округа Казен также показал на допросе, что узнал о плане Тайной директории только 12 жерминаля, в тот день, когда получил инструкции{411}. Пьеррон был назначен позже других, 8 флореаля, меньше чем за две недели до ареста бабувистов; его порекомендовал Буэн, до этого же представителя заговорщиков в десятом округе не было; документов, свидетельствующих о сколько-нибудь активной деятельности Пьеррона, до нас не дошло{412}. В то же время сам Буэн был давним другом Бабёфа, у которого, как мы помним, тот одно время квартировал; с Бодсоном вождя равных также связывали близкие отношения и переписка. Таким образом, в роли агентов могли выступать как «полноценные» сподвижники, единомышленники Гракха, так и люди, не являвшиеся таковыми ранее, и даже, можно сказать, случайные.

До нас дошли написанные Бабёфом инструкции для агентов. Их можно разделить на общие — циркуляры, рассылавшиеся по всем двенадцати округам, и частные — инструкции, адресованные какому-либо конкретному агенту и часто являющиеся ответами на его отчеты. Помимо прямого назначения эти документы выполняли и агитационную функцию: руководитель движения не забывал о важности внутренней пропаганды, описывая в каждом циркуляре успехи повстанцев и плачевное состояние властей{413}.

Судя по текстам общих инструкций, круг обязанностей агентов был весьма обширен. Агенты занимались сбором и передачей сведений об оружейных и продуктовых складах в своем округе, а также о специализации мастерских и взглядах занятых в них рабочих; они подыскивали обеспеченных патриотов, которых должны были уговорить приютить у себя «братьев из департаментов» и устроить складчину на революционные нужды; они составляли списки полицейских шпиков; они устраивали собрания, обсуждавшие политические вопросы в выгодном для заговорщиков ключе, организовывали написание, печать и расклейку антиправительственных сочинений, не забытая и о том, чтобы срывать агитки «сторонников роялизма и патрициата»{414}. Кроме того, бабувистским агентам, так же как и правительственным, полагалось ежедневно фиксировать в письменном виде состояние общественного мнения{415}. Через несколько дней к этому кругу обязанностей, и без того обширному, добавилось указание сообщать фамилии негоциантов — владельцев складов, а также наименование и количество товаров, которыми они обладают{416}. Затем Тайная директория потребовала списки с точными адресами врагов революции, а также канониров и способных к военному командованию патриотов{417}. Не удивительно, что агенты не справлялись со всеми этими обязанностями так быстро и хорошо, как того хотели руководители заговора. «Все, что сейчас мы особенно настоятельно вам рекомендуем, это ускорить доставку нам всякого рода сведений, затребованных нами от вас»{418}, - говорилось в циркуляре агентам от 18 апреля (29 жерминаля). «Ускорьте работу по доставке важнейших сведений, затребованных нами у вас»{419}, призывал циркуляр от 27 апреля (8 флореаля). А 29 апреля вновь: «Доставьте нам все те сведения, которых вы нам еще не прислали»{420}.

Дополнительные трудности для агентов создавали перемены в политике Тайной директории. После того как правительство под страхом смерти запретило оппозиционные сборища, бабувистская верхушка приказала своим агентам с уличной агитации переключиться на формирование домашних клубов, а ораторов «перепрофилировать» в разносчиков газет по таким клубам{421}. Затем Тайная директория пересмотрела свое отношение к полицейскому легиону (подробнее о нем ниже), увидев в его неповиновении правительству хорошую возможность для начала выступления, и велела агентам привести патриотов своих округов в боевую готовность: было дано указание изготовить плакаты для повстанцев, причем текст на них оговаривался заранее{422}. Но прошел всего лишь день, и обстановка изменилась: полицейские не оправдали ожиданий, начало восстания отменилось, плакаты велели не изготовлять{423}. Через два дня вновь тревога: «Будьте готовы, граждане. Предупредите тех людей, которым вы больше всего доверяете. Держите начеку всех остальных. Подготовьте все плакаты: вы получили или получите надписи, которые надлежит наклеить на них. Равным образом вы получили или вскоре получите манифест восстания… Приступить к распространению манифеста следует только в тот час, который вам будет указан. Ждите этого часа, мы вам его назовем в нашем первом сообщении»{424}.

Вслед за этими многообещающим словами вновь наступило затишье. Не удивительно, что оно встревожило и агентов, и распропагандированных ими патриотов. В Тайную директорию начали поступать донесения о том, что дальнейшее промедление может лишить бабувистов доверия лучших людей{425}. Штаб направил агентам циркуляр с просьбой не волноваться и продолжать работу, но в подробности того, что происходит на заседаниях, посвящать не спешил{426}. Наконец, 7 мая (18 флореаля), за три дня до ареста, агентов уведомляют: Тайная директория приняла стратегическое решение относительно ведущих антиправительственную деятельность бывших монтаньяров; отношение к ним следует сменить на прямо противоположное (подробнее об этом далее)!

Остается лишь сочувствовать агентам, на плечи которых легла такая грандиозная работа: каждый из них должен был секретно и в короткие сроки добыть сведения о материальных и людских ресурсах 1/12 части огромного города, агитировать массы в пользу восстания, одновременно сдерживать их попытки взбунтоваться раньше времени и при этом оставаться в полной неизвестности относительно руководства, сроков и программы новой революции. Постоянно меняющиеся планы повстанческой Директории, брожения в народе, угроза разоблачения — поистине агенты находились «между молотом и наковальней»!

Что же они сообщали своим предводителям? К счастью для историков, Бабёф сохранял отчеты агентов, по крайней мере, их часть. После ареста заговорщиков эти отчеты были опубликованы властями, и мы можем «услышать» голоса этих людей, непосредственно занимавшихся подготовкой восстания, а через их посредство и голос Парижа IV года — голодного, разочарованного, ропщущего; уставшего от революции, но привыкшего решать свои проблемы с ее помощью.

Об этой усталости как раз писал агент первого округа Морель: «Что касается народа, то сам по себе (pris isolement) он не имеет никакого мнения: пораженный бедами, он приписывает их революции и говорит, что был счастливее при старом режиме»{427}. Однако настрой Мореля вовсе не был пессимистическим: он рапортовал о том, что военные его округа прислушиваются к «Просветителю народа», а недовольство правительством настолько всеобщее, что охватывает даже «аристократов»: как оказалось, у одного из них Морель как раз был в гостях этим утром, узнав заодно, что Кошон готовится занять пост министра полиции, но только с тем условием, чтобы изничтожить якобинцев и террористов. Подобные связи агента не пришлись по вкусу Тайной директории, и его отчитали за несерьезность и неподобающие связи. Не ясно, насколько прислушался Морель к своим руководителям, но через двенадцать дней он откуда-то узнал и сообщил им, где обедают члены правительства…{428}

Отчетов агента второго округа сохранилось немного, но, если судить о настроениях в Париже только по ним, следовало бы сделать вывод, что предприятие «равных» обречено на успех. Бодман выслал в штаб «письмо одного патриота к отцу в Париж», подтверждающее нужные бабувистам настроения; писал, что № 42 «Трибуна народа» принят читателями очень хорошо; полицейского, сорвавшего бабувистскую афишу, в глаза обозвали мерзавцем, лишающим народ правды; группы (сборища, где обсуждалась политическая ситуация и которые бабувистским агентам надлежало организовывать с помощью специальных активистов, называемых «grouppier», «grouppiste» или «grouppeur») оживлены, в них есть военные, которые являются сторонниками равенства и говорят, что если запустить четверых революционеров в Гренельский лагерь, то остальные присоединятся к ним{429}.

В списке патриотов агента третьего округа Менесье фигурирует некий Дебон: имени его не указано, но если это действительно Робер-Франсуа Дебон, член повстанческой Директории, то это забавное свидетельство того, что агенты действительно не знали своих начальников и выполняли работу добросовестно. В этом же списке фигурирует Мезонсель (Maisoncelle): такую фамилию носил правительственный агент, работавший в центральном бюро, которое собирало сведения о настроениях в обществе: иными словами, коллега Менесье, вроде бы работавший на противоположный лагерь, но вроде как свой… Мы еще вернемся к этой личности. Помимо прочего, Менесье получил задание изучить находящуюся на подведомственной ему территории тюрьму: из штаба писали, что там сидят 300 заключенных и работают всего 15 охранников. Бабувисты думали, не находится ли там идеологически близкий к ним элемент, нельзя ли освободить сидельцев и сделать их движущей силой восстания, но Менесье сообщил, что в тюрьме только уголовники и контрреволюционеры. Также этот агент доносил, что враги якобы планируют спровоцировать ограбление лавочников и приписать это якобинцам.

Менесье называл этот план «макиавеллизмом» и предлагал ответить в том же духе{430}. Примечательно, учитывая, что среди схваченных у Бабёфа бумаг будут и выписки из «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия» Макиавелли{431}.

Буэна, агента четвертого округа, можно назвать самым боязливым. Он жаловался на вездесущих шпионов, которые надевают маску патриотизма с тем, чтобы что-то вызнать («мое молчание должно их разочаровать, но не все патриоты такие скрытные»); боялся, как бы излишняя оживленность групп не навредила делу, считал, что повсюду предатели и подлецы, которым нельзя довериться и которые любят свободу тогда, когда она уже есть, но не готовы завоевать ее. Свои письма Буэн просил сжигать. Его любимыми словами были «sage» и «sagesse» — «благоразумный» и «благоразумие»{432}.

Гилем из пятого округа рапортовал, что нашел ребят, готовых, по его выражению, стать «революционной шпаной», то есть заняться убийствами скупщиков, богачей, шпионов и членов правительства. В целом настрой Гилема был оптимистический: групписты работают чудесно, все хотят свержения узурпаторов и установления подлинного народного представительства, поддерживают Конституцию 1793 г. и равенство, проповедуют идеи Антонеля и Бабёфа; некоторые даже готовы скинуться на издание газет последнего{433}. Когда Гилема арестуют, у него найдут подготовленные для штаба списки «шуанов» секции Бон-Нувель, среди которых окажутся три человека со Двора чудес: самая известная вотчина нищих и уголовников, находящаяся на подведомственной Гилему территории, в районе современной улицы Реомюр, тоже не была обойдена его вниманием{434}. Не там ли он нашел свою «революционную шпану»?

Заметно выделяются среди остальных донесения Фике из шестого округа. Они грамотно и обстоятельно написаны. По всему видно, что здесь мы имеем дело не со «слепым» агентом, случайно попавшим в дело, а с полноценным участником предприятия, одним из его руководителей, по крайней мере ведущим себя как таковой. Не меньше, чем отчитывался и докладывал обстановку, Фике «поучал» членов штаба: советовал объединиться с полицейским легионом, предлагал план совместных действий с солдатами из Венсеннского лагеря, напоминал о необходимости сразу после победы отменить указы Директории и восстановить зал якобинцев, а также построить дополнительные отделения клуба — по одному на округ; еще Фике считал нужным закрыть Париж хотя бы на три дня и вскрывать почту после восстания. Также этот агент обладал ценнейшим ресурсом — знакомствами в центральном бюро, которое готовило доклады для правительства о настроениях в обществе; эти доклады также были в распоряжении Фике: таким образом, агенты Тайной директории перехватывали сообщения агентов Исполнительной директории. В одном из отчетов Фике написал, что Астье и Мезонсель уходят из Бюро, и там теперь совершенно не останется патриотов: таким образом, Менесье не ошибся по поводу этого последнего.

9 флореаля Фике писал, что патриоты в нетерпении, 20 — что все готово и настрой на восстание никогда еще не был таким всеобщим. Он потребовал план действий{435}. До ареста бабувистов оставался один день…

В донесениях агента седьмого округа очень большое место занимала военная тема: очевидно, вследствие того, что ранее Парис уже вел работу среди войск. Как и многие другие, он рапортовал о благоприятных для заговорщиков настроениях среди военных: они не против почитать о преимуществах Конституции 1793 г. и сообщают о том, что товарищи в Рейнской и Итальянской армиях демонстрируют неповиновение начальству. Афиша «Солдат, остановись еще», по словам агента, имела большой успех: к ней выстроилась очередь в две тысячи человек, а затем командир подоспевшего патруля сорвал ее, сказав, что даст почитать своим подчиненным. Также Парис свел полезное знакомство с генералом М. Ганье и регулярно получал от него обстоятельные советы о методах силового захвата власти, которые пересылал в штаб.

Регулярно в отчетах Париса фигурировали различные пугающие слухи: то «тираны» подготовили компанию убийц для расправы с энергичными писателями, то в ближайшее декади термидорианцы собираются поднять ложную тревогу, то обыски в домах бывших монтаньяров устраивают с тем, чтобы обнаружить документы, проливающие свет на деятельность демократов, то роялисты готовят военную форму, чтобы смешаться с патриотически настроенными солдатами, то ложные слухи о финансировании «Трибуна народа» власти распускают намеренно. Слухи о том, что восстание бабувистов должно вот-вот начаться, тоже тревожили Париса. 9 флореаля некий патриот сообщил ему, что выступление должно произойти ближайшей ночью: так, мол, говорят в кафе Китайских бань. Парис не поверил, но на всякий случай велел своим людям быть готовыми ко всему: «Я не смог, признаюсь вам, противостоять рвению». 12 флореаля снова тревога: полицейский легионер угостил яблоком военного — не сигнал ли это к братанию? В то же время Парис не был готов к восстанию: в тот же день он сообщил Тайной директории, что момент упущен, сделать плакаты, как написано в инструкции, проблематично, потому что денег на покупку палок и картонок у него нет. Еще через два дня агент попросил, чтобы в «Трибуне народа» (следовательно, он знал, что переписывается с его автором) появилась пара слов для успокоения слишком разгоряченных демократов, которые не умеют держать язык за зубами и думают, что их предприятие — это развлекательная прогулка{436}.

Отчеты Казена осилить непросто: агент восьмого округа писал чрезвычайно безграмотно. В одном месте он даже назвал агитку «Доктрина Бабёфа» — «Доктриной па бёфа» (doctrine de pas beuf). Очевидно, что фамилия руководителя заговора была для него лишь бессмысленным набором звуков; стоит ли ждать, что Казен что-то смыслил в коммунистической идеологии?! Несмотря на это, он выдвигал рационализаторские предложения: привлекать к агитации женщин и проводить собрания на дому у частных лиц, и всякий раз у разных. Казену не хватало решительно всего: он просил выслать денег, бумаги, перьев и пистолеты{437}.

Сообщений из девятого округа сохранилось немного, зато сохранилось письмо Тайной директории его агенту Дерэ с вопросом о том, почему от него до сих пор нет отчета. Возможно, тот медлил из страха: два дня спустя он написал в штаб о том, что правительству, похоже, все известно об их планах, по крайней мере так поговаривают. Бабёф успокоил Дерэ, написав, что никто ничего не знает: есть, мол, только общее беспокойство из-за смелых писателей. После этого из девятого округа пошли, наконец, списки патриотов и «шуанов» и другая информация. Также Дерэ сообщил, что есть ордеры на арест Казена и Россиньоля: следовательно, он был знаком и с другими агентами, и с военным руководством заговора — тут конспирация явно хромала{438}.

О деятельности Пьеррона, которого, как уже говорилось, сделали агентом позже остальных, не сохранилось сведений. Есть только адресованное ему письмо с назначением. Принял ли он его — неизвестно{439}.

Бодсон, агент одиннадцатого округа, будучи давним знакомым Бабёфа, позволял себе, как и Фике, несколько поучать руководителей заговора: наравне с Казеном он обращал внимание на необходимость задействовать детей и женщин, иметь готовые агитационные материалы на момент начала восстания и заявлял, что пропагандировать в пригородах гораздо важнее, чем то, чего требует Тайная директория. В целом от отчетов Бодсона веет пессимизмом, скепсисом и беспокойством, если не паникой. Он волновался по поводу недоверия, которое может возникнуть между патриотами из-за разности взглядов на революцию (мы помним, что Бодсон был эбертистом, тогда как господствующим настроением среди левых сил в IV году была ностальгия по Робеспьеру!), отмечал, что к движению боятся присоединиться люди, способствовавшие термидорианскому перевороту из лучших побуждений, а теперь опасающиеся мести. Бодсон призывал штаб не полагаться на помпезные рапорты других агентов и иметь в виду, что многие люди, «как автоматы», ничего не смыслят ни в Конституции 1793 г., ни в нынешней. К 29 жерминаля он так и не смог приступить к работе в двух из четырех вверенных ему секций, поскольку никого там не знал. 13 флореаля Бодсон писал, что настроение неуверенное и надо бы позволить народу знать больше о планах заговорщиков; также беспокоил Бодсона непроясненный вопрос о дате восстания: его начала ждали накануне. В последнем из сохранившихся отчетов Бодсон просил дать ему больше времени на выполнение заданий и не требовать невозможного{440}.

Настроения в двенадцатом округе, судя по отчетам Моруа, напрямую зависели от положения дел в полицейском легионе: пока легионеры бунтовали и формировали общественное мнение, настрой был лучше некуда. Вслед за нетерпением, когда вспышки в середине флореаля не случилось, пришло разочарование. В последнем отчете Моруа жаловался на то, что оказался в крайне неприятном положении: его считают предателем; патриоты, многие из которых пригласили из пригородов близких (видимо, участвовать в восстании), и попросту бегают от него{441}.

Писал Моруа, как и Казен, со множеством ошибок. Политическая грамота тоже давалась ему нелегко. Казен с удовольствием отмечал, что народ говорит о Конституции 1793 г. и скучает по Робеспьеру, но, похоже, имел некое смутное представление о том, что настоящей целью заговорщиков является коммунизм. В одном из его отчетов есть пассаж на эту тему, правда, довольно невнятный:

«Я ежедневно стараюсь дать почувствовать своим малообразованным собратьям, что демократия — это общее счастье, реальное равенство, и не химерическое и иллюзорное, внушить им, что слово собственность состоит не в том, чтобы обладать домом или землей, а в каком-то ремесле, что жить в обществе — это не то, как если чудище из правительства провозгласит аграрный закон, от которого ему самому смешно; одни лишь бумаги, которые я получаю от вас, служат мне компасом, которым я руководствуюсь»{442}.

Это маловразумительное высказывание, толком не позволяющее сделать вывод о том, был ли Казен действительно коммунистом или нет, — единственное или практические единственное сообщение на тему проекта «совершенного равенства», встречающееся на страницах агентских отчетов. Если прочитать эти отчеты сами по себе, не зная о том, что они относятся к заговору коммуниста Бабёфа, создастся полное впечатление, что инсургенты готовят реставрацию режима II года. Слова о Конституции 1793 г., Якобинском клубе и трагедии 9 термидора встречаются постоянно, но свидетельства понимания, принятия, пропаганды именно коммунистических идей найти не так-то просто. Причем это касается и «случайных», и «неслучайных» агентов: и тех, кто общался с Бабёфом давно, и тех, кто получил анонимный пакет с инструкциями уже в жерминале; и грамотных, и неграмотных.

Как мы видим, состав агентов был очень разнородным не только в смысле их образованности, но и в том, что касается близости к центру: одни были активными творцами заговора, другие — мало что понимающими исполнителями. Правила конспирации, по-видимому, тоже не были одинаковым для всех.

За день до ареста бабувистов, 9 мая (20 флореаля), состоялось собрание окружных и военных агентов вместе с членами Военного комитета. Явились туда, если верить Гризелю, далеко не все. Те агенты, что пришли, — Парис, Казен, Бодсон — изложили свои соображения относительно тактики будущего захвата власти и доложили о всеобщем нетерпении и готовности масс к выступлению. Однако Военный комитет счел, что выступать еще рано, и запросил у агентов более точные сведения, чем доставленные ими{443}. Но, как мы знаем, сведения эти уже не понадобились…

И все же работу агентов нельзя назвать неудачной или некачественной. Хотя их отчеты и пестрят порой нелепыми сплетнями, кажущимися важными сообщениями, из них явствует, что агенты добыли массу сведений военного и стратегического характера и провели огромную агитационную работу Могло ли в таком случае их предприятие увенчаться успехом? Могло ли оно пойти по намеченному плану хотя бы на первых порах? Беглое знакомство с отчетами наводит на мысли о положительном ответе на этот вопрос: едва ли не с каждой страницы опубликованных правительством документов звучат слова о всеобщем недовольстве текущем положением и теплом приеме бабувистских афиш. Но не выдавали ли агенты желаемое за действительное? Людям свойственно судить об общественных настроениях по настроениям своего окружения, а окружение агентов, естественно, разделяло их взгляды. Кроме того, представляется, что бабувисты просто поймали удачный момент — их движение совпало с восстанием в полицейском легионе, члены которого мутили воду не хуже специально проинструктированных агентов. Когда восстание сошло на нет, улетучился и радостный тон агентских докладов.

Чем же был заговор с точки зрения этих парижских полицейских, втянутых в первую в мире попытку коммунистической революции совершенно случайно?

3.3. Случайные попутчики: полицейский легион

Полицейский легион занимал особое место среди объектов антиправительственной пропаганды бабувистов. Созданный в июне 1795 г. для поддержания порядка в Париже, он состоял из нескольких батальонов пехоты и кавалерийской части. В свое время легион сыграл значительную роль в подавлении восстания 13 вандемьера. Социальный состав полицейских оказался таким, что они хорошо поддавались влиянию бабувистской и иной радикальной агитации. По-видимому, еще одним фактором возникновения недовольства стало плохое обращение командиров: в бумагах Бабёфа сохранился рассказ полицейского Лабе (Labe), жалующегося на это{444}.

Понимая опасность возникшего в легионе брожения, Директория 23 апреля 1796 г. (4 флореаля), приняла решение отправить полицейских в армию. Те отказались подчиниться; три батальона восстали. На 28 апреля (9 флореаля) пришелся пик волнений в легионе, и бабувисты надеялись использовать их как искру, чтобы разжечь пламя своего переворота. Но через день правительство объявило о роспуске легиона, и полицейские подчинились этому приказу{445}.

Мы уже видели по отчетам агентов в округах, что бунт легиона вселил в них большие надежды и оптимизм. Но можно ли действительно говорить о полицейских как о союзниках «равных» — или их объединял только общий враг? Что сами они думали о доктрине Бабёфа и его «партии»?

Интереснейшим источником, позволяющим пролить свет на эти вопросы, является признание 22-летнего солдата 2-го батальона полицейского легиона Ж. Н. Барбье (Barbier){446}, записанное под его диктовку на бланке министерства полиции 13 мая (24 флореаля), то есть уже после раскрытия заговора{447}. Сидя ранее в версальской тюрьме, Барбье познакомился с полицейским драгуном Л. Ж. П. Блондо (на суде в Вандоме он будет приговорен к ссылке), который пообещал, что, если они с Барбье выйдут на свободу вместе, тот введет его в некое общество. Но Барбье вышел первым, поэтому Блондо дал ему письмо, которое надо было отнести на улицу Шарлеруа к гражданину А. Фике. Это был брат уже упоминавшегося архитектора К. Фике, бабувистского агента в 6-м округе. Вместе с Барбье туда пошли и другие легионеры — Беллье (Bellier) и Пти (Petit), которые вскоре, как и он, оказались вовлечены в круг бабувистов. Барбье ничего не сообщает ни об их, ни о своих личных политических взглядах. Умалчивает он и о том, на какой почве сблизился с Блондо. Намеренно или нет, но полицейский строит свой рассказ таким образом, будто оказался в среде заговорщиков по чистой случайности — всего лишь выполняя просьбу знакомого. Действительно ли это было так, и это бабувистам удалось распропагандировать идейно неопределившихся Барбье, Беллье и Пти? Скорее всего, нет. Судя по тому, что знакомство произошло в тюрьме, три товарища вряд ли являлись законопослушными приверженцами Директории. Но за что их арестовали и какими именно были их политические воззрения до знакомства с Блондо, имеющиеся у нас документы умалчивают.

Однако вернемся к рассказу Барбье. Фике, к которому он пришел в сопровождении Беллье и Пти, оставил всех троих у себя, похвалил за храбрость и дал почитать две пока еще не изданных агитки: «Песнь предместий» и текст, сравнивающий конституции 1793 и 1795 гг. Фике велел друзьям вернуть их через день. В следующий визит он дал молодым людям новые пропагандистские материалы, потом еще, еще… В результате три легионера приходили к нему весь жерминаль: среди прочитанного ими были «Анализ доктрины Бабёфа», номера его газеты, листовка «Солдат, остановись и прочти» и т. д. Наконец, 24 или 25 апреля (5–6 флореаля) Фике велел трем товарищам начинать агитировать сослуживцев и готовить их к участию в перевороте. К этому моменту Барбье установил отношения еще и с Жерменом, из рук которого тоже получал агитационные сочинения вождя группировки, например обращение «Санкюлоты Парижа — легиону полиции». Только теперь троицу посвятили в планы восстания: им было обещано, что через месяц Франция полностью изменится, и все будут счастливы. 27 апреля (8 флореаля) Жермен велел Барбье готовить свой батальон к большому перевороту, намеченному или на 20, или на 30 флореаля, и дал почитать некое, только что полученное письмо и план петиции Директории с просьбой включить жандармов в состав национальной гвардии, а не отправлять на фронт.

В разгар конфликта полицейского легиона с властями Барбье выступил одним из лидеров протеста. Он составил петицию к Директории с просьбой выдать полицейским свидетельства о благонадежности и форму национальной гвардии, затем уговорил сослуживцев эту петицию подписать. Обращение не возымело успеха. Барбье составил еще петицию: на сей раз ее подписал не только 2-й батальон, но и 3-й.

За эту активность Барбье и его товарищи были заключены в тюрьму, находящуюся в здании Военной школы. По пути туда он встретил «брата Фике» (то есть, видимо, Клода), который велел сохранять спокойствие и сообщил, что стрелки 21-го полка и 1-й батальон полицейского легиона, размещающийся в Версале, поддерживают жандармов вместе с патриотами этого города. На другой день в Военной школе Барбье и его товарищей разыскал Блондо, попросивший их еще немного потерпеть и раздавший много экземпляров № 7 «Просветителя народа». Он забрал копию петиции, чтобы показать Жермену, и обещал назавтра принести другие агитационные материалы. 30 апреля (11 флореаля) Барбье был переведен в тюрьму в коллеже Монтегю, а через два дня узнал, что Блондо заключили в Военную школу. Также до него дошли слухи о том, что Беллье, переодевшись в гражданское, ускользнул из места заключения и отравился к Фике посоветоваться. Тем временем Бертран (Bertrand) и Мондо (Mondos), сослуживцы Барбье, также переодевшись, проникли к нему в тюрьму благодаря гражданским удостоверениям (cartes de citoyen). Барбье это ничуть не удивило, так как он знал, что у бабувистов есть свои люди в муниципалитете, которые могут выдавать эти документы.

Любопытно, что в признании Барбье ни словом не упоминается о том, что заставило его сотрудничать с бабувистами, а также ничего об их и о его собственных политических взглядах. Бабёфа Барбье упомянул вообще только однажды — как автора газеты, которую ему принесли почитать. В тексте нет никаких указаний на то, что Барбье разделял коммунистические идеи и воспринимал Гракха как своего предводителя. Источник оставляет ощущение, что для полицейского, как и для его коллег, существовали лишь собственные интересы (не попасть на фронт), да непонятная группировка, решившая оказать им поддержку и олицетворявшаяся Жерменом, Фике и Блондо.

Может быть, Барбье просто не хотел усугублять свою участь признанием в сочувствии антиправительственному заговору? Однако другой источник указывает на то, что молодой полицейский был не из тех, кто боится признать свои взгляды. По свидетельству Буонарроти, он был осужден на 10 лет тюрьмы в связи с восстанием в полицейском легионе, а в 1797 г. его вместе еще с одним полицейским, Ж. Б. Менье, привезли на суд в Вандоме, чтобы свидетельствовать против бабувистов. Однако молодые люди отказались это делать, склонились перед подсудимыми и приветствовали их пением республиканских гимнов. «Менье и Барбье во всеуслышанье отказались от всего, что имели слабость признать, и предпочли навлечь на себя новое обвинение в лжесвидетельстве, чем произнести хотя бы единое слово против людей, которых предали суду»{448}, - хвалебно отзывался о них Буонарроти. Почему же «слабость», имевшая место год назад, сменилась такой смелой демонстрацией радикализма? Может быть, дело в том, что разоблачение и Вандомский процесс сделали Бабёфа таким знаменитым, каким он не был никогда раньше и обеспечили своего рода рекламу его доктрине? В 1796 г. Барбье мог не понимать, недооценивать или не придавать значения сути и масштабу бабувистского плана; в 1797 г. он уже больше знал о заговоре «равных». Конечно, это всего лишь версия. Но, так или иначе, доказательствами того, что Барбье и его коллеги в 1796 г. сочувствовали коммунистическому идеалу и видели в Бабёфе своего вождя, мы не располагаем.

Неоднозначными были не только политические симпатии полицейского легиона, но и то, как этот легион воспринимался со стороны. В свое признание уже упоминавшийся Барбье включил любопытную историю, поведанную ему коллегой из 3-го легиона. Придя на рынок за штанами, тот заговорил с одной торговкой. Узнав, что он из полицейского легиона, та дала ему штаны бесплатно и еще 100 франков в придачу, добавив, что легионер может пользоваться ее кровом и столом, сколько захочет. Полицейский, однако, не воспользовался приглашением, так как не понял, какую партию хотела поддержать торговка в его лице — «якобинцев, патриотов или правительство»{449}. Те, на кого собирались опереться заговорщики, не только могли не иметь четкой политической позиции, но и не всегда понимали, к какому лагерю причисляют их другие.

Бабувисты рассчитывали на союз с полицейскими и какое-то время после того, как те прекратили восстание. По сообщению Гризеля, 15 флореаля Жермен привел на собрание заговорщиков некого Пеша (Peche) — капитана из третьего батальона легиона. Этот Пеш сообщил, что готов выступить под знаменами бабувистов вместе с тремястами товарищами; он даже выразил готовность вместе с ними взять на себя расправу с директорами. Однако заговорщиков разочаровало то, что Пеш не предложил никаких конкретных военных планов. В конце концов, от его предложения отказались, так как еще не чувствовали себя готовыми к выступлению{450}; Пеш же, очевидно, торопился. Видимо, именно в связи с этим разрывом 20 флореаля агент в двенадцатом округе Моруа будет писать, что оставшиеся в городе легионеры считают его предателем{451}.

3.4. Ценные союзники: депутаты, бывшие и нынешние

Весной 1796 г. Тайная директория общественного спасения не была единственным штабом по подготовке свержения правительства «слева». Как раз в этот период сформировалась группа бывших депутатов Конвента в составе А. Амара, М. Вадье, Ж. Ф. Леньело, К. Жавога, П. Шудье, Ж. Ф. Рикора, М. А. Юге, Р. Ленде, Ж. Б. Лефранка и других, выступавшая за возвращение Конституции 1793 г. Читатель, вероятно, помнит, что по крайней мере двое первых ранее участвовали в кружках, объединявших Бабёфа и близких к нему людей. Теперь лозунги двух группировок фактически совпадали — следовательно, совпадала и их социальная база. Бабувисты и бывшие депутаты должны были либо объединиться, либо стать непримиримыми соперниками.

Сначала был избран второй вариант. Агентам в округах Парижа рекомендовалось настраивать патриотов против бывших депутатов. Причем затея этих последних была неплохо известна среди восприимчивого к радикальной пропаганде контингента: упоминания о них встречаются в сообщениях ряда агентов. «Патриоты имеют очень довольный вид последние два дня, — писал Фике из шестого округа, — я счел, что их хорошее настроение проистекает из того, что многие из них, похоже, знают о проекте, в котором, говорят, замешаны Шудье, Амар, Барер, д'Обиньи, Россиньоль и другие; говорят, что они часто собираются, что выступление будет мощное, что успех несомненен, что… что… что в конце концов демократия восторжествует; но если бы это было так, следовало бы, по меньшей мере на данный момент, сомневаться в части этих надежд»{452}. Гилем называл Амара и Шудье «ложными братьями» и причислял к ним Антонеля{453}. В отчетах Моруа Юге дважды фигурирует как «мерзавец» и «контрреволюционер»{454}. По словам Париса, деятельность Шудье и его сторонников не ускользнула от внимания властей: недавно бывшего депутата вызывали к министру полиции Кошону и угрожали арестом, если его активность не прекратится{455}.

Между тем влияние бывших депутатов росло, и Бабёф решил отказаться от прямого соперничества с ними: через 11 дней после вышеупомянутой инструкции агенты получили другую, в которой о монтаньярах говорилось: «Не придавайте им никакого особенного значения»{456}. Затем стал вопрос о союзе. Позднее, на одном из допросов, Бабёф покажет, что это было сделано, так как «было известно, что эта вторая партия имела те же намерения, что и первая, и что народ видел в этих двух партиях одну, потому что их идеи и голоса смешивались»{457}. Однако личного желания Гракха для объединения было недостаточно.

Внутри верхушки «равных» отношение к бывшим депутатам было весьма различным. Так, Буонарроти, со слов которого до нас и дошла история бабувистско-монтаньярских отношений, видимо, не очень доверял Амару, Вадье и их товарищам, обвиняя их в желании перехватить у бабувистов лидерство в грядущем восстании{458}. Зато генералы Фион и Россиньоль сочувствовали монтаньярам и стремились к сотрудничеству с ними, что, в свою очередь, навлекло на этих членов Военного комитета подозрения их соратников, в частности Жермена{459}; да и Фике, как мы только что видели, относил Россиньоля не к своей, а к монтаньярской группе. Дискуссия по вопросу о сотрудничестве была очень бурной: особенно резко против объединения возражал Дебон, который предпочитал вообще отказаться от замысла восстания, нежели пойти на совместные действия{460}.

Кроме того, похоже, что овеянные славой творцов Конституции и соратников Робеспьера экс-депутаты стремились к союзу отнюдь не так сильно, как бабувисты. По словам Гризеля, они выставили практически невыполнимые условия, и самой мелкой из неприятностей, которые влекли за собой эти условия для бабувистов, был пересмотр «Акта восстания», уже напечатанного тиражом в тридцать пять тысяч экземпляров. Монтаньяры не только хотели сами разработать новую афишу вместо «Акта восстания», но и видели во временном Конвенте, который соберется после свержения Директории, исключительно себя. Тогда на собрании Дарте предложил пообещать им все это, но не дать ничего, а, напротив, расправиться с ними во время восстания{461}.

В конце концов, две группировки все-таки смогли договориться: 7 мая (18 флореаля) бабувисты и монтаньяры объединились в ходе собрания у Рикора. По-видимому, для бабувистов это объединение происходило на уровне Военного комитета: по крайней мере, Гризель сообщает о том, что у Рикора было по 4–5 лидеров от каждой группировки, и явно со слов Дарте рассказывает, как тот на следующий день встретил необычно радостных Жермена и Россиньоля, а потом узнал об объединении от Массара{462}. На другой день произошло еще одно собрание у Рикора, чтобы, как доносил предатель, «преодолеть некоторые легкие затруднения»{463}. Договоренность была достигнута на условии, что власть после восстания перейдет к Конвенту, состоящему из 60 депутатов, подвергшихся проскрипции в жерминале и прериале III года, с добавлением представителей всех департаментов, назначенных по выбору Тайной директории{464}. Соответствующие изменения были внесены в «Акт восстания». Два дня спустя заговорщики были схвачены. Одними из первых экс-депутатов, кого арестовали и допросили, были Леньело и Рикор. Они не признались ни в чем, но против одного факта возражать не могли: оба были задержаны на квартире у Ж. Б. Друэ. Несмотря на их отпирательства, полиция знала, что экс-депутаты ходили к нему и за два дня до этого{465}: тогда, идя по следу опасных заговорщиков, блюстители порядка ворвались в жилище, где, как оказалось, обитал бывший почтмейстер, прославившийся поимкой короля в Варенне{466}. Также были обнаружены документы, свидетельствующие о связи Друэ с заговорщиками. Поначалу и полиция, и общественность интересовались его личностью даже больше, чем личностью Бабёфа. И немудрено: Друэ был человеком, близким к Гракху, и одновременно — действующим членом Совета пятисот! По-видимому, именно этот депутат помогал своим бывшим коллегам наладить контакт с повстанческой Директорией.

Главным свидетельством вины Друэ, обнаруженным полицией, была написанная рукой Бабёфа и найденная у Дарте речь о народных обществах, которую депутат должен был произнести в нижней палате{467}. В захваченных у Бабёфа бумагах есть сведения о том, что эту речь то ли составил, то ли должен был составить Антонель; кроме того заговорщики планировали взять в оборот еще одного депутата Совета пятисот, корсиканца Ж. Молтедо, которому должен был написать речь его давний товарищ Буонарроти{468}. Сохранилось также письмо Друэ от Бабёфа, где тот требует у депутата построить речь о народных обществах согласно тезисам, высказанными в № 40 «Трибуна народа»{469}. И хотя Друэ так и не произнес бабувистскую речь, что старательно подчеркивал, когда оправдывался после ареста заговорщиков, интересен сам факт: наряду с планом восстания Бабёф пытался заниматься, как бы мы теперь сказали, лоббированием некоторых законов. Потом на допросе, когда его спросят, какие средства он использовал для достижения своих целей, Гракх ответит: «все законные». И действительно, как мы видим, круг его контактов и политических методов куда шире, чем может показаться на первый взгляд.

С фигурой Друэ связана еще одна интересная подробность. После ареста депутата опрос свидетелей в его родном Сен-Менеу показал, что тот не только всегда выказывал себя якобинцем и сторонником террора, но якобы считал, что людей во Франции слишком много: мужчины пригодятся на войне, а вот лишних женщин надо топить{470}. Эти безумные слова звучат не от одного свидетеля, они многократно повторяются. Читатель, конечно, узнал в них отзвуки процесса Каррье и «Системы уничтожения населения» самого Бабёфа. В чем тут дело? Может быть, «Система уничтожения» была лишь одним из многих проявлений народного воображения, на разные лады воспроизводившего легенды о преступлениях Каррье, а потом приписавшего их всем якобинцам? Или Друэ всерьез воспринял работу Бабёфа, в которой тот внезапно перешел от порицания к оправданию подобных форм террора? Сложно сказать.

Так или иначе, этот «кровопиец» и «агент» бабувистов в Законодательном корпусе вскоре будет с трибуны открещиваться от бывших товарищей, говоря о том, что заговора не было, однако Гризель — спаситель отечества, что Бабёфа он и видел-то всего пару раз, однако написанную им речь отверг; и вообще на Друэ клевещут враги свободы{471}. Будучи арестованным, он через несколько месяцев сбежит из-под стражи — принято считать, что при содействии Барраса. Тем не менее именно из-за того, что среди обвиняемых окажется действующий депутат, заговорщиков будет судить Верховный суд, а разбирательство перенесут в маленький городок Вандом. Этот суд заочно оправдает Друэ.

Судьбы бывших монтаньяров сложатся по-разному. К некоторым из них мы еще вернемся.

3.5. Самые загадочные участники: провинциальные ответвления заговора

Имел ли заговор равные ответвления в провинции? Обычно его изображают чисто парижским явлением. Однако из 590 подписчиков на «Трибуна народа» 238 жили не в столице{472}. Кроме того, как мы уже видели, одним из заданий агентов в двенадцати округах была подготовка жилья для собратьев и департаментах. Да и переписка Бабёфа с верными читателями, сообщавшими ему о положении в разных частях Франции, не прерывалась: таким образом, читателю уже известно несколько имен бабувистских активистов в регионах. Сохранился также список лиц, которые должны были присоединиться к Конвенту. Будущие депутаты распределены в нем по департаментам; наряду с вождями заговора, представляющими места, где они родились, там фигурируют неизвестные фамилии — по-видимому, региональные активисты{473}. О том, что бабувисты, пытались или по крайней мере собирались вести агитацию в различных уголках Франции, свидетельствуют и другие документы.

Сохранился перечень планов Бабёфа с пометками об их выполнении. Один из пунктов звучит так: «Написать в департаменты, чтобы завербовать людей, желающих отвоевать свои права, для приезда в Париж». Напротив стоит пометка: «Займемся этим сразу после подбора жилья»{474}.

Имеется также воззвание «К департаментам французской республики»{475}, автор которого не указан, но тон очень соответствует тому видению роли народа, к какому пришел Бабёф в последних выпусках своей газеты. Заняв позицию вождя или учителя, автор обращается к народу как к единому организму, находящемуся по умственному развитию на уровне ребенка и подвергающемуся дурному влиянию неких сил: «Это не тебе, добрый народ, доверчивый народ, следует приписать столько преступлений, а тем, которые привели тебя к пропасти. Ты всегда хочешь добра; и если иногда кажется, будто ты хочешь плохого, то это потому, что тебя влечет непреодолимая сила, которая парализует твои чувства и заставляет вести себя по-своему»{476}. К народу обращаются с призывом не терпеть более угнетателей, которые обманывают его и рисуют злодеями истинных патриотов; следует рассказ о настоящих друзьях народа и их несчастной судьбе: те, кого уничтожают в регионах под именем кровопийц или якобинцев, — подлинные носители республиканских добродетелей. Кроме того, выясняется, что проблемы регионов проистекают из того, что отправленные в миссии дурные представители народа специально «контрреволюционизируют умы», организуют голод, сеют вражду и заключают в тюрьмы патриотов, чтобы посадить аристократов на их место. Таким образом, Бабёф (или кто-то из его единомышленников) пытался манипулировать жителями провинции, используя как привычные для той эпохи представления об экономических проблемах как результате чьей-то целенаправленной деятельности, так и всегдашнее враждебное отношение провинции к столице. К сожалению, у нас недостаточно данных, чтобы судить, насколько эффективной была эта попытка.

