Олег Чистов

ВЕРНУТЬСЯ ДОМОЙ

ПРОЛОГ

Вторая половина сентября — разгар «бархатного» сезона в Сочи. Дни стоят теплые, тихие. Вечера и ночи не удушающе влажные. Море в это время года кажется еще теплее. На пляжах, особенно после рабочего дня, появляется много местных жителей. «Дикари» с детьми разъехались по домам, все хотят успеть к школе. Новая волна отдыхающих — это совсем другая публика: солидная, степенная, денежная, предпочитающая санатории и пансионаты, а не частный сектор. У сочинцев, пополнивших свой бюджет за счет отдыхающих, начинает проходить почти не скрываемое в августе раздражение к летним «оккупантам». Город слегка затихает, блаженствует!

Пляжи еще не пустуют, и разместиться можно свободно, вольготно, не толкаясь, не переругиваясь из-за лежаков.

Тишину и блаженный покой всего курортного побережья могут нарушать только стайки студентов. «Срубив» деньжат в стройотрядах, они торопятся спустить их здесь, на Черноморском побережье Кавказа. Скоро октябрь с его студенческой картошкой. А там уже занятия, поэтому торопятся жить — и правильно делают.

К первым числа октября разъедется по стране вся «бархатная» публика. В любой ресторан можно попасть без обязательной трешки или пятерки в лапу швейцару, стоящему перед дверью с табличкой «Мест нет». В центре ресторанного зала еще можно увидеть пару-тройку «ночных бабочек» — как в то время называли девиц легкого поведения. С тоскливыми лицами сидят за почти пустыми столами. В лучшем случае греют в ладошках фужер с сухим вином. Что вы! Тогда у нас еще не было этой капиталистической заразы — проституции. Все проходило спокойно и тихо, без скандалов в газетах. Но через несколько дней исчезнут и они. Улетят на зимние квартиры в «первопрестольную» и «северную столицу». Санатории, пансионаты наполовину заполнят труженики полей и хлопковых плантаций. Пляжи опустеют. Наступает сочинская осень, переходящая в пакостную, промозглую зиму. Дожди могут продолжаться неделями, просекают все насквозь: зонты, плащи, куртки. Под ногами постоянно хлюпает, и тебе начинает казаться, что еще чуть-чуть — и ты весь покроешься зеленой плесенью.

Потом опять будет начало мая. Город начнет оживать. Его жители, как трудолюбивые пчелки, отогревшиеся на солнышке, чистят и расправляют крылышки, с удовольствием потирают лапки в предчувствии наступающей веселой «оккупации».

Глава 1

НЕ МОЖЕТ БЫТЬ!

Работы в международном отделе перевозок заметно убавилось. Не было таких летних запарок, когда все двенадцать часов смены люди носятся как угорелые и на обеденный перерыв в рабочую столовку бегают поодиночке. Уже появились паузы минут по сорок и более, когда никого нет на прилет и вылет. Можно спокойно посидеть в холодочке, покурить, потрепаться за жизнь.

Получив утром план на пассажиров, я пробежал его глазами и «споткнулся» — что-то было не так. Стал просматривать более внимательно: вот оно! Рейс Свердловск — Сочи, а далее стояло: два человека — Франция. За все годы работы такого я еще не встречал. Мы знали, что Свердловск, Челябинск и весь регион Урала закрыт для посещения иностранными туристами, а тем более «западниками». Иду к нашему диспетчеру.

— Людмила Ивановна, вы это видели?

Показываю ей строчку в плане прилетов.

— Это что-то странное. Если тебе не трудно, уточни у начальника смены «Интуриста», ждут они этот рейс или нет, потом скажешь мне.

Жорка, начальник смены, листает свой журнал, бежит пальцем по столбцу рейсов, читает:

— Свердловск — два человека, Франция, категория обслуживания — люкс!

Удивленно смотрим друг на друга, пожимаем плечами, и я возвращаюсь в диспетчерскую.

В процессе работы после пятого-десятого рейса эта строчка в плане позабылась. Наступила большая пауза, не спеша пообедали в служебной столовой. Ребята разбрелись кто куда. Кто залег в транзитном зале на диванчик вздремнуть после обеда, кто трепал языком в комнате у девчонок. Небольшая группка туристов, приехавшая на вылет слишком рано, сидела у барной стойки. Курили, потягивая кофе. Я сидел на диване в зале ожидания, листал газету — тишь и гладь аэрофлотовского «бархатного» сезона.

После плотного обеда явно не читалось. Надо присоединяться к ребятам в транзитном зале. До нашей очереди на рейс еще далеко, почти час. Можно подавить диванчик. Бросил газету, сладко, до хруста в суставах потянулся. Из диспетчерской донеслось:

— Девочки, Свердловск на кругу, встречайте на семнадцатой стоянке.

Любопытство победило. Надо посмотреть, что это за французы из Свердловска. Подремать еще успею.

Слышно, как посвистывая турбинами на малых оборотах «тушка» заруливает на стоянку. Светка вызвала автобус и уехала встречать. За ней Артем на электрокаре, снимать багаж.

Минут через пятнадцать автобус с пассажирами в сопровождении дежурной вернулся от самолета. Первой из открывшихся дверей выпорхнула Светка, обернулась к пассажирам и протянула руку, предлагая помощь пожилому мужчине. Он засмеялся и, опираясь на палку, спустился на перрон сам, а затем протянул «руку помощи» пожилой даме, следовавшей с ним.

Пара была пожилая, хорошо за семьдесят, если не больше. Оба — абсолютно седые. Одеты добротно и со вкусом, но без всяких изысков. Мужчина слегка прихрамывает. Жена — а это, несомненно, была жена — шла с ним под ручку. Со стороны было хорошо видно, что в этом больше нуждается он, чем женщина. От самого автобуса они все втроем о чем-то оживленно говорили. Когда подошли ближе, стало ясно — говорят по-русски.

Вот оно что! Да это же русские эмигранты и, судя по возрасту, еще той, первой волны! Но если это так, тем более непонятно, как они смогли попасть в «закрытый» город?

В зале к ним подскочил «интуристовский» Жорка, поздравил с прибытием и прочее. Пообещал, что минут через пятнадцать за ними подойдет машина с гидом, извинялся за непредвиденную задержку. В машине произошла незначительная поломка. Сейчас им привезут багаж, и он предлагает немного отдохнуть от перелета в зале. Старички поблагодарили его и Светку, сказав при этом, что действительно немного устали. С удовольствием посидят, отдохнут от перелета.

Оглядели полупустой зал и направились к моему диванчику. Я привстал, слегка подвигаясь.

— Сидите-сидите, молодой человек! Нам вполне хватает места, если вы, конечно, ничего не имеете против нашего общества.

Естественно, я ничего против не имел. Что-то в этих старичках притягивало. Пара была просто очаровательная. Пожилых туристов мы все про себя называли «божьими одуванчиками». Но совсем недавно, с легкой руки, а точнее, с острого язычка нашей Валюшки, прижилось еще одно понятие — «люльки». Абсолютно всем довольные, жизнерадостные, стремящиеся сделать всем вокруг приятное — эта категория старичков у нас получила высокое звание «люлько́в». Так вот, парочка из Свердловска была из этой почетной гильдии.

Чувствовалось, что старушке не терпится завести разговор. Ее муж посмотрел на меня, на жену, тихо и мягко улыбнулся, как бы говоря мне: «Ну что с нее возьмешь, женщина она и есть женщина, а тем более в таком возрасте».

Мы еще отлично помним, сколько таких говорливых старичков и старушек было в любом населенном пункте нашей страны. И только в проклятые девяностые годы, в годы дикого капитализма, зверски дикого по-русски, их как холодным ветром сдуло. Воистину была права поговорка тех лет: «Меньше знаешь, лучше спишь, дольше живешь».

Женщина быстро нашлась, она повернулась ко мне и спросила:

— Молодой человек, вы, наверное, служите в этой фирме?

Обвела рукой зал. Муж укоризненно протянул:

— Саша, ну что ты, право, опять!

Она испуганно ойкнула, прикрывая рот ладошкой, и поправилась:

— Никак не привыкну, ну да, конечно, вы здесь не служите, вы работаете.

Я засмеялся, ответил:

— Да ну, что вы, все нормально, можно и так сказать, смысл не меняется.

Она возразила:

— Нет, что вы, некоторые обижаются, мы с Сашенькой уже заметили.

Итак, она для него Саша, а он для нее Сашенька. Действительно, чудная пара, Александр и Александра!

Глава 2

ГОСТИ ИЗ ПРОШЛОГО

Почти без паузы продолжила.

— Вы знаете, молодой человек, мы только что вернулись с Родины, мы были дома!

Говоря это, она мечтательно прикрыла глаза и улыбнулась, а фразу «Мы были дома» произнесла твердо, чтобы у меня не возникло сомнения.

Да, они были дома. Да, именно там их дом! Ее муж, видя, что она волнуется, накрыл своей ладонью ее тонкую кисть. Она торопливо произнесла:

— Нет-нет, Сашенька, я не волнуюсь, все хорошо!

— Можете себе представить, мы не были на Родине почти шестьдесят лет!

Начала рассказывать, назвав свою девичью фамилию и фамилию мужа.

Семья мужа была из постепенно беднеющего, но старинного дворянского рода. После событий 1825 года, когда одного из сыновей сослали в Сибирь, как она сказала: «Не на вечное поселение, но все же надолго», родители решили перебраться из Санкт-Петербурга в Екатеринбург, чтобы быть ближе к сыну. Мне приходилось читать о декабристах в разных изданиях. И я действительно наталкивался где-то на фамилию ее мужа.

Все мужчины этого рода учились, а затем служили в государственных учреждениях, добиваясь своим трудом высокого положения в обществе и хороших должностей.

«Сашенькин отец, — она кивнула в сторону мужа, — был очень уважаемым человеком в городской управе».

Ее родители были коренными жителями Екатеринбурга — из мещан. За счет трудолюбия, ума и честности постепенно, от поколения к поколению, поднимались по социальной лестнице. И уже ее отец занимал ответственный пост по ведомству почт и телеграфа. По роду службы мужчинам часто приходилось встречаться, и они постепенно сдружились.

Когда отец Сашеньки отстроил свой дом и они переехали в него, то вообще оказались соседями. Их дома стояли на одной улице. В одной семье появился сын в 1904 году, а в другой — дочь в 1907 году. Саша засмеялась и прижалась к плечу мужа.

— Так что мы с ним действительно знакомы с самых пеленок.

Затем были годы учебы в гимназиях. С ней дополнительно, на дому, занимались музыкой. Старушка наклонилась ближе ко мне, громко шепнула:

— Говорят, у меня были большие способности.

На что ее Сашенька тихо фыркнул, а она шутливо толкнула его в бок.

— А с ним дополнительно занимались математикой и французским языком. Все было замечательно!

На какое-то время она замолчала, скорее всего, она была там, в тех счастливых годах своего детства.

В это время в зале появился Артем с багажом. Чемодан из хорошей светлой кожи и большая сумка на колесиках. Только поблагодарили Артема, тут подскочил Жорка с очередными извинениями по поводу задержки машины, на что ему со смехом было сказано:

— Это даже и хорошо, нам уже торопиться некуда.

Муж перевел рассказ в несколько иное русло. Из Парижа они прилетели в Москву, и три дня гид так активно знакомил их со столицей, что они потом почти без чувств падали в своем номере. Но это, конечно, что-то! И они уже чисто по-французски закатывали глаза и поднимали руки вверх. Затем были три чудных дня в Ленинграде — это просто фантастика!

Днем их возили по пригородам: в Павловск, Петродворец. Ах, эти парки, дворцы, просто чудо! А Эрмитаж! Да какой там Лувр, разве это можно сравнивать?! Вечером, отпустив гида, после ужина, взявшись за руки, они гуляли по набережным Невы и Фонтанки, заходили в Летний сад и говорили, говорили. Вспоминали все-все. Ах, если бы все сложилось в их жизни по-другому!

Если бы не случилось всего, что с ними произошло, они могли учиться в университете этого чудо-города. Могли еще в молодости гулять по его улицам. Ах, если бы!

Почувствовав, что с ним происходит, она прильнула к нему и быстро зашептала:

— Сашенька, не надо, прошу тебя, не надо, успокойся, все хорошо, мы сделали все, что могли, все уже хорошо.

А потом, повернувшись ко мне, как бы извиняясь за мужа, сказала:

— Вы понимаете, ведь мы этого ничего не видели, даже представить себе не могли. Наши отцы были очень занятыми людьми. Нам, детям, обещали, ну, вот в следующий раз, на следующий год нас обязательно отвезут и покажут столицу, Москву. Но так и не успели показать.

Затем — бегство из своей страны. Если бы вы знали, как все эти долгие годы их мучило чувство вины перед нами! Что мы, дети, видели потом в нашем государстве? Военные обозы, грязь, пожары, кровь и слезы наших матерей. Мы знали свою страну по гимназическим учебникам, по географическим картам. Мы, дети, не знали нашей Державы, а она была!

Вот теперь уже слово Держава она произнесла очень твердо и даже с каким-то вызовом.

— Каждый из наших родителей буквально заклинал нас: «Вы должны побывать на Родине!» Теперь, в конце нашего жизненного пути, нам это удалось сделать. Мы сдержали слово, данное родителям. Я думаю, вам трудно представить себе, какое это счастье для нас. Нам даже разрешили взять немного нашей уральской землицы — теперь она будет на могилках наших отцов и матерей, нашего Витюши. Немного себе оставим. Правильно, Сашенька?

— Обязательно, дорогая! Мы русские, и если нам суждено упокоиться в чужой земле, то хотя бы первая горсть земли на крышке гроба должна быть с Родины.

Они замолчали. Из диспетчерской вышел наш комитетчик. Не спеша направился к выходу из зала. На ходу кивком головы поздоровался со мной. Я ответил. Мужик он был абсолютно нормальный. За все годы работы я ни от кого не слышал о нем ничего дурного. Держал он себя со всеми работниками ровно и уважительно, независимо от должности, будь это начальник или работяга. Соответственно и его, я думаю, больше уважали, чем побаивались.

От «интуристовской» стойки в нашу сторону с извиняющейся улыбкой на лице направился было Жорка, но старушка не дала ему и рта раскрыть.

— Все хорошо, мы прекрасно отдыхаем, не волнуйтесь за нас.

Потом повернулась ко мне:

— Я не очень утомила вас своей болтовней?

— Ну что вы, разве это болтовня, я с удовольствием слушаю вас и жду продолжения.

Это было абсолютной правдой. Она улыбнулась, на несколько секунд задумалась, восстанавливая порванную нить рассказа, и продолжила:

— Гражданская война добралась до Урала. Наши семьи уходили на восток, в Сибирь вместе с войсками Колчака и чехами, бело-чехами, как вы их теперь называете, — поправилась Саша.

— Главной задачей тогда было не отстать, не отбиться от этой основной войсковой массы, где еще присутствовали дисциплина и порядок. Можно было надеяться, что с твоими близкими людьми не случится ничего непоправимого. Вокруг этого войскового ядра по тайге, балкам и распадкам рыскали банды мародеров и прочего отребья. Не дай бог отстать или заблудиться. То, что вас ограбят до последней нитки — можно считать за счастье. Сколько людей сгинуло от рук этих мерзавцев? Ведомо только Господу нашему.

Опять взяла небольшую паузу, но тут же решительно тряхнула головой, продолжая.

— Нет, тяжело вспоминать даже сейчас, не буду, да и времени у нас с вами не так уж и много. В любой момент может подойти наша машина, все ремонты когда-то кончаются.

Слегка передвинув свой рассказ во времени, продолжила.

— После очередного поражения войск Колчака, его пленения, перед нами встал самый главный и страшный вопрос — куда бежать и бежать ли вообще? Одни предпочитали уходить дальше и дальше на Восток. А там что? Там тупик, только океан, и далее Америка при условии, что вам хватит сил, здоровья, средств и удачи. Второй вариант — это направление на Харбин. Этот путь был ближе и главное — дешевле, что было немаловажным для многих. Еще один важный фактор. В Харбине уже в те годы жило очень много русских. Был и третий вариант — не бежать никуда. Остаться в небольшом сибирском городке — и будь что будет. Все-таки своя, родная земля не выдаст. Люди измотаны физически, а более того, морально. Денег и прочих накоплений уже не было. Большинство было уверено, что это российское сумасшествие долго не продлится, вот и выбирали последний вариант.

Мы с Сашенькой до сих пор хорошо помним, как наши родители на совместном семейном совете почти до рассвета решали, что делать дальше. Американский вариант после долгого обсуждения был отвергнут. Причина была не в материальных затратах. Просто родители считали, что это совершенно чужая и далекая страна. Все вынуждены будут осваивать новый язык, на это уйдет определенное время, и это повлияет на образование детей. К тому же все были уверены, что через полгода, максимум год, вернемся домой. Третий вариант даже не рассматривался. Огромная масса беженцев, разрозненные воинские соединения, казачьи полусотни и прочий разношерстный люд — все это двинулось на Харбин.

Саша взяла паузу, замолчала. По ее отсутствующему взгляду можно было догадаться, что она сейчас там, в этой огромной массе людей, теряющих Родину и движущихся в неизвестность. Очнулась от воспоминаний довольно быстро, слегка наклонилась к мужу и тихо прошептала: «Все хорошо, у нас с тобой все хорошо».

У меня, постороннего человека, мелькнула мысль — это и есть их семейное, а может быть, даже родовое заклинание — «все хорошо, у нас все хорошо». Именно оно помогало им все десятилетия выжить и пережить все то черное, что, несомненно, выпало им в жизни.

Повернувшись ко мне, она вздохнула и с нотками извинения в голосе сказала:

— Молодой человек, вы уж извините меня, старуху, но даже сейчас, через столько лет, я не в силах рассказывать вам в подробностях о нашем беге на Харбин.

Я попытался ей что-то ответить. Она легким жестом руки прервала мои жалкие потуги. Продолжила рассказ.

— Вся огромная масса людей, уходящих в эмиграцию, теряла свои корни, опору в этой жизни. Солдатики, офицеры, казаки, прапорщики уже успели навоеваться в «германскую». Успели пролить своей кровушки и, наверное, еще больше чужой. Затем — опять кровь, уже российская, как с одной стороны, так и с другой, но она своя. Все это сказывалось на людях. Озлобленность на все и на всех, агрессивность, драки, стычки с применением оружия происходили постоянно, зачастую просто «на ровном месте», по пустякам. В последние годы там, во Франции…

Она махнула рукой в сторону, где, как она полагала, находилась Франция.

— Нам с мужем довелось посмотреть несколько советских фильмов, относящихся к тем временам и событиям. Я не буду говорить об идеологической составляющей этих картин, но скажу честно и думаю, что Сашенька со мной согласится. В большинстве этих фильмов сцены и страшные события из той нашей жизни, в Китае и Франции, показаны очень правдиво. Зачастую даже слегка сглажены. Актеры подобраны — просто чудо!

— В Харбине родителям немного повезло. Им удалось снять небольшой домик на четыре комнаты, в котором мы и прожили достаточно долго. Отцы сумели устроиться на работу. Сашенькин отец работал на незначительной должности в администрации города, а мой папа устроился в китайскую фирму, занимающуюся экспортно-импортными операциями с Европой. Нас определили в русские гимназии, которых в те годы в Харбине было несколько. Город напоминал растревоженный осиный рой. Пчелы-люди жужжали, гудели, метались и кусали, кусали себе подобных. Отцам каким-то чудом удалось не втянуть себя ни в какие партии и группировки. Работа-дом-дети, так изо дня в день, из года в год. Нам с Сашенькой периодически устраивались импровизированные домашние экзамены. С каждым годом лица отцов все более и более мрачнели. Уровень преподавания в гимназиях их явно не устраивал.

В противоположном конце зала на «интуристовской» стойке зазвонил телефон, Жорка поднял трубку. Выслушал. По выражению его лица и взгляду, направленному в нашу сторону, было ясно, что разговор идет о моих рассказчиках. До меня донеслось:

«…Ну вы даете, и что я им скажу?»

— Мне не надо приблизительно, примерно. Короче, я им говорю, что через тридцать минут, а вы уж там крутитесь, как хотите.

Бросил трубку. Несколько минут для видимости рылся в бумагах — и направился в нашу сторону.

— Прошу прощения, извините ради бога, но у меня не очень хорошая новость, — начал он. — У вашей машины, поломка оказалась довольно серьезной, сейчас мне сказали, что из Сочи за вами вышла другая, но она будет не раньше, чем через тридцать-сорок минут. Приношу вам наши извинения за задержку.

Жорка понимал, что в этой парочке туристов главную «партию» ведет жена. К ней он и обращался. Я посмотрел на мужа, он хитровато улыбнулся и подмигнул мне. Сделав серьезное лицо и выждав паузу в пламенно-покаянной речи Жорки, ответил:

— Это хорошо, молодой человек, что вы упомянули Бога, но знаете ли вы, что происходило в некоторых странах с гонцами, приносившими плохую весть?

Жорка, «подбитый на взлете», чуть не поперхнулся. Только теперь он повернул голову в сторону главы семьи.

— Но я не персидский шах, а вы не мой гонец, — улыбаясь, продолжил Сашенька.

— Поэтому наказание вам будет намного легче. Пожалуйста, закажите нам кофе, оттуда идет такой аромат, что просто сил нет терпеть.

И он махнул рукой в сторону барной стойки.

— Надеюсь, вы тоже будете кофе? — спросил он, повернувшись ко мне.

Смеясь, я только кивнул головой.

— Пожалуйста, не убивайтесь так за нас, мы хорошо сидим, разговариваем. Подумаешь, какие-то тридцать минут. Что они значат в нашем возрасте?

— Да-да, конечно!

Жорка развернулся и рванул к бару.

— Что-то ты, батенька, расхрабрился, какой тебе кофе с твоим-то сердцем?

— Какой, какой… Черный кофе. Да из турочки, да на песочке. Имею я право выпить хорошего кофейку в России?

— Имеешь, имеешь, дорогой, но мне еще надо довезти тебя до Парижа!

— А надо ли, Саша?

— Ну вот, вы только посмотрите на него на старости лет он стал просто неуправляем.