Еще в одном документе, содержащем планы «равных» на первое время после восстания, находим такие слова: «Нужно сразу же после триумфа отправить верных и умных людей в разные точки Франции — в те, которые являются основными, и в те, где больше ростков восстания»{477}. Где же есть эти ростки, по мнению заговорщиков? Далее следует список: «Аррас, Бетюн, Сент-Омер, Валансьенн, Камбре, Тулон, Марсель, Авиньон, Тулуза, Гренобль, Баланс, Дижон, Отен, Шалон-на-Марне, Монпелье, Мец и т. д.»{478}

Действительно ли во всех этих городах у «равных» имелись ячейки? Согласно современным исследованиям, да; по крайней мере в большей части.

Бросается в глаза, что первым делом Бабёф называет несколько северных и северо-западных городов, не примечательных ни своими размерами, ни экономической значимостью. Но их особое место, конечно, не случайно: ведь именно с севера родом сам Бабёф, и именно в тюрьмах северных городов начал формироваться круг его единомышленников. Весной 1796 г. полиции стало известно, что Дарте посетил департаменты Нор и Па-де-Кале{479}. В Аррасе два мэра города, бывший (Дюпоншель) и нынешний (Демори), были подписаны на «Трибун народа», при этом первый из них даже числился в списке бабувистских агентов своего департамента. В Валансьене председатель муниципальной администрации также был подписан на бабувистский листок{480}. По мнению современного историка Ж. М. Шьяппы, в департаменте Эна действовала полноценная группа бабувистов, в которой, в частности, участвовали прокурор-синдик этого департамента П. Потофе (фигурирующий в документах заговорщиков как агент в этом регионе), Лебон (возможно, родственник казненного депутата Конвента Леандр Лебон, с которым Бабёф имел переписку{481}), генерал К. Везю и другие{482}. В городе Компьень газету Бабёфа читал Ж. Б. Сиве (Sive) — местный революционный активист, ярко проявлявший себя в 1792–1794 гг.; правда, сведений о каких-либо его «бабувистских действиях» в 1795 или 1796 гг. не сохранилось{483}.

Что касается северо-востока, то журналист из Меца Тротба (Trottebas) занимался распространением «Трибуна народа», пропагандировал всеобщее равенство и был одним из обвиняемых на Вандомском процессе, а имя бывшего мэра Нанси Вюллье (Wulliez) фигурировало в связи с Гренельским делом (о нем далее){484}. Еще один город на северо-востоке Франции не был упомянут в помещенном выше перечне, но привлекал пристальное внимание полиции после ареста бабувистов — это Реймс. Весной 1796 г. там появилась наделавшая много шума афиша с названием «Правда народу от патриотов» с проякобинским содержанием: в ней, в частности, утверждалось, что существующая власть — это тирания, и если до 9 термидора террор был направлен против преступления, то теперь от него страдают патриоты{485}. Афиша так взволновала общественность, что городские власти даже вступили в полемику с неизвестным автором, напечатав опровержение{486}. Первое время появление афиши связывали с Друэ: свидетели полагали, что она была привезена из Парижа и расклеена вскоре после его приезда в город{487}. Однако дальнейший опрос свидетелей выявил, что эта агитация — дело рук Армонвиля по прозвищу «красный колпак», бывшего депутата Конвента, единственного рабочего в этом органе, а также его товарищей{488}. Армонвиль участвовал в работе как клуба Пантеона, так и Тайной директории; его компания будет активна в Реймсе еще около трех недель после ареста руководителей заговора{489}.

Восток — Франш-Конте и Бургундия — отличались большим количеством подписчиков на «Трибун народа», но сведений о какой-то особой активности его сторонников в этом регионе у нас нет, разве что группа подписчиков из названного Бабёфом города Отен пыталась вести пропаганду в своем департаменте. Кроме того, в 1796 г. этот город посетил Лепелетье — вероятно, с политическими целями{490}. Что касается центра страны, то там некоторая активность прослеживается в департаменте Ньевр{491}.

Удивительно, что в списке Бабёфа не упомянут лионский регион: ведь здесь количество известных его сторонников значительно выше, чем во многих других уголках Франции. Так, мы уже упоминали Шове-Пейронне из Сент-Этьена, который имел обширную переписку с Бабёфом и снабжал его информацией. Некто Робен (Robin), названный в отчете Фике «деревенским оратором», который разыскивается за то, что вслух читает листок Бабёфа{492}, впоследствии обнаружился и был арестован в департаменте Эн (Ain). Там же имелась группа, сформировавшаяся вокруг эбертиста Альбана (Alban), прежнего мэра города Бург-ан-Бресс{493}.

Самым же знаменитым активистом «равных» в Лионе был Бертран, который курсировал между этим городом и Парижем. Бертран был другом печально известного вожака лионских радикалов М. Ж. Шалье; в 1793 г. он был избран мэром города, но вскоре потерял свой пост из-за антиякобинского восстания, которое привело к гибели Шалье, продолжительной осаде Лиона, а затем к жестокой расправе, устроенной над горожанами комиссарами победившего Конвента. В уже процитированном выше списке планов заговорщиков есть еще такой пункт: «Составить инструкцию для Бертрана; поручить ему формировать мнение лионцев и патриотов Юга и т. д.»; отметка о выполнении — «сделано»{494}. Инструкция эта сохранилась: из нее следует, что Бертран был назначен специальным агентом по работе с радикалами из департаментов, находящимися в Париже, и получил ту же информацию, что и двенадцать окружных агентов{495}. Впрочем, документов, позволяющих судить о том, насколько эта работа была эффективна и велась ли она, в нашем распоряжении нет. Сам Бертран впоследствии примет участие в Гренельском восстании и будет расстрелян.

В средиземноморском регионе у Бабёфа также были сторонники: во Фрежюсе — уже известный нам Мартель-младший и член муниципалитета Сенекье (Senequier); в Ницце — некто Тиранти (Tiranty), член департаментской администрации А. Гасто (Gastaud) и клубный активист Шабо (Chabaud); в Сете — Гракх Буйон, который переписывался с Бабёфом весной 1796 г. и жаловался на положение рабочих у себя в городе. Серьезная ячейка существовала в Тулоне: она сформировалась вокруг подписанного на «Трибуна народа» мэра Барри (Barry), местного демократического клуба и ядра военнослужащих, многие из которых также читали «Трибуна», и в силу своего плебейского происхождения, а также специфики пропаганды в последние месяцы были к нему особенно восприимчивы{496}.

Среди жителей Авиньона в качестве бабувистов известны А. Муро (Moureau) и Виала, дядя знаменитого мученика Республики. Подписчиком «Трибуна народа» был также мэр этого города Менвьель (Minvielle): в дальнейшем за бабувистскую деятельность он попадет под суд вместе с пятьюдесятью своими сторонниками. Также присутствие сторонников «Трибуна» прослеживается в Марселе, Монпелье, департаментах Гар, Вар, Альпы Верхнего Прованса{497}. В Эро подписчиками Бабёфа были сразу четверо членов региональной администрации{498}. Незадолго до ареста бабувистов поездку на юг совершил Лепетелье: среди французских историков есть мнение, что именно он был главным ответственным за переписку с регионами, поскольку эта переписка не попала в руки к властям (то есть, увы, и к историкам), а именно брат «мученика свободы» оказался единственным из руководителей заговора, кто избежал ареста{499}.

На юго-востоке, включая названную Бабёфом Тулузу, следов деятельности бабувистов не обнаружено, за исключением одного города, также присутствующего в списке выше, — это Перигё (Дордонь). Здесь существовала активная группа подписчиков на «Трибун»; одним из них был мэр города, бывший депутат-монтаньяр Пеиссар (Peyssard), другим — уже знакомый нам Брут Манье{500}.

Что касается запада, то некоторое присутствие бабувистов прослеживается и там: группа вокруг коллективной подписки в Шербуре, Бернезе (Bernezey) — в Пуатье, Олливье (Ollivier) — в Лорьяне (Морбиан){501}. Наконец, в Нормандии, в департаменте Нижняя Сена бабувистским представителем числился знаменитый священник-социалист П. Доливье{502}.

К сожалению, у нас очень мало данных о местных ответвлениях заговора. Возможно, со временем изыскания в региональных архивах позволят пролить больший свет на эту тему, которая еще ждет своих исследователей. Пока, по крайней мере, можно точно говорить о том, что широкая коалиция демократов, которую стремился создать Бабёф, выходила за рамки столицы.

3.6. Несбывшееся

«Равные» готовились к восстанию очень тщательно. Эта подготовка состояла не только в агитации народных масс и сборе информации об имеющихся ресурсах. У агентов на момент ареста уже были готовы венки, чтобы украсить ими головы народных героев, а у Бабёфа — написана речь для обращения к народу после победы.

Как же могла выглядеть эта победа? Мы, конечно, далеки от мысли о том, что построения на тему «что было бы, если бы…» имеют какую-либо научную ценность. Другое дело — посмотреть, каковы были представления бабувистов о главном дне их жизни и ближайших после него событиях.

Прежде всего, что это должен был быть за день? На какое число планировалось восстание? Источники дают разнообразные ответы на этот вопрос. Так, обнаруженная нами среди документов по делу Бабёфа записка (увы, не содержащая ни имени автора, ни даты), повествует о том, что слуга Фиона ответил некоему Гадолю (Gadole), сказавшему, что его хозяин ввязался в глупый проект: «Проект не был таким уж глупым, так как если бы его раскрыли четырьмя часами позже, уже ничто не могло бы воспрепятствовать его осуществлению»{503}. Хранящийся среди этих же документов анонимный рапорт от 8 мая (19 флореаля) сообщал, что выступление планируется на двадцатые числа [флореаля]{504}. Однако, согласно Буонарроти, к моменту собрания у Друэ, состоявшегося именно 8 мая (19 флореаля), дата выступления все еще не была назначена, и его подготовку постановили ускорить{505}. На следующий день заговорщики собрались вновь, на сей раз у Массара, опять повели речь о дате восстания, но собранные ресурсы и информация показались им недостаточными, и развязку опять отложили{506}. В одном из сообщений предателя Гризеля министру полиции говорится, что Бабёф назначил выступление «на следующий день после ближайшей декады»{507}. Поскольку этот недатированный текст явно написан совсем незадолго до ареста заговорщиков, а арестованы они были 21 флореаля по республиканскому календарю, то речь могла идти о следующем дне после 30 флореаля, то есть о 1 прериаля — годовщине народного восстания, участники которого требовали хлеба и Конституции 1793 г. Возможно, сообщение Гризеля было ошибочно, а, возможно, Бабёф действительно успел назначить дату восстания перед самым своим арестом. Однако, учитывая описанную Буонарроти ситуацию, при которой заговорщики ежедневно спорили и пересматривали свои планы, дата 1 прериаля вполне могла быть промежуточной.

Правительство считало почему-то, что восстание должно было случиться на следующий день после того, как бабувистов арестовали, — 22 флореаля. Именно так было объявлено народу{508}. Когда на допросе Бабёфа спросили, верно ли это число, он ответил, что назначение даты не было в его компетенции: он-де всего лишь работал пропагандистом при группировке, а в подробности ее планов посвящен не был{509}. Здесь Бабёф проговорился о структуре своего предприятия: ведь, как мы видели, среди «равных» действительно были люди, занимавшиеся агитацией, толком не понимая, что они делают. Среди этих рядовых, не очень информированных и не очень терпеливых сторонников заговора могли распространяться разнообразные ложные слухи о заветной дате, которая, очевидно, еще не была определена: хотя бабувисты к моменту разоблачения и ощущали необходимость ускорения развязки, но еще не чувствовали себя готовыми к выступлению.

С тем, как должно было происходить это выступление, ясности все-таки больше: сохранилась инструкция, которая должна была быть датирована, снабжена фамилиями назначенных командиров разных уровней и разослана накануне заветного дня. С наступлением следующего рассвета агентам следовало бить в набат во всех секциях своего округа (хотя некоторые из них жаловались на отсутствие колоколов), выводить людей на улицу и формировать из них отряды под командованием самых лучших патриотов, выбранных штабом из списков, отправленных агентом. Первым делом эти отряды должны были захватить оружейные и продуктовые склады, затем реквизировать лошадей, мулов и повозки. С самого начала новой революции агентам следовало начать распространять экземпляры «Акта о восстании», а также ложные слухи о бегстве правительства и бунте в военных частях под Парижем. Когда же эти части действительно поднимутся и смешаются с народом, женщины наденут им на головы гражданские венки, заготовленные заранее (по крайней мере, у Казена и Моруа эти венки уже были в наличии и хранились дома{510}). Как мы видим, бабувисты (наравне с остальными революционерами XVIII в.) тяготели к некоторой театральности: в частности, рекомендовалось, чтобы перед отрядами выступали трубачи{511}.

Сформированные в секциях отряды поступали в распоряжение командиров, назначенных Тайной директорией, которые следовали бы планам, выработанным ею и Военным комитетом. У нас есть наброски к этому плану, датированные 20 флореаля, днем накануне ареста: видимо, они были сделаны на последнем совместном заседании. Они состоят отчасти из идей и донесений агентов, отчасти из планов генерала Ганье, отчасти из разработок самого руководства заговора.

Первым делом восставшим следовало овладеть крупнейшими оружейными складами, которые располагались в Гренельском лагере и в Медоне (туда переместили ресурсы из Арсенала). Ганье предложил сделать это с помощью хитрости: переодеть своих людей в военную форму и предъявить фальшивый приказ о сдаче поста{512}. Также предполагалось захватить другие склады, казну, монетный двор, почту{513}, телеграфные вышки{514} (имеется в виду оптический телеграф Шаппа), мосты и высоты Монмартра, чтобы поставить Париж под контроль{515}. Городские заставы, также захваченные, были бы закрыты; вход и выход были бы возможны лишь по специальным пропускам, которые также были уже заготовлены{516}. Разумеется, надо было овладеть и Люксембургским дворцом, и домами министров и депутатов и захватить в плен их самих. Для реализации последней цели заговорщики добыли информацию (правда, не факт, что правдивую) о том, где любят собираться и проводить время ненавидимые ими правители. Если кто-то из депутатов или других представителей власти появился бы на улице в костюме или попытался бы приказывать народу, его надлежало немедля убить. Особое внимание уделялось тому, чтобы перерезать пути сообщения между властями; именно для этого надо было перекрыть мосты между районами Люксембурга и Тюильри и другими частями города. В то же время был план организовать плавучий мост в районе Ботанического сада, чтобы обеспечить связь между главными санкюлотскими предместьями — Марсо и Антуан{517}.

После победы предполагалось сразу же приступить к перераспределению материальных благ. Патриотам был бы незамедлительно выдан миллиард ливров из национальных имуществ; для этого создавалась бы специальная администрация. У контрреволюционеров должны были быть изъяты предметы роскоши, украшения, драгоценные металлы; в их домах разместили бы бедняков{518}. На этот счет у «равных» уже был заготовлен проект указа; имелся указ и о том, что богачи обязаны предоставить беднякам мебель так, чтобы те разместились со всем комфортом. Нуждающихся в одежде предполагалось обеспечить ею за счет республики: для этой цели планировалось немедля опечатать все склады с текстилем и обувью{519}. Булочников тоже должны были «реквизировать»: им было бы приказано сидеть дома и пустить все запасы муки на выпечку хлеба для патриотов; в случае нарушения булочника вешали бы на фонаре{520}. А вот с оружейниками и другими ремесленниками готовились обращаться в более либеральном духе: в момент восстания у них бы изъяли необходимые для него ресурсы, но после победы оплатили бы все по устному заявлению{521}.

Большое внимание в заметках Бабёфа уделяется проектам реставрации порядков, существовавших до 9 термидора. Он планировал временно прекратить исполнение всех законов, принятых после этой даты, отменить все исключения из списков эмигрантов. Разумеется, предполагалось восстановить зал якобинцев, причем сделать это должны были Фрерон и Тальен, виновные, по мнению радикалов, в закрытии клуба{522}. Революционные комитеты в секциях и коммунах должны были быть восстановлены в том же составе, в каком они были на момент свержения Робеспьера. То же касалось и других органов власти{523}. По договоренности с монтаньярами восстанавливался Конвент. И, разумеется, Конституция 1793 г. — она должна была быть введена в действие, причем с органическими законами{524}: законами, необходимость которых «обнаружилась» в термидорианскую эпоху, а содержание так и оставалось неясным.

Конечно, не обошлось бы и без репрессий. Письма перлюстрировались бы{525}. Аресты должны были коснуться не только явных контрреволюционеров и сторонников Директории. Так, предполагалось сразу арестовать всех иностранцев, находящихся во Франции{526}: отношение к ним было подозрительным и при якобинцах, видимо, так проявлялись традиционное неприятие и страх перед Другим. X. Саличетти должен был арестовать генералов-предателей в Итальянской армии и «очистить ее»{527}: судьба Бонапарта не уточнялась, но, судя по другим документам, «бесполезные завоевания» в Италии «равным» не нравились{528}. В Западной армии должен был быть арестован Л. Гош: рядом с записью об этом значится ряд имён, в том числе Брута Манье — похоже, он был одним из кандидатов на исполнение данного поручения{529}. Журдан «равных» устраивал: ему предполагалось дать полномочия для ареста «плохих» офицеров{530}. Ну и наконец, известная заметка, ставшая весомой уликой против бабувистов на Вандомском процессе, — «убить пятерых»{531}. Кто эти пятеро и кто будет их убивать, не уточнялось, но речь явно шла о директорах.

Планы относительно распределения ответственных должностей также имелись. Пейян-старший (Payan, видимо, отец К. Пейяна, соратника Робеспьера, казненного вместе с ним) должен был стать прокурором Парижской коммуны, Менессье — верховным агентом по делам полиции, Тиссо (Tissot, портной, на квартире которого Бабёф скрывался в мае 1796 г. и был арестован) — агентом по продовольствию, Жюльен из Парижа — по оружию и пороху, Клеманс (Clémence) — по почтам{532}. Мэром Парижа надлежало стать то ли Фике{533}, то ли Гилему{534}. Парис занимался бы казной, некто Женуа (Génois) — монетным двором, Жермен был бы военным министром, Россиньоль — генералом внутренней армии, Симон Дюпле — комендантом Дома инвалидов{535}. Некоторые из перечисленных лиц должны были стать одновременно и депутатами восстановленного Конвента, куда вошла бы практически вся верхушка заговорщиков: сам Бабёф, Антонель, Дебон, Жермен, Дарте, Фике, Массар, Марешаль, Буонарроти, Менессье, Бодсон, Лепелетье, Дидье, Тиссо, Манье и ряд менее известных персонажей, включая, кстати, давнего корреспондента Бабёфа Мартеля-младшего из Фрежюса, а также Н. Пилле{536}, секретаря повстанческой Директории, который верил в колдовство и считался среди заговорщиков трусом и дурачком{537}.

Как видим, бабувисты тщательно разработали военный аспект дела. Возможно, им действительно удалось бы привлечь на свою сторону значительное число гражданских и военных лиц и осуществить переворот. С новыми грабежами и репрессиями пришло бы некое подобие режима II года. Но как выглядел бы переход к коммунистическому обществу? Каким образом бабувисты собирались его строить? Да и собирались ли еще к маю 1796 г.? Или окончательно слились с неоякобинцами? Ответов на эти вопросы документы заговорщиков нам не дают…

Часть 4 Заговор «равных» снаружи

4.1. Восприятие деятельности «равных» государством и обществом

Как же выглядела деятельность Бабёфа в глазах властей? Как воспринимало заговор бабувистов французское, главным образом парижское, общество? Что оно знало о нем, как реагировало на пропаганду «равных»?

Ответы на эти вопросы мы найдем в выдержках из газет и донесениях правительственных агентов, изданных А. Оларом. Если в марте, судя по этому источнику, бабувисты обращали на себя не слишком много внимания, а осведомителей беспокоили роялисты, шуаны и иностранцы, то в апреле, когда начала действовать Тайная директория, следы деятельности «равных» стали появляться в донесениях и в прессе все чаще.

Так, 3 апреля одна из газет сообщила о появлении бабувистских листков в солдатской среде: благонамеренные гренадеры 38-й полубригады отдали их генералу{538}. 7 апреля агент Мезонсель (тот самый, которого окружные агенты считали одним из немногих патриотов в центральном бюро) отрапортовал об установлении личности и адреса оратора, читавшего толпе «Трибун народа»{539}. 10 апреля, в день выхода из печати № 5 «Просветителя народа» агенты уже были осведомлены о содержавшемся в нем призыве сплотиться вокруг Конституции 1793 г.; обнаружили они и расклеенные во многих кварталах Парижа афиши «Анализ доктрины Бабёфа» с такими же лозунгами{540}. День спустя текст этого произведения Буонарроти был распространен уже по всему Парижу: в Сент-Антуанском предместье плакат с ним привлек значительную толпу народа; чуть подальше женщина читала издание маленького формата, а когда правительственный агент вырвал сочинение из ее рук, это вызвало негодование окружающих. Согласно очередному рапорту, в ночь на 12 апреля «Анализ доктрины Бабёфа» снова появился на стенах домов Сент-Антуана, но уже утром часть афиш была сорвана; тем не менее в большинстве случаев этот текст вызывал одобрение, если его читали вслух, особенно в рабочей среде{541}. 17 апреля «Анализ доктрины Бабёфа» был расклеен на рынке{542}.

По-прежнему привлекало внимание агента Мезонселя кафе Китайских бань: сначала он сообщил о пении там антиправительственной песни Марешаля, потом о драке (правда, ни о ее поводе, ни о политических пристрастиях участников в доносе не сказано), потом о возмущении посетителей законом от 27 жерминаля, запрещающем политические сборища и карающем смертью за призывы к изменению режима, а также о том, что собравшиеся «с жаром говорили о Конституции 1793 года»{543}.

Успех распространяемых в Париже агиток заставил газетчиков заговорить о тех, кого мы сейчас называем бабувистами, но которые в то время не осознавались таковыми и именовались на разные лады. Антиякобинский Courrier républicain (Республиканский курьер) аббата Понселена сообщил о том, что «пантеонисты совсем осмелели, сбросили маски и хотят вернуть кровавый скипетр, вырванный у них 9 термидора»{544}. Le gardien de constitution («Хранитель конституции») Ж. Б. М. Жолливе отмечал, что крайние патриоты готовят новое восстание, свободоубийственный проект которого подготовлен редакторами «Друга народа» Р. Ф. Лебуа, «Просветителя» и L'Orateur plébéien («Плебейского оратора», редактор Антонель. — М.Ч.){545}. Gazette de France («Французская газета») сделала вывод о слабости правительства, если то не предпринимает против Бабёфа ничего, кроме срывания афиш с его именем{546}. Courrier républicain от 18 апреля сообщал: «Если правительство хочет убедиться в существовании нового якобинства, или, вернее, нового кордельерства, пусть заглянет в кафе Китайских бань. Здесь вожди и агенты орлеанистской группировки раздают свои инструкции»{547}. Courrier républicain был не единственным органом, приписывавшим «равным» ложные политические взгляды. Так, судя по сообщению Le Censeur des journaux («Цензора газет»), бывший депутат Конвента Луве назвал «Трибуна народа» и «Просветителя народа» роялистскими газетами. Le Censeur des journaux оспаривал это мнение, однако считал указанные издания столь же опасными, как роялистские{548}. Осведомители, готовившие отчет по газетам, выдвинули версию, что Journal de Perlet («Газета Перле», не имеющая отношения к Бабёфу), вероятно, издается тем же автором, что и «Просветитель народа»{549}.

24 апреля личный состав правительственных осведомителей изменился: на смену Мезонселю и его коллеге Астье пришли Бреон и Лимуден. Выше мы говорили о том, что из-за увольнения первых двоих переживал агент шестого округа Фике, который, по-видимому, получал через них какую-то информацию; он же занес Лимудена в списки «шуанов»{550}. Эта перестановка отразилась на содержании отчетов: похоже, что новые агенты стремились скорее угодить начальству, а не ознакомить его с реальным положением вещей. Сторонники равенства на время исчезли из донесений, переполненных сообщениями о благонамеренных гражданах, поддерживавших Директорию.

Первое сообщение Бреона и Лимудена, относящееся к заговору «равных», появилось лишь 2 мая: «Развратители общественного мнения, люди, называемые якобинцами, или пантеонистами, которые хотят устроить революцию несмотря на авторитет закона, в другое время были бы достаточно наказаны презрением; но бдительность должна настигать их повсюду и предавать трибуналам. Их убежища скрыты, их эмиссары способны, кажется, уйти от любого расследования; это люди, которые вводят в искушение слабые умы, и восстание в полицейском легионе, очевидно, было делом их рук — по крайней мере, таково практически всеобщее мнение… Не менее опасны священники, пропагандирующие католический культ»{551}.

На следующий день агенты так описывали причины общественного недовольства богатством членов правительства: «Здесь видно влияние тех, кто бегает от казармы к казарме… этих завсегдатаев кафе Кретьена и Китайских бань… В толпе говорят о том, что назревает какой-то заговор»{552}.

7 мая агенты сообщили о появлении своеобразного филиала кафе Китайских бань в таверне на улице Гранд-Бательер, на Монмартре{553}.

9 мая они зафиксировали еще одно происшествие: «Вчера около половины десятого вечера на Новом мосту было найдено два экземпляра Конституции 1793 года, один неподалеку от другого: случайность это или умысел? В кафе, в местах общественных гуляний не сомневаются: правительство на месте, министерство бдит, вооруженные силы внушительны, и уверенность в сохранении порядка, хотя бы в личных интересах руководителей государства, успокаивает умы. Народ сознает, что многочисленные анархисты{554}, рассеявшиеся и укрывшиеся в Париже, втайне делают свое дело, что у них тоже есть своя полиция, своя директория, свои бюро, но народ спрашивает себя — есть ли у них вооруженные силы, есть ли у них опора? Полицейский легион распущен, остался только класс необразованных людей, но исход прериальского восстания послужил ему уроком»{555}.

Эти слова были написаны всего за день до ареста заговорщиков.

Мы уже знаем, что «равных» разоблачили после предательства Ж. Гризеля. Однако он был не единственным информатором властей. В РГАСПИ хранится несколько копий документов из Национального архива Франции — сообщения от разных граждан, желавших предупредить правительство о готовящемся восстании. Эти доносы являются ценным источником сведений о том, как парижане восприняли заговор «равных».

4 мая (15 флореаля) муниципальному офицеру 8 округа Пинатилю (Pinatile) поступил донос от жены мебельщика Лера (Lerat) с улицы Маргарит: «Моя рука дрожит, описывая ужасы, которые вы сейчас узнаете. Постарайтесь помешать террористам или якобинистам реализовать их заговоры»{556}. Внимание гражданки Лера привлекла совершенная 11 флореаля у некоего Фурнассе (Fournasse) с улицы Маргарит покупка жердей, на которые должны крепиться картонки с надписью «Конституция 1793 года или смерть». Речь идет о тех самых плакатах, что упоминались в инструкциях окружным агентам «равных»! Лера сообщала, что заговорщики, которые обычно заседают в кафе Китайских бань, должны собраться ближайшей ночью в 3 часа в Сент-Антуанском предместье. Их число она определяла в 15 000 человек, а вождем считала некоего Вакре (Vacrét), чулочника со все той же улицы Маргарит (он действительно участвовал в предприятии и был помощником агента Казена). Заговорщики ударят в набат, перебьют директоров и восстановят Комитет общественного спасения, предупреждала она{557}.

Два дня спустя министру полиции пришло сообщение от гражданина Тайера (Tailleur). Он доносил, что 4 мая (15 флореаля) подслушал на Елисейских полях разговор на немецком языке и решил, что это кто-то из заговорщиков отчитывался перед своим главарем. Подробности автор письма соглашался воспроизвести только устно и просил о личной аудиенции{558}. Имеется также более подробный рассказ этого Тайера, составленный 6 мая то ли во время аудиенции, то ли вместо нее. Из него следует, что от говоривших по-немецки Тайер узнал, что у заговора есть один большой начальник в Париже и много маленьких (которые, вероятно, могут находиться в других городах). Один из этих начальников — генерал, которого Директория торопит ехать (на фронт? — М.Ч.), а тот тянет время и прикидывается больным. Также Тайер сообщал о некой женщине, живущей в секции Французского театра, которая совместно с братьями, один из которых парикмахер, скопила 200 тыс. ливров: правда, как это соотносится с заговором, непонятно. А что касается тех троих, что говорили по-немецки, то в дальнейшем они будут встречаться еще, но уже в других городах: Нанси, Страсбурге и т. д.{559} Сложно, конечно, сказать, имеет ли это странное сообщение вообще какое-либо отношение к бабувистам, однако власти посчитали, что это так, раз поместили доносы Тайера вместе с другими сообщениями о «равных». Даже если наш знаток немецкого был не вполне адекватным человеком (а такое впечатление как раз и складывается от его рассказа), все равно, его сообщение — это свидетельство царящего в обществе беспокойства, ощущения, что что-то затевается, вновь пробудившейся мании заговоров.

Еще одно предостережение властям датировано 6 мая. Его не подписавшийся автор не только сообщал о существовании антиправительственного комплота, но и рассказывал, что заговорщики планируют перебить директоров, министров и часть членов Советов: так, чтобы от них осталось около 100 человек. В дополнение к Военному комитету, который уже есть у заговорщиков, будет воссоздан Комитет общественного спасения. Места, где соберутся бунтовщики, уже намечены, будущие правители и военачальники выбраны. На следующий день должны вернуться уполномоченные, отряженные узнать обстановку на местах. Вождями заговора автор рапорта считал бывших депутатов Конвента П. Л. Бантаболя, Д. Т. Лесажа-Сену (Le Sage-Senout) и Л. Лекуантра из Версаля, сын которого якобы должен возглавить войска инсургентов. Далее сообщался еще ряд подробностей будущего восстания и излагался вероятный расклад сил. Среди заговорщиков автор называл некоего Шамборана (Chamborand), Ф. Лепелетье и жену герцога Орлеанского{560}.

«Друг ваш и родины» — так подписался еще один сторонник правительства, пожелавший остаться неизвестным. Он тоже составил донос 6 мая, отправив его затем директору Ларевельеру-Лепо. Якобинцы, предупреждал автор письма, собираются вернуть себе власть. Место их собраний — кафе Китайских бань. С ними заодно военные всех званий, расквартированные в Париже и в Гренельском лагере. Заговорщики распространяют газету «Просветитель народа», издаваемую Бабёфом. Отметим, что доносчик знал, кто скрывается под псевдонимом Лаланд, но самого Бабёфа не называл вождем или участником заговора. Единственная фамилия, которая фигурирует в доносе, — некто Боверсен (Beouversin), занимающийся вербовкой солдат{561}.

Информация еще об одном доносе дошла благодаря сохранившемуся письму министра полиции Ф. А. Мерлена (из Дуэ) министру юстиции Кошону. Мерлен сообщал о том, что от служащего бюро по фамилии Гуйо (Guyot) поступили сведения о людях, занимающихся агитацией в казармах и планирующих через 8 дней, то есть 14 мая (еще одна версия даты начала восстания!), свергнуть Директорию{562}.

Муниципальная администрация г. Майенна, 26 апреля обнаружившая посылку с бабувистскими изданиями, 6 мая проинформировала об этом Директорию, сравнив в своем донесении Бабёфа с шуанами{563}.

Еще один анонимный рапорт, датированный 8 мая (19 флореаля), уже упоминался выше, когда речь шла о дате выступления. Его автор писал, что заговорщики отказались от своего плана, ряд пунктов которого сочли неосуществимыми. Однако план уже распространен: надо искать его в Сент-Антуанском предместье. Среди заговорщиков — Казен и Дерэ; также следует обратить внимание на бывшего депутата Конвента П. Л. Бантаболя{564}. Как мы помним, двое первых действительно были бабувистскими агентами в округах Парижа; Бантаболь, о котором доносчики упоминают уже второй раз, вращался в бабувистских кругах{565}, но свидетельств его активного участия в заговоре нет.

А знали ли «равные», что властям известно об их предприятии? Оказывается, знали. Прежде всего, об этом говорит принятие уже не раз упомянутого закона от 27 жерминаля IV, согласно которому смертью каралась любая пропаганда, направленная против Конституции 1795 г., - как роялистская, так и со стороны сторонников Конституции года 1793. Подобное нововведение не могло быть ничем иным, как реакцией на ощущающуюся властью опасность.

Три дня спустя после этой даты, 19 апреля (30 жерминаля) Жермен побывал на аудиенции у Барраса, и тот, по его словам, долго разглагольствовал об опасности, в которой находится родина, и имел бесстыдство приписать имеющие место брожения (очевидно, спровоцированные «равными») — роялистам. Затем Баррас, осыпав Жермена похвалами, сказал, что знает, что тот связан с демократами и что демократы готовят движение. Он поинтересовался, что, по мнению Жермена, они могут сделать, и сказал, что если якобинцы восстановят террор, то рано или поздно сами падут его жертвами{566}. Одним словом, уже за три недели до ареста и задолго до доноса Гризеля бабувисты получили предостережение от правительства и намек, что им пора остановиться.

Итак, Директория получала предупреждения о заговоре. Но эта информация была такой же путаной, искаженной, как и представления народа о бабувистах. Доносчики недооценивали роль в заговоре «равных» одних людей и преувеличивали роль других; включали в число участников комплота посторонних людей; отождествляли сторонников Бабёфа то с одной, то с другой, далекой от них политической группировкой; принимали на веру и воспроизводили самые разные слухи о повстанцах. Таким образом, несмотря на активную пропаганду, развернутую бабувистами, в обществе не было сколько-нибудь четкого понимания того, что именно они из себя представляли. Правительство же еще задолго до объединения с монтаньярами рассматривало бабувистов как нечто с ними единое и думало об опасности якобинского, а не коммунистического переворота.

4.2. Арест бабувистов и его общественный резонанс

4 мая (15 флореаля) 1796 г. агент «равных» в Гренельском лагере Гризель донес президенту Директории Л. Карно о готовящемся заговоре. Два дня спустя он имел разговор с министром полиции Кошоном, после чего власти начали готовить арест бабувистов. Первая его попытка состоялась 8 мая: полиция опоздала, явившись на квартиру Друэ, когда заговорщики, заседавшие в ней перед тем, уже разошлись. Вторая была удачнее: 10 мая (21 флореаля) полиции удалось схватить две группы бабувистов — одну, заседавшую у столяра Дюфура, и вторую, собравшуюся у портного Тиссо на улице Гранд-Трюандери и включавшую самого Бабёфа{567}.

На следующий день сообщение об этом аресте появилось в правительственной газете Le Moniteur universel («Всеобщий вестник»). На первый раз все ограничилось просто списком схваченных лиц{568}, причем неполным: в нём, например, отсутствовала фамилия Дидье; не было и других, менее известных бабувистов. Зато все бывшие депутаты Конвента из числа недавно объединившихся с Тайной директорией, которые попались в руки полиции, были упомянуты: Леньело, Рикор, Амар; фамилия Друэ шла в списке первой; был также упомянут Одуэн, так много критиковавшийся Бабёфом летом и осенью 1794 г. и не имевший отношения к заговорщикам (его арестовали по подозрению в связи с ними, но практически сразу выпустили{569}). Так что очевидно: поначалу заговор рассматривался как детище бывших монтаньяров, и именно они интересовали полицию в первую очередь.

Однако уже через несколько дней, когда сыщики изучили бумаги, захваченные у Бабёфа, им стала ясна его ведущая роль в заговоре. Содержание этих бумаг сразу же стало публиковаться в «Монитере»: сначала в пересказе, намеренно составленном так, чтобы сгустить краски, а затем в виде целых документов. Разумеется, власти печатали не те тексты Бабёфа, которые были посвящены «совершенному равенству» или перераспределению благ в пользу бедных, а его заметки о тактике собственно силового захвата власти. Таким образом, правительство с самого начала старалось формировать общественное мнение определенным образом. Заговорщиков весьма ожидаемо объявили «друзьями короля»{570}. Если выше мы говорили о том, как Бабёф пытался повернуть себе на пользу предубеждение провинциалов против столичных жителей, то теперь власти попытались сыграть на обратном и сообщили о том, что «Акт о восстании» включал «призыв к тем, кого они называли преследуемыми и скрывающимися патриотами из департаментов, то есть чужаков, приехавших в Париж, чтобы сеять здесь беды и беспорядки; чужаков, которые, будучи преследуемы властью общественного мнения, приехали, чтобы спрятать в этом большом городе позор, которым они покрыли себя дома при ужасном режиме террора»{571}.

Немецкий путешественник Ф. Мейер, побывавший во Франции в 1796 г., написал о том, что после разоблачения заговорщиков парижская полиция задержала и допросила всех иностранцев{572}. Поскольку понятия «иностранец», «приезжий» (например, из соседней провинции) и «чужак» обозначаются во французском языке одним словом, эта мера как раз и могла быть результатом того, что властям стало известно об активных попытках Бабёфа вовлечь в свою деятельность провинциалов. Хотя возможно, правительство допускало, что бабувисты каким-то образом связаны с заграницей: в таком случае власти, несмотря на то что о заговоре им было известно не первый день, довольно плохо представляли себе характер и цели Тайной директории и ее создателей. Также Мейер отметил, что арест бабувистов не произвел особого впечатления на парижан{573}. Однако упоминавшиеся отчеты правительственных агентов Бреона и Лимудена говорят совсем о другом.

В день ареста бабувистов Бреон поместил в своем донесении прогноз реакции общественного мнения на это событие: добрые граждане обрадуются и восславят Директорию, анархисты станут говорить о «контрреволюции», роялисты будут довольны, что за решеткой оказался арестовавший короля Друэ{574}. Однако последующие дни показали, что такой прогноз излишне упрощал ситуацию. Уже в отчете за 11 мая отмечалось: «Нет ничего более непостоянного, более противоречивого, чем мнение об обнаруженном и раскрытом комплоте. Одни сомневаются в его реальности, но в то же время заявляют, что Бабёф на допросе сделал признания, точно указывающие на существование намерения и даже плана свержения нынешнего порядка; другой, дабы убедить, что комплота не существовало, разглагольствует о глупости, невежестве и трусости Бабёфа, который фигурирует как главное действующее лицо заговора. В одном кафе говорят, что Баррас не чужд этому заговору, в другом — что министр внутренних дел… измыслил сей заговор, дабы задавить патриотов»{575}.

Предместья молчат, отмечал агент, но от того ли, что доверяют правительству, или от того, что постоянно патрулируются вооруженными силами? Просвещенные люди ждут документальных доказательств вины бабувистов{576}.

К донесениям Бреона и Лимудена близко послание некоего военачальника, копия которого хранится в фонде 223 РГАСПИ, но, к сожалению, не содержит имен ни автора, ни адресата. Письмо начинается обращением «Гражданин министр!» Автор полагал, что заговорщики подавлены, но не уничтожены: «Моя маленькая армия провела всю прошлую ночь под открытым небом. Я организовал патрули для поддержки правительства. Рабочие предместья Антуан демонстрируют лучшие принципы и сидят тихо. Хотя в этом же предместье арест современных катилин произвел большую сенсацию»{577}.

Вернемся опять к Бреону и Лимудену. «Наконец-то люди начинают раскрывать глаза, заговор больше не сказка и не роман»{578}, - говорится в донесении Бреона от 12 мая. По мнению агента, больше всего радости в связи с арестом Бабёфа выказывают якобинцы; равнодушные просто отмечают, что правительство исполнило свой долг; мерзавцы, не имеющие смелости поднимать голос против республики, ограничиваются тем, что считают арест заговорщиков не вполне конституционным. И снова упоминание о Баррасе: «Говорят потихоньку, но так, чтобы было слышно, о том, что Баррас вызывает подозрение у своих коллег»{579}.

Спустя еще день те же агенты сообщают: «Не похоже, чтобы в реальности заговора все еще сомневались»{580}. Многочисленные патрули и слухи о том, что аресты радикалов продолжаются, заставляют парижан сидеть смирно. Слухи не напрасны: арестован Морель, распространявший газеты «Трибун народа» и «Просветитель народа»{581}.

14 мая «Монитор» опубликовал ряд документов, захваченных при аресте у Бабёфа, и Бреон докладывал, с какой жадностью их читают: сомнений в реальности заговора не остается совершенно{582}. На следующий день, по сообщению Лимудена, внимание парижан все еще приковано к этим документам: одни читатели «Монитора» испуганы перспективой анархии и резни, другие же боятся, как бы раскрытие заговора не бросило тень на них самих. Нервозности в обстановку добавляет слух о составленных заговорщиками проскрипционных списках{583}. В отчете от 16 мая снова отмечается, что неверие в заговор сменилось страхом перед анархистами и грабителями и что, по мнению рабочих, «лучше жить как жили, а этих мерзавцев отправить на эшафот»{584}. Общественное мнение склонялось в пользу казни бабувистов{585}.