Она отвернулась от него и сделала вид, что надула губки. Подзуживая ее, он добавил:

— А вот если бы ты заказала нам с молодым человеком еще по рюмочке коньяка…

Саша не дала ему закончить фразу.

— Да ради Бога, дорогой, только предварительно узнай номер телефона похоронного бюро, окажи мне, пожалуйста, последнюю услугу! Нет, это ж надо, как распушил хвост!

Он притянул жену к себе, уткнулся носом в ее шею, громко зашептал:

— Все, все, я же шучу!

Жена погладила его по совершенно седой голове. Через несколько минут вернулся Жорка, осторожно неся перед собой маленький подносик с тремя маленькими чашечками ароматного кофе. Уж что-что, а кофе наш бармен умел варить!

Имел свой, особый рецепт. В молотый кофе он добавлял немного молотой корицы и гвоздики. А разлив по чашечкам, слегка присыпал тертым шоколадом. Получалось просто великолепно. Почти хором мы поблагодарили Жорку. Меня он одарил не очень приветливым взглядом. Оно и понятно. Какому начальничку приятно, когда его видят в роли «гарсона». Убедившись, что кофе очень горяч, Саша продолжила рассказ.

— Через несколько лет Сашенька окончил гимназию и поступил в Русский политехнический университет.

Заметив мой удивленный взгляд, она подтвердила.

— Да, молодой человек, именно в русский. Кстати, тогда в Харбине было несколько русских университетов. Преподавание было на самом высшем уровне. Вся профессура из Москвы, Петербурга, Екатеринбурга. Студенты все русские, из семей эмигрантов. Были театры разной направленности, опера и все русское. На второй год нашего пребывания в Китае для меня купили фортепьяно, и я с удовольствием продолжала занятия музыкой. Уже через несколько лет давала уроки нескольким ученикам из эмигрантской среды. Не могу сказать, что после окончания гимназии я рвалась продолжать обучение. Мне больше нравилось возиться с детьми, учить их музыке. Увлеклась плетением кружев, помогала в этом деле нашим матерям. Тем более что и то, и другое даже в трудное время было востребовано и хорошо оплачивалось.

Шли годы, мы с Сашенькой быстро взрослели. Детская дружба, влюбленность переросли в настоящее сильное чувство — любовь. Все свободное время проводили вместе, гуляли, бегали в синематограф. Не пропускали ни одной премьеры в театрах. В те годы и сейчас нам интересно вместе. Правда, Сашенька?

— Все правильно, дорогая!

— Постепенно ситуация в Китае менялась и не в лучшую сторону. В первую очередь это касалось нас — эмигрантов из России. Влияние СССР на определенные политические круги Китая усиливалось. Китай был на пороге кровавой гражданской войны, предстояла драка за власть. Наученные горьким опытом в России люди не хотели еще раз попасть в эти страшные жернова. Тем более быть интернированными в СССР. Каждый новый день приносил массу тревожных новостей. Русские начали покидать Харбин. Профессора один за другим начали уезжать. Университеты пустели. Многие эмигранты перебирались на юг Китая, в Шанхай, где влияние маоистов еще было слабым. Часть людей сразу брали курс на Америку и Австралию. Оставаться в Харбине было уже опасно. На очередной семейный совет мы с Сашенькой уже были допущены. Но в роли наблюдателей, без права решающего голоса. Финансы двух семей были объединены и подсчитаны. Родители произвели ревизию и примерную оценку всех уцелевших украшений, включая портсигары и часы мужчин. Решили, что будем перебираться в Европу, а точнее, во Францию, а еще точнее — в Париж.

Мы с ее мужем уже выпили свой кофе, а она до своей чашечки еще не дотрагивалась. Но вот аккуратно взяла ее двумя пальчиками и, держа спинку абсолютно прямой, пригубила.

— О, действительно хорош! Такой кофе даже в Париже еще надо поискать.

Сделав пару глотков, поставила чашку на поднос. Заметив, что Жорка сделал попытку выйти из-за своей стойки, наклонилась ко мне.

— Будьте так добры, отнесите, пожалуйста, это все бармену. Поблагодарите его от нашего имени, кофе действительно хорош.

Увидев, что чашки несу я, Жорка изменил направление. Я подошел к барной стойке.

— Прими благодарность от парижан. Говорят, что в Париже такой кофе еще надо поискать.

— Ну да, дело за малым, осталось только добраться до Парижа.

И через небольшую паузу.

— Кому я там на хрен нужен! Тарелки мыть в посудомойке. Вот уж хрен им! На это у них арабы есть, а мне и здесь хорошо.

Наш бармен Валерка был «красноречив», как всегда. Ну а насчет того, что ему и здесь неплохо, кто бы сомневался. Получить такую торговую точку — это просто мечта. Международный отдел, кругом иностранцы. Милиции по форме запрещено появляться, не говоря уже о ОБХСС. Работает без ценников. Сколько скажет, столько и платят туристы. Что им наши «деревянные» рубли? А в валюте он не берет, осторожный! Потерять такое «золотое» место — надо быть идиотом, а Валерка наш далеко не идиот.

Я вернулся, и рассказ продолжился.

— Буквально через пару недель после расширенного семейного совета моему отцу удалось найти судно, отправляющееся из Шанхая в Европу с грузом. После непродолжительного, но жаркого торга с капитаном остановились на вполне приемлемой цене за две каюты. Оговорили отдельно условия нашего питания на судне. В команде было только два европейца — капитан и старший механик. Вот им судовой кок готовил отдельно, теперь добавились и мы. Вся остальная команда — азиаты. Как и чем они питаются, вы можете себе представить. Когда отец вернулся из поездки в Шанхай, у нас уже все было готово к отъезду. Что-то из нашего нехитрого скарба было распродано за бесценок, большую часть просто раздали. Основную часть нашей выручки составили деньги, полученные за мое фортепьяно. Жалко было отдавать его в чужие руки. Украдкой даже всплакнула, но что поделаешь. Через пару дней мы были в Шанхае. Огромный, шумный, суматошный, как растревоженный муравейник. Вот таким он мне и запомнился.

Глава 3

ШАНХАЙ — ПАРИЖ

Заметив, что я потянулся к нагрудному карману за сигаретами, сказала:

— Курите, курите, пожалуйста! Сашенька лет десять как бросил, ему нельзя. Мне табачный дым не мешает, наоборот, иногда даже приятно. В молодости я тоже баловалась. Но когда оказалась в интересном положении, сразу бросила. Так что курите, пожалуйста.

Я достал «Родопи», прикурил. Она с интересом посмотрела на сигаретную пачку. Протянула руку:

— Можно посмотреть? Это российские сигареты?

— Нет, Болгария поставляет.

С интересом стала разглядывать пачку, поднесла ее к носу и, как заядлый курильщик, понюхала табак. Наблюдая за ее манипуляциями, муж пренебрежительно хмыкнул.

— Ой, ладно тебе, можно подумать, ты великий специалист в этой области.

И мне:

— «Братушки» выручают?

Вернула пачку.

— Ладно, продолжим. Хочется хотя бы вкратце успеть рассказать вам нашу историю. Когда и кому еще доведется. И доведется ли?

Вечером того же дня пароход отошел от шанхайского причала. Надо сказать, что эта скрипуче-стонущая посудина была далеко не первой молодости, но двухмесячный переход до Марселя выдержала. Да-да, молодой человек, целых два месяца мы добирались до Франции. Да еще каких два месяца! Было начало осени, и на море частенько штормило. Как только начинало болтать, я и наши мамочки лежали пластом.

Отцы еще как-то держались, а ему, — она кивнула в сторону мужа, — хоть бы что. Регулярно бегал в кают-компанию на завтраки, обеды и ужины.

Выбрав момент, в рассказ вклинился муж.

— Но зато потом, когда стихало, ты готова была съесть быка.

— Подумаешь, объела я их!

Уже обращаясь ко мне:

— А что вы хотите, я была молодой — растущий организм требовал своего.

И она весело рассмеялась, с хитринкой поглядывая на мужа. А я подумал:

«Наверное, на этом пароходе была не только качка». Были жаркие объятия, поцелуи и клятвы верности до гроба. Это сейчас они на закате своего века, а тогда они были очень молоды. Как бы подслушав мои мысли, она продолжила мечтательно.

— Эх, молодость, молодость! Где ты?! Господи, почему так несправедливо. Какие-то черепахи живут по триста лет, а человек вспыхнул, зажегся, но дунул ледяной ветерок — и тебя нет. Не успеваешь ничего исправить и толком сделать.

— Перестань, перестань, пожалуйста, у нас с тобой все было, мы все сделали как надо. А исправить? Что же ты думаешь, мы одни с тобой у Бога? Ты сама любишь повторять, что «у нас все хорошо».

— Да, Сашенька, все хорошо!

За два месяца плавания судно раз десять заходило в различные порты. Не имея виз, мы не могли сойти на берег. Команда уходила гулять в город, моряки расходились по портовым кабачкам. Нам оставалась только палуба. Просто кошмар. Прошло столько лет, но даже сейчас, когда с берега вижу пароход, мне становится дурно.

В Марсель прибыли совершенно разбитыми. Смутно помню, как заполняли какие-то формуляры, людей в форме. Ужинали и ночевали уже в гостинице, находившейся рядом с морем. Не могу сказать, что звуки волн, набегавших на берег, доставляли мне удовольствие. Утром быстро позавтракали — и на вокзал. Начали приходить в себя и осознавать, что мы на земле, только в вагоне поезда. За окнами мелькали поля и перелески Франции. В Париже опять все повторилось — формуляры, чиновники, гостиница. Не хочу утомлять вас этой эмигрантской рутиной.

В гостинице нам пришлось прожить дней десять. Учитывая наши сбережения это было очень накладно. Мужчины вплотную занялись поисками приемлемого для наших семей жилья. Параллельно улаживали всякие бюрократические «загогулины» в мэрии и префектурах. Мы с мамочками ходили по магазинам, прикидывали, что нам надо купить в первую очередь. Сопоставляли парижские цены с нашими возможностями.

Да, Париж — город огромный, но и в нем найти нужное нам жилье было непросто. Дело в том, что за эти годы скитаний по чужим углам мы привыкли жить одной большой семьей. Здесь, в столице, не мыслили жить раздельно. Нам с Сашенькой не говорили этого вслух, но и так было ясно. Наши родители давно уже все спланировали. Будем жить все вместе. Сашенька окончит колледж, получит приличную работу, мы поженимся. Только тогда, возможно, мы «отпочкуемся» — и то не далеко. Будут дети, и старики должны быть рядом, чтобы помогать, учить и воспитывать внуков. Обычная «классика» русской семьи.

Подобный уклад русских семей абсолютно непонятен и неприемлем для Запада. Здесь превалирует в первую очередь личное спокойствие и благополучие. Но я уверена, что именно наш семейный уклад является тем фундаментом, на котором стояло, стоит и дай Бог будет стоять русское общество и Россия в целом. Убери, разрушь основание — и мы превратимся в обычную человеческую массу, не помнящую своего родства.

На тихой зеленой улочке в стороне от центра, но всего в одной остановке от колледжа, где в последующем учился Сашенька, мы нашли подходящее жилье. Небольшой особнячок в три этажа. Первый этаж отдан под цветочный магазин. Второй этаж состоял из большой залы и четырех небольших комнат. Здесь и обитала пожилая хозяйка с еще более старой сестрой и экономкой. Имелась большая кухня и ванная комната. Третий этаж, а точнее, мансарду, занимали два студента из Сорбонны. «Вполне порядочные молодые люди», — так их охарактеризовала хозяйка. Врачи давно и настоятельно рекомендовали женщине сменить климат. Она долго сопротивлялась, но вот теперь «созрела». Решила перебраться в свое небольшое родовое поместье под Бордо.

Оговорили все условия и требования, но одно из них чуть не разрушило всю сделку. Хозяйка потребовала внести первый взнос наличными в размере полугодовой аренды. По лицам наших отцов я поняла, что это нереально. Положение спасли наши матери. Хором, почти с восторгом заверили: «Да-да, конечно, мы завтра же внесем всю сумму».

Наши отцы так и остались стоять с вытянутыми лицами. На следующий день в одном из ближайших ломбардов были заложены две пары старинных серег: пара уральского малахита в золоте и пара с мелкими, но чистой воды изумрудами. Через день мы съехали с гостиницы.

Сашенька поступил в технический колледж. Правда, ему не зачли несколько предметов, экзамены по которым он сдавал в Харбине. Как говорят в России: «В каждой избушке свои «погремушки». Ему это стоило лишнего года учебы.

Она всплеснула руками и продолжила шутливым тоном.

— Я же не сказала вам. По профессии он у меня инженер-мостостроитель.

Засмеявшись, наклонилась ко мне и, прикрывая рот ладошкой, громко зашептала.

— Правда, я думаю, что он этих мостов больше уничтожил, чем построил.

Муж возмутился.

— О Господи, Саша, что ты говоришь!

— Что я такого сказала дорогой? Пока я буду рассказывать дальше, ты вспомни и подсчитай, потом скажешь, права я или нет!

Глава 4

ПАРИЖСКИЕ ТАЙНЫ И ПРОБЛЕМЫ

Слегка хлопнула входная дверь. В зал с центрального входа вошел наш главный особист, курировавший весь аэропорт.

Чуть выше среднего роста, аккуратная стрижка под «низкую канадку». Внешность совершенно неброская. Костюм светло-серого цвета. В тон костюму на ногах темно-серые туфли, явно импортные. Верхняя пуговица голубой сорочки расстегнута, узел галстука слегка ослаблен. Проходя мимо «интуристовской» стойки, поднял левую руку, согнутую в локте, готовя ее для приветственного хлопка.

— Привет, Георгий, кажется, сегодня еще не виделись?

Жорка вежливо прихлопнул, даже попытался слегка придержать его ладонь в своей ладони.

— Добрый день, сегодня еще нет.

Не останавливаясь, он шагнул дальше, поднял руку над головой и помахал в сторону барной стойки. Широким барским жестом, обводя рукой стойку, Валерка отозвался на приветствие.

— Может быть, по кофейку?!

— Нет, спасибо. Не сейчас, позже.

Спокойным взглядом серых глаз обвел нашу группу, кивнул мне, здороваясь. Достал ключ, открыл дверь кабинета без таблички, вошел, щелкнув замком.

Все это по-своему оценили мои собеседники. Саша тихо спросила:

— Наверное, ваш большой начальник?

И тут черт дернул меня за язык. Я наклонился к ней. Таким же тихим голосом, но дополняя его широким Валеркиным жестом, ответил:

— Это самый большой начальник — всех начальников. И всего-всего этого.

По моему жесту они поняли, что я имею в виду не только помещение, но и все, что находится за его стенами. Люди с их судьбами, строения, технику. Мои старички напряглись, переглянулись. Повисла пауза, во время которой я мысленно выругал себя последними словами.

Сашенька хмыкнул:

— Совсем молодой человек, наверное, и сорока нет.

Я уточнил:

— Да нет, сорок есть, даже с небольшим хвостиком.

— Все равно молодой. Если не секрет, в каком он звании?

— Майор.

Он слега задумался, прикидывая что-то в уме.

— По общевойсковым меркам как минимум полковник.

— Неужели, — удивилась Саша.

Добавила:

— Но ведь есть еще и генералы, кто же тогда они?

— И по званию, и по должности почти Боги, — ответил муж.

И был совершенно прав. Внимательно посмотрел на меня, спросил:

— Молодой человек, а вы уверены, что у вас не будет неприятностей после нашего отъезда?

Вот тут надо было не перестараться, не переиграть, иначе я не услышу больше ничего.

— Да нет, он абсолютно нормальный мужик, если даже и спросит, расскажу ему вашу историю.

— Вот это правильно, — поддержала меня Саша. — Нам нечего скрывать, пусть и они знают.

Муж печально улыбнулся и добавил:

— Можно подумать, что они ее не знают.

— Ну и ладно, молодому человеку видней, я думаю, он здесь не первый год работает. У нас мало времени. Все на этом!

Первый год нашего пребывания в Париже был самым тяжелым. Город был наводнен эмигрантами из России. Публика, как и в Харбине, разношерстная, только рангом повыше. Начиная от членов Императорского дома до офицеров гвардии, известных художников и артистов. Зачем я это буду рассказывать, уверена, что это известно всем.

Я утвердительно кивнул головой.

— Найти и получить более-менее приемлемую работу чрезвычайно сложно. Отлично помню, как мы с нашими маменьками поспарывали с платьев лучшие кружева. Отпаривали их, гладили. Затем ходили по парижским модным домам, предлагая свои услуги в изготовлении подобных изделий. Рады были любому мелкому заказу. В прожорливом горле ломбарда исчезали портсигары отцов, кольца матерей. Сашенька тоже занимался репетиторством, он имел парочку лоботрясов, которых подтягивал по математике и физике. Но это все копейки, а Парижу подавай деньги, серьезные деньги.

Начало нашей жизни во Франции особенно тяжело давалось отцам. Полные сил и энергии, хорошо образованные, привыкшие обеспечивать семьям достойное существование, они оказались невостребованными. Ежедневное, унизительное хождение по фирмам и государственным учреждениям результата не давало. В лучшем случае работа предлагалась от грузчика до продавца в газетном киоске. Опуститься до такого уровня — это значит потерять к себе всякое уважение. Правда, чего уж там греха таить, была и такая категория в среде эмиграции. Осуждать их трудно, наверное, просто нельзя, люди доходили до крайности.

Вспоминая первые годы эмиграции, я пришла еще к одному выводу. На тяжелом трудоустройстве наших отцов сказался еще один фактор. Как в Харбине, так и в Париже наши родители всячески старались оградить семьи от втягивания в какие-либо противоборствующие группировки. Очень часто отказывались от предложений своих соотечественников, понимая, что потом они будут обязаны этим людям и могут быть втянуты в какую-либо авантюру.

Месяцев через десять моему папе наконец-то повезло. В дверях очередной фирмы он столкнулся с французским бизнесменом, хорошо знавшим отца еще по работе в Китае. Посидели в кафе. Вспомнили былое. Отец поделился своими проблемами. Француз, владелец скромной фирмы с небольшим годовым оборотом, счел возможным пригласить отца на работу. Заработная плата была скромной, но, как говорится, на безрыбье и рак — рыба.

У Сашенькиного отца все сложилось несколько иначе. Промучившись без работы больше года, он сдал экзамены и получил права на вождение авто. Еще в Екатеринбурге перед самой Гражданской войной в их семье была машина. Так что опыт вождения, хоть и небольшой, но был. В ломбард были отнесены почти последние драгоценности. На эти деньги были выкуплены лицензия и подержанное авто. Вот так он стал вольным таксистом. Платил налоги, работал только на себя и ни от кого не зависел, его это очень устраивало.

Она резко повернулась ко мне, улыбаясь, спросила:

— Вам, наверное, трудно представить потомственного дворянина за рулем такси? Уверяю вас, это был не худший вариант, он работал не на хозяина и был независим. В те годы за рулем парижского такси можно было встретить кого угодно. Зачастую людей далеко не последних в бывшем российском обществе.

На одиннадцатую стоянку, напротив нашего зала, зарулила московская «тушка». Из диспетчерской вышел Вовка, была наша очередь встречать рейс. Увидев, что я разговариваю с туристами, махнул рукой.

— Да сиди уж, там по «депутатской» два человека, сниму сам, а если что, бортпроводник поможет.

Вышел на перрон.

— Это Ваш напарник? — догадалась Саша.

— Ах, какой молодец.

Рассказ продолжился.

— Постепенно жизнь налаживалась. На следующий день рождения я получила шикарный подарок — фортепьяно. С огромным удовольствием вновь окунулась в мир музыки. Прошло немного времени, и у меня появились ученики. Наши отцы работали, Сашенька учился и подрабатывал, матери почти регулярно получали заказы из модных домов. Теперь мы могли позволить себе пару раз в месяц выбраться в театр и на балет всей большой семьей. На мамах нет-нет да еще поблескивали алмазной искрой последние украшения. Мы выстояли, сохранили уважение друг к другу, сохранили наши чувства. Мы выжили.

Года через три моему папе предложили работу в крупной строительной фирме, специализирующейся на государственных заказах. К тому времени Сашенька с отличием окончил колледж и по протекции моего отца был принят на работу в эту же фирму. Отец Сашеньки имел уже гараж на три машины, у него работали два эмигранта из русских и один алжирец.

Еще через год во дворе дома стояло совершенно новое авто. На этой машине отец и сын работали посменно только в предпраздничные дни, когда спрос на такси резко возрастал. Нашим мамочкам было категорически запрещено брать заказы на кружева. Хватит портить зрение на чужих воротниках, заявили им мужчины.

А потом… — Саша обняла мужа левой рукой, прижалась щекой к его плечу и повторила: — А потом мы с Сашенькой венчались! Это было в пригороде Парижа в православном храме.

Она назвала известный теперь всем в России пригород французской столицы. Повернувшись ко мне, спросила:

— Вы слышали об этом месте?

— Да, конечно. Там большое старинное русское кладбище с православным храмом при нем.

— Все правильно, там упокоился почти весь цвет прошлой России.

Задумалась и добавила:

— Ну, конечно, не весь цвет, да и вперемешку с не очень светлыми личностями, но все же. Все мы там будем.

Затем была регистрация брака в мэрии. Свадьбу справили в домашних условиях, был отличный стол, много молодежи. Множество цветов и подарков. У меня были шикарное платье, фата, все было просто чудесно. Правда, Сашенька?

Она снова прильнула к плечу мужа.

— Ты, дорогая, была просто прелесть, а главное, мы с тобой были так молоды и счастливы!

— Ну-ну, не грусти! У нас все хорошо!

Глава 5

ВОЙНА ДОГОНЯЕТ

— Шли годы, а вот детей нам Бог все как-то не давал. Наши родители уже начали тревожно поглядывать на нас. Сашенька часто и подолгу бывал в командировках, ремонтировал и строил мосты. А я, бедолага, сидела дома и ждала его.

Муж возмущенно шлепнул себя по коленке.

— Саша, дорогая, ты хоть слышишь, что ты говоришь? Просто неудобно перед молодым человеком. Можно подумать, что я просто забросил тебя!

— Ой, ой, как мы возмутились! Да ладно уж, успокойся.

И она погладила его по седому затылку.