В течение нескольких следующих дней страх сменился любопытством и состраданием. Если верить отчету от 17 мая, Друэ — единственного из заговорщиков, кто, кроме Бабёфа, был знаком публике, — жалеют, хотя и не уверены в его невиновности{586}. 18 и 19 мая на улице говорят о безумии обоих революционеров{587}.

С 20-х чисел мая заговор бабувистов уже меньше занимал парижан. В связи со скорой отменой ассигнатов цены взлетели неимоверно, хлеб, и без того дорогой, за несколько дней подскочил в цене с 37 до 80 и даже 100 ливров за фунт, так что отчеты Бреона и Лимудена наполнились сводками с рынков и сообщениями о том, как всюду обсуждают только стоимость продуктов{588}. Мнения о Бабёфе еще находили отражение в отчетах, но, несмотря на попытки агентов обобщать сказанное, теперь такие мнения выглядели разрозненными и одно страннее другого. Несколько раз сообщалось о том, что заговорщиков осуждают{589} и слово «Бабёф» даже стало обидным эпитетом{590}. За последователями Бабёфа предлагалось установить слежку{591}. В то же время поднимались голоса, хотя и реже, в пользу Бабёфа и его сообщников: велись разговоры о том, чтобы их освободить; вышла брошюра в поддержку Бабёфа{592}; в действиях Друэ не видели явного состава преступления{593}. Продолжали ходить слухи о связи с заговорщиками кое-кого из высокопоставленных лиц{594}. Некоторые считали Бабёфа роялистом{595} и даже английским агентом{596}. Несколько раз Бреон и Лимуден сообщали, что Бабёфом перестали или почти перестали интересоваться, но его имя вновь и вновь появлялось на страницах отчетов. В течение всего прериаля парижане продолжали говорить и строить домыслы о заговоре «равных».

Еще более красноречиво о «заговоромании» и «арестомании», охвативших Францию в конце весны — начале лета 1796 г., говорят полицейские документы, копии которых хранятся в фонде 223 РГАСПИ. Их можно разделить на две группы.

Первая — доносы. Множество французов, в том числе не всегда психически здоровых, возжелали помочь Директории и полиции разделаться с врагами Отечества.

Некто Лапейр (La Peyre) 11 мая написал министру полиции, рекомендуя обратить внимание на торговца Мерсье (Mercier) с улицы Орти, который настроен против правительства и в пользу Конституции 1793 г. Лапейр считал, что он причастен к заговору. Особенно подозрительным доносчику казалось то, что Мерсье уже несколько дней не появляется в лавке. Далее Лапейр сообщал о Боссейе (Bosséyé), офицере из Каркассона, поклоннике Старого порядка{597}. Очевидно, доносчик не видел большой разницы между потенциальным участником заговора «равных» и роялистом.

В тот же день гражданин Жанфр (Genfre) уведомил министра полиции о подозрительных собраниях, которые ежедневно происходят на улице Герен Буассо, у некоего Батиста с 5 до 6, а потом с 10 до 11 вечера{598}. Далее мы еще вернемся к этой информации.

Обращает на себя внимание письмо, направленное 13 мая Карно, председателю Директории, неким Паразолем (Parasol, затем Parazol), заключенным тюрьмы Бисетр. Оно озаглавлено «Собрание в доме в окрестностях Парижа большого числа террористов, неприсягнувших священников, роялистов, эмигрантов или лиц, настроенных в пользу эмиграции, многочисленных бывших террористов с юга и из Марселя». Если верить Паразолю, то чуть ранее к нему пришел портье его дома и рассказал о раскрытии заговора Бабёфа, а также о том, что в их доме живут четыре террориста, о чем раньше боялся и заикнуться. Также визитер якобы рассказал о разговоре с другим портье, в доме которого тоже собираются злоумышленники: тот так возмущен их еженощными заседаниями, что собирается оставить свою должность — до того ему надоели эти заговоры против Республики. Затем Паразоль приходил к довольно неожиданному выводу: помимо четырех террористов, обитающих в его доме, существует еще 20 террористов, живущих ещё в 5 домах по 4 человека в каждом. Далее он расписывал подробности жизни заговорщиков, их распорядок дня, советовал, когда лучше устроить облаву, и просил о личной аудиенции{599}. Письмо не оставляет сомнений в том, что Паразоль оказался в Бисетре неспроста — там помимо преступников содержали и умалишенных, к каковым он, очевидно, и принадлежал. Вероятно, так же подумал и Карно, оставивший это письмо без ответа. Тогда 15 мая Паразоль вновь написал Карно, настаивая на существовании 24 террористов{600}. Судя по всему, автор был неграмотен: его письма написаны разным почерком, вероятно, под диктовку, и даже орфография его фамилии в них различается. Любопытна «симметричная» структура воображенного Паразолем заговора: она очень соответствует рациональному духу XVIII в. Возможно, Паразоль был одним из тех, кого исследователь истории безумия М. Фуко вслед за писателем С. Мерсье назвал «помешанными на уме» — нахватавшихся идей Просвещения прожектеров, живущих в своем маленьком «геометрическом» мирке из вымышленных принципов{601}.

Комиссар Директории по 8 округу Парижа (подпись неразборчива) написал 12 мая директору Ребелю о том, что некий чулочник Кадро (Cadros) прячет у себя дома четырех генералов, в том числе участника заговора Россиньоля. Генералы, по слухам, готовятся поднять восстание следующей ночью. Опасным комиссар счел и генерала Сантерра (на самом деле не имевшего отношения к бабувистам): тот вызвал его подозрение тем, что стал слишком часто появляться на улицах предместий, где прежде не имел привычки гулять{602}.

13 мая о раскрытии заговора уже знали в Суассоне. Художник А. Ж. Маршан (Marchand) поспешил засвидетельствовать свою лояльность местным властям. Послание он начал с того, что, используя риторику II года, восславил рвение и неустанную работу Директории и выразил желание поскорей увидеть за решеткой «всех тех мерзавцев, кто хочет превратить Францию в большое кладбище». Маршан доносил о поступлении по почте пакетов с подстрекательскими текстами, среди которых сочинение Бабёфа «Окрик французского народа на своих угнетателей». Кроме того, он сообщал, что подозревает некоего Жорре (Jorré) в симпатии к террористам{603}.

В тот же день, 13 мая, некто Жубан (Jouben) доносил Кошону о подозрительном поведении своего знакомого Тевено (Thevenot), приложив в качестве доказательства записку того со словами о близости счастья и призывами быть смелыми{604}.

Интересен написанный также 13 мая донос Кошону Ж.-Б. Армана из Мезы, прежде депутата Конвента, а теперь члена Совета старейшин. Арман сообщал, что за 2 или 3 дня до раскрытия заговора его кухарка встретила человека в гражданской одежде, которого прежде видела в форме полицейского легиона. На вопрос «почему он так одет?» тот ответил, что легион был расформирован и выдворен из Парижа, но более тысячи полицейских вернулись, укрылись у якобинцев и получили от них гражданскую одежду. Бывший легионер поведал кухарке, что он и его товарищи поднимут восстание через несколько дней и перебьют депутатов с министрами, не пощадив никого. Как бы заранее оправдываясь, Арман писал, что поделился этой историей уже со многими коллегами, вот только сообщить министру полиции никак не получалось. Далее он добавлял, что бывший мэр Парижа Паш, по словам их общего знакомого, тоже высказывается в пользу Конституции 1793 г.{605} И писал это тот самый Арман, которого, как уже отмечалось выше, Бабёф в одном из номеров «Трибуна народа» назвал не только своим единомышленником, но и вдохновителем своей коммунистической программы. Не этот ли опасный «комплимент» заставил бывшего депутата продемонстрировать лояльность Директории при помощи доноса, чтобы избавиться от возможного подозрения?

Странное письмо отправил 14 мая министру полиции некто Фуркад (Fourcade). Он заявил, что знает, каков был план заговорщиков: они якобы планировали рассеяться по городу без документов (cartes de sûreté), быть арестованными, собраться в большом количестве под крышей одной тюрьмы, а потом перерезать охрану и начать тем самым восстание. Исходя из вышесказанного, Фуркад советовал Кошону помещать не имеющих документов в разные тюрьмы{606}. Не исключено, что эта идея, автор которой, как и Паразоль, мог быть не совсем психически здоровым человеком, является отголоском слухов о тюремных заговорах 1792 г. (когда подобный слух породил сентябрьскую резню заключенных) и 1794 г. (когда по сфабрикованным обвинениям в тюремных заговорах были казнены многие «подозрительные»). По сообщению М. Фуко, вторая половина XVIII в. вообще была отмечена своеобразной «эпидемией страха» перед обитателями тюрем, больниц и домов для умалишенных{607}.

В тот же день гражданин Загу (Zagu) после беседы со своим знакомым Брюне (Brunet) пришел к убеждению, что тот — пособник заговорщиков, о чем Загу немедленно отписал Кошону{608}.

Гражданин Наверре (Naverréz) 15 мая сообщил Директории, что, стараясь послужить родине, он по собственной инициативе ходит по кафе и паркам подслушивать разговоры. В своем длинном доносе он не называл ни одного имени, но смешал в одну кучу иностранцев, роялистов и «анархистов»{609}.

В тот же день, 15 мая, гражданин Фрамуа (Framois) доносил Кошону, что на подозрительном собрании в доме возле Тюильри, напротив бывшего Комитета общей безопасности, участники обсуждали недавно раскрытый заговор и хвалили Конституцию 1793 г. Руководителем антиправительственной группы Фрамуа считал Шарля Шеврийона из департамента Ньевр{610}.

Доносы шли не только от рядовых граждан, но и от представителей власти на местах. 16 мая Кошону написали администраторы департамента Сена и Уаза, приложив к письму документы, якобы доказывающие связь с заговорщиками комиссаров Директории в коммунах Фонтенбло, Море и Немур. Вожаком местных бунтовщиков назывался некий Феррю (Ferru), который несколькими днями ранее был в Париже и председательствовал на собрании в кафе Кретьена. Но главное, по мнению доносчиков, все местные заговорщики были знакомыми (familiers) Леонара Бурдона. Кроме того, в близости к левой оппозиции авторы письма подозревали и Л. Лекуантра{611}.

Нашелся бдительный гражданин и в Санлисе: 16 мая аноним сообщал Кошону, что некто Мотле (Motelet) подозрительно часто ездит в Париж, а некто Кэн (Quint) — якобинец, и посему оба могут быть причастны в заговору{612}.

Гражданин Крон (Crone), общественный обвинитель департамента Па-де-Кале, сообщал 19 мая Кошону, что раскрытый заговор имел ответвления и на подведомственной ему территории. Он информировал министра полиции о многолюдных собраниях «сподвижников Лебона» в Аррасе, Бетюне и Сент-Омере, о коих стало известно еще три месяца назад. Теперь же, докладывал Крон, злодеи совсем обнаглели и нападают на мирных граждан. Протоколы полиции, наблюдавшей за ними, свидетельствуют, что эти люди провозглашали возвращение террора, эшафоты, убийства должностных лиц. Обвинитель называл фамилии Таффуро, Тулотта (Toulotte) и Коша (Coches). В заключение он не забыл добавить, что направляет письмо министру, руководствуясь не партийным духом, а любовью к родине{613}. Все перечисленные Кроном лица действительно были близки к Бабёфу и общались с ним в период его тюремного заключения в 1795 г. Они будут подсудимыми на Вандомском процессе, который их оправдает{614}.

В тот же день к Кошону обратился Мало (Malo), начальник эскадрона, командир 24-го полка драгун — бывшего полицейского легиона (chef d'Escadron commandant le 24 régiment de Dragons, cydevant Legion de police générale). Он сообщил о том, что накануне вечером повстречал трех человек: бывшего секретаря Комитета общей безопасности, облаченного в форму национальной гвардии, секретаря Приера из Марны и некого человека в сером рединготе. Они пытались вовлечь Мало в ряды сторонников Конституции 1793 г., но тот не поддался. В своем доносе он сообщал все имевшиеся у него сведения о подозрительной троице, называя этих людей «анархистами»{615}.

Герен (Guerin), капитан легкой пехоты, вышедший в отставку и только что прибывший в Париж из Итальянской армии, сообщал 19 мая Кошону, что население от Ниццы до Осера отнюдь не преисполнено любовью к родине. Все, кого он встретил по дороге с фронта, роптали на правительство и особенно на мандаты — новые денежные единицы, выпущенные с связи с обесцениванием ассигнатов и также быстро утратившие ценность. Хозяйка одного из трактиров, где Герен остановился вместе с товарищем, узнав, что они покинули армию и идут в Париж, видимо, приняла их не за тех и предложила остаться вместе с пятнадцатью десятками волонтеров, у которых здесь сборный пункт. Отставные военные не восприняли эту информацию всерьез, но теперь, узнав о раскрытом заговоре, Герен подумал, что трактирщица могла быть с ним связана, и поспешил уведомить о том власти{616}.

К концу мая поток сообщений о пособниках заговорщиков — настоящих и мнимых — ослаб, но не иссяк. 25 мая мировой судья Этампа переслал Кошону документы о предпринятом там преследовании шести человек, уличенных в получении на почте пакетов с бабувистскими сочинениями{617}.

28 мая гражданин Боном (Bonhomme) обратил внимание Кошона на некоего Дюмулена из секции Бонсонсей, который по ночам устраивает у себя собрания, чтобы попытаться продолжить дело Бабёфа{618}. 17 дней спустя Кошон передал это письмо председателю суда кантона Париж, отметив, что оно может пролить свет на заговор «равных»{619}.

Множество поступавших в полицию доносов, связанных с заговором «равных», могли навести на мысль, будто сеть подпольной организации необъятна, как сама Франция. По-видимому, у правительства такое впечатление и сложилось: за волной доносов последовала волна арестов. Соответственно, вторая обширная группа источников в фонде 223 РГАСПИ, освещающих общественную реакцию на разоблачение «равных», — это обращения к властям тех, кого справедливо или несправедливо заподозрили в содействии Бабёфу.

13 мая некто Гарен (Garein), назвавшийся бригадным генералом{620}, узнав, что его имя включено в список людей, намеченных к аресту в качестве пособников Бабёфа, сразу же написал в Директорию. Гарен возмущенно заявил, что не имел и понятия о заговоре, потребовал от донесших на него представить хоть малейшее доказательство его вины, описывал свое бедственное положение, отмечая, что не имеет даже сапог, и, наконец, выражал надежду на восстановление справедливости в отношении себя{621}.

7 июня похожая история произошла с неким Лербоном (L’herbon). Он узнал, что его имя обнаружено в каком-то бабувистском списке рядом с именем земляка Бабёфа, прокурора-синдика департамента Эна П. Потофе, который подозревался в участии в заговоре. Лербон также писал в Директорию, заявляя, что не причастен к комплоту, поскольку «ярый враг роялизма и анархии», как и его жена, они оба были жертвами «тирании Робеспьера и Сен-Жюста»{622}.

20 мессидора к Директории обратился учитель пения Феликс (Felix). Он писал, что не понимает, почему в конце флореаля был выдан ордер на его арест в связи с делом Бабёфа. Феликс клялся, что не знаком ни с кем из заговорщиков и не занимался ничем, кроме музыки, что могут подтвердить его ученики{623}. Это письмо попало к Кошону, а тот переслал его директору обвинительного жюри Парижа А. Жерару с пометкой, что ничего не слышал об ордере на арест Феликса{624}. Очевидно, учитель пения стал жертвой чьей-то злой шутки или был захвачен общей манией разоблачений и арестов.

Нечто подобное можно сказать и о гражданине Коломбе (Colomb). Он обратился к Кошону с петицией, заявив, что несправедливо обвинен в связи с Бабёфом, и попросив отменить ордер на свой арест{625}. Министр переслал петицию председателю обвинительного жюри департамента Сена, но тот ответил, что ничего не знает об этом ордере{626}.

Обвиняемый в связи с заговором Филипп (Philippe) из Нанси подготовил специальный мемуар, чтобы оправдаться. Он не ограничился заявлением, что далек от идей «равных», а подробно расписал, чем занимался в последнее время, и составил список свидетелей{627}.

Таким образом, разоблачение бабувистов стало настоящим потрясением для французского общества. Страну охватила мания заговоров и разоблачений; даже сидельцы домов для умалишенных не остались в стороне от общего движения. Какие только взгляды не приписывали Бабёфу — вот только его доктрина «совершенного равенства» никого не интересовала!

4.3. «Охвостье» Бабёфа

10 мая были арестованы не все бабувисты. От преследования удалось уйти Дебону Лепелетье и Марешалю (ни в книге Буонарроти, ни в доносах Гризеля он не упоминается как участник собраний заговорщиков: видимо, вскоре после отклонения его «Манифеста равных» и незадолго до разоблачения поэт отошел от «равных»). Антонель был арестован несколько позже. Остались на свободе бывшие окружные агенты и те, кого они успели вовлечь в организацию. Информация о том, как повели себя эти люди после ареста Бабёфа, может пролить дополнительный свет на структуру заговора и дать дополнительный материал для оценки его перспектив в контексте современного ему общества.

Арестованный Жермен хотел узнать у своих товарищей на воле: «Ежедневно ли собираются общество у Кретьена и посетители Китайских бань»?{628} Эту записку перехватили тюремщики, обнаружив в одной из пуговиц его редингота, но и дойди она до адресата, ответ на заданный вопрос вряд ли обрадовал бы Жермена.

П. Н. Кретьен, содержатель заведения, носящего его имя, бывший якобинец и присяжный трибунала, после раскрытия заговора попытался вместе с пятью патриотами бежать из столицы, чем навлек на себя подозрение и был задержан. На допросе он показал, что боялся ареста, хотя, по собственным словам, не только не имел никакого отношения к заговору, даже не знал о нем, разве что слышал имя Бабёфа{629}. Бодре (Baudrais), хозяин кафе Китайских бань, не поддался панике, но растерял своих посетителей. 31 мая правительственный агент Бреон доложил, что Бодре очень раздосадован тем, что никто к нему не заходит: уже 8 дней как в кафе не было ни одного патриота{630}.

И все же сторонники Бабёфа оружия не сложили.

Выше уже упоминался донос гражданина Жанфра о подозрительных собраниях у некоего Батиста. Этот донос не был результатом умопомешательства или стремления оговорить соседа. Сохранился еще один документ, свидетельствующий о том, что Батист с улицы Герен-Буассо намеревался освободить Бабёфа из тюрьмы. Это — протокол допроса от 12 мая некоего Луи Гато (Gatau), который сообщил, что знакомый накануне отвел его к Батисту, где собрались полтора десятка человек, имен которых допрашиваемый не запомнил. Они говорили, что хотят восстановить Конституцию 1793 г., перебить членов правительства и советов, спасти Бабёфа и Друэ. Для этого предполагалось захватить два склада с военной амуницией и склад оружия, которое раздали бы народу Выступление планировали как раз на 12 мая{631}.

Сохранились сведения еще об одной попытке освободить Бабёфа: ее предпринял Блондо, друг Лепелетье и бывший боец полицейского легиона. Он, по словам французского историка Р. Леграна, продолжал активную деятельность вплоть до июня, когда устроил банкет, на который собрал драгун и посвятил их в свои планы. В компании нашлось двое доносчиков, так что и эта попытка освобождения Бабёфа не реализовалась, а Блондо попал за решетку и присоединился к другим обвиняемым на Вандомском процессе{632}.

По сообщению Шьяппы, бабувистские брошюры продолжали выходить на протяжении всего лета 1796 г., женщины по-прежнему раздавали их в казармах, но открыто объявить себя последователем Бабёфа никто не решался{633}. Информацию о массовой раздаче бабувистских листовок у ворот Сен-Мартен и на мосту Нотр-Дам в конце мая 1796 г. удалось найти Роузу{634}.

Автором одной из таких брошюр был Ф. Лепелетье, попытавшийся оправдать заговорщиков и защитить принципы равенства от критики{635}. Другую — «Фракции и партии, конспирации и заговоры; о нынешнем заговоре» — издал Паш. По мнению Буонарроти, он был единственным, кто открыто защищал в печати дело и принципы «равных»{636}.

Если верить Шьяппе, в конце мая группа бабувистов попыталась поднять бунт в мастерской Сент-Элизабет на улице Тампль. Люди, назвавшие себя восставшими предместьями Марсель и Антуан, попытались увлечь за собой работниц этих мастерских, шивших солдатские рюкзаки. В последующие дни газеты сообщали о найденных рядом с местом событий флаге с надписью «Место сбора плебейской армии № 1» и плакатах со словами: «Конституция 1793 года. Свобода, Равенство, Общее счастье»{637}. Когда несколько дней спустя в Республиканской типографии началась забастовка, Директория квалифицировала ее как «заговор против конституционного правительства», видимо, тоже приняв за дело рук «равных»{638}.

В начале лета 1796 г. агенты Директории также сообщали о нелегальных собраниях, участники которых могли быть идейно близки к бабувистам. Так, 27 мая появилась информация о сборищах «анархистов» в кафе Мадлен в предместье Сент-Оноре. По словам агентов, эти люди конспирировали в пользу Конституции 1793 г.{639} 4 июня поступило сообщение о четырех революционных комитетах, расположенных в районе Рынка, предместьях Сен-Марсо и Сен-Жермен и на Монмартре. По словам полицейских, на руках повстанцев имелось 20 000 ружей{640}.

Роуз считал что, роль лидера организации после ареста Бабёфа перешла к Казену{641}. Видимо, это мнение основано на том, что Казен — единственный из видных участников заговора, о деятельности которого после ареста Бабёфа сохранились сведения. 9 июня на улице Верт (Сент-Антуанское предместье) он, пытаясь объединить силы бабувистов, организовал секретное собрание делегатов от разных округов Парижа. В донесении агента Лимудена сообщается о многолюдном сборище, участники которого были в гражданском, но с саблями. Гражданин Казен, «весьма дурной субъект», читал им сочинения Бабёфа и его защитников{642}. Вскоре после этого Казен был арестован.

1 июля имел место еще один инцидент, который должен был насторожить власти. В этот день произошли беспорядки на рынке, участники которых принялись продавать продукты по назначенным ими самими ценам, но делали это, по сообщениям прессы, «в интересах факции анархистов». В толпе были слышны профессиональные ораторы, которые поносили Директорию и пытались настроить солдат в пользу Друэ и Бабёфа{643}. Сложно сказать, была ли эта спланированная попытка освободить заключенных или просто стихийные волнения.

Существует интересная версия о проявлении бабувистской активности в конце лета 1796 г. По словам Шьяппы, в ночь с 27 на 28 августа бабувисты инсценировали демонстрацию роялистов в надежде испугать республиканцев и поднять волну демократического движения. Они шли по городу, взрывали петарды и выкрикивали «Да здравствует король!» Успеха эта акция не возымела{644}. К сожалению, книга Шьяппы не отличается хорошим справочным аппаратом, и поэтому установить, какой источник позволил историку сделать однозначный вывод о бабувистском характере этой демонстрации, не представляется возможным. Любопытно, что Бреон в своем отчете охарактеризовал этот инцидент как «новые поползновения роялизма или анархии, или первого и второй вместе взятых»{645}: он не только не видел принципиальной для правительства разницы между указанными группировками, но и допускал их союз. Развернувшаяся в обществе дискуссия о том, была ли демонстрация устроена левыми и правыми, может служить еще одной иллюстрацией того, насколько двусмысленной и неопределенной выглядела позиция бабувистов на французской политической сцене и в глазах общественного мнения.

Последним аккордом бабувистского движения стала попытка поднять восстание в Гренельском военном лагере в ночь с 10 на 11 сентября 1796 г. Остававшиеся на свободе сторонники «равных» попытались проникнуть туда, чтобы устроить братание с солдатами. Власти, заранее узнавшие об этих планах, жестоко пресекли подобные поползновения: 20 человек были убиты на месте, 132 — арестованы и преданы военному суду, который вынес 32 смертных приговора, в том числе бывшему мэру Лиона Бертрану и трем бывшим депутатам Конвента, — Жавогу, Кюссе и Юге (тот самый Юге, которого один из бабувистских агентов занес в списки контрреволюционеров!). Они были признаны виновными в попытке восстановить Конституцию 1793 г.{646} Потомок одного из этих депутатов, Ж. Жавог, в своей статье о гренельском деле отметил парадоксальность восприятия современниками тех событий: якобинцы увидели в них заговор роялистов, а роялисты — происки террористов{647}. В подобной ситуации едва ли стоило ожидать того, что рядовой обыватель сумеет разобраться в хитросплетениях борьбы революционных фракций.

Означает ли нападение на Гренельский лагерь, что работа Тайной директории и ее агентов все-таки принесла определенные результаты? И да, и нет. Изучив предоставленные окружными агентами списки патриотов, журнал учета подписчиков на газету «Трибун народа» и список бабувистов, участвовавших в нападении на Гренельский лагерь, А. Собуль обнаружил, что эти перечни не совпадают{648}. Иначе говоря, читатели Бабёфа отнюдь не обязательно были его сторонниками; а те, в ком агенты видели опору будущей революции, могли просто не знать Бабёфа и его идей; и наконец, люди, реально взявшие в руки оружие, далеко не всегда относились к первым или ко вторым. Даже при самом беглом взгляде на материал, отмечал Собуль, в среде бабувистов выделяются столь разные группы, что само это общее наименование оказывается неопределенно широким{649}.

По сообщению Шьяппы, отдельные последователи Бабёфа проявят себя еще и в начале XIX в.{650} Впрочем, если в 1796 г. их с трудом отличали от других группировок, то тогда сделать это будет еще сложнее.

4.4. Бабувисты в тюрьме

Во время ареста Бабёф не сопротивлялся: по сообщению полицейского Доссонвиля, он, хотя и имел оружие, не попытался применить его, а только воскликнул: «Дело сделано! Тирания, так тирания!» Казалось бы, он понял, что все кончено, и сдался. Но два дня спустя «Трибун народа», уже столько раз менявший свои взгляды и успевший создать столько коалиций, сделал Директории очередной политический сюрприз. Он написал ей письмо весьма неожиданного содержания.

В этом письме заключенный внезапно заговорил с властями на равных и даже с позиции силы:

«Вы убедились воочию, что моя партия вполне равносильна вашей! Вы убедились воочию, сколь велики ее разветвления! Я более чем уверен в том, что это повергло вас в трепет»{651}.

Далее Бабёф писал, что его многочисленные сторонники не сложат оружия, а его изгнание или казнь не обезопасит Директорию, а, напротив, разозлит радикалов:

«Неужели вы хотите, чтобы на следующий день после моей казни мне были воздвигнуты алтари рядом с теми, где ныне поклоняются как славным мученикам Робеспьерам и Гужонам?»{652}

Ниже речь шла о том, что, расправившись с радикалами, власти останутся один на один против более опасного врага — роялистов. Не лучше ли Директории объединиться с партией Бабёфа? В конце концов, она вовсе не такая кровожадная, как ее изображают клеветники. Патриоты «хотели идти другими путями, а не теми, которыми шел Робеспьер»{653}. Их вполне устроят мирные перемены, и если директора начнут править «по-народному», то левой угрозы для них больше не будет. «Я подумал, что в конечном счете вы же не всегда были врагами этой Республики»{654}, - откровенно рассуждал Бабёф. В итоге он делал своим врагам выгодное предложение — объединиться:

«Я вижу возможность только одного разумного решения — заявите, что не было никакого серьезного заговора… От своего имени я бы тоже дал вам тогда гарантию, столь же всеобъемлющую, как и моя откровенность. Вы знаете, каким я обладаю влиянием на эту категорию людей, я хочу сказать — на патриотов. Я использую его, чтобы убедить их, что, поскольку вы народ, они должны быть заодно с вами»{655}.

Это последнее, самое потрясающее свидетельство невероятной политической гибкости Бабёфа появилось, конечно, в экстремальных условиях и было попыткой пойти ва-банк, когда терять все равно уже нечего. Однако, учитывая всю прошлую политическую биографию Гракха, чего-то подобного вполне можно было ожидать; особенно этот эпизод похож на ситуацию осенью 1795 г., когда после восстания 13 вандемьера Бабёф, сидя в тюрьме, точно так же предложил властям свои услуги и союз против роялистов в обмен на свободу. Тогда он действительно вскоре вышел из заключения и теперь, возможно, ждал повторения чего-то подобного.

Представляется также, что данное письмо не стоит рассматривать исключительно как проявление неуместной хитрости или попытку сделать хорошую мину при плохой игре. Ведь в нем Бабёф, по сути, сказал правду относительно своей цели, попытки реализации которой были описаны в предыдущих главах: не заговор кучки коммунистов он организовывал, а широкую коалицию демократов самого разного толка. Современный французский историк П. Серна счел это письмо предательством, увидел в нем в первую очередь признание существования заговора и обозвал Бабёфа «народным болтуном», а не трибуном{656}. В то же время Серна справедливо поставил вопрос ребром: «А что, если заговор был не Бабёфа?»{657}

Именно в этом сам Бабёф стал пытаться убедить полицию чуть позже, во время допросов. Он заявил, что не является ни главой, ни одним из авторов заговора, существование которого все-таки признает. Бабёф подчеркнул, что комната, где его арестовали, не принадлежит ему, равно как и бумаги, обнаруженные там: это место собраний своего рода комитета демократов, а изъятые документы принадлежат им всем. В заговоре Гракх, по его собственным словам, играл вторую роль: вождям комплота понадобился «направитель (directeur) общественного мнения», и он согласился им стать; детали же заговора ему якобы неизвестны{658}. Что это? С одной стороны, попытка выгородить себя, тем более нелепая, что в начале допроса Бабёф признает написанное ранее письмо Директории. С другой — довольно честное признание о том, кем Бабёф видел себя по отношению к тому, что совсем недавно считалось идеальным мерилом всего и беспристрастным, никогда не ошибающимся судьей.

* * *

Несмотря на то что руководители «равных» находилась в заключении, к ним понемногу поступали сведения об оставшихся на свободе соратниках и настроениях общественности. Новости эти были неутешительными. 14 мая жена агента связи Дидье передала ему суп, в котором плавала гильза с запиской внутри. «Ваш арест не возымел эффекта, которого ожидали», — писала женщина. То же, по словам жены Дидье, касалось афиш и прокламаций{659}. Друг Жермена в перехваченной охраной записке писал ему, что на воле все плохо: луидор стоит 20 000 ливров, народ громко жалуется, уличные сборища многочисленны, но выльется ли это во что-нибудь — неизвестно{660}. Два месяца спустя тема реакции общественного мнения на происшедшее по-прежнему фигурировала в переписке заключенных. «Действительно ли правительство всемерно старается и клевещет, чтобы очернить нас? — писал на волю Дарте. — Преуспело ли оно в этом? На чьей стороне общественное настроение? Неужели патриоты попрятались по своим подвалам?»{661}

Что касается Бабёфа, то о состоянии коммунистического движения и общественном мнении он высказался в письме к Лепелетье от 15 июля 1796 г. Руководитель «равных» счел себя преданным. «Они… изображали меня жалким и безумным мечтателем или тайным орудием врагов народа»{662}, - писал Бабёф об оставшихся на свободе соратниках, довольно точно воспроизводя то восприятие его самого и его заговора, которое нашло отражение в отчетах правительственных агентов. «А я, между тем, был достаточно деликатен, чтобы никого не назвать по имени, — продолжал он, — я только счел правильным указать на всю коалицию демократов Республики в целом, потому что, во-первых, считал полезным поразить ужасом деспотизм, и, во-вторых, потому что полагал, что для любого демократа было бы оскорблением, если не представить его участником начинания, столь для него обязательного, как восстановление Равенства»{663}. Думается, что эти слова Бабёф, независимо от его намерения, объясняют ситуацию, в которой он оказался и на которую жалуется: стремление создать максимально широкое объединение патриотов, даже претензия на обязательность участия в нем всех приверженцев левых взглядов, привели к тому, что Гракх собрал вокруг себя людей, зачастую не разделявших или даже не понимавших его взглядов. Странно было бы ожидать от этих чужих людей каких-то революционных подвигов после разоблачения заговора. Бабёф, словно священник, назвал бывших товарищей «отступниками от нашей святой доктрины»{664}. Но могли ли отступить от доктрины те, кто не разделял ее с самого начала?

«Ты выразил свои законные опасения, — писал Бабёф далее, — что, может, к несчастью, настать день, когда в глазах французского народа его лучшие друзья, его самые пламенные защитники… окажутся его врагами»{665}. Лепелетье и Бабёф теперь начали осознавать трагическое недопонимание между «равными» и широкими слоями французского общества — недопонимания, на которое ранее указывал и Гризель!

Пять месяцев спустя Бабёф повторил те же мысли в письме П. Н. Эзину, своему другу, издававшему в Вандоме газету, освещавшую ход процесса над бабувистами. Бабёф писал: «Мы входили в этот штаб, но эта измена показала, что только мы были его душой. Как только нас не стало, наши заместители немедленно обратились в бегство»{666}. Только в тюрьме Бабёф понял, что разнородная коалиция патриотов, именуемая «равными», держалась или создавала видимость, что держится, на нем одном.

По сообщению Буонарроти, Бабёф и его товарищи готовили побег из тюрьмы, договорившись с приставленными к ним солдатами, но потерпели неудачу из-за несогласованности действий{667}. Этот малый заговор «равных» так же провалился, как и большой.

Последовавший затем Вандомский процесс, на котором Бабёфу и Дарте были вынесены смертные приговоры, неоднократно и во всех подробностях освещался в научной литературе{668}, а потому останется за рамками данной книги.

Таким образом, несмотря на отдельные проявления активности сторонников бабувистов после ареста их верхушки, в целом движение «равных» прекратило свое существование. Сидя в тюрьме, Бабёф и его товарищи постепенно осознавали, что широкой народной поддержки, на которую они рассчитывали, на самом деле у них нет.

Итак, мы могли убедиться, что невозможно говорить о бабувистах как о четко оформленной и сплоченной политической группировке. Даже верхушка «равных» не могла прийти к общему мнению по ряду принципиальных вопросов. А уж чем дальше от ядра заговора, тем меньше было ясности во взглядах его участников, меньше понимания происходящего и своей роли в нем.

Обращает на себя внимание то, что бабувистская организация была своего рода государством в государстве: она не только стремилась обзавестись собственными военными силами, но и держала агентов, обязанных регулярно доносить об общественных настроениях, как и Бреон, Лимуден, Мезонсель. Даже название штаба заговорщиков — «директория» — копировало название правительства. Это указывает на то, что, несмотря на все противоречия, и «патрицианское» правительство, и заговорщики-«равные» были детьми одной и той же политической культуры.

Нельзя сказать, что пропаганда «равных» оказалась бесплодной — некоторые их сочинения наделали довольно много шума и получили широкое одобрение. В обществе явно знали о подготовке нового революционного journée, но это не значит, что народ поддерживал заговорщиков или хотя бы четко понимал, кто те и чего хотят. Бабёфа и его сторонников считали якобинцами, анархистами, шуанами, орлеанистами, роялистами, но только не теми, кем они на самом деле являлись. Отчасти это было результатом необразованности масс, отчасти — пестроты политических сил, действовавших во Франции на протяжении всей революции. Но несомненна и «вина» самого Бабёфа: в стремлении усилить свой политический вес и обрести союзников, ему приходилось сглаживать острые углы своей коммунистической программы, из-за чего он и затерялся среди многочисленных противников Директории — правых и левых, идейных и стихийных. Союз с монтаньярами стал закономерным итогом его усилий по созданию коалиции левых сил — коалиции, к которой он так стремился и в которой растворилась специфика его собственной организации.

Общественная реакция, вызванная разоблачением заговора «равных», стала своего рода индикатором того, насколько нация готова была принять очередных своих «спасителей», каковых за время революции повидала вдоволь. Сначала в заговор не поверили. Но уже несколько дней спустя место неверия занял страх. Можно сказать, что общество разделилось на две части: одни боялись заговорщиков, другие боялись быть к ним причисленными. В результате в полицию хлынул поток доносов: в одних письмах содержалась действительно полезная для полиции информация, в других реальность смешивалась с вымыслом, третьи вообще напоминали бред сумасшедшего или таковым и являлись. Неудивительно, что за доносами последовали петиции с оправданиями: их посылали несправедливо заподозренные граждане или те, кто под впечатлением от происходящего возомнил себя таковыми.

Обращает на себя внимание то, насколько первые представления французов о «равных», проявившиеся в мае 1796 г., отличаются от позднейших, ставших результатом исторических изысканий. Общественность не интересовали ни Жермен, ни Дарте, ни Буонарроти. Кроме Бабёфа из вождей заговора упоминался только Друэ, известный народу по событиям в Варенне. Заговор воспринимался прежде всего как якобинский, в пользу Конституции 1793 г. При этом «равных» нередко смешивали с роялистами и орлеанистами: судя по текстам некоторых доносов, для их авторов все антиправительственные группировки, правые или левые, реальные или мнимые были на одно лицо и в равной степени могли быть связаны с Бабёфом.

Что касается коммунистической доктрины «равных», то она, похоже, не была известна в обществе и не воспринималась как специфическая черта, отличающая данный заговор от любых других.

Очевидно, Бабёф понимал, что его радикальные взгляды не найдут отклика в обществе, поэтому от их проповеди перешел к их затушевыванию, выставив на первый план популярный лозунг возвращения Конституции 1793 г. и объединившись с монтаньярами. Это и привело к восприятию его как якобинца, «анархиста», а также к тому, что в бабувизме были заподозрены люди, ностальгировавшие, быть может, по II году, но никак не связанные с «равными».

Заключение

Коммунистическая доктрина Гракха Бабёфа и предпринятая им попытка реализовать умозрительную систему на практике ярко отличают его от других деятелей Французской революции. Однако современники, о чем свидетельствует общественная реакция на арест «равных» в мае 1796 г., никакой уникальности за ним не признавали: Бабёфа и его товарищей смешивали с роялистами, орлеанистами, шуанами… Но чаще всего их называли «якобинцами» или «анархистами», что для того времени было синонимами. Почему же так вышло?

Если приглядеться к коллективной политической биографии «равных» — речь сейчас не столько о Бабёфе, сколько о его товарищах, — то можно заметить, что будущие бабувисты практически на всех этапах своей деятельности так или иначе были связаны с якобинизмом. Сформировавшись как общественные деятели в период Революции, многие из них имели опыт службы в вооруженных силах Республики, работы в комитетах секций или народных обществах. В период между Термидорианским переворотом и заговором «равных» эти люди были активистами Электорального клуба, клуба Пантеона, комитета Амара, завсегдатаями кафе Кретьена и Китайских бань — политических объединений, носивших по преимуществу якобинский характер! Так, комитет Амара в значительной степени состоял из бывших депутатов-монтаньяров, а посетители кафе в основном обсуждали планы мести за 9 термидора и мечтали о новом 31 мая. Примечательно, что Бабёф не принимал участия в работе большинства этих сообществ и мог влиять на настрой их членов лишь своими сочинениями или через своих ближайших сподвижников, разделявших коммунистические взгляды — Дарте, Жермена, Буонарроти, Лепелетье.

Судя по донесениям правительственных агентов, сочинения Бабёфа интересовали леворадикальные сообщества лишь в той мере, в какой отвечали их ностальгии о режиме революционного правления. А некоторые письма читателей «Трибуна народа» прямо указывают на то, что по крайней мере часть сторонников поддерживала Бабёфа не за его коммунистические взгляды, а вопреки: главным для них было то, что он хвалит политический порядок II года и ругает термидорианцев. Таким образом, к моменту создания Тайной директории большинство тех, на кого она опиралась, были людьми, находившимися внутри якобинского сообщества, говорившими якобинским языком и мыслившими якобинскими категориями.

Даже в тот отрезок времени, когда бабувисты официально отказывались от объединения с якобинцами, в их рядах находилось немало тех, кто желал такого союза: генералы Россиньоль и Фион, близкий к заговорщикам Друэ, не говоря уже об окружных агентах, говорить о расставании которых со своими якобинскими взглядами нет никаких оснований. Вопрос, вступать ли в союз с бывшими монтаньярами, вызвал внутри верхушки заговорщиков бурную дискуссию. Судя по воспоминаниям Буонарроти, именно этой дискуссии, а не составлению планов восстания и переустройства страны была посвящена значительная часть времени на заседаниях Тайной директории.

Таким образом, на протяжении всего рассматриваемого периода сторонники Бабёфа пребывали в поле притяжения якобинской политической культуры, и чем дальше от ядра бабувистской организации они находились, тем более сильным оказывалось это притяжение. Даже если ограничиться хронологическими рамками только весны 1796 г., говорить о заговоре «равных», как абсолютно самостоятельном по отношению к якобинизму, в принципе невозможно.

Как же вышло, что руководители заговора имели иные политические взгляды, нежели его рядовые участники?

Бабёф обладал такими важными для общественного деятеля чертами, как политическая открытость, гибкость, способность к компромиссу и готовность к союзам. Именно эти его качества сделали возможным создание «заговора во имя равенства». На протяжении всего рассмотренного нами периода Бабёф занимался поиском и вербовкой союзников: сначала скорее интуитивно, затем целенаправленно. Порой его стремление продемонстрировать то, что он не одинок, принимало столь причудливые формы, что к настоящим единомышленникам присоединялись и воображаемые: Бабёф ухитрялся записать в таковые не только Христа и полулегендарных деятелей Античности, но также отнюдь не сочувствовавших ему депутатов Конвента, включая некоторых термидорианцев.

Этот эпизод очень хорошо показывает, насколько гибким политиком мог быть Бабёф на пути к достижению своей цели, но одновременно позволяет заподозрить, что уже тогда, за несколько месяцев до создания Тайной директории, Бабёф предполагал и опасался (хотя бы исходя из содержания писем своих читателей), что французское общество сочтет его коммунистические идеи слишком радикальными, экстравагантными и не поддержит их. Характерно, что, хотя идеал всеобщего равенства сложился у Бабёфа еще до революции, на всем протяжении периода, рассмотренного в данной работе, его общественная деятельность осуществлялась в рамках тех или иных политических союзов. На разных этапах политической карьеры Бабёфа современники (а впоследствии историки) совершенно справедливо ассоциировали его то с термидорианцами, то с леворадикальными деятелями Электорального клуба, то с восставшим полицейским легионом…

Но самым эффективным и устойчивым оказался, без сомнения, союз Бабёфа с приверженцами режима II года, которых в тот период называли «якобинцами» или «анархистами». У этого союза был обширный фундамент. С одной стороны, он был подкреплен организационно: после разочарования в термидорианцах и вызванного им разрыва с издателем Гюффруа Бабёфа приняли в якобинскую типографию Доннье и Рамле, где он смог наладить общение с представителями этого политического течения, например с Шалем. С другой, и коммунизм Бабёфа, и робеспьеризм — идеологическая система, наиболее связно выразившая политические чаяния якобинцев — имели общие идейные корни в философии Просвещения и сложились в одно время на одной почве. В частности, обеим идеологиям было свойственно связывать политику и мораль, ассоциировать идеальный общественный порядок с образом добродетельного гражданина, который обычно представлялся как лишенный материальных и личных интересов, способный довольствоваться малым и заботящийся лишь об общественном благе представитель бывшего третьего сословия. Кроме того, к 1795 г. Бабёф, ранее осуждавший якобинский идеал революционной диктатуры, признал ее целесообразность. Этому могло способствовать то, что приходившие к нему письма от читателей, изначально призванных быть соавторами газеты, оказались разочаровывающе сумбурными, наивными и попросту неграмотными. Постепенно Бабёф разуверился в творческих способностях масс, и его понимание народа стало совпадать с аналогичным пониманием у Марата: «носитель суверенитета» оказался не субъектом, а объектом политики, наивным ребенком, которого обманывают тираны, которому внушают ложные мнения и который нуждается в вожде-опекуне. Роднил Бабёфа с якобинцами и политический унитаризм: восходившее к Руссо и его мысли о единой народной воле представление о невозможности легитимного существования нескольких партий, мышление бинарными оппозициями, деление всех политических деятелей на «хороших» и «плохих», на «друзей» и «врагов» народа.

Очевидно, к моменту формирования Тайной директории Бабёф уже осознал, что его коммунистические идеи не найдут отклика в обществе, поэтому, будучи уже плотно связан с приверженцами якобинизма и имея репутацию одного из них, предпочел выдвинуть на первый план лозунг восстановления Конституции 1793 г. и приглушить уравнительную составляющую своей программы, а в чем-то даже отказаться от нее.

Несмотря на историческую репутацию сторонника сугубо заговорщицкой тактики, Бабёф придавал огромное значение агитации, связям с общественностью, политическому имиджу своей группировки. Однако от идеи внушить народу «правильные взгляды», убедить его в необходимости построения коммунизма Трибун фактически перешел к тактике политического обмана, решив выступить под чужим, но популярным лозунгом, чтобы затем, придя к власти, провести в жизнь свою программу. Но и в этом Бабёф потерпел неудачу: прекрасно понимая необходимость наличия социальной опоры у своего движения, он так и не смог ею заручиться.

Отмечая политическое «родство» бабувизма и якобинизма, не следует забывать, что и взгляды тогдашних властей сформировались на той же почве и стали результатом того же политического опыта. В революционной Франции конца XVIII в. не могло существовать легальной политической оппозиции в силу все того же руссоистского отрицания многопартийности, и бабувисты не могли восприниматься правительством иначе как враги и преступники, возможно даже связанные с вражескими державами. Столь же бинарными оппозициями мыслило и французское общество: те, кто хотел выступить против революционного правительства (пусть и далеко не идеального), считались посягателями на народный суверенитет и, следуя революционной логике, ничем не отличались от таких «врагов народа», как шуаны.

Хотя политический проект Бабёфа и сформировался в рамках современной ему революционной культуры, она же вынуждала Трибуна затушевывать уникальную специфику его идей, дабы он смог пристроиться в кильватер к более сильному общественному движению. А после того как Бабёф потерпел неудачу, эта же политическая культура унитаризма обусловила его отторжение обществом и гибель.

Приложение Гракх Бабёф и заговор «равных» в исторической литературе

Призрак коммуниста в публицистике XIX в.

Посмертная судьба Гракха Бабёфа, как и многих других деятелей Французской революции XVIII в., была не менее насыщенной, чем его биография. Одни политические деятели считали его «своим», хотя отнюдь не стояли на платформе «равных», другие, напротив, критиковали, хотя сами исповедовали идеологию коммунизма. Еще интереснее оказалась историографическая «жизнь» Трибуна народа: в отличие от Робеспьера или Дантона, всегда занимавших первые места на страницах исторических сочинений, он прошел путь от почти полного забвения, от репутации одного из малозначительных фанатиков-якобинцев к статусу деятеля локального масштаба, чтобы, в конце концов, обрести славу одной из ярчайших фигур Французской революции. На протяжении нескольких десятилетий его имя не сходило со страниц исторических журналов, он удостоился чести издания собрания сочинений за рубежами своей родины, а затем… снова оказался забыт. Историографическая судьба Бабёфа столь нестандартна, а объем литературы о нем так велик, что я сочла целесообразным посвятить исследованиям заговора «равных» отдельную главу.

В начале XIX в. о Бабёфе помнили, пожалуй, лишь историки-эрудиты, да люди, знавшие его при жизни. Авторы классических обобщающих трудов о Революции, которые не могли обойти молчанием фигуру руководителя заговора «равных», упоминая о нем, ограничивались навешиванием ярлыков, далеких от беспристрастности. Так, в известном сочинении О. Минье, впервые вышедшем в 1824 г., бабувисты не отделялись от якобинцев и изображались главным образом борцами за восстановление Конституции 1793 г. Заговор «равных» для Минье — всего лишь «странная попытка, носившая на себе такой явный оттенок фанатизма и такой явный характер подражания прериальскому восстанию…»{669}

В том же 1824 г. появилась «История Французской революции» А. Тьера, который припечатал Трибуна народа одной хлесткой фразой: «некто Бабёф, бешеный якобинец»{670}. Будущий президент Третьей республики отнесся к этому революционеру с откровенной неприязнью и не слишком заботился о точности сообщаемых о нем сведений. Так, суть выступлений Бабёфа в термидорианский период против террористической политики якобинцев Тьер описал с точностью до наоборот: «Бабёф был главою умственно больных сектантов, которые утверждали, что сентябрьские убийства были слишком недостаточными, что их нужно возобновить и сделать общими»{671}.

Изучение бабувизма во Франции по существу началось с публикации в 1828 г. книги Ф. Буонарроти «Заговор во имя равенства»{672}. Это сочинение активного участника описанных событий, ставшее ценным источником сведений о деятельности Бабёфа и его сторонников, конечно, не было научной работой в современном смысле: Буонарроти создал скорее публицистическое, пропагандистское произведение, далекое от беспристрастности и лишенное четкой структуры. Мало знакомый с дореволюционной биографией Бабёфа, автор не сообщил даже правильного года его рождения. Однако он оказал важную услугу позднейшим историкам бабувизма, снабдив книгу обширным приложением, где опубликовал ряд программных документов бабувистов. Впрочем, авторов этих текстов Буонарроти не указал, и в дальнейшем исследователям пришлось немало потрудиться, чтобы установить, кто именно из заговорщиков что написал.

В России XIX в. изучение истории Французской революции находилось под запретом вплоть до реформ Александра II. Все, что касалось событий 1789–1799 гг., относилось к сфере не столько исторической науки, сколько общественной и политической мысли, а потому для этого периода развития отечественной исторической литературы мы располагаем лишь несколькими высказываниями о Бабёфе публицистов и писателей.

Наиболее интересен среди них едкий комментарий А. И. Герцена к программе бабувистов: «За этим так и ждешь — Питер в Царском селе или Аракчеев в Грузине… Жаловаться трудно, чтобы в этом проекте недоставало правительства… Даже воспроизведение животных не предоставляется их собственным слабостям или кокетству, а регламентировано высшим начальством»{673}. Александр Иванович видел в социально-политическом идеале «равных» прежде всего недостатки — излишний этатизм, централизм, приверженность к насилию, стремление навязать народу свою волю: если бы Бабёфу, полагал Герцен, «удалось овладеть Парижем, комитет insurrecteur приказал бы Франции новое устройство, точно так, как Византии его приказал победоносный Османлис; он втеснил бы французам свое рабство всеобщего благосостояния…»{674} Охарактеризовав бабувистскую утопию хлестким выражением «каторжное равенство»{675} и сравнив ее с крепостным правом, Герцен отметил, тем не менее, и одну заслугу Бабёфа: тот «видел, что, несмотря на казнь короля, на провозглашение республики, на уничтожение федералистов и демократический террор, народ остался ни при чем»{676}. Любопытно, что выдержки из «Былого и дум», в критическом свете рисующие коммунизм французского утописта, были переизданы в 1919 г. отдельной брошюрой{677}, напечатанной по старым правилам орфографии: очевидно, эта книжица должна была служить идейным оружием и против большевиков.

Кое в чем был солидарен с Герценом и Ф. М. Достоевский, тоже отметивший, что Бабёф был единственным деятелем Французской революции, который правильно оценил ее содержание: «Не обновление общества на новых началах, а лишь победа одного могучего класса общества над другим»{678}.

Таким образом, до 2-й половины XIX в. фигура Бабёфа была объектом внимания не столько исторической науки, сколько политической мысли и публицистики. В общих работах по Французской революции Бабёф изображался якобинцем и террористом, несмотря на то, что имел существенные разногласия с первыми и яростно осуждал вторых. До научной беспристрастности было еще далеко: Буонарроти вдохновлял необабувистов, призрак коммунизма бродил по Европе, и консервативные исследователи не жалели черной краски для изображения свирепых повадок и бандитской сущности Бабёфа. Большинство авторов, писавших о Бабёфе, поднимали эту тему не столько из интереса к ней самой, сколько с целью опровергнуть или защитить определенную политическую идеологию.

Первые исследования

Вышедший в 1849 г. труд Э. Флери стал первой специальной монографией о Бабёфе{679}. Консервативно настроенный автор, видевший в современных ему социалистах наследников Бабёфа, не стремился быть беспристрастным и к тому же, как позднее заметил М. Домманже, допустил немало фактических ошибок{680}. Тем не менее именно он ввел в научный оборот такой важный источник, как памфлет Бабёфа «Система депопуляции», о котором Буонарроти умолчал.

Большой вклад в изучение биографии Гракха внесли региональные историки, одними из первых поставившие перед собой задачу не защитить или опровергнуть ту или иную политическую систему, а побольше узнать о своем земляке. Первое исследование, посвященное деятельности Бабёфа до заговора, вышло в 1865 г. из-под пера пикардийского автора Э. Кое. Он нашел в архивах и процитировал в своей книге церковные записи о рождении и свадьбе Бабёфа: именно благодаря Кое стало известно, что будущий Трибун народа родился в 1760 г. В книге была освещена борьба Бабёфа против косвенных налогов и за раздел общинных земель, его конфликт с мэром Лонгеканом. При этом Бабёф был изображен малоприятным и даже несколько комичным субъектом: интриган, мрачный и жестокий вор, дебошир, срывавший выборы, сжигавший не только документы на сеньориальную собственность, но и фамильные портреты. Досталось и сыну Бабёфа Роберу: «Со своим жестоким характером он был кошмаром для детей»{681}. И все же Кое не мог не отдать должного мужеству Бабёфа, которое тот проявил перед лицом смерти{682}. Последующие историки бабувизма отзывались о работе Кое критически. «В сообщении Кое немало неточностей — он датировал, например, первый арест Бабёфа 1791 годом», — отмечал В. М. Далин{683}.

Внесли вклад в бабувистику и другие историки из Пикардии. В. де Бовилле в своей книге по истории г. Мондидье, вышедшей в 1875 г., впервые опубликовал речь Бабёфа от 3 декабря 1792 г. и письмо к Менесье от 22 ноября 1793 г.{684} Еще ряд источников издал несколько десятилетий спустя А. Пату в родном городе Гракха{685}.

Важнейшее значение для историографии заговора «равных» имел вышедший в 1884 г. двухтомный труд французского историка В. Адвьеля. Уникальность этой работы состоит в том, что ее автор был первым, кто сумел использовать документы личного архива Бабёфа, принадлежавшие в то время коллекционеру Ж.-Б. П. Поше-Дерошу В дальнейшем бумаги были распроданы, в 1920-е гг. большинство из них было куплено для ИМЭЛ в Москве (сейчас РГАСПИ. Ф. 223) и на долгое время оказалось недоступно для французских исследователей. Адвьель впервые изучил и опубликовал переписку Бабёфа с секретарем Аррасской академии Дюбуа де Фоссе, из которой явствует, что еще до революции будущий Гракх увлекался уравнительными идеями. Опубликовал историк также ряд более поздних писем и полный текст защитной речи Бабёфа в Вандоме. Обнаружив черновики статей для «Просветителя народа» (газеты Бабёфа, выходившей в 1796 г.), Адвьель смог возразить тем, кто считал эту газету делом рук С. Дюпле{686}. Для многих историков, не имевших в дальнейшем доступа к личному архиву Бабёфа, труд Адвьеля сам по себе стал впоследствии важным источником. Впрочем, несколько десятилетий спустя М. Домманже все же высказал ряд критических замечаний в адрес Адвьеля как публикатора: тот включил в переписку Бабёфа с Дюбуа де Фоссе несколько не имеющих к ней отношения фрагментов, а кое-что из нее, напротив, произвольно выкинул, подойдя, таким образом, к публикации достаточно бессистемно{687}.

Личность Бабёфа Адвьель оценил высоко. Уже во введении он заявил: «Оболганный социалист предстанет в этой книге честным патриотом, который хотел всеобщего счастья, но кое в чем ошибся»{688}. Адвьель заявил даже, что современные ему законы Третьей республики по мере реформирования все более тяготеют к идеалу Трибуна народа{689}. К недостаткам исследования Адвьеля следует отнести довольно существенные фактические ошибки: так, историк поверил в легенды о том, что Бабёф был сыном образованного человека и участвовал во взятии Бастилии{690}. А вот существование «инсуррекционного комитета» бабувистов Адвьель отрицал: по его словам, было лишь «общество демократов — противников роялистской клики»{691}. Существенно, что десять страниц книги отведены рассказу о попытках официальной прессы настроить общественное мнение против Бабёфа{692}: в дальнейшем эта тема еще будет привлекать французских исследователей. Ход Вандомского процесса Адвьель изложил подробнейшим образом. В завершение он назвал Бабёфа «величайшим филантропом»{693} и «мучеником V года»{694}, заявил, что его герой — не правонарушитель, а выразитель социального протеста{695}, иначе говоря, в итоге совершенно сбился на публицистику.

Несмотря на то что выход книги Адвьеля был очень значительным событием в бабувистике, далеко не всех заинтересовали его открытия. По крайней мере, И. Тэн в обобщающем труде «Происхождение современной Франции», подобно своим предшественникам, ограничился при характеристике бабувистов воспроизведением нескольких расхожих штампов: «Сектанты Робеспьера или Марата, ученики Сен-Жюста… За ними стоят уличные бандиты, взяточники без места, одним словом, остатки террористической клики»{696}.

Заметный вклад в изучение бабувизма внес социолог А. Эспинас, опубликовавший в 1898 г. книгу об истории социализма «Социальная история XVIII века и Революция». Посвятив Бабёфу около половины этой монографии, автор тщательно изучил известные на тот момент источники и ввел в научный оборот письмо Бабёфа аббату Купе от 10 сентября 1791 г. — важный документ для понимания идейной эволюции будущего Трибуна народа. «Тип профессионального революционера, не кровожадный и даже чувствительный, но экзальтированный»{697}, - так определил Эспинас личность Бабёфа. Бабувизм он считал продолжением и последним всплеском якобинизма{698}. Рационалистической, геометрической и даже в чем-то картезианской назвал исследователь политику Бабёфа, верившего в реализуемость абстрактных, умозрительных построений{699}. Несмотря на свое откровенно негативное отношение к социализму, Эспинас не пытался принизить историческую роль движения «равных»: он указывал, что публицистика Гракха по-настоящему волновала умы современников{700}, считал, что движение последних революционных эгалитаристов имело бы место и без Бабёфа{701} и не отказывал ему как философу в глубине{702}. Что касается биографии Трибуна народа, то Эспинас воспроизвел в ней распространенные в его время мифы: о том, что отец Бабёфа был воспитателем детей Марии-Терезии, о том, что именно он перед смертью предложил своим детям избрать себе примеры для подражания из Плутарха, в связи с чем Франсуа-Ноэль и стал Гракхом, а также об участии Бабёфа во взятии Бастилии{703}.

Противоположное Эспинасу мнение насчет популярности Бабёфа высказал в своем обобщающем труде 1901 г. А. Олар: «Бабёф никогда не пользовался такого рода популярностью, какою пользовался, например, Марат, а быть может, даже и вовсе не пользовался популярностью. Его слушали до известной степени, когда он говорил языком II года, когда он хотел вернуть изобилие террористическими мерами, когда он поносил Директорию. Как политический писатель он нравился, как социалист он, по-видимому вызывал только удивление»{704}.

В начале XX в. в России также стали появляться научные исследования о Бабёфе. Одно из первых принадлежало перу Е. В. Тарле. Статью «Дело Бабёфа» он написал к столетию излагавшихся в ней событий и в ней по собственному признанию, старался, как мог, выглядеть благонамеренным подданным. Тем не менее опубликовать статью ему удалось далеко не сразу{705}.

Взгляд Тарле весьма критичен и насмешлив: он осуждал литературный стиль революционера, называл того плохим публицистом, чьи статьи растянуты, полны неудачных шуток и восхищения собственной персоной, часто нелогичны, «высокопарны, притворно горячны и что хуже всего — скучны»{706}. Подобно Герцену, Тарле подчеркивал излишнюю любовь Бабёфа к государственной регламентации, использовав для этого термин «гуверманталист»{707}, и на приверженность к насилию: «Террористы 1793 г. могут показаться образцом женственной мягкости, если сравнить их с бабувистами»{708}. «Историческое значение Бабёфа заключается вовсе не в теоретическом новаторстве… — полагает Тарле, — а только исключительно в политической роли, которую ему пришлось сыграть»{709}. В качестве источников своей работы историк использовал книгу Ф. Буонарроти «Заговор во имя равенства», все номера изданий Бабёфа «Трибун народа» и «Газета свободы печати», «Манифест равных» и другие программные документы бабувистов, письма самого Бабёфа и его защитную речь на суде, опубликованные В. Адвьелем, а также документы по истории движения, напечатанные в 1895 г. журналом А. Олара «Французская революция».

В 1904 г. французский историк Г. Девилль выпустил книгу «Термидор и Директория», одна из частей которой посвящалась Бабёфу, а в 1905 г. опубликовал найденные им в архиве департамента Уаза следственное дело Бабёфа и его автобиографию{710}. В том же году Л. Жбанков, опираясь на открытия Девилля, выпустил книгу о «равных». На первых сорока страницах кратко, без оценок, в основном посредством цитат из самого Бабёфа и его соратников (газета «Трибун народа», «Манифест равных» С. Марешаля, письмо к Директории после ареста, проекты декретов) излагался план заговора. Далее отмечалось, что идеология бабувистов была противоположна анархизму и далека от современного автору коммунизма из-за слабого развития производительных сил в XVIII в. Признавая утопичность планов заговорщиков, Жбанков видел ее причины в том, что плебейские массы, способные стать движущей силой восстания, находились в армии Наполеона, а крестьяне, которым кое-что перепало от революции, были заняты перепродажей земли. Кроме того, было указано, что Бабёф исходил из искусственных представлений о человеке, не желая понимать, что неравенство возникло в силу объективных исторических причин. В то же время Жбанков явно тепло относился к своему герою, описывая чистоту побуждений Бабёфа и низость тех, кто осудил его{711}. Отметим, что книга Жбанкова вышла под одной обложкой с произведением А. Бебеля: в годы Первой русской революции 1905–1907 гг. история коммунистического заговора не была, конечно, темой сугубо академической.

Первой отдельной публикацией сочинений Бабёфа стал сборник, выпущенный в 1906 г. А. Тома. В небольшую книжечку были включены отрывки из «Постоянного кадастра», «Трибуна народа», писем революционера; нашлось здесь место и для сочинений других бабувистов: «Новой песни предместий», «Анализа доктрины Бабёфа», «Манифеста равных» (подробнее о них в главе 4) и т. д. Все источники публиковались по книгам Буонарроти и Адвьеля, а также по брошюрам XVIII в. В предисловии к сборнику А. Тома отметил преемственность между бабувистами и левыми политиками XX в. (книга вышла в серии «Социалистическая библиотека») и обосновал необходимость переиздания сочинений Бабёфа тем, что их стало очень трудно достать{712}. Долго ждать выхода русского перевода этого сборника, выполненного Ю. Стекловым, не пришлось. В РГБ имеются два его экземпляра, идентичных по внешнему виду и верстке, но различающихся по издателю, титульному листу и цене: один вышел в 1907 г. в издательстве «Свободный труд» и стоил 50 копеек, второй — у Н. Глаголева, без указания года и стоил 40 копеек{713}. Возможно, двойное издание книги было обусловлено ее нелегальным характером: инициаторы публикации боялись, что единственный тираж будет арестован, и публика так и не увидит сочинений Бабёфа. Впрочем, это всего лишь предположение.

В том же 1907 г. в России вышла популярная брошюра о Бабёфе, автором которой обозначен некто Тель. Эпиграф из К. Маркса и Ф. Энгельса сразу показывает направление мысли автора. Яростно обличая главного противника Бабёфа, который вполне по-марксистски определен как «крупная буржуазия», автор, тем не менее, признавал невозможность реализации бабувистской программы. Как и Жбанков, Тель отмечал, что народ, в частности крестьянство, был далек от коммунистических идей и воспринял бы их скорее враждебно{714}. В силу недостаточной развитости производительных сил в XVIII в., Бабёф, по мнению Теля, не мог понять «сути классовой структуры общества»{715}. «Коммунизм Бабёфа был слишком беден и казармен. Заслуга Бабёфа заключается, следовательно, не в его плане устроить общество, а в той решительности, с которой он подчеркивал противоречие классовых интересов богатых и бедных, правителей и управляемых», — заключал автор{716}.

Н. С. Русанов, опубликовавший в 1908 г. отрывки из своей будущей книги о развитии социализма, подчеркивал сходство доктрины Бабёфа с античными и средневековыми утопическими теориями. Эта доктрина, по мнению автора, соединяя в себе архаические черты и элементы современных социалистических учений, обеспечивала историческую преемственность идеологий{717}. Вопреки всем ранее названным авторам, Русанов полагал, что «сам по себе заговор равных… не мог во всяком случае являться чем-то химерическим и детски-нелепым, как то принято делать среди филистерствующих историков, которые охотно смешивают объективность с поклонением успеху»{718}. «Дешевыми остроумцами буржуазного лагеря» счел Русанов, тех, кто критиковал учение Бабёфа за грубость, аскетизм и апологию «коммунистического хлева»{719}.

Сугубую антипатию вызывал Бабёф у П. А. Кропоткина, для которого его программа была выражением этатизма и оторванности от народа{720}. «Бабёф, судя по его сочинениям и письмам, был только оппортунистом коммунизма тех годов, — писал знаменитый анархист в своей книге о Французской революции, изданной в 1909 г. — Его представления по этому вопросу, а также предлагавшиеся им способы действия клонились к измельчанию идеи… Бабёф, как совершенно верно заметил один из его нынешних хвалителей, старался незаметно подмешать коммунизм в демократию»{721}.

Название вышедшей в 1910 г. книги француза П. Робике — «Буонарроти и секта равных» — говорит само за себя. Бабувисты представлены здесь опасной кучкой поджигателей. «Теории заговорщиков были очень просты и немного наивны»{722}, - считал автор, хотя дело было скорее в том, что это он сам представил историю бабувистов крайне упрощенно. Тем не менее книга Робике имеет важное достоинство: в приложении к ней опубликован ряд произведений Буонарроти, освещающих историю заговора, в том числе «Ответ М. В.», комментарий к «Анализу доктрины Бабёфа» и другие.

В 1911 г. в Бостоне вышла книга о «равных», принадлежащая перу Э. Б. Бакса. Ее автор сделал вывод об идеологическом непостоянстве своего героя, которое ярче всего проявилось в изменении его отношения к Робеспьеру и режиму II года. Ничего оригинального в идеологии бабувизма Бакс не находил: по его мнению, это была всего лишь смесь взглядов Мабли, Морелли и Руссо. Влияние последнего сблизило риторику бабувистов и робеспьеристов: однако это были разные идеологии, так как последние не отрицали частную собственность и защищали интересы мелкой буржуазии. В любом случае Бабёф — это герой и пионер международного социалистического движения, хотя его имя и известно лишь немногим любителям старины, считал Бакс{723}.

Ничего нового к истории заговора «равных» не добавил Ж. Сансье: его диссертация, изданная в 1912 г., была посвящена истории бабувизма после Бабёфа, поэтому событиям XVIII в. здесь отведена лишь первая, вводная, глава. В завершение работы автор отмечал, что имя Бабёфа до сих пор звучит в политическом лексиконе французов, но теперь это скорее фигура речи, чем свидетельство знакомства с его биографией и идеологией{724}. Наверное, Сансье не предполагал, что всего через несколько лет в одной далекой стране биографии его героя будут издавать массовыми тиражами, а с его идеологией в обязательном порядке знакомить школьников.

Во 2-й половине XIX — начале XX в. знания историков о Бабёфе и заговоре «равных» значительно умножились. Были введены в научный оборот и опубликованы многие источники из департаментских архивов и частных коллекций. Ученые составили более или менее четкое представление о содержании взглядов Бабёфа и его плана по преобразованию Франции. Однако дальше пересказа событий, изложения замысла бабувистов и рассуждений о том, мог ли он реализоваться, исследователи пока еще не шли. Вместе с тем многие работы по-прежнему несли на себе оттенок публицистичности: исследователей интересовало мировоззрение Бабёфа не само по себе, а как оно соотносилось с современными им левыми идеями.

Из «маргиналов» в «предшественники большевизма»

Революция 1917 г. в России открыла новую страницу в истории изучения деятельности Бабёфа. Маргинал и оригинал, мало кому интересный до той поры, превратился в героя злободневных дискуссий, провозвестника коммунистической революции, предтечу Маркса, Энгельса и Ленина. На этом фоне активизировались и сугубо научные штудии по данной тематике.

Ж. Жавог, потомок одного из расстрелянных участников бабувистского нападения на Гренельский лагерь 1796 г., в 1925 г. выступил со статьей, посвященной этому событию, где доказывал его связь с делом Бабёфа. По мнению автора, правительство заранее знало о готовящемся восстании. Карно, все более склонявшийся тогда на сторону роялистов, умело использовал Гренельское дело для дискредитации бабувистов и левых в целом{725}.

Не оставил Бабефа без внимания и знаменитый культуролог К. Леви-Стросс. Его научно-популярная брошюра «Гракх Бабёф и коммунизм» была напечатана в Париже в 1926 г. в просветительской серии социалистически ориентированного издательства «Эглантин». Она содержала самую общую информацию об уравнительной мысли XVIII в., биографии Бабёфа и его программе{726}.

Небольшую популярную книжку о бабувистах опубликовал в том же году П. Бессан-Массне. Одним из главных героев этого произведения, близкого к беллетристике, оказался Ж. Гризель, выдавший «равных» правительству. Выражая презрение и к его личности, и к грубому пропагандистскому памфлету, сочиненному Гризелем для солдат, автор, тем не менее, создал очень яркий, запоминающийся образ предателя. Бабёф, «последняя надежда убогих»{727}, был, по мнению Бессана, идейным наследником якобинцев: Робеспьера, Сен-Жюста и членов великих комитетов{728}. Автор подчеркивал, что среди товарищей Бабёфа было «много чистокровных робеспьеристов»{729}. Задуманное бабувистами будущее общество всеобщего благоденствия историк охарактеризовал весьма оригинально: «Что-то в духе старинного русского мира (l’ancien Mir russe)»{730}. Позднее М. Домманже с негодованием заметил об этой книге, что автор не смог выдать ничего, кроме примитивного анекдота о кучке оригиналов-безумцев{731}. Не исключено, что критикуя бабувистов, Бессан имел в виду и приверженцев нового режима в России, а задач быть объективным и глубоко научным попросту не ставил.

Тем временем в СССР наступила новая эпоха в изучении заговора «равных». Уже в 1923 г. была опубликована переведенная на русский язык К. М. Горбач книга Буонарроти. Историк и организатор профсоюзного движения В. В. Святловский написал для нее предисловие, проникнутое любовью к старине и революционным романтизмом, но пока еще далекое от стиля историков-марксистов, который сформируется в последующие годы. «В общих историях Великой Французской Революции материала о Бабёфе искать не приходится, — пожаловался Святловский в конце своего предисловия. — В них нет ничего о „равных“ и о бабувизме нет — и по неподготовленности авторов, и по манере их трактовать историю этой эпохи. Революционное восстание против собственности нарушало рамки их исследований»{732}. Оригинальное приложение, данное Буонарроти к своей книге, было в настоящем издании сильно сокращено. Зато книгу дополнили отрывками из защитных речей бабувистов на Вандомском процессе.

Одна из первых советских научных публикаций о Бабёфе принадлежала перу В. П. Волгина — это статья, опубликованная в 1922 г.{733} и повторно в 1935 г.{734} Автор проанализировал бабувистские планы по организации революционной диктатуры и меры, которые должны были обеспечить поддержку новой власти народом сразу после восстания. Именно вопросы практики считал Волгин самыми интересными и важными в изучении заговора «равных», организаторы которого были «в весьма малой степени теоретиками»{735}. Лишь постановка вопроса о реализации коммунистического идеала на практике отличает, по мнению ученого, бабувистов от Морелли, чьи труды были для них главным идейным источником. Первоначально, полагал Волгин, идеология Бабёфа представляла собой мелкобуржуазный эгалитаризм{736}; заслуга же Бабёфа-мыслителя состояла в том, что он выдвинул идею классовой борьбы между богатыми и бедными{737}.

В другой статье, написанной уже в 30-е годы, Волгин заявил, что коммунизм Бабёфа был грубым и аскетичным в силу неразвитости в XVIII в. производительных сил, а значит, и сознательности рабочих. Там же утверждалось, что бабувизм является прямым предшественником марксизма{738}. Эти же самые соображения Волгин высказал и в предисловии к русскому переводу книги Ф. Буонарроти, добавив, что беда бабувистов была в невозможности понять то, что движущей силой социалистической революции может быть только пролетариат{739}. В качестве источников Волгин использовал сочинения Буонарроти, номера газеты «Трибун народа», программный документ бабувистов «Акт о восстании», работу Бабёфа «Постоянный кадастр» и его переписку с Ф. Дюбуа де Фоссе, опубликованную Адвьелем. Кроме того, по свидетельству А. Р. Иоаннисяна{740}, Волгин был знаком и с фондом № 223 Центрального партийного архива Института Маркса, Энгельса, Ленина (в дальнейшем — Институт марксизма-ленинизма), где с конца 1920-х гг. хранились документы Бабёфа.

П. П. Щеголев, чья вышедшая в 1927 г. монография стала важной вехой в советской историографии бабувизма, еще не имел, судя по всему, возможности использовать материалы указанного архивного фонда. В качестве источников он привлек газету «Монитор», материалы Вандомского процесса из Национального архива в Париже, книгу Буонарроти и сочинения самого Бабёфа («Газету свободы печати», «Трибуна народа», «Систему депопуляции», «Путешествие якобинцев», «Битые платят штраф», «Хотят спасти Каррье») и документы, изъятые при его аресте. Также исследователь воспользовался источниками, опубликованными в книгах Адвьеля и Эспинаса.

В своей книге Щеголев довольно критично охарактеризовал Бабёфа как деятеля, далекого от идеала рабочего вожака. В первые месяцы термидорианской реакции Бабёф, по мнению историка, «выступает как довольно банальный антиякобинец. Он подхвачен общим потоком»{741}. В дальнейшем, обратив внимание на народную нужду, он переходит «от формальной демократии к революционной диктатуре»{742}. Тем не менее Бабёф, считал Щеголев, до конца будет искать союза с мелкой буржуазией и даже затушевывать коммунистические моменты своей программы, чтобы не отпугнуть ее{743}. Что касается теоретических взглядов этого революционера, то они, по мнению Щеголева, представляли собой лишь смесь из идей разных просветителей XVIII в. Настоящую же заслугу Бабёфа исследователь видел не в оригинальности его мысли, а в попытке практического воплощения задуманного{744}.

В 1933 г. Щеголев выпустил новую книгу, где добавил к прежним источникам мемуары Ж. Малле дю Пана и частично пересмотрел свои взгляды. Согласно новой версии автора, Бабёф после термидора приветствовал свержение Неподкупного уже не как «банальный антиякобинец», подхваченный общим потоком, а совершенно осознанно, поскольку считал Робеспьера недостаточно радикальным. С термидорианцами же сошелся «по ошибке», став для них всего лишь попутчиком, разделявшим их тактические лозунги{745}. Щеголев больше не утверждал, что Бабёф искал союза с буржуазией: это сами термидорианцы, полагал автор книги, хотели повести за собой народное движение и перехватить инициативу{746}. Особое внимание историк уделил опровержению общепринятой до того времени точки зрения о том, что предприятие Бабёфа было заговором узкой группы лиц. По мнению Щеголева, готовилось массовое вооруженное восстание — революция, а не путч{747}. В качестве идейных отцов бабувизма он называл Ж. Ж. Руссо, Г. Б. Мабли, Морелли, а также Т. Мора, Т. Мюнцера, левеллеров и «бешеных», а саму коммунистическую доктрину Бабёфа считал незрелой и примитивной{748}.

Последняя, уже посмертная, публикация Щеголева о бабувистах была посвящена Ф. Буонарроти. В статье излагалась биография этого деятеля и до заговора «равных» и после, отмечалось, что он был одним из главных теоретиков бабувистов. Также здесь в целом повторялись тезисы из книги 1933 г., упоминалось, что бабувизм вырос из якобинизма и идеологии «бешеных» и что он, несмотря на излишнюю сосредоточенность на аграрном вопросе и другие обусловленные эпохой «недостатки», все же был «передовой идеологией передового класса»{749}.

Помимо названных исследований, в 20–30-е годы вышло много научно-популярных работ о Бабёфе. А. Г. Пригожин, выпустивший такое сочинение в 1925 г., на первых же страницах признавался, что написал его преимущественно на основе литературы и не вводит в научный оборот никаких новых источников. Действительно, в книге имеются не только фактические, но и текстуальные совпадения с работой Жбанкова. Целевой аудиторией автора были неспециалисты, основным же объектом освещения — идеология Бабёфа, а не его биография. Доказывая преемственность между бабувизмом и марксистским социализмом, Пригожин, тем не менее, считал «равных» не пролетарскими и даже не предпролетарскими деятелями: «Причины… безнадежности предприятия заговорщиков кроются в социальной природе бабувизма. Несмотря на то что Бабёф искал себе сторонников среди рабочих и городской бедноты, коммунизм бабувистов не был идеологией рабочего класса, а был идеологией мелкобуржуазной бедноты; вследствие этого коммунизм бабувистов был чисто аграрным коммунизмом»{750}. Далее автор еще не раз повторял, что «Бабёф и его друзья не являются предводителями пролетарской партии»{751} и что коммунизм Бабёфа носил «мелкобуржуазный характер»{752}. Другими недостатками учения равных являлись, по мнению Пригожина, идеализация патриархального цехового уклада{753} и то, что бабувисты исходили из «абсолютных понятий о человеке и вещах»{754}.

Любопытно, как Пригожин прокомментировал «скользкий», с точки зрения левых историков, момент идейной биографии Бабёфа — поддержку после 9 термидора будущих деятелей Директории и критику им М. Робеспьера: «По существу, если рассмотреть те положительные стороны, которые, по мнению Бабёфа, имел режим Робеспьера, то они превышают, даже с точки зрения Бабёфа, его отрицательные стороны. Но Бабёф либо боится это признать, либо у него не хватает смелости сделать логический вывод из своих рассуждений»{755}.

С. Моносов в рецензии на книгу Пригожина высказался о ней довольно критически и, прежде всего, как раз о той главе, где говорится о термидорианском периоде жизни главного героя. Рецензент поставил Пригожину в вину определение Бабёфа того времени как «левого якобинца», поскольку этим понятием обычно обозначают таких деятелей, как Ж. М. Колло д’Эрбуа или Н. Бийо-Варенн. Говоря, что Гракх какое-то время поддерживал термидорианцев, автор, по словам Моносова, мог заставить неподготовленного читателя думать, будто Бабёф был заодно с реакционным правительством. «Как и почему создавалось положение, вследствие которого истинный демократ Бабёф выступал заодно с термидорианцами против якобинцев, этого нам т. Пригожин не разъясняет»{756}, - писал Моносов. По мнению рецензента, Бабёф того времени был близок к остаткам группировок «бешеных» и эбертистов, критиковавших Робеспьера за недостаточно радикальные меры в социальной сфере: именно этим и следует объяснять этот странный «союз» с термидорианцами. Кроме того, Моносов выразил несогласие с тем, что Пригожин посчитал бабувистский коммунизм исключительно аграрным{757}. Еще один недостаток книги, по мнению рецензента, небрежность и недобросовестность в ссылках{758}. Несколько десятилетий спустя на ряд фактических ошибок в работе Пригожина указал и С. Е. Летчфорд{759}.

Еще одну научно-популярную, вероятно даже для школьников, брошюру о Бабёфе опубликовал В. Займель. О периоде критического отношения Бабёфа к Робеспьеру в ней упомянуто лишь вскользь{760}. В отличие от Пригожина, Займель считал Бабёфа деятелем отнюдь не мелкобуржуазным. Он изображал Бабёфа едва ли не идеальным, с точки зрения марксизма, революционером: и возможность пролетарской революции он предугадал{761}, и готовил не заговор, а «всеобщий бунт трудящихся»{762}, и деятельность агитационная была у него блестяще поставлена{763}, и вообще Бабёф «был человеком из стали: никакие удары не могли сломить его»{764}.

В 1920–1930-е гг. коммунистические идеи получали все более широкое распространение во Франции. Наиболее видный из историков Революции XVIII в. А. Матьез даже входил тогда некоторое время во Французскую коммунистическую партию. Тем не менее его оценка Бабёфа разительно отличалась от взглядов советских исследователей. В книге 1929 г. о термидорианской реакции Гракху отведен лишь фрагмент главы, повествующей о Тальене и Фрероне: для Матьеза Бабёф был лишь одним из вожаков «золотой молодежи», плохо оплачиваемым агитатором термидорианцев, разочаровавшимся затем в своих покровителях и превратившимся в «анархиста, который толкал народ к бунту»{765}. В посмертном издании «Директории» Матьеза Бабёф представлен вульгаризатором теории Мабли и выразителем интересов амнистированных террористов. «Коммунизм у него это нечто совершенно второстепенное, мало относящееся к его реальной политике»{766}. Поработав в Национальном архиве с реестром подписчиков «Трибуна народа», Матьез пришел к выводу, что среди них были люди из всех общественных слоев и всех регионов Франции. Помимо прочего, Матьез опубликовал письмо Бабёфа к Дантону{767}.

Интересным примером сотрудничества советских и французских историков стала публикация писем Бабёфа в 1934 г. Они вышли в майско-июньском номере французского журнала «Исторические анналы Французской революции», а уже в июле А. Васютинский напечатал русский вариант этой подборки в советском журнале «Борьба классов»{768}.

Бойкий язык и обилие бытовых подробностей — главная черта биографии Бабёфа, написанной Ж. Вальтером. Этот автор смотрел на революционера несколько свысока, порой насмешливо и высказывал сомнение в том, что тот сыграл сколько-нибудь значимую историческую роль. Согласно Вальтеру, деятельность Бабёфа в Руа была главным образом выражением его неудовлетворенных амбиций{769}, двойственность отношения к Робеспьеру — политическим лавированием{770}. Живо описав деятельность бабувистских агентов в округах Парижа{771}, историк представил потенциальных руководителей планировавшегося восстания — военный комитет бабувистской организации — кучкой людей, не знавших, чем им заняться, пропускавших заседания, постоянно озабоченных нехваткой денег, в общем — «чистой воды фантомом»{772}.