— В конце тридцатых годов Сашенька стал одним из ведущих специалистов на фирме. Его жалование возросло в разы. Наконец-то в нашу семью пришли достаток и благополучие. Живи да радуйся… Если бы все было так просто.

В Европе нарастала тревога. В Италии уже правил Муссолини, немцы позволили прийти к власти Гитлеру, в Испании шла гражданская война.

Муж прервал ее.

— Саша, зачем тебе этот исторический экскурс? Молодой человек наверняка знает все из школьной программы. Сама говоришь, что у нас мало времени, а забираешься в европейскую историю.

— Ты прав, дорогой, но я хочу, чтобы молодой человек понимал, что происходило в нашей среде.

И повела рассказ далее.

— Уже немцы вошли в Австрию, затем была Чехословакия. А цивилизованная Европа все еще что-то невнятно бормотала, явно надеясь, что Гитлер повернет на Восток, в СССР. Не собираюсь скрывать, в русских эмигрантских кругах существовала небольшая прослойка людей, мечтавших в обозе немецких армий вернуться в Россию. Но это было совершенно ничтожное меньшинство. Основная масса русских соответственно и относилась к ним как к ничтожеству. Для большинства Россия так и осталась святой. Любой иностранный кованый сапог на ее теле был неприемлем.

В прессе стали все чаще появляться статьи, в которых Германия требовала решения вопроса по Эльзасу и Лотарингии. Пользуясь безволием Европы, Гитлер наглел все больше и больше. Французы в массе своей еще надеялись, что война обойдет их стороной. Но для нашей семьи было ясно — война неизбежна. За последние двадцать лет мы научились безошибочно распознавать ее признаки. По окончании эпохи Наполеона французская нация перестала производить на свет талантливых полководцев и воинов. Нам было ясно, что война будет скоротечной. Бежать из страны куда-либо мы не собирались. Как сказал мой папа: «Все, хватит, набегались, от судьбы не уйдешь».

Но была еще одна веская причина. В это время я уже носила под сердцем нашего долгожданного сына.

Как-то вечером за большим овальным столом в гостиной собралась вся семья. Сообща принимали решения перед очередной надвигающейся бедой. Решили продать весь гараж Сашенькиного папы, оставив для своих нужд только самую новую машину. На часть денег сделать продовольственные запасы, а на оставшиеся деньги было решено купить ювелирные изделия. На своем горьком опыте мы знали, что именно эти побрякушки не раз спасали и выручали нас из сложнейших ситуаций. Буквально через месяц началась война. Очередная война в нашей жизни.

Французская армия пыталась оказывать отчаянное сопротивление, но терпела одно поражение за другим. Сашенькин отец на своей машине поучаствовал в знаменитом марше парижских и не только парижских таксистов. Слышали о таком?

— Что-то слышал, но без подробностей.

— А какие там подробности. Таксисты посадили солдат в машины. Мгновенно перебросили целую армию навстречу рвущимся к Парижу немцам. Этот маневр войск не спас ситуацию. Только несколько задержал немцев. Но Сашенькин отец гордился, что хоть чем-то оказал помощь Франции в этой войне. Немцы все ближе подходили к Парижу.

Строительная фирма, где работал мой папа и Сашенька, свернула свою деятельность. Хозяин предложил нескольким мужчинам, лучшим специалистам, в том числе и Сашеньке, перебраться следом за ним на юг Франции. Видно, по каким-то каналам он уже знал, чем может закончиться эта война.

Шел седьмой месяц моей беременности. А Сашеньке надо уезжать, оставаться дома ему нельзя. Его отец был абсолютно прав, когда говорил: «Мы уже пожилые люди и вряд ли будем представлять интерес, а тем более угрозу для оккупантов. А вот ты — другое дело. Молодой, здоровый. Хороший специалист. Ты будешь работать или служить на немцев? Конечно, нет! А это — немцы, они церемониться не будут. Так что забирай машину и уезжай на юг, не подвергай риску всю семью. Нам, русским, от немцев добра не ждать. Дальше уже сам принимай решения. Уверен, ты сделаешь правильный выбор и не дашь повода усомниться в твоей порядочности».

Всем было понятно, что он имеет в виду. До сих пор помню, как екнуло тогда мое сердечко. Подсознательный страх надолго поселился в нем. Ох и наревелась я в ту последнюю ночку, а еще больше утром, когда он уехал.

Французы они и есть французы, уже в который раз в своей истории сдали свою столицу без боя. Париж потрясающе красив — это правда. Но теперь-то мы знаем, что и Ленинград ему не уступит, и Москва красива, но их россияне не сдали немцам, заплатив ужасную, страшную цену. Не сдали, восстановили и сохранили. А Гитлер въехал в Париж, как говорится, на «белом коне». Началась оккупация.

С первых дней начались жестокие преследования евреев, французских коммунистов, отлавливали цыган. По ночам звучали выстрелы, ревели моторами грузовые машины, крытые брезентом. Ночные облавы, круглосуточные патрули.

Утром то тут то там появлялись на стенах и заборах листовки, призывающие не подчиняться оккупантам, оказывать им сопротивление. Значит не все французы покорно сложили ручки и попрятались по норкам. Утром в булочной можно было услышать шепотом передаваемые рассказы о том, что в лесах и в горных местностях Франции появились отряды каких-то «Маки». Они нападают на небольшие немецкие гарнизоны, автоколонны, взрывают мосты. Пересиливая страх, ко многим французам начало возвращаться самоуважение. Они начинали вспоминать, что они гордая и великая нация.

Исполняя указ оккупационных властей, мы прошли перерегистрацию в местной префектуре. В отношении нашей семьи процедура прошла достаточно гладко. Единственное, о чем спросили Сашенькиного отца, так это о его гараже машин.

Он подтвердил, когда и кому продал машины. А что касается личной машины, так перед самой войной на ней сын уехал в командировку на юг, и до сих пор от него нет вестей. Полицейский чин, сидевший рядом с клерком, обвел нас колючим взглядом. Скривив губы процедил: «Если Ваш сын появится в городе, он обязан немедленно явиться в отделение полиции или префектуру, немедленно, иначе…»

Мы молча кивнули и вышли из помещения. Если немцы захотят проверить эту информацию о Сашеньке, то бывшие сотрудники фирмы наверняка подтвердят, что он получал от хозяина предложение перебраться на юг. Но на душе все равно было очень тревожно. До моих родов оставались считаные недели.

В тот поздний вечер мы все были в гостиной. Удобно устроившись в кресле, подставив под ноги скамеечку, уложив на уже огромный живот книгу, я читала. За одной половиной большого овального стола мужчины играли в шахматы.

У другой половины сидели, тихо переговариваясь, наши матери и что-то вязали на спицах. Я отлично понимала, что и для кого там вяжется. Наверняка детские пинетки, шапочки, что-то в этом роде. Было очень тихо.

Слабый скрежет ключа, открывающего дверь, услышали все. Сашенькин отец шагнул в прихожую. Затем раздалось приглушенное: «Здравствуй, родной!» Моя книга с грохотом скатилась с живота на пол. Уже раскрыла рот, чтобы издать радостный вопль, но ладонь мамы запечатала его: «Ты что, с ума сошла! Тихо!..»

Когда он шагнул в гостиную, я еле узнала его. Худой, обросший, с черными кругами под глазами. Встать ему навстречу у меня не было сил. Он обнимал меня, целовал, что-то шептал. При этом железяка, лежавшая в кармане его пальто, больно била меня по коленке. Весь был пропитан знакомыми, но давно забытыми запахами. Но это был он, родной, желанный! Вернул нас в действительность голос его отца.

— Ну ты даешь, сынок, тоже мне конспиратор. От тебя так пахнет дымком костра и мокрой землей, что, нарвись ты на патруль, тебя расстреляли бы на месте, не разбираясь.

— Вот оно что, а я не могла припомнить, чем это он так пропах. Ему принесли банный халат, и матери загнали его в ванную, приговаривая: «Снимай с себя все, будем потом стирать, а сейчас мойся, брейся, подстрижем тебя, все рассказы потом».

Уже после ванной, сидя на стуле посреди комнаты, покрытый поверх халата старой простыней, подставляя мокрую голову под ножницы, он начал рассказывать.

По его расчетам, я уже должна была родить. Под это событие ему удалось уговорить командира отряда отпустить его на пару дней домой. Его мать, орудовавшая над его головой ножницами, не удержалась, вставила. «Какие же вы, мужчины, самонадеянные. Он, видите ли, подсчитал! Великий специалист по женским вопросам. Сиди лучше ровно и не крути головой. И еще, вытащи, наконец, из кармана свою железку, все ноги уже об нее оббила. Отец, забери у него и спрячь, тоже мне, еще вояка нашелся.»

Смущаясь и краснея, как нашкодивший школяр, Сашенька достал из кармана пистолет, протянул отцу.

Потом все сидели за столом и с умилением наблюдали, как он ест. Тарелка опустошалась в один миг, ему подкладывали еще. Мой отец принес с кухни бутылку коньяка. Дело пошло еще веселей. Да, тот вечер и ночь были особыми. Подтверждением тому была эта бутылка, которую мужчины опустошили довольно быстро, а мы, женщины, им в этом процессе не мешали. Когда рассказ и воспоминания пошли по второму кругу, наши матери тихо ушли в ванную замачивать и стирать его одежду, пропахшую запахами войны.

Из его рассказа мы узнали, что Сашенька не строит теперь мосты, а во главе небольшой диверсионной группы подрывников, наоборот, их активно уничтожает.

Саша засмеялась:

— За годы войны он сделал очень большой задел на будущее. Потом лет пять, наверное, их восстанавливал в мирное время.

И, повернувшись к мужу, спросила:

— Подсчитал, дорогой, чего было больше, уничтоженных мостов или построенных?

Улыбаясь, муж ответил:

— Если прибавить еще спроектированные мной, то думаю, вторая чаша перевесит.

— Спроектированные — это еще не значит построенные.

Обращаясь опять ко мне:

— Потрудился он в годы войны на славу.

Сделав движение рукой в сторону его пиджака, брошенного на спинку дивана, уточнила:

— У него три французские награды за войну и советский орден.

Я более внимательно пригляделся. Над прорезью нагрудного кармана прикреплена тоненькая пестрая планочка. Последняя колодочка была темно-красного цвета. Это указывало, что ее владелец был кавалером ордена Красной Звезды. Среди наград моего отца, прошедшего всю войну от Москвы до Будапешта, тоже был такой орден. Вот только у наших фронтовиков орденские колодки делаются более широкими, более заметными. И это правильно, так как их заслуги в этой войне несоизмеримо выше, чем у кого-либо. Саша заметила на моем лице удивление.

— Не будем забегать вперед, все по порядку. В тот раз Сашенька пробыл дома два дня. Перед его уходом, еще днем мой папа взял швейную масленку и хорошо смазал замок двери парадной. Все последующие редкие появления нашего «Маки» проходили бесшумно. В дорогу ему собрали внушительный рюкзачок. Он хотел от него отбиться, но не смог устоять перед материнскими доводами.

«Как можно вернуться из дома без гостинцев, можно подумать, вы все там ходите домой каждый день?!»

Расцеловали все по очереди, перекрестили, и он исчез. Через несколько дней, как Сашенька вернулся в отряд, я с помощью мамочек еле-еле добралась до ближайшей больницы, где и родила через несколько часов нашего сына. Следующий раз Сашенька выбрался домой, когда сыну было три месяца.

В первые месяцы после моего возвращения с сыном из больницы все наше внимание и заботы были обращены на малыша.

Мы даже и не заметили, как и когда наши отцы вдруг стали заядлыми шахматистами. Напротив нашего дома через улицу был маленький зеленый скверик. Несколько больших и удобных лавок стояли дугой, а в центре — большая песочница для детей. Вот и все, никаких излишеств. До войны скверик был любимым местом сбора молодых мамаш с детьми, бабушек с внучатами, гувернанток, сопровождавших своих воспитанников. С началом войны из скверика исчезли мамаши, дети, гувернантки, и только старички со старушками по инерции еще захаживали сюда.

Сидели, тихо переговаривались о чем-то, мужчины перекидывались в карты, двигали шахматные фигуры. Вот в этот скверик и начали наведываться несколько раз в неделю наши отцы. Вели себя очень странно. Выходили из дома с шахматной доской под мышкой только тогда, когда все лавочки уже были почти заняты. В скверике раскланивались с его завсегдатаями и усаживались на полюбившийся им бортик песочницы. Раскладывали шахматную доску, расставляли фигуры. Когда внук немного подрос, с удовольствием брали его с собой. В детскую коляску укладывались соска, бутылочка с молоком, и деды чинно отправлялись на прогулку. Все повторялось, как всегда. Только коляску ставили так, чтобы она загораживала их от людей, сидевших на ближайшей скамейке. Играли в шахматы, фигуры нечаянно падали в песок, их долго выуживали оттуда.

Все открылось месяца через два. После очередной прогулки они вернулись с довольными лицами, можно сказать, даже сияющими. При том, что Витюша в коляске хныкал. Быстро сдали его нам и юркнули на кухню. Нас позвали минут через десять. Вручили маленький листочек бумаги, свернутый в тугую трубочку. Это была записка от Сашеньки. Вот так определенный угол в детской песочнице стал нашим почтовым ящиком. Несколько последующих лет эта ниточка связывала Сашеньку с семьей. Пусть изредка, но мы получали информацию о нем. Жив, здоров, одно это — огромное счастье.

Глава 6

ЧЕРЕП И КОСТИ

— Потом был июнь 1941 года. Германия напала на СССР. Когда вспоминаю первые месяцы войны, у меня перед глазами стоят осунувшиеся, почерневшие от горя и отчаяния лица наших отцов. Я уверена и знаю, что подобные чувства испытывала большая часть русской эмиграции. Да, были и злорадствующие по поводу первых поражений Советской России. Но глубоко в душе даже у этого меньшинства теплилась надежда, что Россия устоит, не ляжет под немца.

Вы понимаете, это чисто эмигрантское злорадство. Оно было, есть и будет всегда. Люди вынужденно покинули свою Родину, теперь им казалось, что если бы они были там, то этих бед не могло произойти. Все мы люди, и у большинства из нас глубоко внутри живет червячок. Он нашептывает нам, что мы самые лучшие, незаменимые, недооцененные. А когда ты оторван от родных корней, этот червячок становится особенно говорливым. Если в человеке есть стержень, позволяющий ему держать голову высоко, а плечи развернутыми, то он победит в этом диспуте с внутренним «Я». Если нет стержня, то так и уйдет в землю, канюча, на корм своему червячку.

Немцев остановили, даже отбросили от Москвы. Пришли первые победы. Господи, сколько же было радости. Люди встрепенулись, ожили, и не только мы, эмигранты, но и французы. Оказалось, немцев можно бить, гнать со своей земли.

Да, Ленинград в блокаде, но не сдается, не сдали и Москву. Нам, русским, было понятно это все. Россия уперлась, встала на дыбы и пойдет теперь только вперед. Так было уже не раз в нашей истории.

После поражения под Москвой здесь, во Франции, немцы резко ужесточили свое отношение к русской эмиграции. Регистрации, перерегистрации, за малейшее нарушение — в лагеря.

Начало весны 1942 года. Знаменитые парижские каштаны едва покрылись полупрозрачным, бледно-зеленым туманом едва проклюнувшейся листвы. Радуясь очередному солнечному деньку, воробьи устроили веселую возню на карнизе дома.

В это утро наш сынок слегка температурил, капризничал. Держа его на руках, я ходила по зале, стараясь его успокоить. Подошла к окну и через редкую штору увидела всю сцену. Скрипнув тормозами, под окнами нашего дома остановились две машины. Черный приземистый «опель-капитан» и грузовая машина, крытая брезентом. Из легковушки первым выскочил мужчина в цивильном костюме, услужливо распахнул заднюю дверцу.

Вначале из машины появился черный лаковый сапог, затем второй. Низко нагибая голову в дверном проеме, на тротуар выбрался немецкий офицер. Из кузова грузовика выпрыгнули два автоматчика. Офицер был высок и белобрыс. Черный кожаный длиннополый плащ, фуражку держит в руке. Разминая затекшие ноги, поочередно встряхнул их, передернул плечами и надел фуражку. На кокарде белел череп. Противный, липкий холодок страха побежал по спине. За ребрами, где-то под сердцем, повис тяжелый, холодный камень. Я отпрянула от окна и, как мне показалось, прокричала: «К нам немцы, гестапо».

Уже потом моя мама сказала, что эту фразу я еле слышно выдохнула, но ее услышали все.

— Почему ты думаешь, что это к нам? — спросила Сашенькина мать и осеклась на полуслове.

— А к кому же еще?

Цветочный магазин просуществовал с начала войны не более недели. Кому нужны цветы в войну, пусть даже и в Париже. Студенты, жившие над нами, буквально в первые дни войны передали нам на хранение ключи и исчезли. Так что, кроме нас, в доме никого не было. Коротко и требовательно звякнул звонок, следом — грохот сапог в дверь парадной.

— Сволочи, еще не хватало, чтобы они разломали нам входную дверь, пойду впущу.

Мой папа заспешил вниз. В голове мелькнуло: «Какие мелочи, дверь». Сейчас может рухнуть все. Прижала Витюшку покрепче к себе и отошла в глубь комнаты. Первыми вошли автоматчики. Один худой и высокий с лицом землистого цвета, явно больной или недавно из госпиталя. Второй — его противоположность. Здоровый детина, белобрысый, мордатый. Весь какой-то белесый — такими обычно изображают рабочих на мельнице. Только этому по ошибке сунули в его огромные лапищи вместо мешка с мукой — автомат. Молча встали у дверей. За ними, не здороваясь, вошел гражданский с картонной папкой в руке. Потом мой папа. Последним вошел офицер. В отличие от предыдущих, поздоровался: «Guten morgen». Наши отцы ответили ему по-немецки.

— О, Вы говорите по-немецки?

— Намного хуже, чем по-французски, — ответил Сашенькин папа.

Немец не спеша, внимательно обвел всех взглядом. С сильным акцентом, но вполне прилично произнес по-русски: «Тогда можем продолжить на русском». Ему явно хотелось произвести эффект. Пришлось ему подыграть, похвалив его произношение. Изобразив на лице улыбку, немец протянул руку в сторону гражданского. Тот торопливо вложил в его ладонь папку. Не раскрывая ее, офицер продолжил.

— Я родился и жил в Ревеле до семнадцатого года. Успел окончить два курса Санкт-Петербургского университета. Мой отец был промышленником. Его фирма имела представительства в столице и на Урале, в Екатеринбурге.

Он с гордостью назвал фирму своего отца. Наши отцы переглянулись. Это не ускользнуло от внимания гестаповца.

— Что, что такое?

В разговор вступил мой папа.

— Может быть, вам это интересно, мы хорошо знали вашего представителя в Екатеринбурге.

Назвал имя и фамилию, а затем адрес представительства.

— Мы все эмигрировали из этого города, — закончил он.

Немец действительно был удивлен и заинтересован. Начал листать папку, изучая ее содержимое. Зачитывая фамилии, имена, каждый раз пристально вглядывался в лица. Сам того не ведая, он подсказал нашим отцам единственно правильную линию поведения в данной непростой ситуации. Мы понимали, что офицер-гестаповец приехал к нам в сопровождении автоматчиков не для того, чтобы уточнять наши анкетные данные. Подтверждением тому была грузовая машина под нашими окнами.

Выбрав момент, Сашенькин отец вновь вступил в разговор.

— Извините. Разрешите сделать некоторые дополнения к этим анкетным данным.

— Bitte! — отреагировал немец.

Приосанившись, спокойно и уверенно Сашенькин отец назвал свой дворянский титул, последнюю должность в России. Перечислил все награды, полученные им от Самодержца всея Руси. После легкого поклона в сторону моего папы перечислил его посты по службе и награды. Затем внимательно посмотрел в глаза гестаповцу, слегка кивнул и произнес: «С кем имею честь?!»

Ход был очень сильным и точно попал в цель. Немец, сын состоятельных родителей, учившийся в университете, проживший половину своей жизни под скипетром царя, просто не мог забыть о почтении и уважении к титулам и должностям того времени. Офицер вытянулся в струнку, щелкнул каблуками и отчеканил…

Саша откинулась на спинку дивана, прикрыла глаза.

— Убей Бог, не могу вспомнить сейчас его фамилию, но то, что перед ней стояла приставка «фон» — это точно. Эта приставка обозначала, что он происходил из немецкого дворянского рода.

Представившись, немец с гордостью в голосе продолжил: «Мои предки также получали титулы, герб и награды из рук Императора. Получается, что мы с вами птенцы одного гнезда, а это меняет все дело».

Наши мужчины промолчали. Еще раз окинув нас взглядом, немец сказал, с вопросительными интонациями в голосе:

— Но я не вижу здесь вашего сына…

Сашенькин отец ответил, не отводя спокойного взгляда от офицера.

— Но мы уже писали и говорили о нем. В документах это должно быть.

— Да, я читал, что он где-то на юге. Но…

Он криво усмехнулся и кивнул в мою сторону.

— У него родился первенец, наследник, а он не удосужился его навестить, это как-то не по-русски, не по-человечески, как вы думаете?

Вопрос издевательский, и ответить на него спокойно — трудно. Выручили женщины. Как бы поддерживая немца, горестно вздохнули.

— Да, это ужасно, но что поделаешь, идет война. Вот когда все успокоится, он обязательно вернется, а сейчас очень опасно, кругом стреляют.

Резко крутнувшись на каблуках, гестаповец уставился на Сашенькиного отца.

— Но ведь мы с вами дворяне, не так ли?!

— Я вас понимаю, господин офицер. Если мой сын появится, он обязательно пройдет регистрацию, — твердым голосом ответил отец.

— Ну, вот и отлично. Если еще мы с вами не будем доверять друг другу, то неизвестно, куда покатится этот мир.

Развернулся и направился к выходу. Французишка в цивильном засеменил за ним, что-то громко нашептывая. Гестаповец остановился, повернулся к нам.

— Вы уже ознакомились с последним указом германской администрации?

— Если это касается сдачи радиоприемников, то да.

— И вы уже сдали?

— Еще нет, но у нас еще весь день впереди, — ответил мой папа.

— Вы в этом уверены? — немец злорадно хохотнул. — Ладно, окажу вам еще одну услугу: мои люди заберут его сейчас.