Интересно отношение Вальтера к Ж. Гризелю. Историк изобразил его человеком, вызывающим сочувствие и даже симпатию: втянутый в заговор помимо свой воли, постоянно слышащий «Не твое дело!» в ответ на вопрос о том, что будет происходить в период между победой восстания и введением в действие Конституции 1793 г., написавший брошюру на понятном солдатам языке и воспринимавший вещи реальнее всех бабувистов вместе взятых, он оказался вторым по значимости героем книги. «Внимательный и умный наблюдатель, Гризель быстро понял, что предприятие, в которое он вовлечен, лишено последовательности и имеет очень мало шансов на успех»{773}, - в этих словах автора книги явно слышны нотки сочувствия. В завершение своей работы Вальтер дает едкие характеристики и ряду других руководителей заговора: «Лепелетье — главный вкладчик предприятия», «Дарте привел Гризеля и сделал много других ошибок», «Жермен был не очень эффективен, но проявил волю и преданность Бабёфу», «Антонелъ много писал и мало делал»{774}.

Книга Вальтера подверглась критике со стороны коллег-историков. Так, В. М. Далин заявил о поверхностном знакомстве автора с документами и множестве фактических ошибок, часть которых перечислил во введении к своей основной монографии{775}. М. Домманже возмутило то, что Вальтер счел переписку Бабёфа с Дюбуа де Фоссе малозначительным, «дутым» источником{776}. Добавлю от себя, что Вальтер ошибся на год в датировке свадьбы Бабёфа, из-за чего получилось, будто невеста к моменту венчания уже находилась на восьмом месяце беременности{777}. Излишне категоричным выглядит также утверждение, основанное на выдержке из газеты Бабёфа, о том, что настоящим автором идеологии бабувизма был малоизвестный депутат Конвента Арман из Мезы{778}.

В 1937 г. вышла популярная брошюра о Бабёфе Р. Монгренье, предназначенная для коммунистической пропаганды. Бабувизм предстает в ней связующим звеном между демократическими теориями интеллектуалов и народными мечтаниями о равенстве{779}. В той же серии — «Революционные события и биографии» — появилась в 1938 г. брошюра В. Хениша «Жизнь и битвы Филиппа Буонарроти», переведенная с немецкого языка. Она содержала несколько бабувистских документов в качестве приложения, но в целом тоже не претендовала ни на что, кроме просвещения масс в социалистическом духе{780}.

К межвоенному периоду относятся и первые публикации крупнейшего исследователя бабувизма М. Домманже. Одна из первых его работ — небольшая книжечка 1922 г. «Бабёф и „Заговор равных“». Судя по манере изложения, напоминающей учебник, и обилию ссылок на классиков марксизма, произведение предназначалось для пропаганды коммунистических идей в рядах французского рабочего класса (Домманже был не только историком, но и активистом ФКП). Не удивительно, что уже через три года в СССР вышел русский перевод его книги{781}. Подобно своим предшественникам, Домманже не мог пройти мимо вопроса об антиробеспьеристской позиции Бабёфа после 9 термидора и объяснил ее временным заблуждением, поведшим Бабёфа по пути «революции и контрреволюции одновременно»{782}. Домманже считал бабувизм прежде всего продолжением робеспьеризма{783}. Особо историк остановился на таких актуальных для 1922 г. сторонах бабувизма, как антимилитаризм, идея равенства полов и утверждение необходимости революционной диктатуры{784}. Важно отметить, что, в отличие от советских исследователей, Домманже не идеализировал заговор «равных» как союз единомышленников и не затушевывал идейных противоречий между товарищами Бабёфа.

В статье того же года историк подробно рассмотрел структуру заговора «равных» и методы их агитации, не обойдя стороной и такие неоднозначные ее приемы, как спаивание солдат и использование для пропаганды идей женщин: «Одна женщина по фамилии Ламбер хвалилась тем, что одна завербовала 2000 легионеров»{785}. Изучив бабувистскую прессу, Домманже пришел к парадоксальному выводу: ее основными подписчиками были не пролетарии, а люди среднего класса{786}. Одним из первых этот марксистский исследователь обратил внимание на провинциальные ответвления заговора: как выяснилось, у бабувистов было немало приверженцев в Лионе, департаментах Па-де-Кале и Марна{787}. «Самой большой слабостью заговора была нехватка денег»{788}.

Статья Домманже, вышедшая в 1933 г., была посвящена влиянию эбертизма на идеологию «равных». Автор констатировал, что товарищи Бабёфа и в 1796 г. продолжали делиться на бывших эбертистов и робеспьеристов, и это расхождение постоянно давало о себе знать{789}.

Большой заслугой французского историка стала публикация сочинений Бабёфа. Том, подготовленный Домманже, понемногу освещал все периоды жизни Трибуна народа и включал, помимо прочего, документы (письма, речи) из архива Соммы и из коллекции Анри Роллена (копии документов из собрания Поше-Дероша). Впервые был опубликован ряд писем Бабёфа, освещающих его идейную эволюцию, в том числе знаменитое письмо к Купе от 20 августа 1791 г. Нельзя не отметить предисловие к сборнику, где Домманже привел полную библиографию вышедших ранее трудов Бабёфа и исследований о нем, высказав свои соображения по каждой книге и статье{790}.

Интересовался Домманже и личностью соратника Бабёфа С. Марешаля. В 1938 г. он опубликовал статью об идеях поэта-бабувиста относительно реформы календаря{791}. Через восемь лет вышла публикация, где доказывалось, что именно Марешаль был автором «Манифеста равных»{792}. Принадлежит перу Домманже и небольшая заметка о Буонарроти{793}.

Своего рода итог довоенной советской историографии бабувизма подвела в статье 1939 г. В. Калашникова. Она повторила общие для многих авторов мысли о том, что практические планы Бабёфа имели большее историческое значение, нежели его теории; о решающем влиянии на его мировоззрение философии Мабли и Морелли, взглядов якобинцев и «бешеных», а также вековых крестьянских надежд на достижение справедливости; о незрелости капиталистических отношений и рабочего класса и, как следствие этого, примитивном и ограниченном понимании коммунизма. А вот утверждение Калашниковой о том, что Бабёф опирался на узкий круг заговорщиков и не собирался вовлекать в восстание народные массы{794}, выглядит на фоне других марксистских работ довольно неожиданным. «Наряду с проявлением подлинной классовой ненависти к термидорианцам Бабёф в отдельных случаях поражает своей наивностью и доверчивостью»{795}, - резюмирует автор.

После связанного со Второй мировой войной перерыва, с средины 40-х годов интерес к Бабёфу вновь стал расти. Отчасти это объяснялось подъемом международного коммунистического движения в тот период. Именно тогда внес свой вклад в изучение бабувизма и такой известный французский историк Революции, как Ж. Лефевр. В 1945 г. он выступил со статьей (переведена на русский в 1960 г.), где на основании документов о деле кюре Круасси из города Эталлона (хранится в Национальном архиве Франции — AN. W. 381. Р1881) пришел к выводу, что в период выборов 1792 г. будущий Трибун народа выступал за аграрный закон, поскольку против кюре было выдвинуто обвинение в поддержке этого противозаконного требования Бабёфа{796}. Этот же историк годом позже написал: «Коммунизм Бабёфа несет печать своего времени, он нацелен на распределение, а не на производство»{797}. В дальнейшем Лефевр оговаривался, что коммунизм Бабёфа не следует считать аграрным, что бабувисты верили в технический прогресс и приветствовали машинное производство, но все же так и не оставил своего мнения о распределительном характере проекта «всеобщего счастья»{798}. Лефевр настаивал на том, что «коллективные фермы», изображенные революционером в одном из писем к Дюбуа де Фоссе, нельзя сравнивать в советскими колхозами. По существу, полагал историк, Бабёф предлагал мелкособственническое производство, а коммунистическим у него должен был быть только последующий передел урожая — «в целом, это лишь модификация аграрного закона»{799}.

По свидетельству Ж. Дотри, вскоре после войны Лефевр содействовал публикации работ итальянских историков А. Галанте-Гарроне{800} и А. Саитты{801} о Буонарроти и Бабёфе{802}. Он же совместно с А. Собулем, Ж. Дотри и Р. Бреси организовал в дальнейшем переиздание книги Буонарроти и написал к ней предисловие{803}. Как пишет Дотри, Лефевр, в отличие от предшественников, видевших в Бабёфе лишь продолжателя якобинизма, призывал обратить внимание на отличие Бабёфа от людей II года{804}. Тем не менее порой слова «бабувисты» и «якобинцы» были для историка синонимами: «Якобинский комплот носит название „заговора равных“»{805}.

Книга английского историка Д. Томсона с подзаголовком «Рождение республиканской легенды» посвящена не столько Бабёфу, сколько его наследникам — социалистам последующих периодов. Это не попытка исследования собственно событий Французской революции, а взгляд на XVIII век из века XX. Книга пестрит анахронизмами, иногда броскими, иногда вызывающими недоумение: так, занимавшийся пропагандой Гризель сравнивается с доктором Геббельсом{806}, а бабувисты, по мнению автора, это «революционеры и контрреволюционеры одновременно, нечто вроде троцкистов якобинизма»{807}.

Столь же пропагандистский характер, но с прямо противоположным знаком несет книга о Бабёфе, вышедшая из-под пера Ж. Лепин{808}, которую известный французский специалист по истории Революции Ж. Годшо назвал апологией{809}. Написанная очень популярно и прямолинейно, делящая героев на хороших и плохих, она, тем не менее, содержит ссылки на документы из Национального архива: пропагандистские плакаты, инструкции агентам, списки патриотов, текст допроса Бабёфа.

Возобновилась и публикация источников по истории движения «равных». Так, в 1948 г. в СССР вышло новое двухтомное русское издание «Заговора во имя равенства» Буонарроти под редакцией В. Н. Волгина{810}. Стоит отметить, что именно этой книгой была начата знаменитая серия «Предшественники научного социализма». По сравнению с предыдущим изданием, был сделан новый перевод, выполненный Э. А. Желубовской, и дано более широкое приложение. Комментарии к изданию написал В. М. Далин, который в дальнейшем получит известность как крупнейший специалист по Бабёфу (см. следующий параграф). Но из-за того, что Далин являлся тогда только что вышедшим на свободу политзаключенным, которому предстояло вскоре вновь отправиться в лагеря, его имя не значилось в выходных данных: на титульном листе напечатано: «Комментарии под редакцией А. З. Манфреда».

А вот сборник сочинений Бабёфа, подготовленный в 1950 г. марксистскими историками Ж. и К. Вилларами ничего нового, по сравнению с публикацией М. Домманже 1935 г. не содержал: это всего лишь перепечатка самых известных из ранее опубликованных произведений Гракха. В написанном издателями предисловии бросается в глаза ошибка в дате рождения автора — 23 сентября вместо 23 ноября{811}.

* * *

Как видим, в первой половине XX в. историческая наука существенно продвинулась в изучении заговора «равных». Бабёф занял достойное место в «пантеоне» деятелей Французской революции, его стали отличать от якобинцев, начались дискуссии о характере его коммунистической доктрины: являлся ли бабувистский коммунизм сугубо распределительным или же предполагал также обобщение сферы производства, предполагал ли он технический прогресс. Ученые изучали идейное влияние различных просветителей на Бабёфа и анализировали эволюцию его мировоззрения. При этом нередко отмечалось, что теория Трибуна народа не слишком оригинальна и не имеет столь же важного исторического значения, как его практическая деятельность и планы революционной диктатуры на переходный период. Предпринимались попытки объяснить, почему столь радикальный деятель мог нападать на Робеспьера и выступать союзником термидорианцев. Некоторые исследователи пытались доказать, что заговор «равных» был, собственно, и не заговором вовсе, а попыткой организовать всенародное восстание.

Исследования по бабувизму все больше монополизировались историками-марксистами — французскими, советскими, итальянскими. В научный оборот было введено много новых источников, сочинения Бабёфа начали выходить отдельными изданиями. В то же время, хотя ЦПА ИМЛ и стал обладателем ценнейшего архива Бабёфа, советские историки, похоже, не имели туда доступа либо не спешили его осваивать, хотя интересовались Гракхом намного больше, чем их дореволюционные предшественники. Показательно, что, чем прочнее в СССР утверждались сталинский режим и марксистские каноны историописания, тем более «положительным героем» представлялся Бабёф: если в 20-е годы он еще только «мелкобуржуазный эгалитарист», то в 30-е он уже представитель «передовой идеологии».

«Золотой век» бабувистики

Двухсотлетие со дня рождения Бабёфа, пришедшееся на 1960 г., а также появление целой плеяды выдающихся историков, увлеченных историей заговора «равных», стали причинами того, что период с конца 50-х до начала 70-х годов XX в. оказался наиболее плодотворным в историографии данной темы.

Вышедшая в 1957 г. статья философа А. М. Деборина, автор которой опирался на сведения, почерпнутые из книги Буонарроти и переписки Бабёфа с Дюбуа де Фоссе, интересна тем, что автором была высказана мысль о раннем, еще до написания «Постоянного кадастра», формировании коммунистических взглядов у Бабёфа. На их становление, считал Деборин, повлияло творчество не только Мабли и Морелли, но также сочинения Ф. Буасселя, П. Доливье, Э. Н. Ретифа де ля Бретона{812}.

В этом же сборнике появилась одна из ранних публикаций крупнейшего советского специалиста по истории заговора «равных» В. М. Далина. Она была посвящена соратнику Бабёфа Дидье. Исследователь показал, что этот человек, ранее близкий Робеспьеру и его верному приверженцу М. Дюпле, стал одним из главных организаторов движения. Далин выдвинул гипотезу, что в эпоху Наполеона Дидье предпринял попытку возродить бабувистское движение, но в дальнейшем признал, что это предположение было ошибочным{813}.

Первая статья Далина о самом Бабёфе — «Бабёф и Марат» — увидела свет годом раньше{814}. В ней автор проследил эволюцию отношения своего героя к Другу народа — от негативного к позитивному{815}. «Бабёф с гордостью принял кличку „пикардийского Марата“, — писал исследователь. — Однако между ними… не было отношений „учителя“ и „ученика“»{816}.

В 1958 г. увидела свет концептуально важная статья того же автора «Робеспьер и Бабёф»{817}. Историк показал, сколь противоречиво было отношение Трибуна народа к Неподкупному, которого он то критиковал, то считал «скрытым аграрником» и своим духовным отцом{818}. «Бабёф, — подчеркивал Далин, — не был ни „довольно банальным антиякобинцем“, как казалось это в 1927 г. П. П. Щеголеву, ни одним из „первых вожаков“ золотой фрероновской молодежи, как совершенно ошибочно охарактеризовал его позицию после 9 термидора Альбер Матьез»{819}. В том же году вышла статья Далина «Бабёф весной 1793 г.»{820} В 1959 г. Далин выпустил заметку, где обосновывал новую датировку одного из писем Бабёфа{821}.

Накануне и в год юбилея в СССР появились публикации о движении «равных», написанные представителями других, отличных от истории, наук: литературовед С. Великовский проанализировал поэтическое наследие Бабёфа, Ш. Жермена и Марешаля{822}, С. А. Фрумов изучил педагогические воззрения руководителя заговора, найдя в них общие черты со взглядами Руссо, Морелли и М. Лепелетье{823}. В первом случае источниками автору послужили все те же копии документов, изъятые у Бабёфа при аресте, публикация Адвьеля и стихи, содержавшиеся в книге Буонарроти, во втором — протоколы Комитета общественного просвещения Конвента, публикации французского историка М. Домманже и опять же воспоминания Буонарроти.

В год двухсотлетия Бабёфа советские ученые А. М. Бобков, Н. И. Непомнящая и В. М. Далин подготовили публикацию 13 его писем к жене и сыну, переведенных с подлинников, хранящихся в ЦПА ИМЛ{824}. Так документы ранее практически недоступного московского архива начали вводиться в научный оборот.

Вскоре речь зашла о более масштабной публикации. 21 августа 1960 г. в Стокгольме состоялся коллоквиум о движении «равных», на котором Б. Ф. Поршнев от имени советской делегации предложил французским коллегам осуществить многотомную публикацию сочинений Бабёфа. Предложение приняли, но работа над проектом затянулась, как мы далее увидим, на многие десятилетия.

Не оставил без внимания юбилей революционера и итальянский историк А. Саитта, выступивший со статьей, в которой поставил вопрос о политических взглядах ближайших соратников Бабёфа. Основываясь на публицистике участников заговора, а также более поздних и более ранних (относительно 1796 г.) их сочинениях, он счел Буонарроти и Дебона такими же коммунистами, как Бабёф. Относительно взглядов Дарте сведений Саитта не нашел. Лепелетье, хотя и стал якобинцем лишь из-за гибели брата и после революции сделался либералом, в 1796 г. был, по мнению итальянского историка, искренним бабувистом. Обособленность позиции Антонеля наиболее очевидна: он возражал если не против самой коммунистической идеи, то уж точно против ее немедленного воплощения. Саитта констатировал прогрессирующее отдаление Антонеля от основного ядра бабувистов и скептицизм в отношении всего предприятия{825}.

«Французский ежегодник» за 1960 г. был полностью посвящен Бабёфу. Здесь, в частности, вышло сообщение Б. Ф. Поршнева о стокгольмском коллоквиуме, благодаря чему мы знаем, что израильский историк Я. Тальмон заявил там: Бабёф был не родоначальником коммунистов XIX в., но последним эгалитаристом века восемнадцатого. Норвежец К. Теннесон назвал бабувизм всего лишь ответом последовательных робеспьеристов на термидорианскую реакцию{826}. В этом же выпуске ежегодника были опубликованы переводы ряда работ французских историков, вышедших на языке оригинала в № 162 «Исторических анналов Французской революции».

Одной из них была работа А. Собуля о социальном составе бабувистов. «Уже при беглом рассмотрении мы обнаружим среди бабувистов различные группы, поэтому слово „бабувисты“ имеет слишком общий характер»{827}, - сразу заявил историк. Изучив реестр подписчиков «Трибуна народа» и бабувистский «Список лиц, способных командовать», Собуль пришел к выводу, что самая преданная аудитория Бабёфа обитала на севере Франции. Большинство провинциальных подписчиков были людьми зажиточными и даже богатыми. Что касается подписчиков-парижан, то их состав в общем совпадал с составом секционных активистов II года: мелкие ремесленники, лавочники. По мнению Собуля, все эти люди, если и поддерживали Бабёфа, то разделяли скорее традиционные народные идеалы, нежели коммунистические принципы.

Антибабувистской агитации правительства посвятил свое исследование Ж. Р. Сюрато. Изучив, помимо документов Бабёфа, циркуляры и прокламации Директории, хранящиеся в Национальном архиве, историк пришел к выводу, что дело «равных» активно использовалось директорами в борьбе друг против друга, для разжигания антиякобинских настроений у общественности и в других политических целях: так, Карно стремился расправиться с заговорщиками, чтобы его самого перестали ассоциировать с радикалами. В результате власть перестаралась: по мнению Сюрато, Директория сделала Бабёфа более знаменитым, чем он мог бы стать. Кроме того, исследователь оспорил мнение Матьеза насчет широкого распространения взглядов, пропагандировавшихся «Трибуном народа»: подписка того или иного человека не означала его согласия со взглядами издателя газеты; кто-то мог читать ее просто из любопытства, а кто-то — чтобы лучше изучить противника{828}.

Кроме того, во «Французском ежегоднике» 1960 г. можно найти немало интересных работ о Бабёфе, принадлежавших перу советских авторов. Я. М. Захер пришел к выводу о наличии общих черт в идеологии бабувистов и «бешеных», между которыми, однако, была лишь тактическая связь, обусловленная общими лозунгами. По сути же, считал автор, первые были «прогрессивнее» вторых. Захер обнаружил, что Бабёф был знаком с одним из вождей «бешеных» — Ж. Варле, а Жермен и вовсе являлся его близким другом{829}. Интересна статья Л. С. Гордона о дошедших до нас портретах Бабёфа и об истории их публикации{830}.

В этом же выпуске «Французского ежегодника» В. М. Далин, основываясь на обнаруженных им в ЦПА ИМЛ письмах, прокламациях и статьях Бабёфа, а также документах из Архива внешней политики России и Национального Архива Франции, представил новаторскую статью о деятельности Бабёфа в начале революции, его борьбе с косвенными налогами в Пикардии в 1789 г. и его проектах демократизации армии. Таким образом, впервые в отечественной историографии было наглядно продемонстрировано, что Бабёф вышел на политическую сцену не после Термидора, а значительно раньше{831}.

В том же году Далин опубликовал статью о дореволюционных взглядах Бабёфа, проанализировав его письмо к Дюбуа де Фоссе от 1 июня 1786 г. В этом послании будущий революционер, весьма эмоционально отозвавшись о социальных пороках современной ему Франции, сформулировал проект коллективных ферм и высказался в пользу женского равноправия. Идеи раннего Бабёфа Далин нашел весьма зрелыми. По мнению историка, это был уже не эгалитаризм, хотя и еще не коммунизм: во всяком случае, речь шла не только о равном распределении — важнейшую часть этой концепции составлял принцип равного труда{832}.

На юбилейном заседании отделения исторических наук и Института истории АН СССР 6 декабря 1960 г. Далин также выступил с докладом о переписке Бабёфа и Дюбуа. Открыл же заседание В. П. Волгин, повторив в своей речи основные тезисы своих довоенных статей. Ю. А. Мошковская рассказала об откликах на процесс Бабёфа в Германии. В. С. Алексеев-Попов в сообщении о тактике бабувистов еще раз подчеркнул, что речь идет не о заговоре, а о движении, иными словами, считал он, готовилось всенародное восстание, а не путч. Г. С. Кучеренко сделал доклад о Марешале. Отчет И. И. Сиволап об этом заседании вышел в «Вопросах истории». В приложении к нему — «Новые документы Г. Бабёфа», где опубликован все теми же А. М. Бобковым, В. М. Далиным и Н. И. Непомнящей ряд переведенных на русский язык писем, отражающих мировоззрение Трибуна народа. Переводы были сделаны с подлинников, хранившихся в ЦПА НМЛ. Все эти документы вводились в научный оборот впервые, за исключением одного — письма Бабёфа к А. Шоммету, уже ранее напечатанному в книге М. Домманже.

В предшествующий юбилею период аббат Л. Берт обнаружил в замке Фоссе оригиналы писем Бабёфа к Дюбуа, которые до того времени были известны лишь частично, да и то по черновикам. В 1960 г. Берт издал их в журнале{833}, а год спустя новая, более полная по сравнению с выполненной Адвьелем, публикация переписки этих корреспондентов вышла отдельным изданием под редакцией М. Рейнара{834}.

Оживление интереса к первому коммунисту способствовало публикации и других относящихся к нему источников: в начале 1960-х гг. едва ли не каждый номер «Исторических анналов Французской революции» содержал новый документ по истории «равных» или заметку о них{835}.

Настоящую апологию юбиляра подготовил провинциальный историк Р. Легран. Опираясь на документы из архива департамента Соммы, он изобразил Бабёфа «истинным пикардийцем», прекрасным семьянином, патриотом, педагогом, юристом, администратором, знатоком сельской жизни…{836} «Но что кажется мне определяющим в том простом человеке, — писал Легран, — так это энтузиазм апостола, идеализм, соединенный, однако, с совершенно земным реализмом»{837}.

В 1962 г. вышла новая монография о заговоре «равных» — книга молодого тогда французского историка К. Мазорика. По словам автора, Бабёф испытал идейное влияние не только просветителей, но и своих современников-эгалитаристов — Н. Бонвиля и «Социального кружка» в целом{838}. Мнение историка о том, что коммунизм Трибуна был порожден исключительно философией XVIII в., а не социально-экономическими реалиями, было в дальнейшем оспорено В. М. Далиным{839}. Начинание «равных» Мазорик называл одновременно и движением, и заговором: о нем было известно в народе, но оно не имело его поддержки{840}. В отличие от Лефевра, Мазорик считал коммунизм Бабёфа производительным, но лишенным идеи технического прогресса, развития производительных сил и роста потребностей{841}. А вот в какой мере товарищи Гракха разделяли его коммунистические взгляды и разделяли ли они их вообще — этот вопрос, по мнению Мазорика, заслуживает отдельного исследования. Кроме того, историк отмечал, что «равных» нельзя считать партией в строгом смысле этого слова: они расходились по целому ряду вопросов, например в отношении к Робеспьеру{842}.

Что же думали о заговоре «равных» французские историки консервативного направления? Ответить на этот вопрос поможет обобщающая монография Ф. Фюре и Д. Рише, вышедшая в 1963 г. Интересующим нас событиям в ней была посвящена совсем маленькая глава. В ней сразу бросается в глаза отсутствие свойственной для левой историографии «бабёфоцентричности»: авторы в первую очередь говорят о робеспьеристах, маратистах и эбертистах, тосковавших по 1793 г., а потом уж о возглавившем их Гракхе. Сам он, по мнению Фюре и Рише, был «в большей степени наследником, чем предшественником»{843}. Иными словами, авторы книги рассматривали движение бабувистов в первую очередь как последний подъем санкюлотизма и якобинизма, а представление о нем как о первом в ряду пролетарских социалистических движений ХІХ-XX вв. считали искажающим суть дела.

В СССР в 1963 г. вышло переиздание книги Ф. Буонарроти. В целом оно повторяло издание 1948 г. и отличалось добавлением лишь еще одного приложения. Как гласило предисловие к книге, перевод и комментарии (теперь их автором значился В. М. Далин) были исправлены и дополнены{844}.

В том же году вышла в свет фундаментальная монография Далина «Гракх Бабёф накануне и во время Великой Французской революции (1785–1794)», ставшая важнейшей вехой в изучении взглядов и деятельности Трибуна народа. Опираясь на множество неопубликованных источников — именно документов из ЦПА ИМЛ (Ф. 223), Архива внешней политики России (донесения И. М. Симолина) и Архива департамента Соммы (в фотокопиях из ЦПА ИМЛ), Далин выявил множество новых фактов о Бабёфе. В частности, он опроверг распространенный миф о том, что отец Трибуна был воспитателем детей австрийского императора{845}. Опроверг Далин и мнение о том, что Бабёф якобы участвовал во взятии Бастилии. Историк показал, что его герой вышел на политическую арену уже в начале Революции, но у себя на родине — в Пикардии. Там Бабёф не только выступал против косвенных налогов, но и чуть позже — в 1791 г. — стал вожаком крестьянского движения, участвовал в борьбе за уничтожение сеньориальных повинностей, успел побывать членом администрации департамента Соммы, а затем сделал карьеру в Париже в качестве секретаря продовольственной администрации. Таким образом, Далин продемонстрировал, что во Французской революции Бабёф сыграл намного более важную роль, нежели ранее считалось. Причем, отмечал исследователь, уже в 1791 г. Бабёф считал, что настоящей свободы больше нет и критиковал деятельность членов Собрания{846}.

В том, что касается идей вождя «равных», то Далин также отверг многие существовавшие до него представления. Исследователь полагал, что учение Бабёфа было самостоятельной, во многом оригинальной философией, а не эклектическим набором идей различных философов Просвещения. К списку «идейных отцов» Бабёфа был добавлен Л. С. Мерсье. Кроме того, в качестве одного из важных факторов формирования мировоззрения Бабёфа Далин назвал социально-экономическую обстановку в Пикардии{847}. В отличие от многих других историков-марксистов, описывавших в первых главах своих книг «базис» лишь потому, что так было положено, этот автор вполне убедительно показал связь взглядов Бабёфа с экономическими реалиями его родного края. Эти воззрения, считал Далин, можно охарактеризовать такими терминами, как диалектика, эмпиризм, сенсуализм, деизм, позднее — атеизм{848}.

На страницах монографии Далин активно дискутировал со многими из своих предшественников, особенно с П. П. Щеголевым. Если последний сначала считал «Постоянный кадастр» отходом от коммунистической идеологии, а потом — проявлением мелкобуржуазности, то Далин, опираясь на документы, наглядно продемонстрировал, что уже в 1789 г. будущий Трибун выступал за таксацию и передел земли{849}. «Интересы „бедняков“, — писал Далин, — стояли на первом плане у Бабёфа уже тогда (в ранний период революции. — М.Ч.), а вовсе не только с 1794–95 гг., как думал П. П. Щеголев»{850}. Не соглашался Далин и с мнением своего предшественника о мелкобуржуазности аграрных воззрений Бабёфа: «Вопреки тому, что писал П. П. Щеголев, между предреволюционными социальными идеями Бабёфа и его защитой „аграрного закона“ нет разрыва, нет отказа от прежних взглядов»{851}.

Спорил Далин также с Ж. Лефевром, выводившим истоки бабувистского коммунизма из крестьянских общинных порядков. По мнению советского историка, Гракх вполне видел буржуазность отношений, скрывавшихся под общинной оболочкой{852}. Американскому историку Л. Готшальку, утверждавшему, что коммунизм «равных» следует считать аграрным, Далин возражал, что Бабёф представлял интересы рабочих, и приводил в качестве доказательства выдержку из речи, где тот выступал за право трудящихся на справедливую зарплату, соответствующую ценам{853}.

Выход монографии Далина был отмечен рядом положительных рецензий в научной печати. А. Собуль подчеркнул, что советский историк порвал с традицией рассматривать коммунизм Бабёфа как исключительно потребительский и показал своего героя «во весь рост», как одного из крупнейших деятелей революции, а не просто автора неудачного заговора{854}. «Далин изучает формирование и идеи Бабёфа, — писал Собуль, — не в форме связанной догматической системы, как это уже неоднократно делали, а как поток, в котором хилиастические идеи коммунизма, извлеченные из книг, обогащались и оживлялись влиянием событий и наблюдений»{855}.

Советский историк А. Р. Иоаннисян тоже положительно отозвался о новой монографии, однако дискутировал с Далиным по ряду частных вопросов, отмечая, например, что тому следовало показать и других коммунистов XVIII в. Иоаннисян также полагал ошибочным видеть «пролетарский класс» всюду, где Бабёф говорит о «рабочих»: скорее речь шла о трудовом люде вообще. Указал рецензент и на то, что Далин недостаточно внимания уделил колебаниям Бабёфа между коммунизмом и эгалитаризмом. Оспаривались мнения автора книги относительно характера воззрений Доливье, Марешаля и членов «Социального кружка»{856}.

Стоит отметить, что и сам Иоаннисян касался темы «равных»: в 1970 г. он опубликовал статью о соратнике Бабёфа Р. Ф. Дебоне{857}.

Продолжал изучать историю бабувистов М. Домманже. В Стокгольме он сделал доклад о характере Бабёфа — бунтарском и одновременно чувствительном{858}. В статье 1961 г. о педагогических взглядах Бабёфа историк выразил солидарность с теми, кто считал отца будущего Гракха образованным человеком и воспитателем Иосифа II: Домманже предположил даже, что революционер преуменьшил знания родителя, чтобы ярче показать свои таланты, способность к самообразованию. Изучив письма Трибуна к сыну, историк сделал интересное замечание: если в молодости Бабёф выступал за упразднение орфографии, то потом писал Эмилю о ее важности{859}. В 1968 г. Домманже предпринял попытку осветить ту часть жизни Бабёфа, которую тот провел во Флексикуре (с 17 до 19 лет), для чего историк использовал документы из архивов департамента Соммы и города Флексикура, источники из ЦПА ИМЛ, предоставленные Далиным, и копии писем Бабёфа из собственного архива.

Вышедший в 1970 г. сборник статей Домманже, кроме переиздания уже указанных, включал в себя и ряд ранее не публиковавшихся работ. Задавшись целью выяснить, был ли Бабёф масоном, Домманже пришел к выводу, что однозначного ответа на этот вопрос дать нельзя, но будущий революционер определенно стремился к получению фартука и мастерка: в Пикардии он пытался вступить в ложу «Счастливой встречи», но не был допущен туда стараниями своих врагов Билькоков{860}. Кроме того, Домманже опубликовал статьи об оправдании Бабёфом террора в период перехода к коммунистическому обществу{861} и о двух соратниках Трибуна народа — С. Марешале{862} и Ш. Жермене{863}. В приложении к изданию были опубликованы два письма Ф. Буонарроти и его защитная речь на суде в Вандоме{864}.

Бабувистов изучали не только во Франции и России. В 1964 г. в Нью-Йорке были изданы, а в 1967 и 1972 гг. переизданы брошюра с английским переводом защитной речи Бабёфа перед судом в Вандоме и «Манифеста равных» Марешаля. Кроме носящего справочный характер предисловия Дж. Э. Скотта, в книгу также включено эссе Г. Маркузе. В нем философ рассматривал проблему легитимации бабувистами своего заговора с точки зрения идей Просвещения и обратил внимание на концепты «ложной Республики», «ложных» и «истинных» интересов народа, выразителем которых Бабёф себя считал{865}. Учитывая известность Маркузе как идеолога «новых левых» и время, когда выходила рассматриваемая брошюра, можно сделать вывод, что рост интереса к Бабёфу в 1960-х гг. был связан не только с его юбилеем, но и с подъемом молодежного движения протеста.

В 1960-х гг. заинтересовались заговором «равных» и в Испании. Книга Э. Тьерно Гальвана, вышедшая в 1967 г., интересна тем, что начинается не с биографии Бабёфа и даже не с картины политико-экономического состояния Франции после термидорианского переворота, а с рассказа о Буонарроти и других заговорщиках. Чувствуется, что потомок Микеланджело интересовал историка больше, чем Трибун народа. Лишь вторая глава посвящена личности Бабёфа, да и то в сравнении с Буонарроти. В отличие от последнего, Бабёф, по мнению Гальвана, отличался чрезвычайной пластичностью ума (maxima plasticidad psicológica) и умел осмысливать собственную жизнь в контексте жизни народа{866}. По тексту книги видно, что Гальван прекрасно знал современную ему историографию движения бабувистов: почти на каждой странице он ссылался на других историков и либо комментировал их выводы, либо оспаривал. В текст самой книги автор включил испанский перевод «Манифеста плебеев», а в приложении к ней поместил фотокопии страниц книги Буонарроти, где были опубликованы текст обращения заговорщиков к французскому народу и «Акт о восстании».

Исследования по истории Французской революции и, в частности, заговора «равных» продолжались и в Италии. В 1966 г. в Милане вышло репринтное издание газеты «Трибун народа» с предисловием А. Саитты{867}. В 1969 г. Итальянский историк написал предисловие к новому, на этот раз французскому, современному и неполному — опубликованы лишь наиболее значимые, по мнению составителя, фрагменты — изданию той же газеты{868}. Через несколько лет там же был переиздан памфлет Бабёфа «Окрик французского народа на своих угнетателей» с переводом на итальянский{869}. П. Оннис Роза в 1971 г. опубликовала книгу о Ф. Буонарроти, Б. Тануччи и Д. Мадзини. Бабувистский заговор явился лишь одним из эпизодов в этом труде, посвященном итальянскому национальному движению{870}. Д. Нери выступил с монографией, где поставил вопрос о поиске места Бабёфа между философами-утопистами XVIII в. и социалистами XIX в., а также обратил внимание на отсутствие общепринятых критериев утопизма как такового{871}.

Тем временем подготовка многотомного собрания сочинений Бабёфа, которое в свое время предложил осуществить Б. Ф. Поршнев, шла полным ходом. Ответственность за публикацию взяли на себя с советской стороны Институт истории АН СССР и ЦПА НМЛ, с французской — Общество робеспьеристских исследований. Работа началась с составления каталога всех рукописей и первопечатных изданий Бабёфа, хранящихся в различных библиотеках и архивах мира: кроме московского фонда это были Национальный архив и Национальная библиотека в Париже, архивы департаментов Па-де-Кале и Соммы, Миланский институт Фельтринелли, институт Социальной истории в Амстердаме, библиотека Корнелльского университета в Итаке и частный фонд историка М. Домманже. Составление каталога заняло 6 лет. В 1966 г. он был опубликован в Париже под редакцией основных руководителей проекта — советского историка В. М. Далина, француза А. Собуля и итальянца А. Саитты. В предисловии к 216-страничному изданию сообщалось, что ввиду наличия множества черновиков и бессвязных отрывков решено публиковать «Сочинения Бабёфа», а не «Полное собрание сочинений», как планировалось ранее. Были анонсированы четыре тома: подготовка первых двух была делом преимущественно советской части коллектива историков (так как в московском фонде Бабёфа преобладают документы раннего периода его деятельности), работа над двумя оставшимися возлагалась на французов. Издание должно было выйти как на французском языке, так и на русском.

В 1975 г. вышел первый том русского издания. Расшифровка рукописей была выполнена Н. И. Непомнящей и Е. В. Киселевой, перевод сделан Е. В. Рубининым. Том сопровождался статьей О. К. Сенекиной об истории фонда Бабёфа, предисловием и комментариями В. М. Далина. Среди членов редколлегии значились также А. Собуль и А. З. Манфред. «Издание, требующее громадной подготовительной работы, должно быть завершено в ближайшие годы, — писал А. В. Адо в своей рецензии. — Уже увидевший свет 1-й том представляет большой интерес как по содержанию представленных в нем материалов, так и потому, что его подготовка и публикация являют собой пример международного научного сотрудничества»{872}.

Изначально предполагалось, что 2-й том русского издания появится тоже в 1975 г., но он вышел только год спустя, в 1976 г. Еще через год, в 1977 г., появился 3-й том, а вот 4-го пришлось ждать до 1982 г.

С французской версией дело обстояло гораздо хуже. По первоначальному замыслу она должно была выходить в свет одновременно с русской, но ее 1-й том увидел свет только в 1977 г. До остальных очередь так и не дошла. Очевидно, сыграло роль то, что для советской стороны издание сочинений Бабёфа было государственным предприятием, а для французской — всего лишь делом отдельно взятой общественной организации. В 1980-е гг., когда один за другим уйдут из жизни главные участники предприятия, а марксистская идеология начнет стремительно терять популярность, возникло впечатление, что первый том французского издания Бабёфа, вероятно, будет и последним.

Впрочем, до того, как это случилось, свет увидели еще несколько более или менее значимых работ о заговоре «равных».

В 1977 г. вышло сочинение Ф. Ривиаля, по тону и содержанию напоминающее советские труды 1930-х гг. Несмотря на заглавие «Баллада минувших времен», рассуждений о классовой борьбе и роли партии в книге оказалось намного больше, чем собственно информации об исторических деятелях. Ссылки на источники — «Акт о восстании», номера «Трибуна народа», документы, изъятые при аресте, — носили по большей части иллюстративный характер{873}.

Своего рода подведением итогов предшествующих исследований бабувизма стала книга Ж. Брюа. Описание биографии революционера до 1795 г. выглядит здесь достаточно вторичным. Интереснее рассказ о самом заговоре: впрочем, и тут историк по большей части повторил сказанное ранее. Брюа сообщил много сведений о соратниках Бабёфа и свел в таблицу сведения о бабувистских агентах в округах Парижа{874}. Присоединился он и к высказывавшемуся ранее мнению о расхождении бабувистов во взглядах: «Среди заговорщиков велись ожесточенные споры, и „конституционный“ труд был далек от завершения, когда их арестовали»{875}. Большой интерес исследователь проявил к Гризелю и пришел к выводу, что предатель поначалу действительно сочувствовал бабувистам, но вскоре понял, что их предприятие плохо кончится{876}. В книге явно просматривается влияние М. Домманже, Ж. Сюратто, К. Мазорика, В. М. Далина. Ценная составляющая книги Брюа — обширная библиография трудов о Бабёфе, вышедших к 1978 г.

Интересна появившаяся в том же году монография о Бабёфе американского исследователя Р. Б. Роуза. Благодаря привлечению множества новых источников, она изобилует любопытными подробностями: такими, например, как история полицейского Нафтеля, который должен был арестовать Бабёфа, но не сделал этого — подробнее речь о нем пойдет в следующей главе. Стоит отметить мнение Роуза об отношении Трибуна к якобинцам и Робеспьеру. Американский историк считал, что Бабёф никогда не симпатизировал этой «партии», просто до 1794 г. он держал свое мнение при себе, так как не участвовал в большой политике, а в 1796 г. стал хвалить якобинцев, чтобы привлечь к себе их сторонников{877}.

Еще одна работа о заговоре «равных» вышла во Франции в 1981 г. и принадлежит перу Р. Леграна{878}. В нее включено очень много текстов источников, которые имеются после каждой главы. Важнейшей частью данной работы следует считать подборку биографий всех подсудимых на Вандомской процессе. По сути, это своего рода справочник.

В России начатую В. М. Далиным разработку бабувистской тематики продолжила его ученица Г. С. Черткова{879}. В 1980 г. она выпустила книгу «Гракх Бабёф во время термидорианской реакции», использовав в качестве источников все те же фонды 223 и 317 ЦПА ИМЛ, на которые ранее опирался Далин. Кроме того, ею была проанализирована переписка Бабёфа с Жерменом, хранившаяся в личном архиве французского историка М. Домманже. Хронологически монография Чертковой являлась продолжением фундаментального труда Далина.

Исследовательница подробно разобрала вопрос, столь волновавший историков 1920–1930-х гг.: как объяснить союз Бабёфа с термидорианцами в 1794 г.? Она показала, что, критикуя Робеспьера, Гракх расходился во многих оценках истории революции с термидорианцами и, в отличие от них, выступал против неприкосновенности частной собственности. Поэтому союз Трибуна с новыми правителями, полагала Черткова, следует считать мнимым, несмотря на то что, например, друг С. Фрерона А. Б. Ж. Гюффруа финансировал газету Бабёфа{880}. К тому же «даже те идеи, которые в этот период сближали его (Бабёфа. — М.Ч.), по видимости, с правыми термидорианцами — ненависть к диктатуре, антиякобинизм, борьба за свободу печати и т. п. — были широко распространены среди представителей крайне левых, плебейских течений»{881}. Например, Электоральный клуб — главный центр притяжения левых сил — тогда выступал, как и термидорианские власти, за свободу торговли и отмену реквизиций.

Далее Черткова делала вывод, что ее герой, неизменно проявляя в идейном плане самостоятельность, был очень противоречив. Не стоит, считала она, затушевывать эту противоречивость, пытаться упростить ее до ряда догм, тем более что подобное качество свойственно многим деятелям революции. Соответственно, важнее рассматривать не состояние взглядов Бабёфа на каждом конкретном этапе, а сам процесс эволюции его мысли{882}.

Полемизируя с теми, кто по-прежнему считал, что заговор «равных» был попыткой совершить переворот силами одной узкой группы лиц, Черткова вводила в научный оборот источники, свидетельствующие о том, что в планах Бабёфа был новый революционный journée — всеобщее восстание: Трибун прямо заявлял в своей газете о создании антиправительственной «партии» и призывал к свержению режима. И пропаганда Бабёфа отразилась на требованиях восставших 12 жерминаля, считала исследовательница{883}.

Черткова также указывала на то, что коммунизм Бабёфа был не таким уж аскетическим и примитивным, как принято думать, а мысль о техническом прогрессе ему была отнюдь не чужда. Тем не менее исследовательница полагала, что программа «равных» все же являлась утопией{884}.

В последних публикациях Чертковой, вышедших уже после ее смерти, вновь поднимался вопрос, о том, чем же именно было предприятие Бабёфа — заговором или движением? Теперь ответ автора звучал уже не столь однозначно, как ранее: «„Равные“ — на переломе. Революция еще не кончена, они все еще психологически связаны с ней, их тянет к массовому революционному движению. Но великая революционная буря уже идет на спад, обстоятельства изменились, и новые формы борьбы буквально навязывают себя. Все противоречия эпохи как будто сфокусировались в этом уже не движении и еще не заговоре (или, может быть, и движении, и заговоре)»{885}.

Сравнивая в другой статье якобинизм и бабувизм, Черткова сделала интересное замечание о том, что последний был единственным течением во Французской революции, в котором детальная разработка теории предшествовала практическому воплощению идей{886}.

* * *

Третья четверть XX в. стала наиболее плодотворным периодом в развитии бабувистики как советской, так и зарубежной. Это было связано и с юбилеем Бабёфа, и с ростом влияния коммунистической идеологии в мире, и с налаживанием международных, в частности франко-советских, научных связей, и с появлением плеяды блестящих исследователей, искренне увлеченных фигурой Трибуна народа: В. М. Далина, Г. С. Чертковой, К. Мазорика, А. Собуля, М. Домманже и ряда других. Можно сказать, что среди деятелей Французской революции Бабёф тогда был одним из наиболее популярных у историков. Книги о нем выходили не только в СССР и Франции, но и в США, Италии, Испании, Германии. Наконец, началось освоение его архива в ИМЛ, которое принесло немало открытий. Крупнейшим событием стал предпринятый международной группой ученых проект публикации сочинений Бабёфа, который, увы, был доведен до конца лишь в русском варианте. Имели место и другие, не столь масштабные, но все же заметные публикации источников по истории заговора «равных». Тогда же вышли в свет и ряд фундаментальных монографий, многие из которых по сей день сохраняют свою научную актуальность.

Бабувистика на рубеже XX–XXI вв.: поражения и новые надежды

В 1980-х гг. с уходом из жизни ведущих специалистов по Бабёфу и падением престижа коммунистической идеологии тема заговора «равных» постепенно отошла в тень. Исследования о Бабёфе продолжали выходить, но ничего сопоставимого с работами Домманже или Далина уже не появлялось.

В обобщающей работе о Французской революции В. Г. Ревуненкова Бабёф упоминается лишь вскользь. Бабувизм, по мнению ленинградского исследователя, вырос из санкюлотского движения времен Ж. Р. Эбера и Ж. Ф. Варле{887}. О философии Просвещения как источнике мировоззрения Бабёфа Ревуненков не упоминает. «Главной слабостью этого движения, — считает он, — был его заговорщический характер, отсутствие связей с массами»{888}. На фоне множества аргументов в пользу обратного, представленных советскими исследователями за предыдущие десятилетия, это утверждение выглядит не слишком убедительным.

Скорее художественный, чем научный, характер носили популярные книги А. П. Левандовского, посвященные Бабёфу и Буонарроти{889}.

В 1987 г. саратовский историк С. Е. Летчфорд защитил диссертацию, посвященную заговору «равных», где проанализировал ход событий 1795–1796 гг. Главными причинами утопического характера бабувистского предприятия исследователь счел грубоуравнительный характер коммунистического учения «равных» и несовершенство их организации. Как наиболее ценные аспекты в теории Бабёфа Летчфорд отметил впервые описанный способ перехода от частнособственнического строя к коммунистическому и учение о диктатуре низов{890}. В своих статьях исследователь проследил историю клуба Пантеона и кружка А. Амара, проанализировав содержание происходивших там дискуссий и отношения клубистов с правительством{891}. Источниками для исследования Летчфорда послужили мемуары, пресса, опубликованные (в том числе за рубежом) сочинения Бабёфа, публикации донесений агентов Директории.

Участнику заговора «равных» Марешалю посвящено исследование другого саратовского историка, С. Е. Киясова. В своей работе он проследил биографию революционного поэта и драматурга, показав, что тот общался с Бабёфом уже в 1793 г., и выдвинув гипотезу что Марешаль вышел из числа заговорщиков между 30 апреля и 7 мая 1796 г. Подобно многим другим авторам, Киясов полагал, что бабувисты рассчитывали на поддержку масс, а не были узкой группой заговорщиков{892}.

В год двухсотлетия Французской революции в Амьене прошел международный коллоквиум, посвященный Бабёфу. Он включал экскурсию по местам его деятельности в Пикардии и, судя по кругу организаторов, в значительной степени имел местную, регионоведческую направленность. Тем не менее в коллоквиуме участвовал широкий круг ученых из разных стран: К. Мазорик, Ж. М. Шьяппа, Р. Легран, Г. Лемаршан, Ж. Р. Сюратто и другие из Франции, М. и К. Мидделы из Германии, Г. С. Черткова из СССР, К. Теннесон из Швеции, а также представители Италии, Испании, Ирландии. Во вступительной речи, подводящей итоги прошлым исследованиям, Ж. Р. Сюратто, упомянул о некоторой «передышке», которую сделала бабувистика и которая, надеялся ученый, носила временный характер. Кроме того, Сюратто выразил надежду на то, что тома французской версии «Сочинений» Бабёфа все-таки будут изданы, хотя бы в Италии, как пообещал коллегам А. Саитта{893}. К сожалению, сборник, изданный по итогам этого коллоквиума, стал из-за небольшого тиража библиографической редкостью и был доступен автору этих строк лишь частично — те статьи, что были размещены в Интернете. Эти же тексты оставляют впечатление, что участники в значительной степени опирались на уже существующие исследования, ссылаясь на работы 1960-х гг. едва ли не чаще, чем на источники; кроме того, многие из них продолжали пользоваться марксистской методологией. То, что сборник был опубликован лишь в 1994 г. — через 5 лет после коллоквиума, указывает на то, что в организационном плане для бабувистики настали не лучшие времена.

А после того, как в 1991 г. А. Саитта ушел из жизни, надежда на издание Бабёфа в Италии тоже стала достоянием истории.

В научно-популярной брошюре «У истоков революционного утопизма» А. В. Чудинов трактовал идеи Бабёфа как часть и логическое продолжение утопической мысли Просвещения. Эта работа стала одной из первых, автор которой отказался как от марксистской методологии в интерпретации бабувизма, так и от апологетической его оценки. «Можно только догадываться о том, какие еще невзгоды выпали бы на долю французов, если бы движение бабувистов увенчалось успехом»{894}, - пишет Чудинов.

Из работ этого периода следует отметить также книгу А. Э. Штекли «Утопии и социализм», хотя тема воззрений Бабёфа занимает в ней далеко не центральное место. Автор книги, детально анализируя сочинения Маркса и Энгельса, доказывал, что классики марксизма отнюдь не одобряли доктрину вождя «равных», как ранее считалось советскими историками, а, напротив, относились к нему весьма негативно, как к яркому представителю неприемлемого для них «казарменного коммунизма»{895}. Однако в 1993 г., когда вышла эта книга, она уже мало кого могла заинтересовать: учение Маркса, как и учение Бабёфа, казались тогда самыми неактуальными темами, какие только можно себе представить.

И все же специалисты по «заговору равных» не спешили подыскивать себе новые сферы научных интересов. Именно в этот крайне неблагоприятный для истории социалистических движений период, в 1994 г., в Сен-Кантене, на родине «Трибуна», возникла ассоциация друзей Бабёфа. Первоначально ее правление состояло из Д. Лемёра, К. Мазорика, М. Вовеля и Г. С. Чертковой; кроме них в ассоциацию вошло еще двадцать историков. «Друзья Бабёфа» стали издавать бюллетень, выходивший один-два раза в год. Вышло в общей сложности 14 номеров этого бюллетеня, последний — в 2002 г. После этого издание преобразовалось в «Бабувистские этюды» — гораздо более объемный журнал, который выходил ежегодно, до 2009 г. В основном статьи «Друзей Бабёфа» либо носили общий характер, либо, наоборот, были короткими заметками об очень узких вопросах; часто освещались научные мероприятия и внутренняя жизнь ассоциации; довольно много было историографии; печатались не изданные ранее источники; со временем стало выходить все больше текстов о других социалистах и коммунистах.

Самым активным автором «Бюллетеня» и «Бабувистских этюдов» был Ж. М. Шьяппа, который со временем стал и главным редактором журнала. К моменту создания ассоциации он уже был автором монографии, которая вышла в 1991 г. и по сей день является одной из самых новых и актуальных работ по заговору «равных». Явно испытав влияние В. М. Далина, французский исследователь настаивал на экономическом оптимизме Бабёфа и производительном характере его коммунизма{896}. Вслед за советским ученым Шьяппа стремился показать идеологию Бабёфа в динамике: «Формы идей Бабёфа без конца изменялись, но политическая суть была постоянна на протяжении всей революции»{897}. Особенно книга ценна тем, что Шьяппа стремился выйти за рамки парижской организации «равных» и связать Бабёфа с другими его современниками левой ориентации: так историк, например, полагал, что заговорщикам сочувствовал писатель Э. Н. Ретиф де Бретон{898}, и отмечал, что коммунист П. Доливье был записан бабувистским представителем в департаменте Сена и Марна{899}; кроме того, исследователь большое внимание уделил провинциальным ответвлениям заговора и проявлениям активности бабувистов после ареста их вождей{900}. Как и его предшественники, Шьяппа указывал на многочисленные противоречия между заговорщиками и подчеркивал, что отнюдь не все они придерживались коммунистических взглядов: наиболее дискуссионными были вопросы о необходимости или пагубности диктатуры, о союзе с монтаньярами и об отношении к Робеспьеру{901}. «Противоречий не снимали ни внутренняя демократия, ни необходимость единства действия»{902}, - констатировал автор.

В настоящее время Шьяппа продолжает активно работать, и в XXI в. он опубликовал еще несколько книг: в 2003 г. — о соратниках Бабёфа и восприятии его идей, в том числе в провинции{903}; в 2008 — о Буонарроти{904}; в 2015 — о заговоре и самом Бабёфе как личности и мыслителе{905}. Во всех этих книгах повествование доводится до начала XIX в.: оказывается, последователи Бабёфа сохранялись еще и при Наполеоне.

Также Шьяппа выступил в бюллетене «Друзей Бабёфа» с рецензией на вышедшую в 1997 г. книгу П. Серна об Антонеле. Эта работа разительно отличается от большинства исследований «заговора равных», авторы которых обычно если не прославляют Бабёфа, то хотя бы сочувствуют ему. Серна же очень резко отозвался о Гракхе, осудив его поведение после ареста и назвав «народным болтуном», а не трибуном{906} — разумеется, этот момент вызвал резкую полемику историков. Также Серна выдвинул предположение, что целесообразно говорить не о «заговоре Бабёфа», а о широкой коалиции демократов самого разного толка{907}.

Продолжает писать о Бабёфе и Ф. Ривиаль: со времен окончания холодной войны у него вышло три книги{908}. В них уже меньше марксистской риторики, но чувствуется, что взгляды автора остаются прежними. Ривиаль явно пристрастен: сам Гракх у него «хороший», его оппоненты — «плохие»; одна из книг даже носит подзаголовок «апология Бабёфа». Состоят книги Ривиаля в основном из пространных цитат самого Бабёфа и комментариев к ним историка.

Продолжают выходить и научно-популярные книги о «равных». Таковы, например, работа Ж. Сублена, написанная в эпистолярном жанре и адресованная юношеству{909}, или сочинение канадского историка Ф. Ларю-Ланглуа, которое сам он назвал рефератом (compterendu), отражающим достижения современной науки{910}.

В России бабувистика тоже не канула в Лету. После молчания 1990-х гг., особенно второй их половины, интерес к ней в нашей стране вновь пробудился на заре XXI столетия, о чем, в частности, свидетельствует защита в 2003 г. кандидатской диссертации В.В Соломатина о Ф. Буонарроти. В качестве источников автор использовал программные сочинения бабувистов, принадлежавшие, по его мнению, перу Буонарроти, и другие материалы, относящиеся к общественной деятельности этого революционера. Также были привлечены документы из Национальной библиотеки Франции (Ф. 20803-4) и РГАСПИ — бывший ЦПА ИМЛ (Ф. 470). В своей работе Соломатин проследил развитие идей Буонарроти, показав, в частности, определяющее влияние на них философии Руссо. Во взглядах итальянца автор диссертации увидел симбиоз коммунизма Бабёфа и эгалитаризма робеспьеристов, а также назвал Буонарроти автором идеи массовой революционной партии{911}.

Реакция в прессе на заговор бабувистов и политические последствия их процесса заинтересовали американскую исследовательницу Л. Мейсон. В статье 2008 г. она показала, что Вандомский процесс породил неоякобинизм, испортил репутацию демократов и, как следствие, самой республиканской идеи. Повредил он и Директории, ослабив ее положение и способствовав в итоге перевороту 18 фрюктидора. А вот сам Бабёф, по мнению исследовательницы, от суда над ним в каком-то смысле выиграл: он не только стал известен на всю страну, но и был превознесен левыми, которые в своей прессе постарались затушевать все спорные моменты бабувистской философии: «В день своей казни Бабёф предстал уже не радикалом, желавшим возобновить революцию, а мечтательным гуманистом, защитником законности»{912}.

В 2009 г. С. Е. Летчфорд после долгого перерыва вновь выступил в печати со статьей о бабувистах. На сей раз объектом его исследования стал Ж.-Б. Друэ, участник заговора, в 1791 г., прославивший себя арестом короля в Варенне. Историк проследил историю его взаимоотношений с Бабёфом и сообщил множество интересных сведений о тактике Друэ после ареста бабувистов{913}.

В этот же период вышли историографические статьи о Бабёфе автора этих строк, а также статья о термидорианском периоде жизни Трибуна с приложением писем читателей его газеты{914}. Материал этих статей включен в настоящую книгу.

Наконец, еще одна новинка последних лет — французское переиздание книги Буонарроти, подготовленное при участии Ж. М. Шьяппы, Ж. Н. Дюканжа, С. Роза и А. Майяра{915}. А что же насчет работ самого Бабёфа?

Недавно появилась надежда на возобновление публикации сочинений Бабёфа у него на родине. В сентябре 2016 г. автор этих строк беседовала со С. Роза: по словам той, сейчас она ведет предварительную работу в этом направлении. Это уже не первая попытка возобновить проект в XXI в.{916} Если в этот раз все сложится, мы станем свидетелями очень интересного и масштабного примера русско-французского научного сотрудничества.

Итак, поражение коммунистической идеологии на рубеже 1980- 1990-х гг. лишь на время затормозило изучение деятельности Бабёфа, но отнюдь не стало его концом. Как мы видим, работы о «равных» продолжают выходить; в последние годы их становится все больше. Представляется, что в новейших исследованиях можно выявить две тенденции. Во-первых, это определенный отход от интереса к личности и взглядам самого Бабёфа: теперь исследователей больше интересуют восприятие этих идей, место бабувистов в современном им политическом ландшафте, а также персоны соратников, друзей, поклонников и продолжателей дела Гракха. В-вторых, хотя книги по бабувистике сейчас и публикуются преимущественно в издательствах «левой» ориентации, марксистская методология уходит в прошлое. Сегодня уже ясно, что заговор 1796 г. можно исследовать, не будучи ни коммунистом, ни антикоммунистом, и вообще стараясь избегать (насколько это возможно) политических оценок. Думается, это наиболее перспективный путь.

Список источников и литературы

Источники

Неопубликованные:

РГАСПИ. Ф. 223 — фонд Бабёфа.

Опубликованные:

Бабёф Г. Сочинения / пер. с фр. Е. В. Рубинина; под ред. В. М. Далина и др. Т. 1–4. М.: Наука, 1975–1982.

Бабэф. Учение равных. СПб.: Н. Глаголев, б. г. — 88 с.; То же: Тома А. Бабэф. «Учение Равных» / пер. с фр. Ю. Стеклова. СПб.: Свободный труд, 1907. 88 с.

Буонарроти Ф. Гракх Бабёф и заговор равных / пер. с фр. К. М. Горбач; под ред. и с предисл. В. В. Святловского. М., Пг.: Госиздат, 1923. 207 с.

Буонарроти Ф. Заговор во имя равенства, именуемый заговором Бабёфа / пер. с фр. Э. А. Желубовской. Т. 1–2. М.: Изд-во АН СССР, 1948; То же: Т. 1–2. М: Изд-во АН СССР, 1963.

Васютинский А. Новые документы по истории заговора «равных» // Борьба классов. 1934. № 10. С. 88–91.

Гольбах П. А. Избранные произведения / пер. с фр. Т. Батищевой и А. Полонского. Т 2. М.: Соцэкгиз, 1963. 564 с.

Неопубликованные письма Бабёфа // НиНИ. 1960. № 5. С. 97–111. Новые документы Гракха Бабёфа / публ. подгот. А. М. Бобков, В. М. Далин, Н. И. Непомнящая // ВИ. 1961. № 2. С. 109–116.

Робеспьер М. Избранные произведения / пер. с фр. Т. 1–3. М.: Наука, 1965.

Руссо ЖЖ. Трактаты: Пер. с фр. М.: Наука. 704 с.

Aulard А. La société des Jacobins: recueil de documents pour l'histoire du club des Jacobins de Paris. T. 4. Р.: Jouaust, Noblet, Quantin, 1892. 709 р.

Aulard A. Paris pendant la réaction thermidorienne et sous le Directoire. T 1–5. Р.: L. Cerf, 1898–1902.

Babeuf G. Oeuvres de Babeuf / VOL. Daline, A. Saitta, A. Soboul. T. 1. Р.: Bibl. nat., 1977. 412 p.

Babeuf G. Textes choisis / G. Willard, C. Willard. R: Editions sociales. 100 p.

Berimbaut A. Deux autographes de Babeuf // AHRF. 1967. P. 111–113. Berthe L. Une grande collection d’autographes. La Correspondence de Ferdinand Dubois de Fosseux (1742–1817) // Le vieux Papier. 1960. № 192. Bouis R. Une lettre d’Hésine à Emile Babeuf // AHRF. 1963. P. 94–96.

Bouis R. Documents relatifs aux condamnés de Vendôme // AHRF. 1963. P. 90–94.

Bouloiseau M. Lettres da Babeuf à «l’Obseveur» de Flydel // AHRF. 1963. P. 175–176.

Copie des pièces saisies dans le local que Babœuf occupoit lors de son arrestation. P.: Imp. nat., 1797. VOL. 1–2.

Correspondence de Babeuf avec l’Academie d’Arras (1785–1788). P.: Presses universitaires de France, 1961. 166 p.

Deville G. Notes inédites de Babeuf sur lui-même // La révolution française. 1905. VOL. XLIX. R 37–44.

Le Directoire exécutif à la comission du Conseil du Cinq-Cents chargée de l'examen de l'affaire du représentant Drouet. R: Imp. nat., 1796. 74 p.

Drouet J. B. Discours du représentant du peuple Drouet, prononcé par lui au Conseil des Anciens, dans la séance du 7 messidor pour répondre au lieu à l'examen de sa conduit, prononcé par le Conseil de Cinq-Cents. R: Imp. nat., 1796. 8 p.

Drouet J. B. Drouet à citoyen Carnot, président du Directoire exécutif. P.: Imp. nat., 1796. 7 p.

Extrait du procès-verbal des séances du Conseil des Anciens du 29 floréal, an 4. P.: Imp. nat., 1796. 34 p.

Journal de la liberté de la presse par G. Babeuf. R; Milan, 1966.

Jugement rendu par le conseil militaire séant au Temple. P.: Imp. nat., 1796. 4 p.

Lanthenas F. Projet pour retirer une grande masse d'assignats. P.: Imp. nat., 1795. 22 p.

Legrand R. Une lettre de Grisel // AHRF. 1963. P. 75–76.

Mercier L. S. Le nouveau Paris. P.: Fuchs, C. Pougens et C. F. Cramer, 1797. T. 1–2.

Messages du Directoire exécutif et pièces envoyées par lui au Conseil du Cinq-Cents, relativement au représentant du peuple Drouet. P.: Imp. nat., 1796. 83 p.

col1_0 Fragments sur Paris. Hambourg: s.n. 1798. T. 1. 304 p.

Pages choisies de Babeuf / M. Dommanget, G. Lefebvre. P.: Armand Colin, 1935. 330 p.

Pièces relatives l'affaire du représentant du peuple Drouet, adressées par le directoire exécutif. P.: Imp. nat., 1796. 66 p.

Réimpression de l'ancien Moniteur depuis la reunion des Etats-Généraux jusqu'au Consulat. T. 28. P.: Bureau central, 1843.

Soboul A. Une lettre de Babeuf // AHRF. 1963. P. 79–84.

The defense of Graccus Babeuf before the high court of Vendôme. N. Y.: Schocken books, 1972. 112 p.

Литература

Адо А. В. Рецензия на 1 том «Сочинений» Г. Бабёфа // ВИ. 1976. № 12. Бачко Б. Как выйти из террора? Термидор и революция / пер. с фр. Д. Ю. Бовыкина. М.: Baltrus, 2006. 345 с.

Бачко Б. Хорошие новости о Термидоре. Анри Мейстер посещает Париж / пер. с фр. Ю. В. Минеевой // ФЕ. 2015. М., 2015. С. 197–225.

Бовыкин Д. Ю. 13 вандемьера: кто виноват? // ФЕ. 2006. М., 2006. С. 80–129.

Бовыкин Д. Ю. Революция окончена? Итоги термидора. М.: Изд-во Московского университета, 2005. 319 с.

Великовский С. Поэтическое наследие участников «заговора равных» Г. Бабёфа // Вопросы литературы. 1959. № 2. С. 197–208.

Волгин В. П. Идейное наследие бабувизма // Очерки по истории социализма. М.; Л., 1935. С. 213–230.

Волгин В. П. Место бабувизма в истории социальных идей // ФЕ. 1960. М., 1961. С. 7–13.

Волгин В. П. От Бабёфа к Марксу // Очерки по истории социализма. М.; Л., 1935. С. 393–407.

Генифе П. Политика революционного террора: 1789–1794 / пер. с фр. А. В. Чудинова, Е. М. Мягковой, Д. Ю. Бовыкина. М.: УРСС, 2003. 320 с. Герцен А. И. Сочинения. Т. 1–2. М.: Мысль, 1986.

Гордон А. В. Кропоткин в российской рецепции Великой Французской революции. URL: http://larevolution.ru/Copy/Gordon.html

Гордон Л. С. К иконографии Бабёфа // ФЕ. 1960. М., 1961. С. 246–252. Далин В. М. «Агент связи» Бабёфа — Дидье-Журдейль // Из истории общественных движений и международных отношений. М., 1957. С. 244–257.

Далин В. М. Бабёф весной 1793 г. // Из истории рабочего класса и революционного движения. М., 1958. С. 574–588.

Далин В. М. Бабёф и Марат в 1789–1790 гг. // ВИ. 1956. № 8. С. 45–58. Далин В. М. Вандомский процесс // ФЕ. 1978. М., 1980. С. 187–198. Далин В. М. Гракх Бабёф накануне и во время Великой Французской революции (1785–1794). М.: Изд-во АН СССР, 1963. 616 с.

Далин В. М. К истории «Манифеста плебеев». Бабёф в Аррасской тюрьме // История социалистических учений. М., 1964. С. 475–485.

Далин В. М. Начало политической деятельности Бабёфа // ФЕ. 1960. М., 1961. С. 20–48.

Далин В. М. Неизвестная рукопись Бабёфа // ФЕ. 1958. М., 1959. С. 184–205.

Далин В. М. Новые документы об отношении Бабёфа к Дантону // ВИ. 1959. № 4. С. 156–160.

Далин В. М. Первый отзыв Бабёфа о Робеспьере // НиНИ. 1960. № 3. С. 120–121.

Далин В. М. Робеспьер и Бабёф // НиНИ. 1958. № 6. С. 88–97.

Далин В. М. Руссо в оценке Бабёфа // Век Просвещения. М.; Париж, 1970. С. 279–288.

Далин В. М. Социальные идеи Бабёфа накануне революции // НиНИ. 1961. № 1. С. 52–71.

Деборин А. М. Социально-политическая доктрина Гракха Бабёфа // Из истории общественных движений и международных отношений. М., 1957. С. 224–243.

Державин К. Н. Театр Французской революции. М.: Искусство, 1937. 311 с.

Добролюбский К. П. Термидор. Одесса: Изд-во Одесского гос. ун-та, 1949. 264 с.

Домманже М. Бабёф и заговор равных: Пер. с фр. Л.: Прибой, 1925. 101с.

Достоевский Ф. М. Статьи, очерки, корреспонденции из журнала «Гражданин». 1873–1878 // Полн. собр. соч. Т. 21.

Жбанков Л. История «Заговора равных». Изложено по Девиллю. М.: Изд-во Е. Д. Мягкова «Колокол», 1905. 95 с.

Займель В. Гракх Бабёф — борец за диктатуру трудящихся. М.; Л.: Гос. изд., 1928. 85 с.

Зайцева Д. В. Публичное пространство в Париже термидорианского периода // ФЕ. 2015. М., 2015. С. 226–239.

Захер ЯМ. Бабёф и «бешеные» // ФЕ. 1960. М., 1961. С. 48–71.

Историческая наука сегодня: теории, методы, перспективы / под ред. Л. П. Репиной. М.: ЛКИ, 2012. 608 с.

Иоаннисян А. Р. Рецензия на книгу Далина В. М. «Гракх Бабёф накануне и во время Великой Французской революции» // ВИ. 1965. № 1. С. 155–156.

Иоаннисян А. Р. Робер Франсуа Дебон // НиНИ. 1970. № 4. С. 36–41.

Калашникова В. Бабёф и «заговор равных» // Исторический журнал. 1939. № 8. С. 106–112.

Киясов С. Е. Бабувистская конспирация и демократические кафе Парижа // Новая и новейшая история. Вып. 12. Саратов. 1989. С. 151–163.

Киясов С. Е. С. Марешаль: политическая биография. Саратов: Изд-во Саратовского ун-та, 1987. 128 с.

Кропоткин П. А. Великая французская революция. 1789–1793. М.: Наука, 1979. 575 с.

Кунов Е. Политические кофейни. Парижские силуэты времен Великой Французской революции: Пер. с нем. Л.: Прибой, 1926. 64 с.

Левандовский А. П. Первый среди равных. М.: Политиздат, 1986. 413 с.

Левандовский А. П. Потомок Микельанджело. М.: Политиздат, 1991. 334 с.

Летчфорд С. Е. Бабёф и Друэ // ФЕ. 2009. С. 65–82.

Летчфорд С. Е. Гракх Бабёф во главе движения равных. Автореф. дис… канд. ист. наук. Саратов., 1987. 18 с.

Летчфорд С. Е. «Движение равных» в русской и советской исторической науке // Историографический сборник. Вып. 15. Саратов, 1991. С. 3–19.

Летчфорд С. Е. Клуб «Пантеон» и его место в оформлении бабувистской организации // Новая и новейшая история: Межвузовский сборник. Саратов, 1986. С. 56–86.

Летчфорд С. Е. У истоков движения «равных» // Актуальные проблемы исторической науки: Сб. ст. Рукопись предоставлена Саратовским ГУ. Деп. в ИНИОН 16.1.1985. - № 19301. С. 33–77.

Лефевр Ж. «Разговор зашел о Бабёфе» // ФЕ. 1960. С. 14–19.

Минье О. История Французской революции / пер. с франц. К. К. Арсеньева. СПб.: Изд-во О. Н. Поповой, 1906. 430 с.

Моносов С. Рецензия на книгу А. Г. Пригожина «Гракх Бабёф — провозвестник диктатуры трудящихся» // Под знаменем марксизма. 1925. № 10–11. С. 267–268.

Озуф М. От термидора до брюмера: революция говорит о самой себе // Век просвещения. М.; Париж: Наука, 1970. С. 305–330.

Олар А. Политическая история французской революции: происхождение и развитие демократии и республики / пер. с франц. Н. Кончевской. 4-е изд. М.: Гос. социально-экономическое изд-во, 1938. 979 с.

Поршнев Б. Ф. Коллоквиум, посвященный изучению Бабёфа и бабувизма. Стокгольм, 21 авг. 1960 г. // ФЕ. 1960. М., 1961. С. 275–278.

Пригожин А. Г. Гракх Бабёф — провозвестник диктатуры трудящихся. М.: Комм. ун-т им. Я. М. Свердлова, 1925. 224 с.

Программа государственного социализма Г. Бабёфа. В кратком изложении Герцена. М.: Почин, 1919. 8 с.

Ревуненков В. Г. Очерки по истории Великой французской революции. 1789–1799. Л.: Изд-во Ленинградского университета, 1985. 514 с.

Русанов Н. С. Влияние западно-европейского социализма на русский // Минувшие годы. 1908. № 5–6. С. 1–37.

Сиволап И. М. К 200-летию со дня рождения Бабёфа // ВИ. 1961. № 2. С. 105–109.

Собулъ А. Рец. на кн. Далина В. М. «Гракх Бабёф накануне и во время Великой Французской революции» // НиНИ. 1965. № 1. С. 129–133.

Собулъ А. Секционеры и бабувисты, их социальный состав // ФЕ. 1960. С. 210–226.

Соломатин В. В. Формирование и эволюция мировоззрения Филиппо-Микеле Буонарроти накануне и в первые годы Великой Французской Революции (1777–1797 гг.). Автореф. дис… канд. ист. наук. Тюмень, 2003. 18 с.

Сюрато Ж. Р. Бабувисты, «красная опасность» и пропаганда Директории (1796–1798) // ФЕ. 1960. С. 95–120.

Тарле Е. В. «Дело Бабёфа» // Очерки и характеристики из истории европейского рабочего движения. СПб., 1903. С. 159–209.

Тарле Е. В. Жерминаль и прериаль. М.: Изд-во АН СССР, 1957. 360 с.

Тель. Кай Гракх Бабёф — идеолог равных. М.: Тип. В. А. Жданович, 1907. 29 с.

Тьер А. История Французской революции: Пер. с фр. Т. 4. СПб.; М.: М. О. Вольф, 1878. 454 с.

Тэн И. Происхождение современной Франции / пер. с фр. под ред. Я. Швырова. Т. 4. М.: Тип. Товарищества «Народная польза», 1907. 256 с.

Фрумов С. А. Революционная программа воспитания (к 200-летию со дня рождения Бабёфа) // Советская педагогика. 1960. № 12. С. 79–91.

Фуко М. История безумия в классическую эпоху / пер. с фр. И. К. Стаф. СПб.: Университетская книга, 1997. 576 с.

Черткова Г. С. Гракх Бабёф в аррасской тюрьме // ФЕ. 1977. М., 1979. С. 129–148.

Черткова E. С. Гракх Бабёф во время термидорианской реакции. М.: Наука, 1980. 207 с.

Черткова Е. С. Гракх Бабёф после 9 термидора (август 1794 — март 1795 г.) // ФЕ. 1971. М., 1973. С. 287–304.

Черткова Г. С. От Бабёфа к Буонарроти: движение во имя равенства или заговор равных? // Памяти профессора А. В. Адо. Современные исследования о Французской революции конца XVIII века. М., 2003. С. 255–266.

Чудинов А. В. У истоков революционного утопизма. М.: Знание, 1991. 62 с.

Чудинов А. В. Французская революция. История и мифы. М.: Наука, 2007. 307 с.

Шартье Р. Культурные истоки Французской революции / пер. с фр.

O. Э. Гринберг. М.: ИД «Искусство», 2001. 256 с.

Штекли А. Э. Утопизм и социализм. М.: Наука, 1993. 270 с.

Щёголев П. П. Гракх-Бабёф. М.: Журнально-газетное объединение, 1933. 155 с.

Щеголев П. П. Заговор Бабёфа. Л.: Прибой, 1927. 205 с.

Щеголев П. П. Филипп Буонарроти и его книга «Заговор равных» // Учен. зап. Ленингр. ун-та. 1940. № 52. Сер. история. Вып. 6. С. 230–263.

Advielle VOL. Histoire de Gracchus Babeuf et du babouvisme. T. 1–2. Р.: CTHS, 1990.

Babeuf et les problèmes du babouvisme. Р.: Editions sociales, 1963. 317 p.

Вах E. B. The last épisode of the french révolution. Boston: Small and Maynard, 1911. 271 c.

Beauvillé VOL. Histoire de Montdider. T. 2. Р.: Firmin Didot fils, 1857.

Bernet J. Un babouviste compiénios? Le notaire Jean-Baptiste Sivé // Les amis de Gracchus Babeuf. Bulletin de l'association. 1997. № 7. Р. 5–9.

Bessand-Massenet Р. Babeuf et le Parti communiste en 1796. Р.: Jachette, 1926. 123 р.

Bruhat J. Gracchus Babeuf et les égaux, ou le premier parti communiste. Р.: Perrin, 1978. 246 р.

Chartier M. Un abonné du «Tribun de peuple»: Etienne Groslevin // AHRF. 1961. Р. 394–396.

Cobb R. Arrestation de Babeuf // AHRF. 1961. № 165. Р. 393–394.

Coët E. Babeuf à Roye. Péronne: Récoupé, 1865. 24 р.

Constant L. Félix Lepeletier de Saint-Fargeau et la Conjuration des Egaux // Etudes babouvistes. 2003. № 2. Р. 25–29.

Dautry J. Fiévée et Babeuf // AHRF. 1964. Р. 99–100.

Dautry J. Georges Lefebvre et le babouvisme // AHRF. 1960. № 159. P. 47–56.

Dautry J. Le bonheur commun pouvait-il être une formule vide? // AHRF. 1967. Р. 133–134.

Dautry J. Le pessimisme économique de Babeuf et l’histoire des utopies // AHRF. 1961. Р. 215–233.

Dommanget M. Babeuf et la conjuration des égaux. Р: Librairie de l’Humanité, 1922. 99 р.

Dommanget M. Felippe Bounarroti // Revue socialiste. 1947, avril. P. 444–448.

Dommanget M. Silvain Maréchal et Babeuf. Le manifeste des Egaux // La revue internationale. 1946. № 8. P. 145–160.

Dommanget M. Silvain Maréchal, précuseur du calendrier révolutionnaire // International review for social history. 1938. Vol. III. P. 301–334.

Dommanget M. Sur Babeuf et la conjuration des égaux. P.: Maspero, 1970. 389 p.

Espinas A. La philosophie sociale du XVIIIe siècle et la Révolution. P.: F. Alcan, 1898. 412 p.

Furet F., Richet D. La Révolution française. P.: Hachette, 2003. 544 p.

Galante Garrone A. Buonarroti e Babeuf. Torino: De Silva, 1948. 282 p. Galante Garrone A. Filippo Buonarroti e i rivoluzionari dell’Ottocento. Torino: Einaudi, 1951. 514 p.

Godechot J. La vie quotidienne en France sous le Directoire. R: Hachette, 1977. 285 p.

Godechot J. Les travaux récents sur Babeuf // AHRF. 1960. № 162. P. 369–387.

Haenisch W. La vie et les luttes de Philippe Buonarroti.: trad. de l’allem. P.: Bureau d’éditions, 1938. 112 p.

Iafelice A. Sur le babouvisme méridional // Les amis de Gracchus Babeuf. Bulletin de l'association. 1996. № 6. P. 10–11.

Javogues G. L’affaire du camp de Grenelle // AHRF. 1925. № l. P. 23–32. Fleury E. Biographie de Babeuf. Études révolutionnaires. Laon.: Fleury et Chevergny, 1849. 176 p.

Furet F., Richet D. La révolution française. P.: Hachette, 2003. 540 p.

Kuscinski A. Dictionnaire des conventionelles. P.: Rieder, 1916. 615 p. Lefebvre G. Le directoire. R: Armand Colin, 1946. 198 p.

Lefebvre G. La France sous le Directoire. R: Editions sociales, 1984. 965 p. Legrand R. Babeuf et ses compagnons de route. R: Société des études robespierristes, 1981. 455 p.

Legrand R. Babeuf, ses idées, sa vie en Picardie. Abbeville: Lafosse, 1961. 39 p. Legrand R. Les prisons de Babeuf. Abbeville: Lafosse, 1977. 23 p.

Lépine J. Graccus Babeuf. P.: Editions hier et aujourd’hui, 1949. 255 p. Leuwers H. Robespierre. R: Fayard, 2014. 458 p.

Lévi-Strauss C. Gracchus Babeuf et le communisme. Bruxelles, L’Églantine, 1926. P. 255–288.

Mason L. Après la conjuration: le Directoire, la presse, et l’affaire des Égaux // AHRF. 2008. № 354. P. 77–104.

Mathiez A. La Directoire du 11 brumaire an IV au 18 fructidor an VOL. P.: Armand Colin, 1934. 390 p.

Mathiez A. La réaction thermidorienne. R: Armand Colin, 1929. 324 p. Mazauric C. Babeuf et la conjuration pour l’égalité. R: Editions sociales, 1962. 246 p.

Montgrenier R. Gracchus Babeuf. R: bureau d’éditions, 1937. 79 p.

Neri D. Babeuf. Ideologia d’una rivoluzione mancata. Messina: La libra, 1973. 304 p.

Omis Rosa P. Filipo Buonarroti e altri Studi. Roma: Edizione di Storia e literatura, 1971. 564 p.

Patoux A. Le faux de Graccus Babeuf. Saint-Quentin: Imprimerie du Guetteur, 1913. 70 p.

Présence de Babeuf: lumières, révolution, communisme. P.: Publications de la Sorbonne, 1994. 334 p.

Riviale Ph. La ballade du temps passé. Guerre et insurrection de Babeuf à la Commune. P: Antropos, 1977. 379 p.

Robiquet P. Buonarroti et la secte des Egaux. P: Hachette, 1910. 330 p.

Rose R. B. Gracchus Babeuf. The first revolutionary communist. Stanford: Stanford University Press, 1978. 434 p.

Saitta A. Autour de la conspiration de Babeuf // AHRF. 1960. № 4. P. 426–435.

Saitta A. Filippo Buonarroti. Contributi alla Storia della sua vita e del suo pensiero. T. 1–2. Roma: Istituto storico italiano per l’età moderna e contemporánea, 1972.

Schiappa J.-M. Gracchus Babeuf avec les égaux. P.: Les éditions ouvrières, 1991. 264 p.

Sender G. Le babouvisme apres Babeuf. P: Mégariotis Reprints, 1912. 348 p.

Sema P. Antonelle. Aristocrate révolutionnaire. 1747–1817. P: Éditions du Félin, 1997. 499 p.

Six G. Dictionnaire biographique des généraux et amiraux français de la révolution et de l’empire. T. 1–2. P: Saffroy, 1934.

Tchertkova G. De la place de Babouvisme dans l’histoire de mouvement révolutionnaire européen // Les Historiens russes et le Révolution française après le Communisme. P, 2003. P. 155–158.

Thomson D. The Babeuf plot. The making of a republican legend. London: Greenwood Press, 1947. 112 p.

Tierno Galvan E. Baboeuf y los igualez. Madrid: Editorial Tecnos, 1967. 262 p.

Tennesson K. Lan III dans la formation du babouvisme // AHRF. 1960. № 162. P. 411–425.

Walter G. Babeuf et la conjuration des égaux. P.: Payot, 1937. 258 p.