Махнул рукой, подзывая солдат. И, глядя в глаза отцу, скомандовал:

— Осмотрите квартиру и заберите приемник.

Он сделал упор на слове «осмотрите». Не обыскать, а осмотреть. Демонстрировал свое «благородство». Обращаясь к отцу:

— Где?

Сашенькин отец стоял в центре залы, он просто развел руки в стороны, указывая на двери родительских комнат. Бухая сапогами, солдаты ринулись в комнаты. От этого грохота на моих руках проснулся Витюша и начал хныкать.

— Извините их. Солдафоны они и есть солдафоны.

Мама подошла к нам с Витюшей.

— Я сейчас принесу ему бутылочку.

— Не надо, я покормлю его так.

Мама посмотрела на меня округлившимися глазами, растерянно пробормотала: «Ну, как знаешь». Дело в том, что уже несколько месяцев, как я не кормила Витюшу грудью.

Проходя мимо немца, демонстративно расстегнула верхнюю пуговицу на блузке и ушла в нашу комнату. За спиной услышала голос гестаповца: «Правильно, это хорошо, когда ребенок долго питается материнским молоком — будет здоровым». Я закрыла за собой дверь.

В комнате, на тумбочке за дверью, стоял новый хороший радиоприемник. Сашенька купил его перед самой войной. Положила Витюшку на кровать и начала закидывать приемник вещами — всем, что попало под руку. На лестнице уже слышны шаги автоматчиков, они возвращались. Лихорадочно дернула ящик с бельем и водрузила на кучу несколько вещей из дамского туалета.

В этом месте рассказа Сашин муж не выдержал, прыснул смешком.

— Аника-воин. Ты решила напугать их своими трусиками!

— Ой, ладно, тоже мне, Георгий Победоносец! Ты в тот день получил от отца по полной программе, забыл уже?

— Ничего я не забыл, дорогая, продолжай дальше. А то за нами подойдет машина, а ты еще на полпути.

— Ничего, подождут, мы-то их ждем.

— Ну, Саша, это неприлично.

На эту реплику она промолчала и продолжила.

— Метнулась опять к сыну, расстегнула блузку и попыталась предложить ему грудь. На что он ответил возмущенным ревом.

Без предварительного стука за моей спиной распахнулась дверь. Оборачиваюсь. На пороге стоят автоматчики. Мордатый, скабрезно ухмыляясь, уже шагнул в комнату, но за их спинами раздалось: «Halt, raus!» Солдат попятился. Появился офицер, извинился и плотно прикрыл дверь. Господи, неужели пронесло! На ватных ногах подошла к окну, отдернула штору, посмотрела на улицу и чуть не рухнула от ужаса.

На противоположной стороне улицы, на тротуаре, стоял Сашенька. Задрав голову, он смотрел на нас с сыном и делал нам ручкой. Казалось, что сейчас он загорланит: «Вот я, мои дорогие!»

Слегка оправившись от первого шока, я отчаянно замахала рукой. «Нельзя, нельзя, уходи», — показала рукой вниз. Он недоуменно посмотрел на нас и только потом, опустив голову, увидел немецкие машины. Начал активно рыться в карманах с видом человека, что-то потерявшего или забывшего. Повернулся и пошел назад. Сел в скверике на лавку так, чтобы сквозь кусты мог видеть, что происходит возле дома.

Даже сейчас, в семидесятые годы, вспоминая те далекие мгновения, Саша очень волновалась. Не находила ответа на какой-то вопрос. Резко повернулась к мужу, спросила:

— Хоть сейчас ты можешь мне ответить, как можно было не заметить две машины под нашими окнами? Или ты решил, что немцы приехали к нам чайку попить?

Муж тепло улыбнулся:

— Ты спрашивала меня об этом уже не раз, могу ответить немного по-другому. Ты стояла в распахнутой блузке, с обнаженной грудью. На руках ребенок. В тот момент с тебя можно было писать Мадонну с младенцем. Какие к черту машины и немцы после трех-то месяцев в лесу.

Саша повернулась ко мне:

— Вы слышите? Вам понятно? И это говорит партизан и конспиратор!

А мы с ее мужем уже хохотали. Глядя на нас, она не удержалась, засмеялась тоже:

— Мужики вы и есть мужики, что с вас возьмешь.

Добавила, обращаясь к мужу:

— Что-то я не помню, чтобы ты так оправдывался тогда, перед своим отцом.

Муж сквозь смех:

— А он что, не мужчина, по-твоему? Ему и так все было понятно.

И опять смех. Она укоризненно покачала головой, улыбнулась и дала шутливый подзатыльник.

— Э-эх, чудо ты мое престарелое.

И столько тепла, любви было в этих фразе и жесте, что любая молодая пара могла бы позавидовать им белой завистью. Далеко не каждому дано пронести эту чашу и не расплескать ее в пути. На языке так и крутился, готов был сорваться вопрос: «Как, где, в чем вы черпаете эти силы, это тепло, которым щедро делитесь не только между собой»? Вот сижу я сейчас с вами, разговариваю, слушаю вас. Такое впечатление, что сижу у затухающего костерка, два уголька уже подернулись сизым пеплом, а тепло все идет и идет! Где, в чем ваша вера? Вера, что вы все делаете правильно, и все будет хорошо! Ваша вера в Бога, вера в судьбу?! Да, возможно. Но они забрали у вас все. Родину, любимого сына, даже родной земли вам досталось всего несколько горстей. Но дали взамен силы, любви и тепла. Равноценен ли обмен, справедлив ли? Кто ответит? Никто! Так зачем задавать эти вопросы. Каждый должен сам искать ответ, а если не захочет, вот тогда ты — пустоцвет.

Отсмеялись. Саша продолжила:

— Это было последнее появление Сашеньки в доме до конца войны. Его отец сказал: «Не рискуй семьей, мы терпим, и ты терпи, чем лучше будете воевать, тем быстрей вернетесь по домам. Не давай повода этому мерзавцу с приставкой «фон» поставить всех нас к стенке. Уверен, он сделает это с удовольствием».

Потом были вечера и ночи у сохранившегося радиоприемника. Звук приглушали до самого минимума и слушали, слушали. Слезы радости после побед под Сталинградом, Ленинградом. Были еще записки из «песочницы», но месяцев через десять прекратились и они.

На соседней улице был крошечный салон мужских причесок, всего на два кресла. Его хозяин, пожилой француз, и был связным партизанского отряда. До сих пор неизвестно, выследили ли его фашисты, или его выдал провокатор. Но когда за ним пришли гестаповцы, он отстреливался до последнего патрона, а последний оставил себе. Буквально в первые дни после освобождения Парижа мы всей семьей пошли к его салону. Положили свой букет на огромную охапку цветов, принесенных людьми еще раньше нас. Видно, он был «почтальоном» не только нашей семьи.

Французские партизаны, «Маки», одними из первых входили в освобожденный Париж. Все население города высыпало на улицы встречать своих героев. В первых рядах одной из колонн, сильно прихрамывая, вышагивал и наш Сашенька.

В последний год войны карательные отряды немцев и полицаи буквально по пятам преследовали отряд. Ожесточенные стычки и бои стали почти ежедневными. Отряд нес большие потери, но доставалось и немцам. Что это было? Предсмертная агония фашистов или активная деятельность предателей, внедрившихся в отряд? Сейчас сказать трудно. Но каратели буквально висели на плечах партизан. За последние годы отряд сильно разросся не только за счет местного населения. Многие примкнули к отряду, бежав из лагерей. Кого там только не было! Поляки, чехи, русские, югославы — всех не перечесть. Каждого не проверишь, приходилось верить на слово. В одном из боев Сашеньку тяжело ранило осколком снаряда в бедро. Друзьям удалось надежно спрятать его в крошечной горной деревушке. Престарелая француженка лечила и выхаживала его более двух месяцев. Окрепнув, встав на ноги, но не долечившись, он вернулся в отряд. И вот теперь вместе с боевыми друзьями входил в освобожденный Париж.

На этот раз она замолчала надолго. А когда начала говорить, я услышал то, чего не ожидал услышать.

— Вы понимаете, наш сын Витюша был очень поздним ребенком. Когда закончилась эта проклятая, мерзкая война, мои женские годы ушли безвозвратно, я уже не могла иметь детей.

В этой реплике было столько горя, чисто женского отчаяния по неосуществившейся полностью мечте, что мне стало как-то не по себе. Я промолчал. А что я мог сказать ей?

— Мы так хотели дочку! Господь дает девочек не для войн, а для любви, домашнего очага, для продолжения рода. Мы просили для себя такую малость! Да будь трижды прокляты войны, все эти десятилетия они преследовали нас.

Глава 7

ТОЧКА ВОЗВРАТА

— Наступил май сорок пятого года. Всеобщее ликование и гордость за Россию. Советский Союз не только одолел фашизм, но и вбил осиновый кол в эту мразь. Надеюсь, навечно.

Сашенька вернулся к работе в прежней фирме. Съездил на юг Франции и перегнал в Париж нашу машину, простоявшую в чьем-то гараже всю войну. Через короткое время он уже был ведущим специалистом на фирме, а через пару лет — акционером и совладельцем.

— Я устроилась на работу аккомпаниатором в частной балетной студии. Мой папа получал работу на дом, утром курьер привозил ему бумаги. Часа два, от силы три он делал какие-то сметы. Звонил на фирму, приезжал человек и забирал.

Сашенькин отец работу таксиста тоже почти забросил, выезжал раза два в неделю. Не ради денег, а больше для поддержания физической формы и общения с пассажирами. Такой режим работы наших отцов очень устраивал. Годы уже брали свое. Большую часть дня они проводили с внуком. Да и надобность в их заработках уже отпала. Материальное благополучие и достаток вернулись в нашу семью.

Наши матери сосредоточились на ведении домашнего хозяйства и воспитании внука. Витюша рос шустрым, хорошо развитым во всех отношениях мальчиком. Первую половину дня он был в полном распоряжении бабушек, а во второй его брали в свои руки деды. С ним гуляли, постоянно что-то ему рассказывали, старались ответить ему на все интересующие его вопросы. Перед поступлением в гимназию он уже хорошо читал и писал на двух языках, много знал из истории России и Франции, отлично знал историю наших родов. Постоянно общаясь с такими дедушками, иначе и быть не могло.

В тот год, когда Витюша пошел в гимназию, произошло еще одно событие. Был выходной день. Утром раздался телефонный звонок. Мужчина представился нотариусом, доверенным лицом нашей квартирной хозяйки. Сказал, что у него есть к нам серьезный разговор. Когда он мог бы встретиться с нами? Ему ответили, что в любое удобное для него время, а еще лучше — сегодня, когда вся семья в сборе. Задолженности по аренде жилья за нами не было, но на душе было как-то неспокойно.

Минут через тридцать нотариус был уже у нас. Не берусь сейчас описывать его внешность, помню только его большие роговые очки. Представился, предъявил свои документы и доверенность от хозяйки на ведение ее дел. Затем передал ее письмо для нас.

После обязательных приветствий она писала, что благодарит нас за порядочность и пунктуальность в оплате жилья даже в годы войны. Далее шли новости личного характера. А в конце письма уведомляла нас о главном. Она не собирается возвращаться в Париж и хотела бы продать дом именно нам. Если вся сумма окажется для нас обременительной, то она согласна и в рассрочку, но не более чем на два года. Боится, что более не проживет. Далее называлась сумма. Увидев ее, наши мужчины переглянулись. Деньги были весьма приемлемые. В те годы подобная парижская недвижимость стоила значительно дороже. Нотариус торжественно спросил: «Итак, господа, кто из вас уполномочен ответить на предложение моей доверительницы?»

Сашенька впервые выступил в роли главы всего семейства. Он ответил, что выплата в кредит с правом досрочного погашения всей суммы нас устраивает, и просил нотариуса передать хозяйке нашу благодарность за ее доверие к нашей семье. На следующий день все юридические и прочие бумажные вопросы были оформлены. А еще через полтора года мы стали полноправными владельцами дома.

Шли мирные годы. Наши родители старели, а их внук и наш сын взрослел. Он легко и с удовольствием учился в гимназии, обожал историю и иностранные языки, к изучению которых у него было особое пристрастие.

Французское правительство не обошло вниманием своих сограждан, сражавшихся с фашизмом. Сашенька получил свои награды, а вместе с ними некоторые льготы и привилегии, полагающиеся кавалерам этих орденов. В глазах сына он был героем и непререкаемым авторитетом. Витюше было двенадцать лет, когда он твердо заявил, что будет военным офицером. Естественно, мы были не в восторге от его заявления, но и не придали ему особого значения по принципу «чем бы дитя ни тешилось…»

Взаимоотношения между Францией и СССР складывались хорошие. После смерти И.В. Сталина, в годы правления Хрущева, они стали еще лучше. Уловив это улучшение и «потепление» между странами, наши отцы решили обратиться в посольство СССР с прошением о разрешении им посетить Родину. Несколько вечеров подряд они писали, исправляли, переписывали письмо. Приодевшись, приосанившись, вместе торжественно повезли его в посольство. Письмо приняли. Эти дни ожидания ответа для наших отцов стали самыми волнительными за последнее десятилетие. Смешно и больно было видеть, как два седых как лунь старичка почти наперегонки бегают к почтовому ящику. Ответ пришел примерно недели через две и не по почте, а с курьером. Расписавшись в получении, они получили на руки конверт светло-кремового цвета. С одной стороны — печатный адрес посольства, а обратная сторона скреплена сургучной печатью.

В тот вечер мы с мужем немного задержались на работе. Волнуясь и как бы торопя нас, наши отцы буквально через каждые пять минут выглядывали в окно, дожидаясь нас. Когда мы вошли в дом, в прихожей нас никто не встречал. Вошли в залу.

Эта сцена до сих пор четко стоит перед глазами. Большой овальный полированный стол. Наши отцы сидят рядышком, пальцы рук нервно выплясывают на столешнице. По лицам бродит тихая счастливая улыбка — они все в ожидании. Матери стоят за их спинами, смотрят на нас растерянными, но счастливыми глазами. Волнуясь, непроизвольно поправляют седые пряди волос, теребят кончики пояса на халате. Когда-то давным-давно, на своем первом свидание, на пороге больших перемен, в ожидании счастья, я думаю, они вели себя точно так же. Тогда судьба их не обманула.

В центре стола лежал конверт. Мой отец, указывая на него рукой, только и смог выдавить из себя: «Вот!»

Мы присели к столу.

— Давай, вскрывай, не томи.

Сашенькин папа, хрустнув сургучом печати, вскрыл конверт. Достал лист бумаги, стал читать вслух. Текст письма был короток, но я его не помню. Помню только последнюю фразу: «Вам отказано в посещении СССР и города Свердловска».

Смотреть на наших родителей в этот момент было страшно. Уткнувшись в плечо друг другу, матери тихо, почти беззвучно заплакали. Да, нам, женщинам, Бог дал слезы, они спасают нас, не дают сердцу захолонуть вдруг, трепыхнуться еще раз и остановиться.

На лицах отцов вначале застыло недоумение, потом почти детская, горькая обида дернула их губы. Предательски задрожали ресницы. Они молча встали и, слегка пошаркивая ногами, ушли в свои комнаты. Это стариковское шарканье ног, которого никогда не было раньше, повергло меня в ужас. По-бабьи хлюпая носом, промокая платочком глаза, Сашенькина мама бормотала: «За что они с нами так? За то, что верой и правдой служили царю и отечеству? За то, что не дали поставить себя к стенке? За то, что спасли своих детей, не дали их отправить во вшивые приюты? Только за это?!» Гордо выпрямилась, вытерла слезы, легонько подтолкнула в спину мою маму:

— Все, хватит, пошли к ним.

Направились к своим комнатам. Мы за ними. Уже приоткрывая дверь, сказали примерно одинаково и твердо: «Не надо вам сюда, идите к себе».

Но через их плечи мы успели увидеть все. Мой папа лежал на диване, свернувшись калачиком, закрыв лицо согнутыми руками. Тихо плакал, вздрагивая всем телом. Сашенькин отец лежал на кровати по диагонали, зарывшись лицом в подушку, руками закрывая голову. Подушка глушила звук страшных стариковских рыданий. Только плечи и лопатки ходили ходуном.

Это страшное зрелище: видеть, как плачут мужчины. Еще страшнее видеть, как плачут обиженные старики. Даже заклятому врагу не пожелала бы видеть такое. Самый страшный, непростительный грех — обидеть ребенка и старика.

Переживали крах своих иллюзий они тяжело. Дня два мы их практически не видели. В тот день у меня работы было мало, я вернулась домой рано. Прошла сразу на кухню, к женщинам, спросила: «Как они?»

— Да вроде ничего, оправились. Вон гуляют в скверике, похоже, опять что-то замышляют, неугомонные.

Я подошла к окну в зале, отдернула штору. События последних дней не прошли для наших отцов бесследно. Внутренний стержень не был сломан, но был основательно погнут. Они ходили по скверику под ручку, по-старчески аккуратно ступая, плечи дали слабину. В фигурах читалась страшная усталость. Мне стало их до слез жалко. Ушла в свою комнату, забралась с ногами в большое кресло, укрылась пледом, всплакнула и не заметила, как задремала. Проснулась, когда уже вернулся с работы Сашенька, постаралась принять бодрый вид и вышла к мужчинам. Наши отцы сидели за большим столом, что-то чертили, считали на больших листах бумаги. Из кухни вышла моя мама, приложила палец к губам, шепнула нам:

— Не лезьте к ним с расспросами, захотят, сами все расскажут.

Пока муж был в душе и переодевался, они закончили свои дела и отнесли бумаги в комнату. Позвали Витюшу ужинать и все сели за стол. Мой отец, явно волнуясь, обратился к нам троим:

— Нам не удалось осуществить нашу мечту — побывать на Родине.

Волнуясь, запнулся, продолжил Сашенькин отец:

— Любые правители не вечны, пройдет время, ситуация изменится, и вы обязательно сделаете то, что не удалось нам.

С нас не требовали клятв и заверений. По строгому выражению глаз наших матерей и так все было ясно. Мы обязаны это выполнить. Только Витюша, не посвященный в события последних дней, переводил недоуменный взгляд с одного взрослого на другого. Ужинали молча. Наши родители этим обращением к нам как бы подвели черту и поставили жирную точку в этом периоде жизни.

Через несколько дней, вернувшись с работы, мы застали наших матерей в тревоге, готовой вот-вот перейти в панику. Утром, после завтрака, наши отцы объявили женам, что едут в Сен-Женевьев-де-Буа. Свернули бумаги в небольшой рулон и уехали. На улице уже темно, а их все нет. Сашенькин отец уже давно не работал, за руль машины не садился, я не удержалась и спросила:

— Как уехали?

— Да вот так, вызвали такси и уехали.

Фу, с души немного отлегло.

В этом месте, моя рассказчица решила кое-что пояснить:

— Я должна очень коротко рассказать вам об отношении наших семей к вере и церкви. Иначе у вас не сложится более-менее правильного представления о нас. Насколько я знаю и помню, наши семьи всегда состояли из истинно верующих православных людей. Наша вера в Бога и церковь всегда была твердой, но спокойной. Предки, наши отцы и матери, не били лбы в иступленных земных поклонах, не простаивали на коленях много часов перед иконами, вымаливая помощи и благ. В каждой из наших семей более всего уповали на свои силы, знания, опыт и ум. Да, в каждой семье была своя святая икона, свой оберег. Из поколения в поколение этими иконами благословляли на брак. Этим иконам предназначался один из последних поцелуев тех, кто уходил от нас в мир иной. Бог должен присутствовать в сердце верующего человека. Только ты и Бог. Это настолько личностное, только твое, что всякая ритуальная составляющая здесь неуместна. Да, мы не участвовали во всенощных и заутренних службах. Мы не соблюдали этих тягостных, якобы всеочищающих постов. Но как в Харбине, так и в Париже на все большие церковные праздники всегда бывали в храме. Благодарили Бога за наше существование на этой земле. Единственное, о чем просили, так это о даровании здоровья членам нашей семьи. Ясно понимая, что все остальное в наших руках. Регулярно жертвовали приличные суммы на нужды храма — искренне, не считая это индульгенцией за прегрешения перед Богом. Правы мы в этом или нет, мы узнаем представ лично пред очами его.

Во время ее монолога муж сидел, прикрыв глаза, откинувшись на спинку дивана. Он не сделал не единой попытки прервать или поправить жену. Это говорило о том, что его Саша абсолютно правильно доносила мне как слушателю основную мысль о взаимоотношениях этих угасающих родов с церковью и Богом.

— В тот такой далекий парижский зимний вечер только Витюшка высказался чисто по-юношески: «Что вы так переполошились? Надо же дедам развеяться, пообщаться со своими сверстниками. А то они в последнее время были как-то не в себе. Вот увидите, к ужину они точно не опоздают!»

Последнее утверждение говорило больше о том, что Витюшка проголодался и ждет ужина. Они действительно почти не опоздали. Под окнами скрипнули тормоза машины, мама выглянула в окно.

— Слава Богу, приехали!

— А что я говорил!

Вприпрыжку сын метнулся на кухню за тарелками. Начали накрывать на стол. Вернулись отцы уставшими, но довольными, извинились за опоздание, и через десять минут вся семья была за столом.

С этого дня их поездки в пригород Парижа стали почти регулярными. Родители были полностью поглощены задачей, которую они перед собой поставили. Мы не знали точно, что так увлекло их, но догадывались. Именно с этих дней в глазах наших матерей поселилась тихая грусть, не проходившая уже до самых последних мгновений их жизни. А в наших с Сашенькой сердцах угнездились тревога и боль ожидания неизбежного.

Саша продолжала:

— Закончилась короткая, но слякотная парижская зима. В городе уже вовсю хозяйничала весна. Взахлеб чирикают знаменитые наглые, почти ручные парижские воробьи. Можете поэкспериментировать. В центре города сядьте в скверике на лавочку, накрошите хлебных крошек на ладонь, протяните угощение. Моментально слетится вся пернатая шпана, пища и толкаясь. Как должное примут ваше угощение. Правда, могут и отблагодарить своеобразно, но что с них возьмешь, они хоть и парижане, но, как говорится, местных Сорбонн не заканчивали.

Гортанно курлычут, сладостно воркуют голуби-ухажеры. Вот один, распушив хвост, клокоча горлом, переваливаясь с боку на бок, бежит по травке за голубкой. Она бежит перед ним и, наверное, думает: «Догонит или нет, а вдруг не догонит!» И начинает потихоньку притормаживать. Уже вовсю зеленеют каштаны, и дней через десять расцветут «свечки» белым и светло-фиолетовым цветом.

У Витюши в гимназии начинаются пасхальные каникулы — значит, скоро и наша, православная пасха. Будем печь куличи, варить с луковой шелухой яйца. Вечером всей семьей за большим столом, аккуратно макая спичку в блюдечко с уксусом, будем разрисовывать их, кто во что горазд. Потом все это в кошелку — и рано утром за город, в храм.

В тот вечер, закончив приятные предпасхальные хлопоты, мой папа потрепал внука по волосам: «Все, хватит, иди к себе, отдыхай, а нам надо поговорить — тебе будет неинтересно».

Уже два года как Витюша с удовольствием перебрался в верхние комнаты, на мансарду. Предоставленной свободой не злоупотреблял. Молодежь собиралась очень часто, но все было пристойно. Парню шел уже восемнадцатый год. Сын ушел к себе. Мы прибрались на столе и в кухне, вернулись в залу. Папа принес из комнаты небольшую стопку бумаг, передал ее Сашенькиному отцу. Буквально сразу после окончания войны наши отцы начали вынашивать свою мечту — посетить Россию и родной Екатеринбург. Еще работая, начали откладывать на это дело часть денег из своих заработков. За эти годы сумма собралась весьма внушительная. А потом планы рухнули. К этому времени мы с мужем имели хорошо оплачиваемую работу, семья твердо стояла на ногах и материально была хорошо обеспечена. Старики решили вложить собранные деньги в другое нужное для семьи дело.

Договорились с настоятелем нашего храма о выкупе небольшого участка земли под семейное захоронение. Сами нарисовали эскиз, просчитали и составили смету. Настоятель подсказал им, в какой фирме поместить заказ. И вот сейчас, накануне пасхи, все готово. Завтра, после праздничной службы, надо принять готовую работу и провести окончательный расчет.

Нас, детей, они просто ставили перед свершившимся фактом. Эта часть рассказа или отчета — не знаю, как это назвать — больше предназначалась их женам, нашим матерям. Именно их поддержки и одобрения они ожидали. На протяжении всего рассказа наши мамы молчали. Лица тихие, просветленные, в глазах — светлая грусть.

«Вы молодцы, все сделали правильно — и там мы должны быть все вместе», — прошептал кто-то из жен.

Затем перешли к другой теме разговора. Было ясно, что в наше отсутствие родители не раз касались ее и пришли к единому мнению. Разговор пошел о будущем Витюши. Решили, что их внук должен принять французское гражданство. А вот что касается его дальнейшего образования, то здесь выбор за ним. Пусть сам решает, кем быть в этой жизни. Мы просто должны помочь ему в силу наших возможностей.

В ту ночь мы с Сашенькой долго не могли уснуть. На душе было одновременно легко и тревожно. Лежали молча. Мне было проще: поплакав немного в подушку, провалилась в спасительный сон.

Глава 8

СТРАШНЫЕ ОТВЕТЫ

— В пасхальное утро, встали все очень рано. Витюша загрузил в машину отца корзину с куличами и крашеными яйцами. Затем вызвали такси, расселись по машинам и выехали в пригород. На паперти храма раздали мелочь немногочисленным нищим. Перекрестившись, вошли под своды храма, тихо здороваясь налево и направо. Обычные церковные запахи ладана в пасхальный день смешались и даже заглушились запахами меда и ванили от множества куличей. Здесь были и маленькие куличики, умещающиеся на детской ладошке, были и огромные, еле поместившиеся в чьей-то корзинке. Отстояли всю торжественную службу, одними из первых подошли к батюшке. Он окропил святой водой нас и дары наши.

Незаметно подошел дьячок и попросил следовать за ним — нас уже ждут. На выходе одарили куличиками и крашеными яичками богомолок. Мой папа придержал Витюшу:

— Иди к машине, жди нас там, это не долго.

Внук недоуменно глянул на деда, но сопротивляться не стал, тем более что его уже окликнул кто-то из сверстников.

Не спеша, следом за дьячком пошли по одной из боковых аллеек кладбища. Уже тогда оно было большим, плотно заселенным, утопало в зелени и цветах. Минут через десять дьячок остановился, сделал рукой как бы приглашающий жест, сказал:

— Ну, вот и пришли.

Отошел в сторону к кучке мужчин, стоявших чуть поодаль.

Мы стояли перед строением, представляющим собой широкую арку, изгибы которой напоминали церковный купол. Пространство между стенами арки перекрыто железными коваными решетками с завитками. С лицевой стороны решетка имела широкую калитку. Справа от нее на стене закреплена доска серого полированного гранита. В этот момент кто-то из отцов сказал:

— Вот и наша домовина.

Почему именно это древнерусское слово, означавшее в старину гроб, вырвалось у кого-то, я не знаю. Непроизвольный озноб передернул мои плечи, я перехватила брошенный на меня укоризненный взгляд моей мамы. С огромным трудом перешагнула порог этого помещения. Изнутри стены широкой арки были выбелены. Резко контрастируя с основным фоном, на каждой из стен были написаны копии наших родовых икон. Они смотрелись чересчур празднично, как бы не уместно в этом далеко не радостном помещении. Мама повернулась ко мне и, уловив мое состояние, пояснила:

— Это сейчас так смотрится, а когда будут надгробия, тогда будет совсем другой вид.

Я захлопала ресницами и зажала рот ладонью, чтобы не разрыдаться.

«Ну-ну, успокойся», — она погладила меня, как в детстве, по затылку и плечу. Затем все вышли. Мужчины остались с представителями фирмы произвести окончательный расчет, а мы направились к выходу. Я почти бежала, так хотелось быть подальше от этого места. Уже ехали в машине, а у меня перед глазами все еще стояли иконы на белых стенах и серая, еще пустая гранитная доска у входа. А в голове пульсировала только одна мысль: «Кто на ней будет первым?»

Когда вышли из машины, мама тихо, но довольно резко меня отчитала:

— Сегодня праздник — не порть людям его. То, что ты видела сейчас, тоже праздник! Это жизнь, никому этого не избежать, пойми это и прими.

Она была права, моя мама. Как всегда.

Через полгода жизнь ответила мне на страшный вопрос. Первым был мой папа, он умер тихо и внезапно. После завтрака сел в кресло с газетой в руках. Читал, уронил голову на грудь. Мы решили, что он задремал, не стали его беспокоить, а его уже не было с нами. На серой доске семейного захоронения появилась первая запись.

Весной следующего года, ближе к очередной пасхе, так и не проснулся утром Сашенькин отец. Сердце отказало прямо во время сна.

Наши отцы сделали в этой жизни все, что было в их силах. Они ушли от нас, не успев порадоваться успехам своего любимого внука, предоставляя такую возможность своим женам.

Витюшины бабушки встретили его первым, когда он принес домой документ, подтверждающий, что он окончил гимназию с отличием. Им первым сообщил, что поступил в военный колледж, о котором мечтал еще в детстве. Им довелось познакомиться с его будущей невестой. Они дожили и присутствовали на обручении своего внука.

Глава 9

ПРИЗРАЧНЫЕ НАДЕЖДЫ

— Я сделаю небольшое отступление, чтобы вам было понятно.

В те годы во Франции уже давно действовало объединение ветеранов сопротивления. Объединение пользовалось большим авторитетом у французов и активно участвовало в общественной жизни страны. Сашенька был членом этого движения, но каких-либо постов в нем не занимал. Просто регулярно посещал все мероприятия и собрания общества. А вот его бывший командир отряда был одним из руководителей.

Как-то в разговоре он поинтересовался у Сашеньки об успехах нашего сына, чем он собирается заниматься. Отец с гордостью поделился, что, скорее всего, сын окончит гимназию с отличием, в совершенстве владеет английским, сейчас самостоятельно взялся за изучение арабского языка, мечтает поступить в военный колледж. Но у Сашеньки есть большие сомнения: больно уж элитно это учебное заведение. Найдется ли там место сыну эмигрантов с явно не французской фамилией? Бывший командир отреагировал бурно:

— Если он действительно умница, то кому еще, если не ему, учиться там!

Сын кавалера французских боевых орденов, он сын моего друга! Обязательно напишу рекомендательное письмо. Буду ходатайствовать о его зачислении, и пусть они попробуют возразить нам что-либо!

Не знаю, помогли ли эти письма, рекомендации, но Витюша успешно сдал экзамены и был принят в колледж. Его мечта осуществилась на его счастье и на наше горе. Может быть, я неправильно сформулирую, но и недалека от истины — этот колледж готовил специалистов в области военной дипломатии. Еще учась, курсанты привлекались к работе военными переводчиками, стажировались при военных миссиях под руководством военных атташе за границей. Учеба и служба полностью поглотили нашего сына. Он редко бывал дома, подолгу бывал в командировках. Возмужал, окреп, военная форма очень шла ему. Приезжал домой обветренный, загорелый, изголодавшийся по домашней пище и… такой счастливый. А как счастливы на свою беду были мы!

В эти такие короткие и немногочисленные появления под крышей родного дома Витюша всегда сопровождал нас в поездках в Сен-Женевьев-де-Буа. В тот год была его последняя курсантская весна. Мы ехали на пасхальную службу и к нашим старичкам на могилки. Побывали у родных могилок, отстояли службу в храме. Вроде все было как всегда, но нет — это был особый день.

Вышли из храма. Вот здесь, на ступенях, сын и встретил ее — свою первую и последнюю любовь. Эту тоненькую, изящную, светящуюся каким-то внутренним светом и чистотой девушку. Обладательницу огромных голубых глаз, чудесных, цвета спелой соломы, волнистых волос. Прелестное юное создание стояло с родителями. Мы знали эту семью давно, но не встречались уже несколько лет. За эти годы светленькая веселая девчушка превратилась в чудную юную девушку. Они посмотрели друг на друга, заговорили о чем-то — и все! Пропали!

Для них уже не существовало ничего и никого вокруг. Мы, взрослые, потрясенные стояли рядом. На наших глазах зарождалась всепоглощающая любовь с первого взгляда. Видно, это наше родовое: встретить любовь раз и навсегда.

Юленька училась на втором курсе Сорбонны, готовилась стать искусствоведом. С этого дня все свободное время они проводили вместе. Успевали между очередной выставкой и вечерним фильмом заскочить на обед к нам. Они почти повторяли нас с Сашенькой в молодости. Глядя на них, у наших мам замирали сердца, они просто таяли. Пара была просто прекрасной.

Военный колледж Витюша окончил блестяще, его оставили служить при военном ведомстве, но очень часто прикомандировывали к Министерству иностранных дел. В составе делегаций он неоднократно участвовал в переговорах и прочих мероприятиях данного ведомства. Отзывы о его работе всегда были отличными, все предрекали ему блестящий карьерный рост. Прогнозы начали сбываться. Не прошло и трех лет, как ему досрочно было присвоено следующее офицерское звание. Чуть позже он был награжден знаком или медалью, я в этом плохо разбираюсь, от Организации Объединенных Наций, с делегациями которых ему уже доводилось работать.

В том году Юленьке исполнялось двадцать два года. Вечером за ужином, слегка смущаясь, сын завел разговор о том, что он хочет, чтобы Юля вместе с родителями отметила эту дату в нашей семье. Мы давно ждали что-либо в этом роде, да и родители девушки, я думаю, тоже. Отец спросил:

— Если не секрет, что ты думаешь подарить ей?

Сын слегка стушевался, но ответил уверенно:

— Я присмотрел очень симпатичное колечко с небольшим бриллиантиком.

Наступила небольшая пауза, нам все было понятно. Подзуживая сына, отец продолжил:

— Надеюсь, у тебя хватит своих денег на такой подарок, или добавить?

— Надеюсь, папа, ты не забыл, что я офицер и получаю очень приличное жалование?

— Ну, смотри, ради такого случая мне ничего не жалко.

Пока мужчины так пикировались, наши старушки успели промокнуть платочками счастливые слезы в уголках глаз.

Тем днем серьезный и торжественный, с цветами в руках Витюша встретил Юленьку с родителями у дверей нашего дома. За праздничным столом они сидели рядышком. После первого тоста — за именинницу — он надел ей на пальчик свой подарок, тоненькое золотое колечко с камушком. Волнуясь и слегка запинаясь, обратился к ее родителям, прося ее руки. Мы все ожидали этого, но волнения и слез сдержать не смогли. Сашенькина мама юркнула в комнату и торжественно вынесла икону. Уже не одно столетие этой иконой благословляли на брачные узы в Сашенькином роду. Настал черед нам с мужем благословлять на брак своего сына. Какой это был светлый и счастливый день в нашей жизни, самый счастливый! Вот так, по-домашнему, но торжественно прошло обручение Витюши. Венчание и свадьбу решили справить под Рождество. Весной Юля окончит университет, и начнется их счастливая семейная жизнь. Все были уверены, что так и будет.

Любому человеку свойственно строить планы, загадывать свое будущее. Но только Господу нашему известно, что с нами будет.

Осенью и в начале декабря этого же года он призвал к себе наших с Сашенькой матерей. Уже потом я много думала, почему все случилось именно тогда. Господь подарил им счастливые последние годы жизни и забрал их к себе, оберегая от страшного горя — пережить на земле внука. Этот крест он возложил на нас. А может быть, они сами просили его в своих молитвах, решив, что выполнили свой долг до конца и заторопились к своим мужьям с радостными известиями. Кто знает?

Горестные события последних месяцев вынудили наших молодых перенести сроки венчания и свадьбы ближе к лету следующего года. Они убеждали нас, что неприлично справлять свадьбу через такой незначительный промежуток времени после похорон последней из бабушек. Мы сознавали это, но не пойму, почему молчали наши сердца, почему не кричали: «Нельзя, нельзя этого делать!»

Им удалось убедить нас. Не случись этого, возможно, сейчас бы мы имели внука или внучку. Но случилось так, как случилось.

Вечером, после работы, Сашенька заехал за мной, мы поехали к Юлиным родителям поздравить ее папу с днем рождения. Чуть позже подъехали и наши дети. За столом Юля рассказывала, как проходят ее экзамены. Считала, сколько денечков остается до окончания учебы. Витюша сидел за столом с несколько смущенным видом. Оказалось, у него была своя новость для всех. Сын с волнением ожидал, как мы отреагируем на нее. А особенно его невеста. Утром этого дня он был вызван к своему непосредственному начальнику. Полковник рассказал ему, что в одной из африканских стран произошел очередной переворот. Начались вооруженные столкновения между враждующими группировками. ООН направляет в эту страну свою делегацию, обладающую широкими полномочиями. Руководство одного из комитетов прислало официальный запрос с просьбой подключить к работе в этой делегации именно нашего сына. В последовавшем за этим запросом телефонном разговоре руководитель комитета недвусмысленно дал понять, что по окончании этой миссии Витюше будет предложена очень хорошая должность в структуре Организации Объединенных Наций. Сын поблагодарил за оказываемое ему доверие, но заметил, что через две недели у него запланированы венчание и свадьба, сроки которых они уже один раз переносили. Полковник выслушал, вышел из-за стола, подошел к сыну:

— Сынок, от таких предложений не отказываются, такие предложения делаются не каждому и не каждый день. Пусть это будет тебе подарком от наших ведомств. Надеюсь, пригласишь старика на свадьбу? Езжай домой, извинись за меня перед невестой. Уверен: твоя девушка умная и поймет, какие перспективы перед вами открываются. Надеюсь, совместно сделаете правильный выбор. Обвенчаетесь на неделю позже, только и всего!

Юля, вроде бы и надула губки, но было видно, что она рада успехам будущего мужа, гордится им. Да и мы, родители, хором начали убеждать наших детей, что это действительно большая удача, выпадающая далеко не каждому. Действительно, ну, подождем еще недельку.

Почему наши сердца опять молчали? А может быть, они кричали, подсказывали, но наш разум, осознание открывающихся перспектив перед сыном заглушили их крик? Мы не выдержали искушения, ниспосланного нам, и были наказаны, жестоко наказаны за нашу гордыню. Сын уехал в командировку.

Вот и все экзамены успешно сданы. Университетский диплом искусствоведа, специалиста по старославянской живописи — получен. Семейные торжества по этому поводу наша будущая невестка отложила до возвращения Витюши. А сейчас она поглощена другим. Листает специализированные журналы, бегает по магазинам, созванивается с мамой, звонит мне — советуется. Примеривает в салонах венчальный наряд: один, второй — голова идет кругом. Стоит в примерочной и в огромном зеркале видит свое отражение, а рядом он, ее Виктор. Высокий, красивый, в парадной офицерской форме. Сердечко замирает от предвкушения счастья и ухает куда-то вниз.

Командировка Витюши уже заканчивалась. Переговоры по примирению враждующих сторон прошли успешно. В тот проклятый день руководитель делегации, стоя на ступенях президентского дворца, выступал с заключительной речью. На площади перед выступающими ораторами огромная толпа, многие вооружены. В заключение речи руководитель делегации сообщил, что ООН приняла решение: направить в страну большую гуманитарную помощь. Его последние слова потонули в радостном реве толпы. На радостях и в предвкушении дармовщины эти…

Саша замолчала, подбирая слова. Глубоко вздохнула, пересилив себя, продолжила:

— Аборигены начали стрелять в воздух. Одна из автоматных очередей попала в бетонный козырек над входом во дворец, под которым и стояли участники переговоров. Отрикошетившей пулей один из членов делегации был ранен в плечо. Витюше пуля попала точно в висок. Смерть была мгновенной.

По мере того как Саша приближалась в своем рассказе к самой тяжелой его части, голос ее становился все глуше и глуше. Последние слова она произнесла еле различимо. Резко откинулась на спинку дивана, закрыв ладонями лицо. Муж обхватил ее за плечи.

— Саша, хватит! Все, хватит об этом, успокойся.

— Да-да, дорогой, сейчас все пройдет.

Убрала руки от лица. Сейчас она была похожа на человека, вынырнувшего на свет из страшной пучины. Не поворачиваясь ко мне, попросила:

— Молодой человек, будьте так добры, дайте мне сигарету!

И мужу:

— Я чуть-чуть… надо успокоиться.

Сделала одну затяжку, другую и закашлялась. Муж похлопал ее по спине.

— Ну, хватит, разошелся, а то рассыплюсь, как карточный домик, что будешь делать тогда?

Затушила сигарету в пепельнице.

— Это чересчур крепкие для меня…

…Потом были похороны сына, прощальный салют, но я почти ничего не помню из этого. Помню только бледное лицо Витюши с застывшей полуулыбкой и выражение недоумения на нем. Наш мальчик ушел из жизни, даже не успев понять, что произошло.

Настали самые черные годы в нашей жизни, если это состояние можно назвать жизнью. Днем спасала работа, а что делать с вечерами и с ночью? Наш дом, всегда наполненный движением, жизнью, теперь был нем и казался нам каменным склепом.

Глава 10

НИТОЧКА С ИГОЛОЧКОЙ

— В праздничные дни и в день рождения сына Юля обязательно приезжала к нам, но это были только дни. Мы часто встречались с ней в храме, где она следила за сохранностью икон, а при надобности занималась их реставрацией. У нее был ключик от калитки в нашу семейную усыпальницу. По постоянно находившимся там живым цветам было ясно, что она бывает здесь очень часто.

Прошло несколько лет. В очередные выходные дни мы с Сашенькой поехали в Сен-Женевьев-де-Буа к нашим родным могилкам. Как обычно, поставили свечи перед образами. К нам подошел дьячок и сказал, что настоятель храма просит нас зайти к нему.

В рабочем кабинете настоятеля мы встретили Юлю, они обсуждали состояние одной из икон в храме. После приветствий хозяин кабинета пригласил нас присесть. Было ясно, что предстоит какой-то разговор, но вот о чем, мы не имели представления.

Настоятель начал издалека. В Иерусалиме, в христианских храмах, есть очень большая потребность в специалистах: искусствоведах, реставраторах — и он рекомендовал для этих работ нашу Юленьку. Сашенька ответил:

— Да, это хорошо, но она должна принимать решение самостоятельно, посоветовавшись с родителями.

— Это все уже улажено, — ответил хозяин кабинета.

— Но у нее есть к вам особая просьба.

Посмотрел на девушку:

— Давай, милая, сама говори.

Явно волнуясь, но твердо глядя нам в глаза, Юля начала.

— Уезжая на работу в Иерусалим, я приняла решение, от которого не отступлю никогда, переубеждать меня не надо, это мое решение. Я никогда не выйду замуж. Ваш сын был и навсегда будет моим единственным мужчиной.

От растерянности мы с мужем не могли вымолвить ни слова. Пользуясь этим, торопясь, чтобы ее не прервали, она продолжила:

— За эти годы вы стали мне родными, родители моего любимого человека. Поэтому я и осмеливаюсь просить вас о великом одолжении. Наша жизнь в руках Господних. Когда он призовет к себе — неведомо никому. Но я умоляю вас разрешить мне, когда пробьет мой час, быть похороненной рядом с Витюшей!

Выслушав, Сашенька, еще хлюпая носом, что-то пытался говорить, а я просто разрыдалась. Никакие наши уговоры и увещевания на нее не действовали. Было такое ощущение, что она их просто не слышит или, точнее, не хочет слышать. Умоляюще твердила только одно: «Вы разрешите? Ради Бога! Ради Витюши, разрешите?!»

Как мы могли ей отказать! Потом, обнявшись, ревели в голос, уткнувшись в плечо друг другу. Когда наревелись, немного успокоились, попив водички, поднесенной нам дьячком, с бумагой в руке подошел настоятель храма.

«Ваша невестка, — он сказал именно так — невестка, — правильно сказала, что жизнь наша в руках Господа нашего. Я уже стар, и в любой момент он может призвать меня к себе. Не сомневался, что вы не откажете в этой просьбе: пусть хоть там два любящих сердца будут вместе. Но кого пришлют на мое место, мне неведомо, поэтому я заготовил бумагу. Сейчас вы ее подпишете, и все будет ладно».