КНИЖНЫЕ МАГАЗИНЫ РОССПЭН

ИЗДАТЕЛЬСТВА «Политическая энциклопедия»

КНИЖНЫЙ МАГАЗИН РОССПЭН Москва, ул. 3-й проезд Марьиной Рощи, д. 40, стр. 1

тел.+7(495) 111-32-75 ст. м. «Марьина Роща»

КИОСК 1

Москва, ул. Дмитрия Ульянова, д.19 тел.+7 (499) 126-94-18 ст. м. «Академическая»

КНИЖНАЯ ЛАВКА ИСТОРИКА

Москва, ул. Большая Дмитровка, д. 15

тел. +7 (495) 694-50-07

ст. м. «Пушкинская», «Охотный ряд», «Театральная»

интернет-магазин издательства http://www.rosspen.su

КНИГИ ПО ЦЕНАМ ИЗДАТЕЛЬСТВА

Комментарии

1

Сенекина О. К. К истории создания фонда Бабёфа // Бабёф Г. Сочинения. Т. 1. М., 1975. С. 36.

2

Там же. С. 29–39.

3

Бабёф Г: Сочинения. Т. 1–4. М., 1975–1982.

4

Буонарроти Ф. Гракх Бабёф и заговор равных. М.; Пг., 1923; Буонарроти Ф. Заговор во имя равенства. Т. 1–2. М.; Л., 1948; Буонарроти Ф. Заговор во имя равенства. Т. 1–2. М.; Л., 1963.

5

Aulard A. Paris pendant la réaction thermidorienne et sous le Directoire. T. 1–5. Р, 1898–1902.

6

Далин В. М. Гракх Бабёф накануне и во время Великой французской революции. М., 1963. С. 39–48.

7

Correspondence de Babeuf avec l’Academie d’Arras (1785–1788). P., 1961.

8

Бабёф Г. Сочинения. T. 1. M., 1975. C. 60-102.

9

См., напр.: Advielle VOL. Histoire de Gracchus Babeuf et du babouvisme. T. 1. Р., 1990. Р. 53; Espinas A. La philosophie sociale du XVIIIe siècle et la Révolution. Р., 1898. Р. 210.

10

Бабёф Г. Сочинения. T. 1. C. 290–331.

11

Далин В. М. Гракх Бабёф накануне и во время Великой французской революции. С. 301.

12

Там же. С. 501–505.

13

Бовыкин Д. Ю. Революция окончена? Итоги Термидора. М., 2005. С. 64–78.

14

Бачко Б. Как выйти из террора? Термидор и революция. М., 2006. С. 98.

15

Зайцева Д. В. Публичное пространство в Париже термидоринаского периода // ФЕ. 2015. С. 235–236.

16

Furet F., Richet D. La Révolution française. Р., 2003. Р. 263.

17

Mercier L. S. Le nouveau Paris. Р., 1797. T. 2. Р. 70–71.

18

Бачко Б. Хорошие новости о термидоре. Анри Мейстер посещает Париж // ФЕ. 2015. С. 208.

19

Merlin de Douai P. A., Bar J. Е., Levasseur (de la Meurte) A.L. etc. Rapport fait au nom du comité de salut public, sur la fête du 10 août de Tan deuxième de la République française une et indivisible. Р., 1794.

20

Eschasseriaux-aîné J. Rapport et projet de décret sur les fêtes civiques. Р., 1794/95; Rameau J. Apperçu philosophique sur la célébration des Décadis et les Fêtes nationales. Р., 1794/95; Thirion D. Motion d'ordre sur les fêtes décadaires. Р., 1794/95; Marcoz J.-B. Objet et ordre des fêtes décadaires. Р., 1794/1795 etc.

21

Озуф M. От термидора до брюмера: революция говорит о самой себе // Век просвещения. М.; Париж, 1970. С. 305–330.

22

Комиссаржевский Ф. Ф. История костюма. М., 1999. С. 335–349.

23

Furet F., Richet D. La Révolution française. Р. 261.

24

Ibid.

25

Mercier L. S. Le nouveau Paris. T. 2. Р. 124.

26

Бачко Б. Как выйти из террора? Термидор и революция. С. 100–101.

27

Там же. С. 117.

28

Mercier L. S. Le nouveau Paris. T. 1. Р. XVII.

29

Державин К. Н. Театр французской революции. М., 1937. С. 231–232.

30

Бачко Б. Хорошие новости о термидоре. Анри Мейстер посещает Париж. С. 206–207.

31

Aulard A. Paris pendant la réaction thermidorienne et sous le Directoire. T. 1. Р., 1898. Р. 57.

32

Mercier L. S. Le nouveau Paris. T. 2. Р. 73–77.

33

Furet F., Richet D. La Révolution française. Р. 264.

34

Далин В. М. Бабёф в 1794–1795 гг. Факты и идеи // Бабёф Г. Сочинения. Т. 3. С. 5.

35

Aulard A. Paris pendant la réaction thermidorienne et sous le Directoire. T. 1. P.92.

36

Державин K. H. Театр Французской революции. С. 221–225.

37

Добролюбский К. П. Термидор. Одесса, 1947. С. 102–105.

38

Бабеф Г. Сочинения. Т. 3. С. 60.

39

Там же. С. 48, 54.

40

Dommanget М. Babeuf et la conjuration des égaux. Р., 1922. Р. 14; Щеголев П. П. Заговор Бабёфа. M., 1927. С. 65, 92; Mazauric С. Babeuf et la conspiration pour l'égalité. Р., 1962. Р. 19–20.

41

Далин B. M. Бабёф в 1794–1795 гг. Факты и идеи. С. 8.

42

Пригожин Л. Г. Гракх Бабёф — провозвестник диктатуры трудящихся. М., 1925. С. 64; Домманже М. Бабёф и заговор равных. М., 1925. С. 63.

43

Далин В. М. Бабёф в 1794–1795 гг. Факты и идеи. С. 8; Черткова Г. С. Гракх Бабёф во время термидорианской реакции. М., 1980. С. 48–49.

44

Бачко Б. Как выйти из террора? Термидор и революция. С. 69–71.

45

Greer D. The incidence of Terror during the French Revolution. Cambridge, 1935.

46

Добролюбский К. П. Термидор. С. 60.

47

Олар А. Политическая история Французской революции. М., 1938. С. 429–430.

48

Leuwers Я. Robespierre. Р., 2014. Р. 292, 350.

49

Бабёф Г. Сочинения. Т. 3. С. 36–37.

50

Там же. С. 44.

51

Там же. С. 64.

52

Там же. С. 30.

53

Там же. С. 86.

54

Там же. С. 87–88.

55

Там же. С. 114.

56

Гольбах П.А. Естественная политика, или Беседы об истинных принципах информации // Гольбах П. А. Избранные произведения. Т. 2. М., 1963. С. 363–264.

57

Цит. по: Шартье Р. Культурные истоки Французской революции. М., 2001. С. 41.

58

Там же. С. 43.

59

Руссо Ж.-Ж. Об общественном договоре // Руссо Ж.-Ж. Трактаты. М., 1969. С. 308–356.

60

Бабёф Г. Сочинения. Т. 3. С. 60.

61

Там же. С. 62

62

Там же. С. 62, 63.

63

Там же. С. 111.

64

Там же. С. 52.

65

Там же. С. 85.

66

Бачко Б. Как выйти из террора? Термидор и революция. С. 42, 45.

67

Бабёф Г. Сочинения. Т. 3. С. 57.

68

Там же. С. 37.

69

Бабёф Г. Сочинения. Т. 3. С. 41.

70

Там же. С. 47.

71

Там же. С. 42.

72

Там же. С. 42–44.

73

Там же. С.47.

74

Там же. С. 50.

75

Там же. С. 66–70.

76

Там же. С. 88.

77

Там же. С. 96–100.

78

РГАСПИ. Ф. 223. Оп. 2. Д. 546. Оригинал: «Citoyen Rédacteur, je te prie d’inserer dans un des tes prochains numéros la question suivante. Lorsqu’un jacobin tremblant crie: vite au secours de la patrie!.. n’est il pas comme un assassin, qui dans leffroi qui suit le crime, en vain pour sauver sa victime appelleroit un médecin? P.D.»

79

Там же. Д. 544. Оригинал: «etouffer les cries séditieux des aboyeurs stipendiés, personaliser les intéressés aux factions sont sans contredit des ouvres glorieuses et utiles, mais pour le Biengeneral il faut convaincre tous les républicains de l’oligarchie comitiale, leur découvrir son berceau, son accroissement, ses maladies temporaires, sa convalescense et sa recurrection avec les remedes qu’en lui a donnes — il faut, sans oublier les personages, anticiper… vous est trop familier… il ne faut négliger aucun moyen de l’operer tout entier».

80

РГАСПИ. Ф. 223. Оп. 2. Д. 549.

81

К сожалению, идентифицировать этого человека не удалось. В списках генералов времен революции фамилии Суп или похожей на нее нет: См.: Six G. Dictionnaire biographique des généraux et des admiraux de la révolution et de l’Empire. Р., 1854. 2 vols. Возможно, женщина приняла за генерала военного с более низким званием или «Суп» — это прозвище.

82

РГАСПИ. Ф. 223. Оп. 1. Д. 260. Оригинал: «Je suis celle d’un pauvre san qulot qui est mon mari cès pourquoi les méchants sont comme la peste pour nous, ce qui nous donne lenvi de t’en dénoncer un qu’esr un véritable poil de la queux du tirant robert pierre, si on ne peut pas la coupé a for fait du maines tache dont d’en fair araché ce vilan poil la soupe, c’est com cа qui se nom, il est tailleur de son premiè metie il en a pris un autre ben meilleur qu’est celui despillou du gran coupe tete qui sest trouvé la sienne de mois le tremidore…»

83

Там же. «…je crois ben quelle ne tarderoit pas a conjedie ce croquan et a le gourmer rudement…» Полный текст письма см.: Чепурина М. Ю. Термидорианец Камилл Бабёф и его читатели // ФЕ. 2010. С. 260–264.

84

Бабёф Г. Сочинения. Т. 3. С. 126–127.

85

Там же. С. 148.

86

Бабёф Г. Сочинения. Т. 3. С. 43–46.

87

Там же. С. 113.

88

Там же. С. 66–70.

89

РГАСПИ. Ф. 223. Оп. 1. Д. 263; См.: Бабёф Г. Сочинения. Т. 3. С. 535.

90

РГАСПИ. Ф. 223. Оп. 1. Д. 548.

91

Там же.

92

Там же. Оригинал: «mon jcapacité m’avait obligé a rester taisant, mais anardi par l’invitassion que tu fais a tous les survullians du droit du peuple, je m’asarde a te faire passer la presante, qui contient certains faits que j’ai vue de mes propres yeux, et quy n’est point ainsi dyre que la prefasse des vérités que j’ai a te dyre, pour que tu puisse prandre la substance des ydées que je te communiquerai périodiquement, et au faire tel usage que tu croiras convenable».

93

РГАСПИ. Ф. 223. Оп. 1. Д. 548. Оригинал: «…ses grans ericuf qui se disent etre persécutés ne sont dautres personnes que les appotres du dernier tirand qui voyant la chute inevitable criait toujours que lon voullait l’asassiner pour faire venir lanvi a quelquen de la faire et per la separner la honte de porter la tete sur lechafaut, les apôtres de ce dernier an felicitan la Convention pour la distruction de son sanblable crient aussi quil le faisait a la vexation, contre les patriotes…»

94

La majoritte des departemants n’a point santi ancore le bienfait de la revolution (du 10 ter) et je an connais dont les administrations ont refusé de metre axecution le decret quy met en liberté les cultivaeurs et ces memes commites créent déjà que l’aristocratie les vexe et veut operer une contrrevolution…

95

РГАСПИ. Ф. 223. Оп. 2. Д. 540.

96

Journal de la liberté de la presse. № 19. Р. 6–8 // Journal de la liberté de la presse par G. Babeuf. An II-an III. Reimprimé d’apres l’exemplaire de la bibliothèque nationale. P.; Milan, 1966.

97

РГАСПИ. Ф. 223. Оп. 2. Д. 542. Оригинал: «Je te fais passer quelque lignes… pour le sisteme atroce que met en Pratique la Société jacobite. je te prie l’imprimer et t’en cede la propriété».

98

Journal de la liberté de la presse. № 24. Р. 5–8.

99

См., например: Чудинов А. В. Французская революция: история и мифы. М., 2007. С. 226–228.

100

Journal de la liberté de la presse. № 21. Р. 6–7.

101

РГАСПИ. Ф. 223. Оп. 2. Д. 549.

102

Бабёф Г. Сочинения. Т. 3. С. 122.

103

РГАСПИ. Ф. 223. Оп. 2. Д. 550.

104

Черткова Г. С. Гракх Бабёф во время термидорианской реакции. С. 52.

105

Бабёф Г. Сочинения. Т. 3. С. 57–58.

106

Там же. С. 89–90.

107

Там же. С. 95.

108

Там же. С. 96–97.

109

Там же. С. 71–74. П. Ж. Одуэн — депутат Конвента, редактор газеты «Journal universel». После 9 термидора защищал позиции якобинцев, за что подвергался критике Бабёфа. Б. Барера обвиняли в связях с контрреволюцией и ставили ему на вид прежнее членство в клубе фельянов.

110

Оригинал: «N’at’on pas cherché à nourir l'invariable Bourdon d’Oise, l’honnete Duhem, l’attendrinant buchet et tant d’autres?». П. Ж. Дюэм и Луше — депутаты Конвента, отстаивавшие после Термидора принципы революционного правительства. Будущий предводитель правых термидорианцев Ф. Л. Бурдон также воспринимался как якобинец, поскольку открыл 11 термидора закрытый было Якобинский клуб.

111

РГАСПИ. Ф. 223. Оп. 2. Д. 545. Оригинал: «Méprisé ces pamphlétaires, ces rats politiques et literairs qui cherchent à ronger et dénaturer une réputation qu’ils ne pourront jamais atteindre et des emploits qu’ils ne gagneront jamais: persuades-toi qu’un représentent missionnaire qui pour toute recompense est accouilli à son retour par la calomnie est bien dédommagé, par les bénédictions des Departemens qui tout vû partir à regret; quelle moisson alors n’un dois-tu pas esperer?.. J’entends les Nimphes de la Loire elles te bénissent ô Carrier! (calomniateurs insignes, n’allez pas croire que c’est d’avoir peuple leurs demeures) Continue, Carrier, leur esprit rétréci ne sait pas ce que c’est que de gouverner en grand: jesuis-là pour te deffendre».

112

Journal de la liberté de la presse. № 16. Р. 7–8.

113

Бабёф Г. Сочинения. T. 3. C. 109.

114

РГАСПИ. Ф. 223. Оп. 2. Д. 547. Оригинал:

Ce fut dans tous les tems un principe certain

Que Dieu ne sauroit être à lui même contraire

Et malgré sa puissance il ne put jamais faire

Qu’un cercle soit quarré, ou qu’un mont souverain

Soit et plat et sublime et colline et campagne

Aujourd’hui quel prodige infernal ou divine

Voit-on rien de si bas que sertaine Montagne.

115

Бабёф Г. Сочинения. T. 3. C. 62.

116

Там же. С. 87.

117

Бабёф Г. Сочинения. Т. 3. С. 90.

118

Там же. С. 127.

119

Там же. С. 109.

120

Там же. С. 169.

121

Черткова Г. С. Гракх Бабёф во время термидорианской реакции. С. 59.

122

Aulard A. Paris pendant la réaction thermidorienne et sous le Directoire. T. 1. Р. 124.

123

Бачко Б. Как выйти из террора? Термидор и революция. С. 143–182.

124

Aulard A. Paris pendant la réaction thermidorienne et sous le Directoire. T. 1. Р. 262.

125

Бачко Б. Как выйти из террора? Термидор и революция. С. 203–231.

126

Бабеф Г. Сочинения. Т. 3. С. 184–195.

127

Там же. С. 188.

128

См., например: Чудинов А. В. Французская революция. История и мифы. С. 226–231.

129

Бабеф Г. Сочинения. Т. 3. С. 196–201.

130

Там же. С. 198.

131

Там же. С. 201–212.

132

Там же. С. 202.

133

Там же. С. 212–217.

134

Там же. С. 215.

135

Aulard A. Paris pendant la réaction thermidorienne et sous le Directoire. T. 1. Р. 256.

136

Ibid. Р. 271.

137

Бабеф Г. Сочинения. Т. 3. С. 218–291.

138

Чудинов А. В. Французская революция. История и мифы. С. 139–176.

139

Далин В. М. Комментарии к сочинениям Бабёфа. Т. 3. С. 547.

140

Бабёф Г. Сочинения. Т. 3. С. 226–227.

141

Там же. С. 289.

142

Там же. С. 288.

143

Черткова Г. С. Гракх Бабёф во время термидорианской реакции. С. 80–90.

144

Бабёф Г. Сочинения. Т. 3. С. 292.

145

Далин В. М. Бабёф в 1794–1795 гг. Факты и идеи. С. 14.

146

Бабёф Г. Сочинения. Т. 3. С. 293–294.

147

Там же. С. 296.

148

Там же. С. 314–315.

149

Там же. С. 313.

150

Там же. С. 358.

151

Там же. С. 369.

152

Aulard A. Paris pendant la réaction thermidorienne et sous le Directoire. T. 1. Р. 255.

153

Ibid. Р. 274.

154

Ibid. Р. 288.

155

Furet F., Richet D. La Révolution française. Р. 294.

156

Бабёф F. Сочинения. T. 3. C. 150.

157

Там же. С. 311.

158

Там же. С. 312.

159

Там же. С. 337.

160

Aulard A. «La société des Jacobins». T. VI. Р. 174.

161

Робеспьер M. Избранные произведения. Т 2. М., 1965. С. 333.

162

Там же. Т. 3. С. 209.

163

Бабёф Г. Сочинения. Т. 3. С. 295.

164

Там же. С. 353.

165

Там же. С. 312–313.

166

Там же. С. 367–371.

167

Там же. С. 311, 354, 358 и др.

168

Там же. С. 356.

169

Rose R. B. Gracchus Babeuf. The first revolutionary communist. Stanford, 1978. P. 181.

170

Ibid. P. 182.

171

Advielle VOL. Histoire de Gracchus Babeuf et de babouvisme. T. 1. P. 121–122.

172

РГАСПИ. Ф. 223. Оп. 4 Д. 9. Л. 5-15.

173

Gayvernon L. Discours de Gayvernon, député, prononcé à la séance des jacobins du 19 brumaire, an 3. P., 1795.

174

Procès de Jean-Baptiste Carrier, député par le departement de Cantal à la Convention Nationale & des membres du Comité Révolutionnaire de Nantes. Р., 1795.

175

«Vous qui faites tant de victimes, / Ennemis de Г égalité / Recevez le prix de vos crimes / Et nous aurons la liberté». Перевод: «Вы, которые учинили столько жертв / Враги равенства / Заплатите за ваши преступления / И мы обретем свободу».

176

Добролюбский К. П. Термидор. С. 116.

177

Aulard A. Paris pendant la réaction thermidorienne et sous le Directoire. T. 1. Р. 461.

178

Бабёф Г. Сочинения. T. 3. C. 328.

179

Там же. С. 545.

180

Rose R. B. Gracchus Babeuf. The first revolutionary communist. P. 181.

181

Бабёф Г. Сочинения. T. 3. C. 545.

182

Там же. С. 302.

183

Там же. С. 310.

184

Добролюбский К. П. Термидор. С. 116.

185

РГАСПИ. Ф. 223. Оп. 4. Д. 9. Л. 15.

186

Бабёф Г. Сочинения. Т. 3. С. 351.

187

Там же. С. 354–355.

188

Во французской литературе синоним невежды, круглого дурака, посмешища.

189

Бабёф Г. Сочинения. Т. 3. С. 198, 216, 332–333, 373.

190

Там же. С. 385–392.

191

Бабёф Г. Сочинения. Т. 3. С. 324.

192

Там же. С. 558.

193

Черткова Г. С. Гракх Бабёф во время термидорианской реакции. С. 63.

194

РГАСПИ. Ф. 223. Оп. 4. Д. 8. Л. 64.

195

Черткова Г. С. Гракх Бабёф во время термидорианской реакции. С. 63.

196

Там же. С. 64.

197

РГАСПИ. Ф. 223. Оп. 4. Д. 8. Л. 57.

198

Черткова Г. С. Гракх Бабёф во время термидорианской реакции. С. 64.

199

Бабёф Г. Сочинения. Т. 3. С. 184–305.

200

Черткова Г. С. Гракх Бабёф во время термидорианской реакции. С. 65.

201

Legrand R. Les prisons de Babeuf. Abbeville, 1977. Р. 8.

202

Бабёф Г. Сочинения. T. 3. C. 552.

203

Lanthenas F. Projet pour retirer une grande masse d'assignats. Р., 1795. Р. 13.

204

РГАСПИ. Ф. 223. Оп. 4. Д. 8. Л. 55, 59.

205

РГАСПИ Ф. 223. Оп. 4. Д. 9. Л. 17.

206

Там же. Л. 19.

207

Бабёф Г. Сочинения. Т. 3. С. 382.

208

Там же. С. 383.

209

Cobb R. Arrestation de Babeuf. AHRF. 1961. № 165. Р. 393.

210

РГАСПИ. Ф. 223. Оп. 4. Д. 8. Л. 60–61.

211

Там же. Л. 62–63.

212

Cobb R. Arrestation de Babeuf. AHRF. 1961. № 165. Р. 394.

213

Тарле E. B. Жерминаль и прериаль. Б. м., 1957. С. 133.

214

Ревуненков В. Г. Очерки по истории Великой Французской революции. Л., 1989. С. 451.

215

Aulard A. Paris pendant la réaction thermidorienne et sous le Directoire. T. l. P. 601.

216

Тарле Е. В. Жерминаль и прериаль. С. 141.

217

Там же. С. 42.

218

Aulard A. Paris pendant la réaction thermidorienne et sous le Directoire. T. l. P. 602.

219

Добролюбский К. П. Термидор. С. 184.

220

Ревуненков В. Г. Указ. соч. С. 455.

221

Тарле Е. В. Жерминаль и прериаль. С. 150, 156.

222

Там же. С. 173.

223

Тарле Е. В. Жерминаль и прериаль. С. 147–148.

224

Там же. С. 150.

225

Черткова Г. С. Гракх Бабёф во время термидорианской реакции. С. 119–122.

226

Далин В. М. Бабёф в 1794–1795 гг. Факты и идеи. С. 21.

227

Там же. С. 20.

228

Черткова Г. С. Гракх Бабёф во время термидорианской реакции. С. 123.

229

Далин В. М. Бабёф в 1794–1795 гг. Факты и идеи. С. 20.

230

Бабеф Г. Сочинения. Т. 3. С. 398.

231

Там же. С. 401–408.

232

Далин В. М. К истории «Манифеста плебеев». Бабёф в Аррасской тюрьме // История социалистических учений. Памяти академика В. П. Волгина. М., 1964. С. 480.

233

Черткова Г. С. Гракх Бабёф во время термидорианской реакции. С. 169–172.

234

Далин В. М. Бабёф в 1794–1795 гг. Факты и идеи. С. 23.

235

Черткова Г. С. Гракх Бабёф во время термидорианской реакции. С. 173.

236

Там же. С. 182–183.

237

Там же. С. 184.

238

Бабеф Г. Сочинения. Т. 3. С. 410.

239

Бабеф Г. Сочинения. Т. 3. С. 410.

240

Буонарроти Ф. Заговор во имя равенства. М., 1963. Т. 1. С. 131–132.

241

Черткова Г. С. Гракх Бабёф во время термидорианской реакции. С. 191.

242

Далин В. М. К истории «Манифеста плебеев». Бабёф в Аррасской тюрьме // История социалистических учений. Памяти академика В. П. Волгина. М., 1964. С. 477–478.

243

Подробнее см.: Бовыкин Д.Ю. 13 вандемьера: кто виноват? // ФЕ. 2006. С. 80–129.

244

Бабеф Г. Сочинения. Т. 3. С. 423–427.

245

Ревуненков В. Г. Указ. соч. С. 468.

246

Godechot G. La vie quotidienne sous la Directoire. P., 1977. Р. 80.

247

Ibid.

248

Бабёф Г. Сочинения. Т. 3. С. 520.

249

Там же.

250

Там же. С. 492.

251

Там же. С. 506.

252

Там же. С. 434, 467.

253

Там же. Т. 4. С. 74.

254

Там же. С. 64.

255

См., например: Там же. Т. 3. С. 437, 443; Т. 4. С. 141.

256

Генифе П. Политика революционного террора. 1789–1794. М., 2003. С. 61.

257

Бабёф Г. Сочинения. Т. 3. С. 430.

258

Бабёф Г. Сочинения. Т. 3. С. 497.

259

Там же. С. 498.

260

Там же. С. 494.

261

Там же. Т. 4. С. 104.

262

Там же. С. 62.

263

Там же. Т. 3. С. 507–509.

264

Там же. С. 510, 515.

265

Там же. С. 511.

266

Там же. С. 515–516.

267

Там же. С. 511.

268

Там же. С. 488.

269

Там же.

270

Бабёф Г. Сочинения. Т. 4. С. 170–171. «Ныне я чистосердечно признаю, что упрекаю себя в том, что некогда чернил и революционное правительство, и Робеспьера, и Сен-Жюста, и других. Я полагаю, что эти люди сами по себе стоили больше, чем все остальные революционеры вместе взятые, и что их диктаторское правление было дьявольски хорошо задумано».

271

Там же. С. 170.

272

Там же. С. 171–172.

273

Там же. С. 172.

274

Там же.

275

Там же. С. 171.

276

Далин В. М. Комментарии к сочинениям Бабёфа // Бабёф Г. Сочинения. Т. 4. С. 584–585.

277

РГАСПИ. Ф. 223. Оп. 4. Д.139. Л. 59–60.

278

Бабёф Г. Сочинения. Т. 4. С. 173–205.

279

Там же. Т 4. С. 42.

280

Там же. С. 82.

281

Там же. С. 94.

282

Там же. С. 120–125.

283

Там же. С. 123.

284

Далин В. М. Комментарии к сочинениям Бабёфа. С. 581.

285

Бабёф Г. Сочинения. Т. 4. С. 125–127.

286

Бабёф Г. Сочинения. Т. 4. С. 160–166.

287

Далин В.М. Комментарии к сочинениям Бабёфа. С. 583.

288

РГАСПИ. Ф. 223. Оп. 4. Д. 139. Л. 61.

289

Там же. Л. 41–44.

290

Там же. Л. 4–5. Оригинал: «La communauté des biens est sans contredit le seul état qui puisse chasser du milieu de nous et les crimes et la misere. Mais que d’obstacles, que de difficultés pour son execution! N’importe, ne cesse de reclamer avec force l’Egalité et la démocratie. Quelque soit la force des préjugés, de l’egoisme, de la corruption, et de l’orgueil, la vérité est aussi une puissance dont l’effet quoique lent, est sur et inévitable».

291

Там же. Л. 20–21. Оригинал: «Tes N-os 37 et 39 ont été lus dans la reunion des amis de la republique. Tous ont applaudi avec force aux principes que tu y devellopes avec l’Energie et le courage d’un amant sincere de la liberté et de la pure démocratie. Un c-en proposa de s’aboner à ton journal…»

292

Там же. Л. 10–12.

293

Там же. Л. 68.

294

Бабёф Г. Сочинения. Т. 3. С. 501.

295

Там же.

296

Mathiez A. Le Directoire. P. 196–197.

297

РГАСПИ. Ф. 223. Оп. 4. Д. 139. Л. 35. Ориганал: «Je t’avais déjà écrit, cher citoyen, ma lettre ne partait pas parceque dans le même temps j’appris que tu n’étais plus libre… Je viens de recevoir ton № 38 et j’apprend que tu l’est encore!!! Je répond donc à la lettre que tu m’es fis l’amitie de m’ecrire le 26 frimaire… Je te remercie de ton attention, et ta confiance me flatte… ton entier dévouement à la Démocratie me fait sentir tout le prix de ta Correspondence que jaccepte avec plaisir: c’est dans cette idée que je vais entrer avec toi dans quelque details».

298

Там же. Д. 139. Оригинал: «Je suis le seul dans cette colonne qui reçoit ton journal; mais je le repend autant autant que je le puis; tout cequi m’environne, au moins, profite de tes travaux; ces nombreux amis de la liberté et de l’égalité, ces vertueux plebiens savoureux a long traits ta morale hardie et frapante a la fois; ils sentent aussi que moi toute la vérité de tes maximes…»

299

Там же. Оригинал: «mais mon ami, malgré que nous en soyons sincèrement pénétrés, nous sentons aussi que quelques articles sont d’une trop difficile et même inpossible execution… L’egalitê de fait ne peut avoir lieu; renonce a ces idées chimériques. Jamais le peuple français ne les adonterait…»

300

Там же. Л. 36. Оригинал: «le nombre des proprietaires plus ou moins riches surpassent des beaucoup ceux qui n’ont absolument rien; Donc tous ceux qui possèdent quelques biens, se trouverraient naturellement ennemi de cа sisteme dangereuse».

301

Там же. Оригинал: «tant qu’il existera des hommes il y aura les abbus; et ne t’imagine pas voir jamais un peuple de philosophe dans un Etat aussi vaste que la france».

302

РГАСПИ. Ф. 223. Оп. 4. Д. 139. Л. 36–37.

303

Собуль А. Секционеры и бабувисты, их социальный состав // ФЕ. 1960. С. 214–221.

304

РГАСПИ. Ф. 223. Оп. 4. Д. 139. Л. 38–39.

305

Там же. Л. 57–58. Оригинал: «…qui n’ont quitté leurs entreprises ’qu’a cause sasns doute de la mauvaise saison. Nous avons tout a craindre pour le printemps. Je vous le dirai davantage pae une autre».

306

Там же. Л. 63.

307

Там же. Л. 63–65.

308

РГАСПИ. Ф. 223. Оп. 4. Д. 139. Л. 37.

309

Там же. Л. 45.

310

Там же. Л. 46.

311

Там же. Л. 47.

312

Там же. Л. 42.

313

Там же. Л. 66–67.

314

Там же. Л. 15–16.

315

Там же. Л. 61.

316

Там же. Л. 57.

317

Там же. Л. 54–56.

318

Бабёф Г. Сочинения. Т. 3. С. 431.

319

Godechot J. La vie quotidienne sous la Directoire. Р. 80.

320

Бабёф Г. Сочинения. T. 4. С. 71.

321

Там же. С. 97.

322

Там же. С. 170.

323

Godechot J. La vie quotidienne sous la Directoire. Р. 80.

324

РГАСПИ. Ф. 223. Оп. 4. Д. 139. Л. 42.

325

Там же. Л. 38.

326

Там же. Л. 57.

327

Там же. Л. 46.

328

Там же. Л. 45.

329

Там же. Л. 54–56.

330

Там же. Л. 5.

331

Бабёф Г. Сочинения. Т. 4. С. 55.

332

Там же. С. 128.

333

Aulard A. Paris pendant la réaction thermidorienne et sous le Directoire. T. 3. P. 41.

334

Ibid. Р. 78.

335

Буонарроти Ф. Заговор во имя равенства. T. 1. С. 154.

336

Bruhat J. Gracchus Babeuf et les égaux, ou le premier parti communiste agissant. Р., 1978. Р. 101.

337

Кунов Г. Политические кофейни. Л., 1926. С. 53.

338

Mazauric С. Babeuf et la conspiration pour l'égalité. P., 1962. Р. 125.

339

Ibid.

340

Буонарроти Ф. Заговор во имя равенства. T. 1. С. 154.

341

Там же. С. 155–156.

342

Bruhat J. Gracchus Babeuf et les égaux, ou le premier parti communiste agissant. Р. 109.

343

Летчфорд С. Е. Клуб «Пантеон» и его место в оформлении бабувистской организации // Новая и новейшая история. Вып. 11. Саратов, 1986. С. 71.

344

Там же. С. 78–79.

345

Там же. С. 76; Бабёф Г. Сочинения. Т. 4. С. 83, 94–95.

346

Bruhat J. Gracchus Babeuf et les égaux, ou le premier parti communiste agissant. Р. 147–148.

347

Буонарроти Ф. Заговор во имя равенства. T. 1. С. 158–173.

348

Летчфорд С.Е. Клуб «Пантеон» и его место в оформлении бабувистской организации. С. 74.

349

Constant L. Félix Lepeletier de Saint-Fargeau et la Conjuration des Egaux // Etudes babouvistes. 2003. № 2. Р. 23–24.

350

Буонарроти Ф. Заговор во имя равенства. T. 1. С. 192.

351

Киясов С. Е. Бабувистская конспирация и демократические кафе Парижа // Новая и новейшая история. Вып. 12. Саратов, 1989. С. 151–162.

352

Aulard A. Paris pendant la réaction thermidorienne et sous le Directoire. T. 2. Р. 399.

353

Кунов Г. Политические кофейни. С. 47.

354

Aulard A. Paris pendant la réaction thermidorienne et sous le Directoire. T. 1. Р. 591.

355

Aulard A. Paris pendant la réaction thermidorienne et sous le Directoire. T. 2. Р. 398.

356

Ibid. Р. 492–493.

357

Ibid. Р. 477–631; Кунов Г. Политические кофейни. Л., 1926. С. 47–56.

358

Киясов С. Е. Бабувистская конспирация и демократические кафе Парижа // Новая и новейшая история. Вып. 12. Саратов, 1989. С. 157.

359

Aulard A. Paris pendant la réaction thermidorienne et sous le Directoire. T. 2. P. 509, 593, 626.

360

Ibid. P. 496, 529, 539, 637.

361

Serna P. Antonelle. Aristocrat révolutionnaire. 1747–1817. Р., 1997. Р. 311.

362

Буонарроти Ф. Заговор во имя равенства. Т. 2. С. 114–115.

363

Там же. Т. 1. С. 196, 213, 248.

364

Там же. С. 248.

365

Legrand P. Babeuf et ses compagnons de route. Р., 1981. Р. 330–331.

366

Le Directoire exécutif à la comission du Conseil du Cinq-Cents chargée de l'examen de l'affaire du représentant Drouet. P. 50–52.

367

Le Directoire exécutif à la comission du Conseil du Cinq-Cents chargée de Г examen de Г affaire du représentant Drouet. Р. 53.

368

Буонарроти Ф. Заговор во имя равенства. T. 1. С. 247–248; РГАСПИ. Ф. 223. Оп. 4. Д. 8. Л. 77.

369

Буонарроти Ф. Заговор во имя равенства. T. 1. С. 266, 272.

370

РГАСПИ. Ф. 223. Оп. 4. Д. 122. Л. 1.

371

Там же. Л. 3.

372

Там же.

373

Буонарроти Ф. Заговор во имя равенства. T. 1. С. 221–223.

374

Там же. С. 249.

375

Le Directoire exécutif à la comission du Conseil du Cinq-Cents chargée de l'examen de l'affaire du représentant Drouet. Р. 57–58.

376

Ibid. Р. 58.

377

Le Directoire exécutif à la comission du Conseil du Cinq-Cents chargée de Г examen de Г affaire du représentant Drouet. Р. 59.

378

Буонарроти Ф. Заговор во имя равенства. Т. 2. С. 133–139.

379

Там же. T. 1. С. 196.

380

Там же. Т. 2. С. 139–152.

381

Там же. С. 245–254.

382

Там же. С. 279–281.

383

Там же. С. 417.

384

Там же. С. 210–226.

385

Там же. С. 111–113.

386

Там же. С. 153–157.

387

Там же. С. 291–296.

388

Там же. С. 255–256.

389

Там же. С. 177–186.

390

Copie des pièces saisies dans le local que Babœuf occupoit lors de son arrestation. P., 1796–1797. VOL. 1. Р. 118–121.

391

Ibid. Р. 54.

392

Бабёф Г. Сочинения. T. 4. C. 220–231.

393

Там же. С. 232.

394

Там же. С. 235.

395

Там же. С. 232, 235.

396

Там же. С. 231–236, 254, 256, 260.

397

Там же. С. 228–229.

398

Буонарроти Ф. Заговор во имя равенства. Т. 2. С. 169–170.

399

Бабёф Г. Сочинения. Т 4. С. 258.

400

Буонарроти Ф. Заговор по имя равенства. Т. 2. С. 275–276.

401

Copie des pièces saisies dans le local que Babœuf occupoit lors de son arrestation. VOL. 1. Р. 18.

402

Ibid. Р. 57.

403

Ibid. Р. 56.

404

Copie des pièces saisies dans le local que Babœuf occupoit lors de son arrestation. VOL. 1. P. 92–93.

405

Ibid. P. 136–137.

406

Ibid. P. 91.

407

Ibid. P. 240.

408

Ibid. P. 275, 279.

409

Schiappa J.-M. Gracchus Babeuf avec les égaux. P., 1991. P. 132–133; Bruhat J. Op. cit. P. 158–159.

410

Copie des pièces saisies dans le local que Babœuf occupoit lors de son arrestation. VOL. 2. P. 274.

411

Copie des pièces saisies dans le local que Babœuf occupoit lors de son arrestation. VOL. 2. Р. 279.

412

Ibid. VOL. 1. Р. 298, 117, 120.

413

Бабёф Г. Сочинения. T. 4. C. 270–291.

414

Там же. C. 270–271.

415

Буонарроти Ф. Заговор во имя равенства. Т. 2. С. 126.

416

Бабёф Г. Сочинения. Т. 4. С. 274.

417

Там же. С. 274–275.

418

Там же. С. 276.

419

Там же. С. 283–284.

420

Там же. С. 285.

421

Там же. С. 280.

422

Там же. С. 283–284.

423

Там же. С. 284–286.

424

Там же. С. 286.

425

Буонарроти Ф. Заговор во имя равенства. T. 1. С. 262.

426

Бабёф Г. Сочинения. Т. 4. С. 286–287.

427

Copie des pièces saisies dans le local que Babœuf occupoit lors de son arrestation. VOL. 2. Р. 164.

428

Ibid. P. 150–176.

429

Ibid. P. 144–149.

430

Copie des pièces saisies dans le local que Babœuf occupoit lors de son arrestation. VOL. 2. Р. 132–139.

431

Ibid. Р. 70.

432

Ibid. Р. 113–130.

433

Ibid. Р. 105–109.

434

РГАСПИ. Ф. 223. Оп. 4. Д. 171.

435

Copie des pièces saisies dans le local que Babœuf occupoit lors de son arrestation. VOL. 2. P. 86–103.

436

Copie des pièces saisies dans le local que Babœuf occupoit lors de son arrestation. VOL. 2. P. 179–229.

437

Ibid. VOL. 1. P. 312–334.

438

Ibid. P. 300–309.

439

Ibid. P. 298.

440

Ibid. P. 286–296.

441

Ibid. P. 244–283.

442

Copie des pièces saisies dans le local que Babœuf occupoit lors de son arrestation. VOL. 1. Р. 271.

443

Буонарроти Ф. Заговор во имя равенства. T. 1. С. 272–274.

444

Copie des pièces saisies dans le local que Babœuf occupoit lors de son arrestation. VOL. 1. P. 135–136.

445

Далин В. М. Комментарии к сочинениям Бабёфа / Бабёф Г. Сочинения. Т. 4. С. 590.

446

Rose R. B. Gracchus Babeuf: The First Revolutionary Communist. P. 257.

447

РГАСПИ. Ф. 223. Оп. 4. Д. 161. Л. 20–25.

448

Буонарроти Ф. Заговор во имя равенства. Т. 2. С. 43–44.

449

РГАСПИ. Ф. 223. Оп. 4. Д. 161. Л. 26. Оригинал: «je n’ai pas compris ce quelle vouloit me dire, par jacobins, patriots ou gouvernemet».

450

Le Directoire exécutif à la comission du Conseil du Cinq-Cents chargée de Г examen de Г affaire du représentant Drouet. Р. 58–59.

451

Copie des pièces saisies dans le local que Babœuf occupoit lors de son arrestation. VOL. 1. Р. 244–245.

452

Copie des pièces saisies dans le local que Babœuf occupoit lors de son arrestation. VOL. 2. P. 102.

453

Ibid. P. 106.

454

Ibid. VOL 1. P. 258, 264.

455

Ibid. VOL. 2. P. 223.

456

Ibid. P. 283.

457

Le directoire exécutif à la comission du Conseil du Cinq-Cents chargée de l'examen de l'affaire du représentant Drouet. P., 1796. P. 38–39.

458

Буонарроти Ф. Заговор во имя равенства. T. 1. С. 253.

459

Там же. С. 252.

460

Там же. С. 254–255.

461

Le Directoire exécutif à la comission du Conseil du Cinq-Cents chargée de Г examen de Г affaire du représentant Drouet. Р. 59–60.

462

Ibid. Р. 60.

463

Ibid. Р. 53.

464

Буонарроти Ф. Заговор во имя равенства. T. 1. С. 252–261.

465

Messages du Directoire exécutif et pièces envoyées par lui au Conseil du Cinq- Cents, relativement au représentant du peuple Drouet. Р., 1796. Р. 10, 17–22.

466

Drouet J. B. Drouet à citoyen Carnot, président du Directoire exécutif. Р., 1796. Р. 1–7.