В течение первых лет работы в Израиле ей с трудом удавалось выбраться в Париж. Но если удавалось выбраться на недельку, она обязательно бывала у нас с Сашенькой. Вместе ездили на наши родные могилки. Рассказывала, что работы очень много, но ей нравится быть загруженной любимой работой. О ее успехах в Иерусалиме мы знали и от настоятеля нашего храма. Рассказывал, что она уже курирует все реставрационные работы в христианских храмах города. Как искусствовед и реставратор пользуется большим авторитетом и уважением. В специальных изданиях регулярно печатаются ее научные статьи.

В начале семидесятых годов она приехала в Париж на несколько месяцев. Ей предстояла защита докторской работы. Защита прошла успешно, прямо из Сорбонны, еще до традиционного банкета, заехала к нам. Мы ее расцеловали, поздравили. Оставила у нас свои папки с бумагами и сказала, что очень торопится в Сен-Женевьев-де-Буа, к Витюше. Мы остались дома, не стали ей мешать: пусть пошепчутся, пусть порадует его.

Старушка замолчала, смотрела перед собой ничего не видящим взглядом. Вернувшись из прошлого, продолжила торопливо, спешила рассказать мне все.

Перед отлетом сюда, в Россию, мы с мужем, естественно, побывали у могилок родных. Зашли и в храм — поставить свечи. Здесь и сообщили нам потрясающую новость, которая просто повергла нас в шок. Настоятель сообщил нам, что буквально несколько дней назад в Иерусалиме наша Юля приняла монашеский сан.

«Она шла к этому шагу очень долго, со дня похорон жениха — вашего сына. Проверила свое решение временем и оказалась тверда в своем выборе», — примерно так закончил свой рассказ настоятель.

Не буду лукавить и врать. Где-то в глубине души трепещет, сладко ноет чувство гордости, благодарности за такую любовь и верность к нашему сыну. А с другой стороны — молодая женщина, красивая, умничка! О Господи, не знаю, не знаю! Ее письмо к нам я вытащила из почтового ящика буквально перед отъездом в аэропорт. Прочитали его уже в самолете. Вот что ей отвечать, а главное, какие слова найти, не знаю. Может быть, и прав батюшка — это ее осознанный выбор. Не знаю, не знаю!

Прервав нашу беседу, с улицы в зал ввалилась группа молодежи южно-американского вида. Достал из кармана рубашки план вылетов. Нашел строчку: «Сочи-Москва, восемнадцать человек, Мексика, время вылета».

Молодежь побросала в угол зала сумки и устремилась к барной стойке.

— Вам надо уже работать? — спросила Саша.

Я посмотрел на часы.

— Еще нет, багаж привезут в лучшем случае минут через двадцать.

— Это уже хорошо, я думаю, мы успеем. Ведь вас наверняка интересует, как мы попали в Россию да еще в такой режимный город, как Свердловск. Фу, даже язык не поворачивается называть так нашу Родину.

— Ну, что вы, не только это, — поспешил возразить я. — Мне очень хочется узнать о вас все.

— Спасибо, спасибо, что выслушиваете старческую болтовню.

Продолжим…

После того как мы с мужем остались одни, главной целью нашего существования стало выполнение обещания, данного нами нашим родителям, — побывать в России. Выполнить его полностью мы уже не могли, сына мы не уберегли. Но все остальное мы обязаны были сделать…

В том году была юбилейная дата в победе над фашизмом. Однажды вечером Сашеньке позвонил его друг, бывший командир партизанского отряда. Сообщил, что в объединение ветеранов войны пришло официальное письмо из посольства СССР. По случаю юбилея посольство организует большой торжественный прием с приглашением на него ветеранов войны Франции. В списке приглашенных гостей есть и Сашенька. Добавил от себя, что на приеме надо быть с супругой при полном параде и с наградами. Официальное приглашение мы получили несколькими днями позже.

Прием был организован прекрасно, торжественно. Приглашенных было много. Среди почетных гостей были и летчики эскадрильи «Нормандия-Неман», воевавшие в России. Были речи, выступал посол России, кто-то из правительства Франции. Все это вкупе с чудесным залом посольства и прекрасной атмосферой встречи производило сильное впечатление. Затем посол СССР начал вручать советские награды ветеранам французского Сопротивления. Когда прозвучала Сашенькина фамилия, он не поверил своим ушам. Послу даже пришлось повторить. А кто-то из приятелей мужа подтолкнул его в спину: «Ты что, оглох от счастья?»

— А я и сейчас смутно помню, как шел по залу, как получал орден, что говорил, — подключился к рассказу Сашин муж.

Потом был праздничный фуршет, разговоры, рассказы, воспоминания. Уже стемнело, когда небольшими группками разбрелись по ресторанчикам Парижа продолжать отмечать полученные награды. Впервые после более чем пятилетнего перерыва мы оказались в ресторане.

Вот после этого события мы и решились послать запрос на разрешение посетить нам Россию и Екатеринбург. Я говорила тогда Сашеньке: «Как они могут теперь отказать тебе — ты кавалер советского ордена!»

Но они смогли! Правда, не полностью, как нашим отцам, но в посещении Екатеринбурга нам было отказано. Мы тогда и понятия не имели, что этот регион закрыт для посещения иностранцами. Тем более что мы никогда себя не чувствовали иностранцами, ведь мы не принимали французского подданства. Что было тогда у нас на душе? Горечь и жестокая обида.

Друг мужа был в курсе нашей беды, и спасибо ему огромное, что он не забывал о нас. Прошли годы, боль жестокого разочарования начала притупляться. С внезапным появлением в нашем доме Сашенькиного друга опять забрезжила надежда. В те дни он вернулся из СССР, куда ездил в составе правительственной делегации как представитель французского Сопротивления. За столом долго и много рассказывал о России. Где был, что видел. Но самое главное приберег напоследок. Он рассказал, что нынешний руководитель России сам воевал, был в чине полковника. Рассказал, что генсек — человек достаточно мягкий, можно сказать, даже сентиментальный. На следующий год запланирован его визит во Францию, во время которого у него будет встреча с французскими ветеранами войны. Друг обещал Сашеньке, что включит его в состав группы для встречи с руководителем России. Посоветовал: «Подготовь короткое, но убедительное письмо на его имя, а я уж постараюсь, чтобы оно попало в нужные руки». Если он не поможет, тогда уж и не знаю, что делать, но думаю, все получится».

Письмо мы писали и переписывали, наверное, раз десять. Прошло время, в газетах появилось сообщение о прибытии во Францию правительственной делегации из СССР на высшем уровне. Позвонил Сашенькин друг и сообщил, когда, где и во сколько состоится встреча. Просил не волноваться и не забыть письмо, а главное, не забыть прикрепить советский орден…

Саша повернулась к мужу.

— Рассказывай сам, а то могу напутать.

— С тебя станется, говорливая ты моя.

Он улыбнулся ей и продолжил.

— Не буду рассказывать всю процедуру подготовки ко встрече, начну с главного.

Обстановка была очень непринужденной. Генсек был в хорошем настроении, его сопровождали министр иностранных дел России и посол во Франции. После официальной части был фуршет, мы стояли в зале небольшими группками по два-три человека. Мой товарищ предупредил меня, что сейчас руководитель России обойдет нас всех, ему нас представят, и потом он уедет. Проинструктировал: «Не волнуйся, отвечай ему и говори только по-русски, его это обязательно заинтересует. Если надо будет, я подключусь через переводчика, главное, чтобы он принял письмо».

В сопровождении министра и посла Л.И. Брежнев начал обход. Подходил, здоровался за руку, чуть наклонив голову, слушал, что говорил ему посол — он выступал у него в роли переводчика. Задавал какие-то вопросы, интересовался названиями французских орденов и за что их вручают. Смеялся, шутил и переходил к следующей группе. Настал и наш черед, подошел к нам. Еще не протягивая руку для приветствия, пристально всматривался в мою грудь.

— А вот и наша Красная Звездочка!

— Так точно, Леонид Ильич, она.

— Во дает, русский, что ли?

Я представился, пожимая его большую, мягкую, но еще не утратившую силы ладонь. Спросил меня, как и когда я попал во Францию, где воевал с немцами, были ли еще в отряде русские эмигранты или беглые пленные. По-дружески приобнял за плечи и пророкотал на весь зал: «Молодчина!»

Мой друг, удачно выбрав момент, включился в разговор: «Да, он у нас большой молодец и в войну, да и сейчас, несмотря на годы. Но вот с советским посольством у него большая проблема». По интонации руководитель понял, что что-то не то. Генсек недоуменно посмотрел на моего друга, потом на опешившего от неожиданности посла: «Что он говорит?» Дипломату пришлось все переводить в точности.

Брежнев отпустил мои плечи, слегка отступил:

— Рассказывай, что у тебя за проблемы?

Я коротко рассказал, что случилось. Достал из кармана письмо, протянул ему. Брать его он не стал. Слегка качнулся в мою сторону, проурчал, повышая голос в конце фразы.

— Они тебе не разрешили?!

Пришлось поправить его: «Нет, поездку в СССР разрешили, а вот в Екатеринбург, извините, в Свердловск — нет».

Набычившись, резко крутанулся в сторону посла:

— Почему?!

На помощь бедному подчиненному бросился министр: «Леонид Ильич, мы же вместе с вами подписывали указ об этом регионе».

Брежнев развернулся к министру и, наклонив голову еще ниже, рыкнул: «Я что, по-твоему, не помню, что подписываю?» Осекся, понимая, что я стою рядом. Коротко обернулся ко мне: «Подожди минутку, мы сейчас разберемся».

Взял под локти мужчин и отвел их шага на три. Но слышно было все отчетливо, не будет же глава государства унижаться до шепота. Обратился к министру: «Ты что, серьезно думаешь, что этих стариков будут интересовать наши танковые заводы? Ты думаешь, они будут лазать по заводским заборам и прятаться в кустах у наших полигонов?» На что тот ответил: «Да что Вы, Леонид Ильич, нет, конечно!» «Так какого тогда! Им единственно, что нужно, побывать последний раз на Родине, поплакать у родного дома или у того, что от него осталось! Да горстку земли на могилки привезти. Развели тут страсти-мордасти! Человек русский, воевал, ранение имеет, советский орден на груди!»

Пытаясь как-то оправдаться, посол ляпнул: «Леонид Ильич, да у них на руках документы еще царского времени, они же французского подданства не принимали, как их оформлять-то?»

А вышло еще хуже. Генсек аж заклокотал горлом: «Ну и молодцы, что не принимали, много ли теперь таких найдешь! Мне что, тебя учить надо, как это делается?! А ну, пошли».

Левой рукой жестко взял его под руку и вернулся к нам. Кивнул мне на посла:

— Отдай письмо ему, все сделают тебе как надо, езжай, солдат, на Родину, можешь и от меня передать привет Уралу. Эх, давно я там не бывал.

Прощаясь, протянул руку. Отпустил посла, повернулся к министру, пошли рядом к следующей группе. Пока шли, буркнул недовольно: «Зажрались твои тут в Парижах, почаще надо менять. Сегодня Париж, а завтра Улан-Батор, так-то лучше будет».

Посол забрал мое письмо. Понимая, что генсек уже не вернется к нам, с нескрываемой тихой злостью, ехидно спросил: «Надеюсь, адрес и телефон здесь указаны?» И уже более высокомерно: «Вам позвонят». Но все же на прощание пробормотал: «До встречи».

Кстати, Улан-Батор его миновал, до сих пор работает в Париже. Звонок из посольства раздался дня через три после встречи «в верхах». Сдали в посольство все, что нужно для оформления выезда, определились с датой вылета. Затягивать не стали, не дай Бог что изменится и ветер подует в другую сторону…

— Ну вот, молодой человек, прошло чуть больше часа, а вы почти все знаете о наших семьях, — жена вновь подхватила нить разговора.

Такие задушевные, откровенные разговоры, наверное, возможны только в России с ее огромными просторами. В купе поезда дальнего следования под стук колес с приятным собеседником, тем более зная, что больше ты с ним никогда не встретишься. Это так располагает к откровению, почти как на исповеди.

Она тихо засмеялась.

— А у нас с вами получилось не под стук колес, а под вой турбин, но получилось!

Озорно подмигнув мне, она, как бы ни к кому конкретно не обращаясь, бросила в воздух достаточно громко:

— Так, где же наше авто?

Муж укоризненно посмотрел на нее. Сделала вид, что не замечает этого взгляда, но заметила, как заметался за стойкой «интуристовский» Жорка. Добавила шутливо, более громко, крылатую фразу: «Карету мне, карету!»

Моя диспозиция на диванчике позволяла мне хорошо видеть входную дверь в наш отдел. Сквозь застекленный простенок я увидел, как к «парадному» крыльцу подъехала черная «Волга». С переднего пассажирского сиденья вывалилась крашеная под блондинку пышнотелая «стерва на шпильках». Эту переводчицу-гида тихо ненавидели и побаивались не только сотрудники «Интуриста», но и наши девчонки, предпочитая с ней не связываться. Уже в те годы для нас не было секретом, что все переводчики периодически пишут отчеты в «контору». Но «стерва на шпильках» отчеты не писала, она их строчила. Испортить человеку настроение или нагадить по работе было для нее верхом наслаждения. Эта мерзкая бабенка работала только с «одиночками» по классу «люкс». Я повернулся к Саше, сказал:

— По вашему велению, по «интуристовскому» хотению карету вам подали.

— Вот и хорошо, пора двигаться к теплому морю.

— Хорошо-то хорошо, да не очень.

— А что такое? — удивилась Саша.

— Вам попалась самая стервозная переводчица — пожалуйста, будьте с ней поаккуратней.

В проеме открывшейся двери появилась «виновница» разговора. Саша бросила на нее быстрый взгляд:

— Да у нее же на лице все написано! Плевать я на нее хотела, Сочи не Москва и не Питер, показывать здесь особо нечего, а на пляже она нам не нужна.

Муж удивленно повернулся к жене:

— Саша, Саша, что с тобой, что это за выражения? Ты что?

— Не сейчас, потом все объясню.

Цокая шпильками, натянув на лицо слащаво-приветливую улыбку, переводчица подлетела к нашему диванчику. Глубоко вздохнув, она уже была готова выплеснуть из себя поток приветствий и извинений за задержку, но Саша опередила ее:

— Мы прекрасно отдохнули. Молодой человек составил нам отличную компанию, за приятным разговором время пролетело незаметно. Мы готовы продолжить поездку.

Переводчица одарила меня тяжелым, как могильная плита, взглядом. Ну вот, теперь и я удостоюсь пары строчек в ее отчете. Беру в одну руку чемодан, в другую — сумку, идем к выходу из зала. Сашенька, опираясь на палку, и переводчица идут первыми. Жена, постепенно отставая, поравнявшись со мной, тихо сказала:

— Я-то, старая перечница, ляпнула ей, что мы с вами разговоры разговаривали. Вам это не повредит?

— Да я тоже плевать на нее хотел, столько лет здесь работаю. Комитетчики знают меня как облупленного, я думаю, знают обо мне больше, чем я сам о себе. Да и писали уже не раз и не два.

— Ну, тогда ладно, а то я испугалась за вас. Что-то действительно нашло на меня сегодня, отпустила вожжи.

И она тихо засмеялась. Глядя на тяжело шагающего впереди мужа, сказала:

— Сдает мой Сашок, устал. От жизни устал. Домой бы довезти. Все под Богом ходим. Ну, а если что, то я его не заставлю долго ждать. Ведь мы с ним всю жизнь как ниточка с иголочкой…

Загрузил багаж в машину. Муж Саши уже сидел в салоне. Попрощался с ним за руку. Саша стояла рядом у открытой дверцы, я повернулся к ней. Она обхватила меня одной рукой за шею и слегка притянула к себе. Чмокнула в щеку, слегка отшатнувшись, мелко перекрестила, шепнула тихо:

— Счастья тебе, сынок, и удачи!

Начала садиться в машину, но вдруг выпрямилась и повернулась ко мне.

— Будешь в Париже, обязательно навести нас, адрес ты знаешь, Сен-Женевьев-де-Буа, там тебе подскажут, нам будет приятно.

У переводчицы, стоявшей почти рядом, лицо от удивления вытянулось. Из салона машины донеслось:

— Ну и шуточки у тебя, Саша, в последнее время.

— А что я такого сказала? Чем черт не шутит, пока Боженька спит. Адрес я назвала правильный. Даже к тому времени мы с тобой его не сменим.

Все расселись по местам, машина тронулась. Мои старички принялись активно махать руками через заднее стекло «Волги». Шофер поддал газку, скрипнул резиной на повороте. Сизый дымок выхлопа растаял в воздухе.

Поднялся на «парадное» крыльцо. Прикрывая ладонью огонек зажигалки, прикурил. Слева раздались шаги, подошел комитетчик.

— Приятные старички?

— Не то слово, отличные! В гости меня приглашали.

— Даже так!

— А адрес знаете какой? Сен-Женевьев-де-Буа.

Не знаю, как переводчица, а этот был начитанный, грамотный, с чувством юмора. В те годы «контора» дураков не держала. Ну, если только на комсомольской работе. Шутку понял, слегка хохотнул.

— Даже лет через двадцать адрес не сменят, так что найдешь.

Я решил схитрить:

— Вот только одно непонятно, как они умудрились попасть в Свердловск?

Он хотел закурить, уже достал из кармана пачку «БТ», но передумал, щелкнул по ней пальцем и убрал. Ответил:

— Говорят, команда была с самого верха.

И ткнул пальцем в небо. Протянул задумчиво:

— А курить надо бросать.

Повернулся и ушел в зал.

Я поднял голову туда, куда он указал. Небо было чистым-чистым, сочно-бирюзового цвета, а вот в июле и в августе оно бледное — цвета выгоревшей бирюзы. Да, команда была с самого верха. Вот только верхи у нас разные.

Глава 11

ПАРИЖ — ДВАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

Прошли десятилетия. Вспоминая сейчас все, удивляюсь, как точно они предугадали события и время. Абсолютные антиподы — комитетчик и белоэмигрантка. Да, пока Боженька спал, черт, а точнее, черти такого в нашей стране намутили! Ладно, проспал он дикие девяностые, но уже на дворе двадцать первый век, пора бы и проснуться. Правда, говорят, на Бога надейся, да сам просыпайся. Что касается времени, то и тут все совпало. Именно через двадцать лет я оказался в Сен-Женевьев-де-Буа, чтобы навестить Сашу, сделать ей приятное, как она просила когда-то.

Если быть точным, первый раз в Париже я оказался двумя годами ранее. Моя фирма работала на ярмарке «Фуар-де-Пари» под патронажем «Росэкспоцентра». Прилетели за день до открытия. Улетали на следующий день после закрытия. Так что времени не было даже на осмотр города, не говоря уже о чем-то еще. На ярмарке я случайно познакомился с очень своеобразным, интересным человеком. Узнал о его судьбе и жизни, похожей на скрученный с жуткой силой жгут. Уверен, что узнал о нем не все. Мужчина назвался Николаем, но тогда я не был уверен, что это его имя. Он даже не делал попытки оставить адрес или телефон. Когда в последний день прощались, я уверенно сказал ему, что на следующий год, максимум через год, обязательно буду в Париже.

— Как найти тебя?

Рассчитывал, что продиктует хотя бы телефон. После небольшой паузы ответил:

— Если действительно вернешься сюда, то найти меня легко. Каждую субботу с утра и до шести я работаю на русском кладбище в Сен-Женевьев-де-Буа. Спросишь, там меня все знают.

— Что же ты там делаешь?

— Буквально все, что скажет дьячок: крашу, мажу, подметаю дорожки.

— Я обязательно буду на этом кладбище.

В двух словах, коротко объяснил, почему буду обязательно.

— Ну, а что же в этот раз — времени не хватило?

И ответил сам себе:

— Ну да, конечно, покойники подождут, они все и всем прощают.

Вот с тем и расстались в тот раз. Но на душе еще долго скребло после его слов. Прав он был, могилки всех прощают.

Прошло какое-то время, и царапина перестала саднить, но я вернулся. Через два года наша фирма приехала на ярмарку в Париж уже самостоятельно, без всякого контроля над нами со стороны организаторов-посредников. Первый день открытия — это пятница: беготня, суета, официоз. Вечером в гостинице предупредил своих сотрудниц, что завтра утром буду на стенде с ними недолго, потом уеду и вернусь прямо в гостиницу.

Утром был на стенде, пожелал всем хорошей работы и вышел на улицу к стоянке такси.

Стояли последние апрельские деньки, Париж был во власти весны. Тепло, солнечно, но не жарко, вовсю цвели каштаны.

На улице, с той стороны ярмарочного комплекса, куда я вышел, деревья были посажены в шахматном порядке. Одно дерево цвело белыми свечками. Рядом стояло уже усыпанное бледно-фиолетовыми. Все кафетерии выставили дополнительные столики прямо на тротуар, предварительно застелив его зеленым ковролином, создавая иллюзию, что вы сидите на лужайке. Люди читали утренние газеты, потягивали кофе, курили, млели под весенним солнышком, лениво переговариваясь. Утро просто чудесное.

Подошел к головной машине, открыл дверцу, сел, здороваясь. К тому времени я уже осилил несколько фраз на французском, но, не надеясь на свое произношение, попросил своих девчонок написать мне адрес на бумажке. Водитель свернул газету, которую он просматривал до моего появления, ответил на приветствие. Произношение и акцент у него были примерно на моем уровне.

Года на три-четыре старше меня, на ногах стоптанные, но удобные при езде в машине мокасины. Светло-голубые потертые джинсы, футболка, легкая парусиновая куртка. Волосы черные, но изрядно припорошенные сединой. Скорее всего, грек или из того региона — ну и ладно, хорошо хоть не араб. Левой рукой протянул ему бумажку с адресом, а правой начинаю пристегивать ремень безопасности. При движении левой руки мой командирский «Полет» издает зуммер автоматической подзаводки. Шофер слегка повернул голову на звук, посмотрел на часы и почти без акцента спросил:

— Ты русский?

Кивнул в сторону часов.

— Наверное, «Полет»? Хорошие часы, у меня были когда-то.

Повернул ключ зажигания, плавно отъехал от стоянки. Пока стояли на первом светофоре, я не удержался.