467

Messages du Directoire exécutif et pièces envoyées par lui au Conseil du Cinq-Cents, relativement au représentant du peuple Drouet. Р. 7.

468

Copie des pièces saisies dans le local que Babœuf occupoit lors de son arrestation. VOL. 1. Р. 153.

469

Ibid. Р. 206–207.

470

Messages du Directoire exécutif et pièces envoyées par lui au Conseil du Cinq-Cents, relativement au représentant du peuple Drouet. P. 50; Le Directoire exécutif à la comission du Conseil du Cinq-Cents chargée de l'examen de l'affaire du représentant Drouet. P. 6–7; Pièces relatives l'affaire du représentant du peuple Drouet, adressées par le directoire exécutif. P, 1796. P. 15.

471

Drouet J. B. Dicours du représentant du peuple Drouet, prononcé par lui au Conseil des Anciens, dans la séance du 7 messidor pour répondre au lieu à l'examen de sa condiut, prononcé par le Conseil de Cinq-Cents. P, 1796. P. 1–8.

472

Bruhat J. Op. cit. C. 169.

473

Copie des pièces saisies dans le local que Babœuf occupoit lors de son arrestation. VOL. 1. P. 70–72.

474

Ibid. P. 154.

475

Ibid. P. 216–219.

476

Ibid. P. 217.

477

Ibid. P. 241.

478

Ibid.

479

Schiappa J.-M. Gracchus Babeuf avec les égaux. P. 138.

480

Ibid. P. 140.

481

Copie des pièces saisies dans le local que Babœuf occupoit lors de son arrestation. VOL 2. P. 51.

482

Schiappa J. M. Aspects de l'implantation de la conjuration babouviste. L'exemple de la Picardie // Les amis de Gracchus Babeuf. Bulletin de l'association. 1996. № 6. P. 5–7.

483

Bernet J. Un babouviste compiénios? Le notaire Jean-Baptiste Sivé // Les amis de Gracchus Babeuf. Bulletin de l'association. 1997. № 7. P. 5–9.

484

Schiappa J.-M. Gracchus Babeuf avec les égaux. P. 140–141.

485

Le Directoire exécutif à la comission du Conseil du Cinq-Cents chargée de l'examen de l'affaire du représentant Drouet. P, 1796. P. 16–23.

486

Ibid. P. 24–29.

487

Pièces relatives l'affaire du représentant du peuple Drouet, adressées par le Directoire exécutif. P., 1796. P. 2–3, 8, 22.

488

Ibid. P. 39, 43, 46, 48.

489

Schiappa J.-M. Gracchus Babeuf avec les égaux. P. 141.

490

Constant L. Félix Lepeletier de Saint-Fargeau et la Conjuration des Egaux // Etudes babouvistes. 2003. № 2. P. 28.

491

Schiappa J.-M. Gracchus Babeuf avec les égaux. P. 141.

492

Copie des pièces saisies dans le local que Babœuf occupoit lors de son arrestation. VOL. 2. P. 102.

493

Schiappa J.-M. Gracchus Babeuf avec les égaux. P. 142, 138.

494

Copie des pièces saisies dans le local que Babœuf occupoit lors de son arrestation. VOL. 1. P. 154.

495

Бабёф Г. Сочинения Т. 4. С. 278.

496

Schiappa J.-M. Gracchus Babeuf avec les égaux. Р. 103, 143; Iafelice A. Sur le babouvisme méridional // Les amis de Gracchus Babeuf. Bulletin de l'association. 1996. № 6. Р. 10–11.

497

Schiappa J.-M. Gracchus Babeuf avec les égaux. Р. 143.

498

Iafelice A. Sur le babouvisme méridional // Les amis de Gracchus Babeuf. Bulletin de l'association. 1996. № 6. Р. 10–11.

499

Constant L. Félix Lepeletier de Saint-Fargeau et la Conjuration des Egaux // Etudes babouvistes. 2003. № 2. Р. 27–28.

500

Schiappa J.-M. Gracchus Babeuf avec les égaux. P. 144.

501

Ibid. P. 145.

502

Ibid. P. 134.

503

РГАСПИ. Ф. 223. Оп. 4. Д. 162. Л. 82. Оригинал: «il a répondu que ce projet n’étoit pas si bête car s’il avoit été découvert quatre heures plus tard on n’auroit pas pu empecher son execution».

504

Там же.

505

Буонарроти Ф. Заговор во имя равенства. М., 1963. T. 1. С. 266–270.

506

Там же. С. 272–275.

507

РГАСПИ. Ф. 223. Оп. 4. Д. 8. Л. 74.

508

Messages du Directoire exécutif et pièces envoyées par lui au Conseil du Cinq-Cents, relativement au représentant du peuple Drouet. Р. 2.

509

Ibid. Р. 35–37.

510

Copie des pièces saisies dans le local que Babœuf occupoit lors de son arrestation. VOL. 2. P. 275–279.

511

Ibid. VOL. 1. P. 55–59.

512

Ibid. P. 14–15.

513

Extrait du procès-verbal des séances du Conseil des Anciens du 29 floréal, an 4. P., 1796. P. 31.

514

Copie des pièces saisies dans le local que Babœuf occupoit lors de son arrestation. VOL. 1. P. 238.

515

Ibid. P. 17.

516

Ibid. P. 238, 149.

517

Ibid. P. 14–20.

518

Ibid. P. 67.

519

Ibid. P. 148–151.

520

Ibid. P. 241.

521

Ibid.

522

Ibid. P. 67–68.

523

Ibid. P. 87.

524

Ibid. P. 139.

525

Ibid. P. 68.

526

Ibid. P. 240.

527

Ibid. P. 241.

528

Ibid. P. 115.

529

Ibid. P 241.

530

Ibid.

531

Ibid. P. 238.

532

Copie des pièces saisies dans le local que Babœuf occupoit lors de son arrestation. VOL. P. 88.

533

Ibid.

534

Le Directoire exécutif à la comission du Conseil du Cinq-Cents chargée de l'examen de l'affaire du représentant Drouet. P. 73.

535

Copie des pièces saisies dans le local que Babœuf occupoit lors de son arrestation. VOL. 1. P. 38–39.

536

Ibid. P. 70–75.

537

Legrand P. Babeuf et ses compagnons de route. P. 337.

538

Aulard A. Paris pendant la réaction thermidorienne et sous le Directoire. T. 3. P. 95.

539

Ibid. P. 103.

540

Aulard A. Paris pendant la réaction thermidorienne et sous le Directoire. T. 3. P. 108.

541

Ibid. P. 116.

542

Ibid. P. 124.

543

Ibid. P. 119, 121, 124.

544

Ibid. P. 111.

545

Ibid. P. 113.

546

Ibid. P. 114.

547

Ibid. P. 126.

548

Ibid. P. 132.

549

Ibid.

550

Copie des pièces saisies dans le local que Babœuf occupoit lors de son arrestation. VOL. 2. P 89, 98.

551

Aulard A. Paris pendant la réaction thermidorienne et sous le Directoire. T. 3. P. 162–163.

552

Aulard A. Paris pendant la réaction thermidorienne et sous le Directoire. T. 3. P. 165.

553

Ibid. Р. 174.

554

В эпоху Термидора и Директории «анархистами» как правило называли сторонников якобинизма и революционного правительства II года. См.: Бовыкин Д. Ю. Революция окончена? Итоги Термидора. М., 2005. С. 123.

555

Aulard A. Paris pendant la réaction thermidorienne et sous le Directoire. T. 3. Р. 176–177.

556

Оригинал: «Ma main tremble en vous faisant le récit des atrocités qui vont de connaitre. Faites vos efforts pour êmpecher les terroristes, ou jacobinistes d’executer les complots».

557

РГАСПИ. Ф. 223. Оп. 4. Д. 8. Л. 69–71; Ф. 223. Оп. 4. Д. 160. Л. 41 (копия).

558

Там же. Д. 160. Л. 34–36.

559

Messages du Directoire exécutif et pièces envoyées par lui au Conseil du Cinq-Cents, relativement au représentant du peuple Drouet. Р., 1796. Р. 64–65.

560

РГАСПИ. Ф. 223. Оп. 4. Д. 160. Л. 83–84.

561

Там же. Д. 162. Л. 21–22.

562

Там же. Л. 18–20.

563

Там же. Д. 8. Л. 2–5.

564

Там же. Д. 160. Л. 81–82.

565

Le Directoire exécutif à la comission du Conseil du Cinq-Cents chargée de l'examen de l'affaire du représentant Drouet. Р. 65.

566

Copie des pièces saisies dans le local que Babœuf occupoit lors de son arrestation. VOL. 1. Р. 208–209.

567

Schiappa J.-M. Gracchus Babeuf avec les égaux. P. 158–160.

568

Réimpression de l'ancien Moniteur depuis la reunion des Etats-Généraux jusqu'au Consulat. T. 28. P., 1843. P. 266.

569

Kuscinski A. Dictionnaire des conventionelles. P, 1916. P. 126.

570

Réimpression de l'ancien Moniteur depuis la reunion des Etats-Généraux jusqu'au Consulat. T. 28. P. 271.

571

Ibid.

572

Meyer FJ. L. Fragments sur Paris. Hambourg, 1798. T. 1. P. 275–277.

573

Ibid. P. 274.

574

Aulard A. Paris pendant la réaction thermidorienne et sous le Directoire. T. 3. P. 178–179.

575

Ibid. Р. 181.

576

Ibid.

577

РГАСПИ. Ф. 223. Оп. 4. Д. 8. Л. 46–47. Оригинал: «Ma petite armée a bivouaqué toute la nuit derniere. J’ai fait des patrouilles pour le soutien du gouvernement. Les ouvriers du faubourg Antoine sont dans les meilleurs principes, et els ne remuèrent pas. Même faubourg l’arrestation des catilinas modernes a fait grande sensation».

578

Aulard A. Paris pendant la réaction thermidorienne et sous le Directoire. T. 3. Р. 182.

579

Ibid. Р. 183.

580

Ibid. P. 184.

581

Ibid. P. 185.

582

Ibid. P. 185–186.

583

Ibid. P. 186.

584

Ibid. P. 189.

585

Ibid. P. 190.

586

Ibid. P. 192.

587

Ibid. P. 194, 196.

588

Ibid. P. 200–220.

589

Aulard A. Paris pendant la réaction thermidorienne et sous le Directoire. T. 3. Р. 202, 211, 224.

590

Ibid. Р. 245.

591

Ibid. Р. 217.

592

Ibid. Р. 209.

593

Ibid. Р. 252–253.

594

Ibid. Р. 199, 211.

595

Ibid. Р. 205.

596

Ibid. Р. 257.

597

РГАСПИ. Ф. 223. Оп. 4. Д. 160. Л. 1–2.

598

Там же. Д. 159. Л. 2.

599

Там же. Д. 160. Л. 53–56.

600

Там же. Л. 57–60.

601

Фуко М. История безумия в классическую эпоху. СПб., 1997. С. 353–354.

602

РГАСПИ. Ф. 223. Оп. 4. Д. 8. Л. 48–49.

603

Там же. Д. 161. Л. 15–17.

604

Там же. Д. 162. Л. 29–30.

605

Там же. Л. 25–26.

606

Там же. Д. 8. Док. 21.

607

Фуко М. История безумия в классическую эпоху. С. 355–356.

608

РГАСПИ. Ф. 223. Оп. 4. Д. 160. Л. 86.

609

Там же. Д. 162. Л. 36-39

610

Там же. Д. 161. Л. 28–29.

611

РГАСПИ. Ф. 223. Оп. 4. Д. 162. Л. 32–33.

612

Там же. Д. 159. Л. 4–6.

613

Там же. Д. 161. Л. 36–37.

614

Legrand R. Babeuf et ses compagnons de route. Р. 341–344.

615

РГАСПИ. Ф. 223. Оп. 4. Д. 158. Л. 22–23.

616

Там же. Д. 158.

617

Там же. Д. 161. Л. 67.

618

Там же. Л. 54–55.

619

Там же. Л. 96–97.

620

Установить личность этого человека затруднительно. В словаре генералов и адмиралов времен Революции и Империи фамилия Garein не фигурирует. Зато там есть два генерала с похожей фамилией Guérin: Ж. Ж. Герен и Ф. Герен д’Этокиньи. В рассматриваемый период оба были временно не у дел, но, хотя и успели покомандовать первый — полубригадой, второй — бригадой, бригадными генералами были назначены позднее. См.: Six G. Dictionnaire biographique des généraux et amiraux français de la révolution et de l’empire. Р., 1934. T. 1. Р. 539.

621

РГАСПИ. Ф. 223. Оп. 4. Д. 8. Л. 50–51.

622

Там же. Д. 162. Л. 66–67.

623

Там же. Д. 161. Л. 105.

624

Там же. Л. 113.

625

Там же. Л. 124–125.

626

Там же. Л. 108–109.

627

Там же. Л. 118–121.

628

Там же. Д. 132. Л. 3. Оригинал: «la société chretiene se tient elle toujours et les chinois aussi».

629

Там же. Д. 8. Док. 18.

630

Aulard A. Paris pendant la réaction thermidorienne et sous le Directoire. T 3. Р. 221.

631

РГАСПИ. Ф. 223. Оп. 4. Д. 160. Л. 12–14.

632

Legrand P. Babeuf et ses compagnons de route. Р. 299.

633

Schiappa J. M. Gracchus Babeuf avec les égaux. Р. 197–198.

634

Rose R. B. Gracchus Babeuf: The First Revolutionary Communist. Р. 278.

635

Schiappa J. M. Gracchus Babeuf avec les égaux. Р. 196–197.

636

Буонарроти Ф. Заговор во имя равенства. Т. 2. С. 17.

637

Schiappa J. M. Gracchus Babeuf avec les égaux. Р. 149–150.

638

Ibid. P. 149.

639

Aulard A. Paris pendant la réaction thermidorienne et sous le Directoire. T. 3. P. 214.

640

Rose R. B. Gracchus Babeuf: The First Revolutionary Communist. P. 277.

641

Ibid.

642

Aulard A. Paris pendant la réaction thermidorienne et sous le Directoire. T. 3. P. 239.

643

Schiappa J. M. Gracchus Babeuf avec les égaux. P. 151.

644

Schiappa J. M. Gracchus Babeuf avec les égaux. P. 198.

645

Aulard A. Paris pendant la réaction thermidorienne et sous le Directoire. T. 3. P 418.

646

Jugement rendu par le conseil militaire séant au Temple. P., 1796. P. 1–4.

647

Javogues G. L’affaire du camp de Grenelle // AHRF. 1925. № 1. P. 29.

648

Собулъ А. Секционеры и бабувисты, их социальный состав // ФЕ. 1960. С. 225.

649

Там же. С. 211.

650

Schiappa J. M. Babeuf pour le bonheur commun. Р., 2015. Р. 159–170.

651

Бабёф Г. Сочинения. T. 4. C. 294.

652

Там же.

653

Бабёф Г. Сочинения. Т. 4. С. 295.

654

Там же.

655

Там же. С. 296.

656

Sema Р. Antonelle. Aristocrat révolutionnaire. P., 1997. Р. 315–317.

657

Ibid. Р. 300.

658

Le Directoire exécutif à la Comission du Conseil du Cinq-Cents chargée de Lexamen de l'affaire du représentant Drouet. Р. 32–35.

659

РГАСПИ. Ф. 223. Оп. 4. Д. 160. Л. 23–24. Оригинал: «votre arrestation n’a pas eu l’effet que l’on attendoit… les affiches, les proclamations n’a pas eu l’effet».

660

Там же. Д. 159. Л. 14–15.

661

Там же. Д. 133. Л. 7–8. Оригинал: «le gouvernement invita-t-il toujours forts maisonges, forts calomnies pour nous noircir? à quoi en est l’esprit public? les patriots, sont-ils caches dans leurs cavos?».

662

Бабёф Г. Сочинения. Т. 4. С. 298.

663

Там же.

664

Там же. С. 298.

665

Там же.

666

Там же.

667

Буонарроти Ф. Заговор во имя равенства. Т. 2. С. 17.

668

Например: Advielle VOL. Histoire de Gracchus Babeuf et du babouvisme. T. 1. Р. 249–337; Далин B. M. Вандомский процесс // ФЕ. 1978. M., 1980. С. 187–198; Bruhat J. Gracchus Babeuf et les égaux, ou le premier parti communiste. Р. 193–218; Schaippa J.-M. Gracchus Babeuf avec les égaux. Р. 217–229 и t. д.

669

Минье О. История Французской революции. СПб., 1906. С. 299.

670

Тьер А. История Французской революции. СПб.; М., 1878. Т. 4. С. 149.

671

Там же.

672

Буонарроти Ф. Заговор в имя равенства: В 2 т. М., 1963.

673

Герцен А. И. Былое и думы // Сочинения. М., 1986. Т. 2. С. 308–310.

674

Там же. С. 311.

675

Герцен А. И. К старому товарищу // Сочинения. Т. 2. С. 533.

676

Герцен А. И. Былое и думы // Сочинения. Т. 2. С. 310.

677

Программа государственного социализма Г. Бабёфа. В кратком изложении Герцена. М., 1919.

678

Достоевский Ф. М. Статьи, очерки, корреспонденции из журнала «Гражданин». 1873–1878 // Полн. собр. соч. Т. 21. С. 235.

679

Fleury E. Biographie de Babeuf. Études révolutionnaires. Laon., 1849.

680

Pages choisies de Babeuf. Р., 1935. Р. 16.

681

Coët Е. Babeuf à Roye. Péronne, 1865. Р. 24.

682

Ibid. Р. 24.

683

Далин В. М. Гракх Бабёф накануне и во время Великой Французской революции (1785–1794). М., 1963. С. 12.

684

Beauvillé VOL. Histoire de Montdider. VOL 2. P., 1875. P. 136–142, 474–480.

685

Patoux A. Le faux de Graccus Babeuf. Saint-Quentin, 1913. P. 3–4, 34–36, 59–66.

686

Advielle VOL. Histoire de Gracchus Babeuf et du babouvisme. P., 1990. P. 190.

687

Pages choisies de Babeuf. P. 326–327.

688

Advielle VOL. Histoire de Gracchus Babeuf et du babouvisme. P. IX.

689

Ibid. P. XI.

690

Ibid. Р. 10, 53.

691

Ibid. Р. 211.

692

Ibid. Р. 231–241.

693

Ibid. Р. 360.

694

Ibid. Р. 361.

695

Ibid. Р. 398.

696

Тэн И. Происхождение современной Франции. М., 1907. Т. 4. С. 234.

697

Espinas A. La philosophie sociale du XVIIIe siècle et la Révolution. Р., 1898. Р. 210.

698

Ibid. Р. 195–196.

699

Ibid. Р. 307.

700

Espinas A. La philosophie sociale du XVIIIe siècle et la Révolution. Р., 1898. Р. 248.

701

Ibid. Р. 245.

702

Ibid. Р. 366.

703

Espinas A. La philosophie sociale du XVIIIe siècle et la Révolution. Р. 197–199, 210.

704

Олар A. Политическая история французской революции. М., 1938. С. 764.

705

Летчфорд С. Е. «Движение равных» в русской и советской исторической науке // Историографический сборник. Вып. 15. Саратов, 1991. С. 5.

706

Тарле Е. В. «Дело Бабёфа» // Очерки и характеристики из истории европейского рабочего движения. СПб., 1903. С. 170–177.

707

Там же. С. 183.

708

Там же. С. 195.

709

Тарле Е. В. «Дело Бабёфа». С. 194.

710

Deville G. Thermidor et Directoire. Р., 1904; он же. Notes inédites de Babeuf sur lui-même // La révolution française. 1905. VOL. XLIX. Р. 37–44.

711

Жбанков Л. История «Заговора равных». Изложено по Девиллю Л. Жбанковым. М., 1905.

712

Babeuf G. La doctrine des égaux. Extraits des oeuvres complétés publiés par A. Thomas. Р., 1906.

713

Тома A. Бабэф. «Учение Равных». СПб., 1907; Бабэф. Учение равных. СПб., б. г.

714

Тель. Кай Гракх Бабёф — идеолог равных. М., 1907. С. 22.

715

Там же. С. 28.

716

Там же.

717

Русанов Н. С. Влияние западно-европейского социализма на русский // Минувшие годы. 1908. № 5–6. С. 6–7.

718

Там же. С. 9.

719

Там же. С. 12.

720

Гордон Л. В. Кропоткин в российской рецепции Великой Французской революции. URL: http://larevolution.ru/Copy/Gordon.html

721

Кропоткин П. А. Великая французская революция. 1789–1793. М., 1979. С. 381.

722

Robiquet Р. Buonarroti et la secte des Egaux. Р., 1910. Р. 53.

723

Bax E. B. The last episode of the french revolution. Boston, 1911. P. 246–261.

724

Sender G. Le babouvisme apres Babeuf. P., 1912. P. 335.

725

Javogues G. L’affaire du camp de Grenelle // AHRF. 1925. № 1. P. 23–32.

726

Lévi-Strauss C. Gracchus Babeuf et le communisme. P., 1926.

727

Bessand-Massenet P. Babeuf et le Parti communiste en 1796. P., 1926. P 117.

728

Ibid. P. 42–43.

729

Ibid. P. 45.

730

Ibid. P. 42.

731

Pages choisies de Babeuf. P. 31–32.

732

Буонарроти Ф. Гракх Бабёф и заговор равных. М.; Пг., 1923. С. 15–16.

733

Волгин В. П. Идейное наследие бабувизма // Вести коммунистической академии. М., 1922. № 1. С. 67–84.

734

Волгин В. П. Идейное наследие бабувизма // Очерки по истории социализма. М.; Л., 1935.

735

Там же. С. 213.

736

Там же. С. 223, 229.

737

Там же. С. 228.

738

Волгин В. П. От Бабёфа к Марксу // Очерки по истории социализма. С. 393–407.

739

Волгин В. П. Движение «равных» и их социальные идеи // Буонарроти Ф. Заговор во имя равенства, именуемый заговором Бабёфа. М.; Л., 1948. С. 5–49.

740

Иоаннисян А. Р. Рецензия на книгу Далина В. М. «Гракх Бабёф накануне и во время Великой Французской революции» // ВИ. 1965. № 1. С. 158.

741

Щеголев П. П. Заговор Бабёфа. Л., 1927. С. 65.

742

Там же. С. 92.

743

Там же. С. 144.

744

Щеголев П. П. Заговор Бабёфа. Л., 1927. С. 162.

745

Щеголев П. П. Гракх-Бабёф. М., 1933. С. 40–51.

746

Там же. С. 107.

747

Там же. С. 91, 152.

748

Там же. С. 122–131.

749

Щеголев П. П. Филипп Буонарроти и его книга «Заговор равных» // Учен. зап. Ленингр. ун-та. 1940. № 52. Сер. история. Вып. 6. С. 230–263.

750

Пригожин А. Г. Гракх Бабёф — провозвестник диктатуры трудящихся. М., 1925. С. 163.

751

Там же. С. 169.

752

Там же. С. 166.

753

Там же. С. 38.

754

Там же. С. 167.

755

Там же. С. 64.

756

Моносов С. Рецензия на книгу А.Г Пригожина «Гракх Бабёф — провозвестник диктатуры трудящихся» // Под знаменем марксизма. 1925. № 10–11. С. 267–268.

757

Моносов С. Рецензия на книгу А. Г. Пригожина. С. 268.

758

Там же. С. 269.

759

Летчфорд С. Е. «Движение равных» в русской и советской исторической науке // Историографический сборник. Вып. 15. Саратов, 1991. С. 11.

760

Займель В. Гракх Бабёф — борец за диктатуру трудящихся. М.; Л., 1928. С. 66.

761

Там же. С. 34, 79.

762

Там же. С. 74.

763

Там же. С. 75.

764

Там же. С. 80.

765

Mathiez A. La réaction thermidorienne. P., 1929. Р. 96.

766

Mathiez A. La Directoire du 11 brumaire an IV au 18 fructidor an VOL. Р., 1934. Р. 164.

767

Mathiez A. Une lettre de Babeuf // AHRF. 1925. Р. 488.

768

Васютинский A. Новые документы по истории заговора «равных» // Борьба классов. 1934. № 10. С. 88–91.

769

Walter G. Babeuf et la conjuration des égaux. Р., 1937. Р. 37–38.

770

Ibid. Р. 98.

771

Ibid. Р. 128–135.

772

Ibid. Р. 141–144.

773

Walter G. Babeuf et la conjuration des égaux. Р. 159.

774

Ibid. Р. 256–257.

775

Далин В. М. Гракх Бабёф накануне и во время Великой Французской революции (1785–1794). С. 26–28.

776

1 Pages choisies de Babeuf. Р. 329.

777

Walter G. Babeuf et la conjuration des égaux. Р. 13.

778

Ibid. Р. 119.

779

Montgrenier R. Gracchus Babeuf. Р., 1937.

780

Haenisch W. La vie et les luttes de Philippe Buonarroti. Р., 1938.

781

Домманже M. Бабёф и заговор равных. Л., 1925.

782

Dommanget M. Babeuf et la conjuration des égaux. Р., 1922. Р. 14.

783

Ibid. Р. 57–63.

784

Ibid. Р. 83–85.

785

Ibid. Р. 159.

786

Dommanget M. Sur Babeuf et la conjuration des égaux. Р. 152.

787

Dommanget M. Sur Babeuf et la conjuration des égaux. P. 163–164.

788

Ibid. P. 165.

789

Ibid. P. 140.

790

Pages choisies de Babeuf. P., 1935. P. 5–44.

791

Dommanget M. Silvain Maréchal, précuseur du calendrier révolutionnaire // International review for social hustory. 1938. Vol. III. P. 301–334.

792

Dommanget M. Silvain Maréchal et Babeuf. Le manifestes des Egaux // La revue internationale. 1946. № 8. P. 145–160.

793

Dommanget M. Felippe Bounarroti // Revue socialiste. 1947, avril. P. 444–448.

794

Калашникова В. Бабёф и «заговор равных» // Исторический журнал. 1939. № 8. С. 112.

795

Там же.

796

Лефевр Ж. «Разговор зашел о Бабёфе» // ФЕ. 1960. С. 14–19.

797

Lefebvre G. Le directoire. Р., 1946. Р. 34.

798

Lefebvre G. La France sous le Directoire. Р., 1984. Р. 206–208.

799

Ibid. Р. 208.

800

Galante Garrone A. Buonarroti e Babeuf. Torino, 1948; Galante Garrone A. Filippo Buonarroti e i rivoluzionari dell’Ottocento. Torino, 1951.

801

Saitta A. Filippo Buonarroti. Contributi alla Storia della sua vita e del suo pensiero, Edizioni di Storia e letteratura: 2 vol. Roma, 1950–51.

802

Dautry J. Georges Lefebvre et le babouvisme // AHRF. 1960. Р. 53–54.

803

Buonarroti F. Conspiration pour l’égalité dite de Babeuf. Р., 1957.

804

Dautry J. Georges Lefebvre et le babouvisme. Р. 49.

805

Lefebvre G. Le directoire. Р. 34.

806

Thomson D. The Babeuf plot. The making of a republican legend. London, 1947. Р. 35.

807

Ibid. Р. 65.

808

Lépine J. Gracchus Babeuf. Р., 1949.

809

Godechot J. Les travaux récents sur Babeuf // AHRF. 1960. Р. 381.

810

Буонарроти Ф. Заговор во имя равенства. Т. 1–2. М.; Л., 1948.

811

Babeuf G. Textes choisis. P., 1950. P. 7.

812

Деборин А. М. Социально-политическая доктрина Гракха Бабёфа // Из истории общественных движений и международных отношений. М., 1957. С. 224–243.

813

Далин В. М. «Агент связи» Бабёфа — Дидье-Журдейль // Из истории общественных движений и международных отношений. М., 1957. С. 244–257.

814

Далин В. М. Бабёф и Марат в 1789–1790 гг. // ВИ. 1956. № 8. С. 45–58.

815

Далин В. М. Бабёф и Марат в 1789–1790 гг. // Далин В. М. Из истории социальной мысли во Франции. М., 1984. С. 33–54.

816

Там же. С. 42.

817

Далин В. М. Робеспьер и Бабёф // НиНИ. 1958. № 6. С. 88–97. См. также: он же. Первый отзыв Бабёфа о Робеспьере // НиНИ. 1960. № 3. С. 120–121.

818

Далин В. М. Робеспьер и Бабёф // Далин В. М. Люди и идеи. М., 1970. С. 22–36.

819

Там же. С. 34.

820

Далин В. М. Бабёф весной 1793 г. // Из истории рабочего класса и революционного движения. М., 1958. С. 574–588.

821

Далин В. М. Новые документы об отношении Бабёфа к Дантону // ВИ. 1959. № 4. С. 156–160. См. также: он же. Неизвестная рукопись Бабёфа // ФЕ. М., 1958. 1959. С. 184–205.

822

Великовский С. Поэтическое наследие участников «заговора равных» Г. Бабёфа // Вопросы литературы. 1959. № 2. С. 197–208.

823

Фрумов С. А. Революционная программа воспитания (к 200-летию со дня рождения Бабёфа) // Советская педагогика. 1960. № 12. С. 79–91.

824

Неопубликованные письма Бабёфа // НиНИ. 1960. № 5.

825

Saitta А. Autour de lа conspiration de Babeuf // AHRF. 1960. № 4. P. 426–435.

826

Поршнев Б. Ф. Коллоквиум, посвященный изучению Бабёфа и бабувизма, Стокгольм, 21 авг. 1960 г. // ФЕ. 1960. С. 275–278.

827

Собуль А. Секционеры и бабувисты, их социальный состав // ФЕ. 1960. С. 211.

828

Сюрато Ж. Р. Бабувисты, «красная опасность» и пропаганда Директории (1796–1798) // ФЕ. 1960. С. 95–120.

829

Захер Я. М. Бабёф и «бешеные» // ФЕ. 1960. М., 1961. С. 48–71.

830

Гордон Л. С. К иконографии Бабёфа // Там же. С. 246–252.

831

Далин В. М. Начало политической деятельности Бабёфа // Там же. С. 20–47.

832

Далин В. М. Социальные идеи Бабёфа накануне революции // НиНИ. 1961. № 1. С. 52–71.

833

Berthe L. Une grande collection d’autographes. La correspondence de Ferdinand Dubois de Fosseux (1742–1817) // Le vieux Papier. 1960. № 192.

834

Correspondence de Babeuf avec l’Académie d’Arras. Р., 1961.

835

Berimbaut A. Deux autographes de Babeuf // AHRF. 1967. R 111–113; Bouloiseau M. Lettres da Babeuf à «l’Obseveur» de Flydel // AHRF. 1963. Р. 175–176; Bouis R. Une lettre d’Hésine à Emile Babeuf // AHRF. 1963. Р. 94–96; Bouis R. Documents relatifs aux condamnés de Vendôme // AHRF. 1963. Р. 90–94; Chartier M. Un abonné du «Tribun de peuple»: Etienne Groslevin // AHRF. 1961. Р. 394–396; Dautry J. Le bonheur commun pouvait-il être une formule vide? // AHRF. 1967. Р. 133–134; Dautry J. Fiévée et Babeuf // AHRF. 1964. Р. 99–100; Legrand R. Une lettre de Grisel // AHRF. 1963. Р. 75–76; Soboul A. Une lettre de Babeuf // AHRF. 1963. Р. 79–84 etc.

836

Legrand R. Babeuf, ses idées, sa vie en Picardie. Abbeville, 1961. Р. 39.

837

Ibid.

838

Mazauric C. Babeuf et la conjuration pour l’égalité. Р., 1962. Р. 74–75.

839

Далин В. М. Гракх Бабёф накануне и во время Великой Французской революции (1785–1794). С. 36.

840

Mazauric С. Babeuf et la conjuration pour l’égalité. Р. 142, 145.

841

Ibid. Р. 152–162.

842

Mazauric С. Babeuf et la conjuration pour l’égalité. Р. 135–142.

843

Furet F., Richet D. La révolution française. Р., 2003. Р. 349.

844

Буонарроти Ф. Заговор во имя равенства: В 2 т. М.; Л., 1963.

845

Далин В. М. Гракх Бабёф накануне и во время Великой Французской революции (1785–1794). С. 39–48.

846

Там же. С. 404, 414.

847

Там же. С. 62–107.

848

Там же. С. 336–338, 562–563.

849

Там же. С. 183.

850

Там же. С. 301.

851

Там же. С. 435.

852

Далин В. М. Гракх Бабёф накануне и во время Великой Французской революции (1785–1794). С. 449–456.

853

Там же. С. 478–479.

854

Собулъ А. Рец. на кн. Далина В. М. «Гракх Бабёф накануне и во время Великой Французской революции» // НиНИ. 1965. № 1. С. 131, 133.

855

Там же. С. 130.

856

Иоаннисян А. Р. Рецензия на книгу Далина В. М. «Гракх Бабёф накануне и во время Великой Французской революции» // ВИ. 1965. № 1.

857

Иоаннисян А. Р. Робер Франсуа Дебон // НиНИ. 1970. № 4. С. 36–41.

858

Dornmanget М. Sur Babeuf et la conjuration des égaux. Р. 22–59.

859

Ibid. P. 136–137.

860

Ibid. P. 64.

861

Ibid. P 207–213.

862

Ibid. P. 273–281.

863

Ibid. P. 304–322.

864

Ibid. P. 356–378.

865

Marcuse H. Thoughts on the defense of Graccus Babeuf // The defense of Graccus Babeuf before the high court of Vendôme. N.Y., 1972. P. 96–105.

866

Tierno Galvan E. Baboeuf y los igualez. Madrid, 1967. P. 48.

867

Journal de la liberté de la presse par G. Babeuf. P.; Milan, 1966.

868

Babeuf G. Le tribun du peuple. P, 1969.

869

Babeuf G. Le cri du peuple français contre ses oppresseurs. Milan, 1974.

870

Onnis Rosa P. Filipo Buonarroti e altri Studi. Roma: Edizione di Storia e litteratura, 1971.

871

Neri D. Babeuf. Ideología d’una rivoluzione mancata. Messina, 1973. P. 287–298.

872

Адо А. В. Рецензия на 1 том «Сочинений» Г. Бабёфа // ВИ. 1976. № 12.

873

Riviale Ph. La ballade du temps passé. Guerre et insurrection de Babeuf à la Commune. R, 1977.

874

Bruhat J. Gracchus Babeuf et les égaux, ou le premier parti communiste. R, 1978. P. 158.

875

Ibid. P. 137.

876

Ibid. Р. 160–161.

877

Rose R. B. Gracchus Babeuf. The first revolutionary communist. Stanford, 1978. Р. 158.

878

Legand Р. Babeuf et ses compagnons de route. Р., 1981.

879

См.: Черткова Г. С. Гракх Бабёф после 9 термидора (август 1794 — март 1795 г.) // ФЕ. 1971. М., 1973. С. 287–304; она же. Гракх Бабёф в аррасской тюрьме // ФЕ. 1977. М., 1979. С. 129–148.

880

Черткова Г. С. Гракх Бабёф во время термидорианской реакции. М., 1980. С. 29–37.

881

Там же. С. 45–47.

882

Там же. С. 48–49, 89–90.

883

Там же. С. 49, 111–121.

884

Там же. С. 145–147, 199.

885

Черткова Г. С. От Бабёфа к Буонарроти: движение во имя равенства или заговор равных? С. 265–266. См. также: Tchertkova G. De la place du Babouvisme dans l'histoire du mouvement révolutionnaire européen // Les Historiens russes et le Révolution française après le Communisme. P., 2003. Р. 155–158.

886

Tchertkova G. Jacobinisme et Babouvisme // Les Historiens russes et le Révolution française après le Communisme. Р. 159–164.

887

Ревуненков В. Г. Очерки по истории Великой Французской революции. Л., 1985. С. 440–442.

888

Там же. С. 442.

889

Левандовский А. П. Первый среди равных. М., 1986; он же. Потомок Микельанджело. М., 1991.

890

Летчфорд С. Е. Гракх Бабёф во главе движения равных. Автореф, дис…. канд. ист. наук. Саратов., 1987.

891

Летчфорд С. Е. Клуб Пантеона и его место в оформлении бабувистской организации // Новая и новейшая история. Межвузовский сборник. Саратов. 1986. С. 56–86; он же. У истоков движения «равных» // Актуальные проблемы исторической науки: Сб. ст. Рукопись предоставлена Саратовским ГУ. Деп. в ИНИОН 16.1.1985. - № 19301. С. 33–77.

892

Киясов С. Е. С. Марешаль: политическая биография. Саратов, 1987.

893

Suratteau J. R. Connaissons-nous Babeuf? // Présence de Babeuf: lumières, révolution, communisme. Р., 1994. Р. 24.

894

Чудинов А. В. У истоков революционного утопизма. М., 1991. С. 61. См. также: он же. Утопии века Просвещения. М., 2000. С. 79–89.

895

Штекли А.Э. Утопизм и социализм. М., 1993. С. 182–197, 259–270.

896

Schiappa J.-M. Gracchus Babeuf avec les égaux. Р., 1991. Р. 171–172.

897

Ibid. Р. 61.

898

Этот тезис перекликается с темой выступления К. Миддел на коллоквиуме 1989 г. и, возможно, появился под ее влиянием. См.: Middell К. Babeuf et Rétif: les voies du communisme utopique à la fin du XVIII siècle // Présence de Babeuf: lumières, révolution, communisme. Р. 67–78.

899

Schiappa J.-M. Gracchus Babeuf avec les égaux. Р. 134, 138.

900

Ibid. Р. 138–146.

901

Ibid. Р. 136, 166.

902

Ibid. Р. 166.

903

Schiappa J. M. Les Babouvistes: aspects de l’implantation de la Conjuration babouviste. Р., 2003.

904

Schiappa J. M. Buonarroti (1761–1837): L’inoxydable. Р., 2008.

905

Schiappa J. M. Babeuf pour le bonheur commun. Р., 2015.

906

Sema P. Antonelle, aristocrate révolutionnaire. P., 1997. Р. 315.

907

Ibid. Р. 300.

908

Rivialle Р. La conjuration. Essai sur la conjuration pour l'égalité dit de Babeuf. Р., 1994; Rivialle Р. L'impatience du bonheur. Apologie de Babeuf. P., 2001; Rivialle Р. Babeuf le tribun. P., 2014.

909

Soublin J. Je t'écris au sujet de Gracchus Babeuf. R, 2001.

910

Lame-Langlois F. Gracchus Babeuf. Le tribun du peuple. R, 2003.

911

Соломатин B. B. Формирование и эволюция мировоззрения Филиппо-Микеле Буонарроти накануне и в первые годы Великой Французской Революции (1777–1797 гг). Автореф, дис…. канд. ист. наук. Тюмень, 2003.

912

Mason L. Après la conjuration: le Directoire, la presse, et l’affaire des Égaux // AHRF. 2008. № 354. Р. 103.

913

Летчфорд C. E. Бабёф и Друэ // ФЕ. 2009. С. 65–82.

914

Чепурина М. Ю. Бабёф в российской и советской историографии // ФЕ. 2008; она же. «Заговор равных» 1796 г. во французской историографии // ФЕ. 2009. С. 348–366; она же. Термидорианец Камилл Бабёф и его читатели // ФЕ. 2010. С. 237–273.

915

Buonarroti F. Conjuration pout l'égalité dit de Babeuf. Р., 2014.

916

Чепурина М. Ю. О новом проекте публикации сочинений Бабёфа // Новая и новейшая история. 2011. № 6. С. 170–175.

Content

М. Ю. Чепурина
Гракх Бабёф и заговор «равных»

Предисловие

Часть 1 Бабёф в термидорианский период

1.1 Революция или реакция?

1.2. «Газета свободы печати» и ее читатели

1.3. Антиякобинские брошюры Бабёфа

1.4. Сближение Бабёфа с якобинцами

1.5. Преследование и заключение Бабёфа

Часть 2 На пути к заговору «равных»

2.1. Принципиальные изменения в мировоззрении Бабёфа

2.2. Отношения Бабёфа с читателями на рубеже 1795–1796 гг

2.3. Будущие «равные» на пороге объединения

Часть 3 Заговор «равных» изнутри

3.1. Предводители: Тайная директория и Военный комитет

3.2. «Рабочие лошадки»: агенты в округах Парижа

3.3. Случайные попутчики: полицейский легион

3.4. Ценные союзники: депутаты, бывшие и нынешние

3.5. Самые загадочные участники: провинциальные ответвления заговора

3.6. Несбывшееся

Часть 4 Заговор «равных» снаружи

4.1. Восприятие деятельности «равных» государством и обществом

4.2. Арест бабувистов и его общественный резонанс

4.3. «Охвостье» Бабёфа

4.4. Бабувисты в тюрьме

Заключение

Приложение Гракх Бабёф и заговор «равных» в исторической литературе

Призрак коммуниста в публицистике XIX в.

Первые исследования

Из «маргиналов» в «предшественники большевизма»

«Золотой век» бабувистики

Бабувистика на рубеже XX–XXI вв.: поражения и новые надежды

Список источников и литературы

Источники

Неопубликованные:

Опубликованные:

Литература

КНИЖНЫЕ МАГАЗИНЫ РОССПЭН

Комментарии