— Где так хорошо освоили русский?

— В России и в кровати.

Я промолчал. Понимая, что я жду уточнений, трогается на зеленый цвет и продолжает:

— Три года у вас под Сочи строил туристический комплекс. И жена у меня русская.

Вторая половина фразы меня не удивила, а вот первая…

— Дагомыс, что ли?!

Теперь уже он удивленно посмотрел в мою сторону:

— Что, знаешь, где это, был там?

— Ну ты даешь, да я всю молодость прожил в Сочи, работал в аэропорту, в международном отделе. Вы же по нескольку раз в год летали. У нас среди ваших строителей была куча приятелей. Раза три гуляли в Дагомысе на свадьбах ваших ребят. Сколько вы наших девчонок перетащили к себе в Югославию!

Держа левой рукой баранку, правой хлопнул себя по ляжке и протянул открытую ладонь в мою сторону. Я хлопнул, приветствуя его. А он — чисто по-русски:

— Ни черта себе встреча, может быть ты и на моей свадьбе гулял?

— Нет, я бы тебя узнал, вспомнил.

— Эх, дорогой, я последние четыре года сам себя в зеркале, когда бреюсь, не узнаю, а ты говоришь! А что касается ваших девушек, ты не прав. Никто их не утаскивал, все женами уехали. Наших ребят сколько осталось в России! Только я знаю четверых. Мой лучший друг, из нашего городка, вместе в школу ходили. Женился на Дагомысской армянке. Ух, какая любовь у них была! Ну куда он ее повезет? В Югославии его семья жила бедно, домик маленький. Он старший и еще четверо братьев и сестер. Остался, в Дагомысе живет, не тужит, как сыр в масле катается. Он классный плиточник, работы полно, деньги сами в руки плывут. Дом перестроил, машину хорошую купил, детей настрогал. Ты представляешь, у него четыре мальчишки-погодки, один за другим! Звоню ему, спрашиваю, что ты делаешь, куда тебе столько? А он мне: «Ты понимаешь, тесть нарадоваться на мальчишек не может, а вот теща и жена ворчат, девчонку хотят, а никак не получается!» Я его подкалываю: «В России говорят, чтобы девчонку сделать, надо снайпером быть». Отвечает: «Вот пока на снайпера не выучусь, так и буду клепать!»

Весна, тепло, окна в машине открыты, мы стоим у очередного светофора и ржем, как два жеребца. В соседних рядах из машин парижане поглядывают на нас и улыбаются. Не каждый день такое увидишь — шофер такси и клиент смеются во все горло. А почему бы и нет, весна! Вспоминаю, что не купил еще цветы.

— Слушай, притормози у цветочного магазина.

— Зачем здесь покупать, в центре? Там и купишь.

Едем дальше. Немного помолчали. За окнами проносится Париж. Рассказывать о городе, описывать его я считаю бесполезным, все, все уже описали и рассказали, лучше не получится. Просто надо хоть один раз в жизни побывать в нем. А все остальное — пустое сотрясение воздуха.

Водитель продолжил разговор. Его понять можно, город он видит каждый день, уже все приелось, не в новинку, а вот поговорить по душам с клиентом да еще на понятном языке — это выпадает не каждый день.

— Вот ты говорил, на свадьбах наших был. Значит должен помнить, как сидели за столами. Все вперемешку: сербы, боснийцы, хорваты, албанцы, вы — русские. Ели, пили, песни пели, плясали, девушек любили. Так ведь было! И куда все это делось? Я по профессии каменщик. В Дагомысе у меня в учениках был босниец, хорошо его выучил, секретов не прятал, все, что сам умел и знал, ему передал. Последний год он уже самостоятельно работал. Когда расписывались в вашем загсе, он у меня свидетелем был. Сейчас этого нет, враждуем с боснийцами. Вот ответь мне, каким сволочам понадобилось столкнуть нас лбами? Воюем теперь, кровь льем. Зачем, почему? Да и у вас в России не лучше. Кровь льется, как водичка. Что, скажешь, не так?

— Да так все. С нашего коммунистического пузыря и началось. Как он лопнул, так кровавые волны и брызги во все стороны пошли. Теперь вся Европа и прочие «помощнички» нас поучают, как надо жить.

— Вот это точно, мне с семьей пришлось бежать из своего городка, теперь он считается боснийским. А раньше все жили бок о бок — и ничего, уживались. Теперь вот ютимся с женой и сыном у моей младшей сестры в Белграде. Ну, а дальше что? Работы нет, а если и есть, то платят копейки. Надо что-то строить свое или покупать, вот и подался я на заработки, кручу баранку. Шарахаюсь от каждого полицейского да плачу всяким «жучкам» — я же нелегал. Как подловят, так и выкинут из страны. Одна надежда на сына, он у меня талант. Говорят, звездой будет. Классно в футбол играет, уже в молодежной команде нашего «Партизана». Звонит тут как-то: «Пап, мне обещают, что скоро новый контракт предложат от главной команды. Как подпишу, так ты сразу домой, а то мамка уже извелась без тебя».

Голос его дрогнул, он замолчал. Сглотнул накативший комок так, что показалось, еще чуть-чуть, и кадык порвет кожу.

— Она у меня красавица. Когда жили на Родине, все мужчины нашего городка мне завидовали, спрашивали: «Неужели в России все женщины такие красивые?» Я говорил: «Да, много, но я привез самую красивую!» Ведь было так.

Он яростно ударил ладонью по баранке.

— У-у, сволочи проклятые! Теперь у нее седых волос больше, чем у меня, а она моложе меня на шесть лет. Говорю ей: «Ты закрась, что ли…» А она мне: «Неужели я тебе уже разонравилась?» Глупенькая!

Вот все говорят, пишут, что человек — это вершина творения природы. В церкви уверяют, что мы вершина творения Бога. Ответь мне, почему, если мы такие самые-самые, такие образованные и цивилизованные, почему, объединившись, мы не можем собрать всю эту сволоту, мразь в мешок да и утопить в бездонном болоте? Пусть там мутят и пускают пузыри. Что скажешь?

— Скажу, что ни того, ни другого не хватит.

Он недоуменно глянул в мою сторону.

— Уточняю: ни мешков, ни болот…

Господи, это ж надо. Встретились на чужбине два славянина, и опять разговор если не о бабах, то о политике. Что ж мы за народ такой? Нет чтобы, как это принято у французов или немцев, поговорили о погоде, натянули на себя вежливую улыбку и разошлись. Нет, это не про нас! Пока доехали до кладбища, перемыли кости всем, вздернули и завели себя, но пришли к единому знаменателю. Сами виноваты, уши развесили, вот и хлебаем теперь полной ложкой.

Зарулили на парковку такси. Ткнув пальцем в лобовое стекло, югослав сказал:

— Вон цветочный, там всегда хороший выбор, и не напрягайся с языком, девчонки неплохо понимают по-русски.

Я отстегнул ремень и полез в карман за деньгами. Наклонившись, он перехватил мою руку.

— Перестань, не обижай, можно подумать, мой хозяин обеднеет без твоих денег, а я разбогатею, если ты оплатишь. Мы с тобой встретились, поговорили, вспомнили молодость. И мне хорошо. Пусть эта поездка будет моим подарком тебе за наш Дагомыс, одаривший меня прекрасной женой.

— Хорошо, пусть это будет подарком, ловлю тебя на слове. Тогда примешь и мой.

Снял с руки «Полет» и протянул ему.

— Это уж слишком, они дорогие, особенно здесь, на западе.

— Но не дороже нашей памяти, как думаешь?

Он засмеялся.

— Не дороже, я так думаю.

Взял часы, и мы обнялись. Новые клиенты, ожидавшие, когда я освобожу машину, удивленно наблюдали за нами.

Глава 12

«НАМ БУДЕТ ПРИЯТНО…»

Направляясь к цветочному магазину, еще раз сосчитал, сколько могильных плит ждало меня впереди. Получилось — семь. Вошел в магазин, поздоровался. Выбор действительно был отличный. Оглядел все ведерки с этим великолепием. Вот то, что мне нужно. Прожив всю молодость в Сочи, уж в чем-в чем, а в цветах я разбирался неплохо. Алые, явно калиброванные, срезанные не позднее сегодняшнего утра розы стояли в дальнем ряду. Оно и понятно, любой торгаш, неважно, в какой точке планеты он торгует, норовит продать в первую очередь залежалый товар. За эти розы хозяйка была спокойна, поэтому и поставила подальше, да и ценник навесила соответствующий. Опытным глазом она определила, что я сделал свой выбор. Только после этого направилась в мою сторону.

— Чудесные розы, не правда ли?!

— Просто прелесть!

Каждый раз ловлю себя на мысли, как приятно и красиво звучит наш русский язык из уст француженок и итальянок. Это грассирующее мягкое «р-р» просто чудо. И как невольно коробит тебя изнутри, когда ты слышишь свой родной язык в исполнении всех немецкоговорящих наций. Да, язык военных маршей и язык любви — совершенно разные вещи.

Одну за другой вынимаю из ведерка четырнадцать роз и передаю в руки хозяйки. Бутоны крупные, упругие, только-только наклюнувшиеся. День сегодня теплый, солнечный, пока найду нужное захоронение, вся эта прелесть уже распустится и будет выглядеть потрясающе. Ну что тут поделаешь, люблю я розы! Хозяйка отнесла цветы своей помощнице, на специальный столик. Встала рядом, наблюдая, как девушка подравнивает черенки и срезает нижние колючки. Ей явно хотелось о чем-то спросить меня. Когда манипуляции подходили к концу, я сказал: «Упаковывать не надо, только слегка перевяжите, это не букет». «Да, конечно». И она не выдержала, спросила: «У вас так много родственников здесь…» Запнулась, вспоминая и подбирая нужное русское слово. Помогая ей, я закончил фразу: «…упокоилось…»

Она хлопнула ресницами.

— О Господи, какой сложный язык. Но почему нельзя сказать похоронены, лежат?

— Почему нельзя? Сказать можно. Но лежать лучше в кровати дома, а похоронены звучит как-то не красиво, тем более, если эти люди были вам не безразличны. Пройдя свой жизненный путь, человек предается земле, как бы находит наконец-то покой. Там все равны, вот только надгробия разные. Но это уже суета оставшихся на земле.

— Потрясающе сложный, но красивый язык и так богат на… — опять задумалась, подбирая слово.

— Нюансы… — подсказал я.

— О да, правильно. Спасибо!

Она засмеялась.

— Но не смотря на все трудности языка, вы хорошо его освоили.

— Вы явно преувеличиваете, но спасибо! Еще в тридцатые годы магазин открыли мои дед с бабушкой, потом он перешел к моим родителям. Можно сказать, я здесь выросла. Всегда слышала здесь русскую речь, эмигранты из России — наши постоянные клиенты.

Увязать в вежливом, приятном, но ни к чему необязывающем разговоре не хотелось. Надо было как-то выкручиваться. Решил вернуть ее к истоку нашего разговора: шутливо улыбаясь, кивнул на лежащие передо мной цветы.

— Так сколько у меня упокоившихся на этом кладбище?

Хозяйка и молодая помощница заулыбались, понимая мою иронию.

— О, это легко: скорее всего, семь человек.

— Правильно. Семь могильных плит.

— И все, ваши родственники? — удивленно округлив глаза, спросила хозяйка.

— Ну что Вы, нет, конечно. Двадцать лет тому назад я познакомился с очень пожилой парой, они рассказали историю своих семей. Уже тогда они были уверены, что упокоятся на этом кладбище, и просили навестить их. Самое поразительное, что еще тогда, в семидесятые годы, они предполагали, что я могу оказаться в Париже. И вот я здесь. Сейчас иду к ним.

Она растерянно смотрела на меня, беззвучно шевеля губами. Видно, какая-то часть моего рассказа давалась ей с трудом. Но она справилась, задала следующий вопрос:

— Бог мой! Неужели вы думаете, что они все эти двадцать лет могли знать о вас все, находясь там.

Подняла руку к потолку:

— Вы считаете себя обязанным выполнить обещание, данное двадцать лет тому назад, совершенно чужим людям? Ведь никто еще не доказал, что это возможно!

Пришлось возразить:

— Но и никто не смог опровергнуть, доказать, что это невозможно.

Положил на прилавок деньги и шагнул к выходу. Взявшись за ручку, обернулся, помахал рукой:

— Большое спасибо и всего вам хорошего!

Молодая помощница радостно помахала в ответ. Хозяйка медленно подняла руку. Вид у нее был недоверчиво-растерянный. Когда дверь уже закрывалась за мной, до меня долетело начало ее фразы:

— Ох, эти русские…

Как понимаете, начало я перевел без труда, а вот окончание не позволила закрывшаяся дверь. Но даже если бы я услышал все полностью, то вряд ли мои «глубокие» познания во французском помогли бы мне…

…Иду по направлению к храму, его купол почти сливается с голубизной неба. Вокруг зелень, цветы, белеют кресты над надгробиями. Солнышко пригревает уже хорошо. Весело переговариваясь или переругиваясь, под ногами снуют стайки воробьев. Вот одна воробьиха, слегка поработав лапками, а затем поерзав грудкой, нашла себе подходящую ложбинку на дорожке. Крылышками взбила облачко пыли и улеглась, распластавшись, принимать солнечно-пылевые ванны. А ее два ухажера более пестрого окраса прыгают вокруг и активно оскорбляют друг друга. Похоже, дело дойдет до серьезной драки. Приходится делать пару шагов в сторону, чтобы не мешать им жить по своим законам, так похожим на наши. Пернатое племя воспринимает мой маневр как должное. Может быть, я не обращал раньше на них внимания, но почему-то мне кажется, что более самоуверенно-хамоватую пернатую мелочь я больше не встречал нигде — только в Париже.

По дорожке навстречу мне, тяжело опираясь на палку, шел священник. Обычная повседневная черная ряса до пят, на голове — черная шапочка. Седые пряди волос почти до плеч. Аккуратно подстриженная, совершенно седая бородка клинышком. Росточка ниже среднего, в свободной руке — обычный полиэтиленовый пакет. Кого-то он смутно напоминал.

В памяти всплыли фотографии и кадры кинохроники уже теперь таких далеких тридцатых годов. Да, навстречу мне шел почти двойник Всесоюзного старосты — дедушки Калинина.

Сблизившись, я остановился и поздоровался. Он остановился, оперся двумя руками о палку, внимательно, снизу вверх посмотрел на меня. Кожа его лица была очень светлой. Может быть, именно про такие лица говорят — просветленный лик, тем более что он был священником. Густая сеть неглубоких морщин, а на щечках — бледно-розовый румянец. Такой румянец можно увидеть только у малых детей, еще грудничков — или у очень старых людей, а он был очень стар. Глаза бледно-серого цвета, скорее всего, просто выцвели за долгие годы жизни.

Я обратился к нему как к «батюшке», спросив, как мне пройти к семейному захоронению. Назвал фамилию Сашеньки и его жены. Он посмотрел на меня долгим взглядом, улыбнулся:

— Спасибо, мил человек, что повысил меня в сане, но я не «батюшка», а всего лишь дьячок. А кем ты им доводишься? Насколько я знаю, у них никого из родни ни здесь, ни вообще на белом свете не осталось.

Пришлось опять, уже, который раз за этот день коротко рассказать предысторию моего появления на этом кладбище. Слушал молча, внимательно, не перебивая, слегка наклонив голову в мою сторону. Видно, слух уже начинал подводить его, что и немудрено в очень преклонном возрасте. Перевел взгляд на мои цветы, пожевал губами.

— Похвально, ах, как похвально. Достойные семейства были, я их все помню. Такие семьи теперь не встретишь. Пойдемте, молодой человек, я с удовольствием провожу вас до их аллейки, а там уж сами легко найдете.

Шли рядом. Каждый шаг давался ему с трудом, дышал с присвистом, мучала одышка. Мысленно я уже отругал себя за то, что разрешил старику сопровождать себя. Не маленький, сам нашел бы. Но мне надо было узнать у него о моем новом знакомом — Николае. Не доходя до очередного перекрестка аллей, старик остановился, устало выдохнул.

— Вот, милок, поворачивай направо, и метров через тридцать слева будет их захоронение.

— Огромное вам спасибо, извините за беспокойство.

— Да за что мне-то спасибо? Это тебе, мил человек, спасибо, что за столько лет не забыл их, навестил. По нашим-то временам это редкость, приятная редкость. Так что и нечего меня благодарить.

Он опять бросил взгляд на мои цветы, беззвучно шевеля губами. Воспользовавшись короткой паузой, я задал второй вопрос:

— Если вас не очень затруднит, подскажите, пожалуйста, где я могу найти Николая. Он говорил мне, что работает здесь по хозяйству каждую субботу с утра и весь день.

Старик резко вскинул голову, серые глаза еще больше прищурились и уставились мне в переносицу. Это длилось всего мгновение, но я стушевался. Начал сбивчиво, торопливо объяснять, как мы познакомились, что у меня нет телефона и адреса Николая. Мне показалось, что старик не понимает, кого я хочу найти здесь. Но дьячок поднял руку с открытой ладонью, как бы прикрывая мне рот.

— Как зовут-то тебя, мил человек?

— Олег.

— А ты случайно не из Питера приехал?

— Почему случайно, конечно из Питера!

Он тихо хихикнул.

— А что, Олеги теперь только в Питере живут?

— Ну да ладно, вот и хорошо, вот и славно, — забормотал дьячок.

Ну, дедок, выбил ты меня из колеи! Только сейчас до меня дошло, какую ерунду я сказал. А он уже серьезно, успокаивающе, на правах старшего:

— Да ладно, со всеми бывает, слово-то оно зачастую впереди мысли бежит, но главное, чтобы мысли были, да побольше хороших. А с этим сейчас просто беда.

И после паузы:

— Найдем мы твоего Николая, укажу тебе его…

Опять пауза, о чем-то задумался старик.

— Мы вот как сделаем с тобой. Иди-ка ты к этим могилкам, а я схожу к настоятелю, возьму ключик от калиточки. Цветы-то лучше на надгробия положить, чтоб по-людски все было. Там рядом лавочка есть, если что, посиди, отдохни, я быстро управлюсь. Только обязательно дождись.

Услышав про лавочку, я вдруг понял, что ужасно хочу курить. Но на кладбище вроде бы не разрешается. Решил спросить.

— Что значит не разрешается? Скажем лучше так: не приветствуется, осуждается церковью. Да что с вами поделаешь, сами травите себя, дурни. Покури уж аккуратненько, только поганый окурок прикопай, чтобы на дорожке он не валялся.

С тем и разошлись. Я свернул на аллейку, а он направился к храму. Через несколько шагов я обернулся. Дьячок шустро вышагивал, далеко выбрасывая перед собой палку. Вот дает, куда так торопится, мне же не к спеху!

Сводчатую постройку, напоминающую купол церкви, я заметил довольно быстро. Свежая побелка буквально сверкала на солнце. Железная ажурная решетка перекрывала вход под свод. Калитка закрыта на висячий замок, завернутый от сырости в полиэтилен. Справа на стене серая доска со столбиком фамилий и дат. Все правильно, вот я и пришел.

Подхожу ближе. Накатывается робость, волнение, а скорее всего, обычный человеческий суеверный страх, который, я думаю, присущ каждому нормальному человеку, попадающему на кладбище. Это он удержал меня от желания сразу заглянуть под свод, увидеть могилы. Подхожу к серой доске.

Первые четыре фамилии и даты — это родители Саши и Сашеньки. Пятая запись — их сын. Следующим был записан Сашенька. Смотрю на дату смерти, вспоминаю. Да, чуть больше года прожил он после нашей встречи. А вот и Саша. Смотрю на дату смерти. Мозг неосознанно отсылает глаза выше, к дате смерти мужа. Губы уже шепчут, а твой персональный компьютер в голове производит простейшее арифметическое действие. Разница ровно в сорок дней! Да, она не заставила его долго ждать себя. Воистину ниточка с иголочкой!

Но ниже есть еще запись. Читаю и в первые мгновения ничего не понимаю. Перечитываю еще раз. Монахиня… Далее стояло старорусское имя. Таких имен сейчас не встретишь. Еще ниже в скобках мирское имя и фамилия, даты рождения и смерти. Да это же бывшая невеста Витюши! Но почему бывшая? Судя по ее монашескому сану, она так и осталась его невестой до последнего вздоха. Возвращаюсь к ее дате смерти, начало девяностых. Еще сравнительно молодая женщина, чуть за пятьдесят.

Смертельно хочется курить. В горле застревает шершавый комок. Нет, не тот, после которого на глаза наворачиваются слезы. Комок от волнения, от мыслей, которые начинают роиться в голове, от вопросов, на которые вот так, с ходу не ответишь. Возвращаюсь на аллейку. Чуть левее, действительно, лавочка. Сажусь, закуриваю.

Вот ведь как, все мы сделаны из одного теста, но, видно, рецептура и замесы были разные. Начинаешь вспоминать, сравнивать, как жили и прожили свою жизнь твои дед, бабка, мать, отец. Сравниваешь и начинаешь сомневаться, очень сомневаться, чья же рецептура была лучше? Вот этих, что лежат вокруг тебя, тех, кого осталось так мало рядом с тобой, или наша, современная? Ответить на этот вопрос сложно, почти невозможно. У каждого была своя правда. Но сравнения очень напрашиваются… и сомнения. Сомнения остаются.

Сижу, докуриваю сигарету. Что же мне теперь делать? Сейчас дьячок принесет ключи от калитки, а у меня четырнадцать роз, а надо шестнадцать. Справа на аллейке слышны шаги. Делаю последнюю затяжку и действительно «прикапываю» быстро окурок в землю за скамейкой.

Из-за низко склонившихся ветвей соседних деревьев я не вижу, кто движется в моем направлении, но на слух их явно двое. Первой появляется его палка, потом он. В свободной руке теперь держит не пакет, а цветы — точно такие же розы, как и у меня. Ах ты, старый! Я-то думал, что ты смотришь на мои цветы и шлепаешь губами от старости. А ты, оказывается, просто пересчитывал мои розы и понял, что я ошибся в своих подсчетах. Вот и вторая фигура. Это тоже священник. Выше среднего роста, плотный, но без возрастных излишеств в виде животика. Лет под шестьдесят. Окладистая, седая борода, в руке палка, более похожая на посох. Все убранство, начиная с рясы, заканчивая головным убором и большим крестом на цепи, говорит о том, что это уже не дьякон, а, скорее всего, сам настоятель храма. С чего бы это такое внимание к моей персоне? Встаю, непроизвольно что-то поправляю на себе. Мелькает мысль — прямо как на флоте: при приближении старшего по званию только что не козыряю.

Подходят. Здороваюсь и представляюсь. Отвечает на мое приветствие и протягивает руку. Голос у него густой, бархатистый, приятный. Вот тут я начинаю паниковать — наверное, аж пятнами пошел. Знаю, слышал, видел в кино не раз, что в таких случаях положено целовать руку настоятелю церкви. Тем более что я крещеный, в церкви, хоть и редко, но бываю. Но я никогда этого не делал. Случай не представлялся.

Видно, на моем лице отразилось все. То ли улыбнулся, то ли ухмыльнулся в бороду. Мягко пророкотал:

— Видно, редко бываешь в храмах, не приучен.

И, не давая мне возможности промямлить что-либо в ответ, продолжил:

— Да ладно уж, мы не в храме сейчас, так что…

Мы пожали друг другу руки.

— Вот, дьякон рассказал мне о вас, решил сам посмотреть, познакомиться.

Я смутился:

— Да что я, диковина какая-то?

— А то нет! Думаешь, к нам такие визитеры каждый божий день являются? Почувствовав, что у нас завязывается разговор, дьячок засуетился.

— Пойду калиточку открою.

Звякнув связкой ключей, направился к захоронению.

— Цветы-то оставь, — сказал ему в спину настоятель.

— Голова-то совсем дырявая стала, — пробормотал дьякон, возвращаясь.

Положил две розы на мои цветы, а еще две на край скамейки. Настоятель продолжил:

— Я принял этот храм и паству в последний год их жизни. Хорошо их помню, достойные люди были. Мне довелось их отпевать и исполнять последнюю волю.

— Как они…?

Он не дал мне закончить, понимая, о чем я хочу спросить.

— У мужа случился обширный инфаркт, умер буквально на руках у жены. А она отошла, а вернее отлетела к нему ровно на сороковой день. Ты знаешь притчу про лебединую любовь?

Он перешел со мной на «ты» так легко и непринужденно, не заостряя на этом внимания, что я сразу почувствовал огромное облегчение. Естественно, даже не помышляя «тыкать» ему, просто кивнул, добавив:

— Да, конечно знаю.

— Так вот, у людей тоже такая любовь встречается, только очень редко, очень. Она не хотела и не могла без него жить. В тот день была в храме, потом на могилках. Приехала домой, легла спать и не проснулась утром. С тихой такой улыбкой на устах умерла, представляешь?!

Хотелось сказать ему: «Да, представляю, еще двадцать лет тому назад был уверен, что именно так и будет».

Но промолчал, только утвердительно опять кивнул. Вернулся дьячок. Настоятель легонько подтолкнул меня в спину.

— Иди к ним, иди, порадуй.

И добавил:

— Лоб то перекрести, прежде чем входить. Сумеешь?

— Сумею!

— Тогда с Богом!

Изнутри свод оказался изумительно белым, ни единого вздутия, ни малейшей трещинки. Идеально ровный.

Слева и справа чуть выше человеческого роста — две большие родовые иконы. Лики смотрят на тебя спокойным умным взглядом. Тебе начинает казаться, что они все о тебе знают. Если ты знаешь о себе, что ты не последняя сволочь, то постепенно волнение и внутренняя дрожь начинают проходить.

Пол захоронения — из красного кирпича. Надгробные плиты — из серого полированного гранита в два ряда. В дальнем от входа ряду покоится старшее поколение. Новый ряд начинается с могилы Витюши, рядом — могила невесты. Молодцы, не забыли ее желание — лежать рядом с женихом. Позолота на гравированных буквах еще яркая, не покрылась патиной, как на других надгробьях. Осторожно пробираюсь между плитами, кладу по две розы на каждую. Стою несколько минут, обводя взглядом это последнее пристанище. Удастся ли свидеться еще раз? Не знаю. Многое, но не все зависит от нас. Поочередно «крещу лоб», как выразился настоятель, перед каждой иконой и тихо, прикрыв калитку, выхожу на воздух.

Настоятель с дьяконом стоят вполоборота ко мне, о чем-то оживленно разговаривают. Согнувшись почти пополам, настоятель запускает руку в бездонный карман рясы. Достает конверт желтого цвета, оглядывает его со всех сторон и опять опускает в карман. Я подхожу ближе.

— Повидался со всем семейством? Вот и славно, вот и хорошо. Все по-людски, по-человечески.

— Я калиточку пока прикрою.

Дьячок проскользнул мимо меня к захоронению, погремел замком и быстро вернулся.

— Вот теперь можно и к Николаю. Мы тебя проводим и все расскажем.

Настоятель был доволен, что все так хорошо складывается. Не удержался, спросил меня:

— Как усыпальница, понравилась? В хорошем состоянии находится, не правда ли?

Выжидательно повернул голову в мою сторону.

— Все просто отлично.

— Отлично, еще бы не отлично. Как пасхальное яичко сверкает!

Мы медленно шли по аллейке, сквозь зелень высвечивалась белизна старинных надгробий. Все надписи прописаны со старинным «ять». Здесь упокоилась еще первая волна русской эмиграции. В такт неспешным шагам настоятель рассказывал:

— Ежегодно за несколько дней до даты смерти Виктора его невеста приезжала из Израиля. Сама все красила, белила, подправляла иконы. Потом, когда не стало родителей жениха, по их завещанию в доме, где они жили, была организована воскресная школа для детей эмигрантов. В последующие годы ей помогали уже ученики школы и семейная пара преподавателей. В Израиле она была очень известным искусствоведом, реставратором, сумела собрать вокруг себя учеников-последователей. Ее заслуга в сохранении христианских святынь в Иерусалиме огромна. Теперь ученики продолжают ее святое дело в Израиле и в Париже. Поэтому и сверкает это захоронение, как яичко к светлому празднику. Небольшой семейный архив и все награды мужчин этих семей по завещанию переданы на хранение в храм. Денежные средства, завещанные церкви, идут на реставрацию храма и поддержание порядка на кладбище, на содержание воскресной школы.

Мне стало как-то неловко, этот рассказ был больше похож на отчет перед проверяющим, чем на обычный рассказ-воспоминание. Но заметив, с каким удовольствием он все это рассказывает, я не стал ничего говорить. Только спросил:

— А она-то как, от чего умерла, вроде и не старая совсем?

— Эх, милок, эта гадость никого не щадит. Рак у нее нашли. Делали операцию, но потом она месяца за два истаяла, как свеча.

Во время нашего неспешного променада по аллейкам кладбища мы уже несколько раз меняли направление движения. Надгробия пошли с более свежими датами. В некоторых местах их даже еще и не было. Значит могилкам нет еще и года.

Я ничего не спрашивал у своих спутников. Обещали проводить к Николаю, вот и ведут. Видно, где-то здесь на новых участках он и работает. После небольшой паузы, подводя черту под первой половиной моего визита, настоятель сказал:

— Согласно завещанию семейства, мы все исполнили буковка в буковку, до последней запятой. Можем с чистой совестью и легким сердцем смотреть в глаза любому.

В этот момент мы остановились посреди аллейки. Две пары глаз священников внимательно и спокойно смотрели на меня. Надо было что-то сказать, ответить им. Но что? Кто я такой, чтобы оценивать их старания, благодарить?! Имею ли я на это право? Но, похоже, им этого и не требовалось. Они отлично осознавали, что сделали все, как должно быть.

— Вот мы и пришли к Николаю, — тихо сказал дьякон.

Я недоуменно повернул голову в одну сторону, в другую, ища взглядом.

— Да не крути ты головой, вот он лежит, прямо перед тобой, — пробасил за моей спиной настоятель, указывая рукой на одно из надгробий.

Я опешил. На ватных ногах сделал пару шагов в указанную мне сторону. Остановился, оглянулся на священников.

— Он это, он, можешь не сомневаться.

Подошел к могиле. Плита светлого мрамора, в изголовье небольшая, вертикально стоящая плита. Ослепительно белого мрамора ваза. Первая строчка на французском языке. «Николя» и далее чисто французская фамилия. Ниже строчка на русском. Имя то же самое, а фамилия русская с датами рождения и смерти. Посмотрел на дату рождения: как я и предполагал ранее, моложе меня на целых девять лет. Господи, но почему же так? Молодой, здоровый, красивый мужик. Раз — и все. Одна плита и три строчки.

Сзади тихо подошел дьячок, вложил мне в опущенную руку две розы. Я даже не заметил, не обратил внимания, как и когда он забрал их со скамейки у предыдущего захоронения. Спасибо тебе, старый — в отличие от меня ты знал, куда меня ведешь. Постоял несколько минут молча, вспоминая нашу последнюю встречу, поставил цветы в вазу и вернулся на дорожку.

— Как же так, он молодой, моложе меня почти на десять лет, здоровый. Что случилось?

— Э-эх, мил человек! — протянул дьяк. — Молодой, здоровый. Я-то вон уже вроде зажился на белом свете, а Господь все меня не призывает к себе. Не в нашей власти это. Только ему ведомо, когда и кому срок подходит.

— Ну вот, начинай ты еще! — одернул его настоятель.

Дьячок быстро перекрестился, тихо шепча.

— Прости меня, Господи, на все воля твоя.

— Как и почему? Если бы мы знали, мил человек, рассказали бы тебе, а так сами ничего толком не знаем. Хоронили его у нас французские военные.

Начал рассказывать настоятель. Поднял руку к своему головному убору, похлопывая по нему, тужился вспомнить: «Как они называются-то?» Дьячок опередил меня. «Кепи бланш» — иностранный легион». «Точно, они самые! Правда, и гражданские были, очень солидного вида, очень!» — добавил он.

— Торжественно хоронили, военный караул и все прочее, что полагается. Правда, речей всяких там не было, все коротко и торжественно. Я потом подошел к старшему из военных, попытался узнать хоть что-то. Солидный такой офицер, седой, усищи белые, планки орденские, а вот в званиях я не разбираюсь. Он ответил мне очень просто: «Он до конца выполнил свой воинский долг». И все на этом. Потом подозвал к нам нотариуса и в его присутствии вручил мне бархатную коробку с орденами Николая. Там и советские есть, две звезды и медаль «За отвагу».

— Это наверняка за Афган! — вставил я.

— Тебе видней, милок. Похоже, ты о нем знаешь более нашего. Там и четыре французских лежат. Я в них плохо разбираюсь, что за ордена, за что их дают, но, видно, заслужил, если наградили и в последний путь так торжественно провожали.

Стоявший рядом дьячок тихо напомнил:

— Батюшка, ты-то про письмо не забудь!

Настоятель тихо охнул, почти по плечо засунул руку в карман рясы. Достал желтый конверт, скрепленный с обратной стороны печатью. Начал уже протягивать его мне и отдернул руку:

— Ты уж извини, мил человек. Это письмо в первую очередь адресовано вроде бы тебе, но хотелось бы убедиться точно, тебе ли? Письмо-то от покойного ныне, а мы как душеприказчики его выступаем.

Я все понял, достал из внутреннего кармана паспорт, протянул. Пока они внимательно, не спеша изучали его, вспоминал, как мог Николай узнать мою фамилию.

Когда мы с ним встретились, общались, выпивали, звали друг друга только по имени. А я даже не был уверен, что он назвал мне свое настоящее имя. Ломать голову не пришлось долго. Познакомились мы с ним на ярмарке, а там на мне всегда была пришпилена моя заламинированная визитка. Вот и вся разгадка.

— Вот и хорошо, все правильно.

Настоятель вернул мне паспорт. Протянул конверт, слегка придержав его в своей руке.

— Письмо было адресовано не только тебе, но и нам, так что ты уж нас извини.

— Да ну, что вы! Какие уж тут секреты, человека-то уже нет.

На верхней части конверта стояла моя фамилия, имя. Ниже, по центру конверта, жирная черта. Под чертой стояло: «Настоятелю русского храма в Сен-Женевьев-де-Буа, Париж, Франция, вскрыть через три года после моей смерти».

Конверт казался почти пустым, только в углу прощупывался плоский твердый предмет. Концом металлической расчески осторожно вскрыл бумагу с торца. Мои спутники стояли рядом, внимательно наблюдая за моими действиями. Встряхнул конверт над ладонью. Небольшая овальная серебряная с эмалью нательная ладанка выпорхнула из заточения мне на ладонь. Мгновенно вспомнил и понял все. Ах, Николай, Николай, что же ты со мной делаешь?!

— Батюшки, что это? — прошептал дьячок.

Каким-то не своим, осипшим враз голосом ответил ему:

— Это грех его, отец!

В конверте еще было два листочка бумаги: один обычного тетрадного формата, согнутый пополам, и другой — совсем маленький, с детскую ладошку. Маленький листок оказался обрывком полевой карты. Карта была затертой, замусоленной. Но названия нескольких населенных пунктов можно было еще разобрать. А четкий чернильный крестик, помечавший что-то, сразу бросался в глаза. Я понимал, что он обозначает. Большой лист был разделен, как и конверт, жирной чертой. Почерк был «летящим» неаккуратным — видно, Николай писал в дикой спешке. Верхняя половина письма предназначалась мне.

«Прости меня, но я так и не успел отправить это им по адресу».

Эта фраза была решительно зачеркнута, и рядом крупными буквами:

«Вру, не смог! Не смог, прости меня. Заклинаю, сделай это за меня!»

Росчерк подписи и дата.

В нижней части письма Николай обращался к настоятелю. Просил отправить ладанку по адресу, указанному на обратной стороне фотографии, находившейся внутри. Дальше писал: «Они все поймут! Молиться за меня не надо, сам за все буду держать ответ». Подпись, дата.

Прочитав все, протянул содержимое конверта священникам. Опять страшно захотелось курить. Дьячок понял мое состояние, указал рукой:

— Вон там лавочка.

Первую сигарету выкурил в несколько затяжек так, чтобы достало аж до кишок, автоматически прикурил другую. Что же это такое? Испугался Николай, смалодушничал? Нет, на него это не похоже! Человек прошел через такой ад, явно искал смерти и все-таки боялся отправить это страшное письмо? Интуиция, спасавшая его от смерти не раз, в этом случае, видно, ему подсказала, что из этой командировки он не вернется. Времени уже не было, и он поступил так, как поступил. Я пытался его оправдать, несмотря на то что он переложил теперь на меня эту страшную обязанность. Нуждался ли он в этом оправдании? Не зря он написал: «За все буду держать ответ сам».

Вернулся к своим спутникам.

— Ты видел, что там? — спросил меня настоятель, протягивая мне ладанку.

— Не видел, но знаю, что там.

Взял в руку вещицу, щелкнул замочком. На дне ладанки — овальная фотография, вырезанная, скорее всего, детской рукой из обычной, прямоугольной. Женщина лет сорока с небольшим. Симпатичная. Короткая стрижка, светлые, слегка вьющиеся волосы. Глаза весело смотрят в объектив, она улыбается. К ее плечу жмется девочка лет двенадцати, мамина копия, светлые волосы собраны в косу, перекинуты через плечо на грудь. Лучистые со смешинкой глаза. Ей очень хочется выглядеть по-взрослому серьезной, но ничего не получается. На обратной стороне фотографии мелким каллиграфическим почерком выведены все адресные данные. Щелкаю замком и возвращаю ладанку настоятелю. Я увидел то, что и ожидал увидеть.

Став уже достаточно взрослым, я не мог без содрогания смотреть кадры военных фильмов, где почтальон приносит в дом похоронку. Не мог понять, как они это могли делать. Не мог представить себя на их месте. Позднее не мог представить себя на месте военкома, стучащегося в дверь бывшего своего призывника. На месте офицера, сопровождающего на Родину «Груз-200», во времена Афгана, а потом и Чечни. И вот теперь я оказываюсь в этом положении. Непроизвольный озноб пробегает по телу. В голове проносится: «Ты все же посторонний человек, ты как почтальон в фильме про войну, а каково же было Николаю?» Опять пытаюсь его оправдать.

Дьякон осторожно берет меня под локоток.

— Наверное, надо возвращаться в храм, свечечки поставить по усопшим.

— Да-да, конечно, пойдемте.

Я в центре, священники по бокам, так и движемся по аллейке в сторону храма.

— Вы, наверное, больше и лучше знали Николая, — утвердительно спросил дьячок.

— Да, я думаю, он рассказал мне о себе все или почти все.

— Если вы не очень торопитесь…

— Я, конечно, расскажу вам о нем все что знаю. Теперь уже можно.

Глава 13

КЕПИ БЛАНШ

Некоторое время шли молча. О чем думали священники, не знаю, а в моей голове пульсировала только одна мысль: «И что мне теперь делать?»

Не выполнить последнюю просьбу Николая я не мог, как бы тяжела она ни была. Просто переслать все по почте на указанный адрес с коротким письмом, объясняя, как это все ко мне попало — это сделать можно, но что потом делать с собственной совестью, ведь загрызет, замучает. Понятно, что близким людям того парня не только эти вещи нужны, как память о сыне, брате. Не только этот крестик на карте, означающий место гибели родного им человека. С ними нужно говорить, объяснять, рассказывать, пытаться оправдать в чем-то Николая. По силам ли мне это? Как к этому подступиться? Вопросов в голове много, а ответов пока нет. Ничего в голову не приходит. Решил немного отвлечься, расспросить кое о чем священников. Повернувшись к настоятелю, спросил:

— Кто-нибудь за это время искал могилу Николая, спрашивал о нем?

— Да, было такое дело. Приезжала одна французская семья, но меня в тот день в храме не было, уезжал я куда-то, а вот брат Станислав был с ними, сопроводил их к могилке, — и, обращаясь к дьяку, добавил: — Расскажи-ка, дьяче, молодому человеку, тебе-то сподручней будет.

— Расскажу, конечно, это дело не трудное, вот только притомился я что-то, ноги совсем не держат, на лавочку присесть бы.

— Так не спешим мы вроде никуда, присядем, отдохнем, вот ты и расскажешь, — пробасил настоятель.

Прошли чуть вперед и сели на первую же встретившуюся. Брат Станислав — как рассказчик — в центре, мы с настоятелем по бокам. Откинувшись на спинку лавочки, дьяк, немного отдышавшись, чуть повернул голову в сторону шефа, сказал:

— Рассказывать, наверное, надо, чуть отступив назад, чтобы понятней молодому человеку было?

— Так вот и рассказывай, как считаешь нужным. Тебе же ведомо все не менее моего.

Снял с головы высокий головной убор, положил рядом на лавку. Из глубокого кармана рясы извлек большой клетчатый носовой платок и, отдуваясь, промокнул им обширную лысину и шею:

— Ух, взопрел я, еще и лето не наступило толком, а уже духота.

— А как же Вы будете службу править в Ницце, куда Вас собираются перевести, там еще большая духота и влажность, — спросил дьяк.

— Да сколько еще воды до этого времени утечет, да и море там — все посвежей, будет.

— Море — это хорошо, вот только моложе вы к тому сроку не станете, — улыбнувшись, тихо добавил брат Станислав.

— Ох, и добрый ты у меня, нет чтобы посочувствовать, так он, наоборот, подтрунивает над пастырем. А я вот что сделаю: если будут переводить, так я тебя с собой возьму, не одному же мне там на жаре мучиться… Ладно, хватит об этом, давай рассказывай, человек-то ждет.

— Уж и не помню сейчас, да и неважно это, наверное, через день или через два после похорон пришел к нам в храм нотариус. Староста храма провел его в кабинет настоятеля. Представился нам поручителем покойного Николая. Мы же ничего не знали, а оказывается, у Николая было недвижимое и движимое имущество и составлено завещание. Вот он нам его и зачитал. Квартиру и машину он завещал продать и деньги разделить между фондом ветеранов иностранного легиона и нашим храмом. Деньги должны быть направлены на уход за могилами и ремонт храма, а все книги, коллекцию русских фильмов и фотографии передать какому-то французу. Через несколько месяцев мы действительно получили на наш счет в банке приличную сумму.

В тот день батюшки в храме действительно не было, а я находился у главного входа, наблюдая за садовником и его помощником. Мужчины подстригали кусты. На парковку подъехали две большие дорогие машины. Из первой вышел молодой прихрамывающий мужчина. Открыл заднюю дверь салона и помог выйти маленькому мальчику, затем из салона выбралась молодая женщина с малышом на руках. Из багажника достал две раскладные детские коляски и пересадил в них деток. В это время из-за руля второй машины вышел пожилой, но еще очень крепкий мужчина, а с пассажирского кресла — высокий и очень пожилой. Последний был примерно моим ровесником, не меньше. Вот такой группкой они и направились ко мне. Подошли, поздоровались. Солидный мужчина представился сам и представил всех взрослых спутников. Молодой человек был ему сыном, женщина — невесткой, а очень пожилого господина представил как старинного друга семьи. Спросил, как можно пройти к могилке, назвал имя — фамилию. Я так сразу даже и не понял, кого они имеют в виду, но потом до меня дошло, что ищут Николая. Вот я их и повел.

Было понятно, что люди впервые на нашем кладбище… Мы с главой семейства шли немного впереди остальной группы и разговаривали, а пара с детьми и стариком немного отстали. Посетители крутили головами, читая надписи на надгробьях, тихо переговаривались. Мой спутник рассказал мне, что о смерти Николая они узнали от нотариуса и сразу поспешили в Париж. Но никаких подробностей и обстоятельств смерти Николая юрист им не мог сообщить. А для их семьи очень важно знать о Николае как можно больше, они все очень многим обязаны ему. Сын, служивший с Николаем несколько лет, обязан ему жизнью. Николай спас его в одном из боев. Он, отец, до гроба будет помнить это. Будет всегда помнить и то, что именно Николай впоследствии сумел встряхнуть, вывести его сына-инвалида из глубочайшей депрессии, вернул к нормальной жизни. В результате чего сын женился на прекрасной женщине, которая уже давно любила его сына и отчаялась уже услышать о взаимных чувствах от молодого человека. Рассказал, что Николай был свидетелем на свадьбе, а когда родился первенец, сын дал ему имя Николя. А вот уже второй малыш получил имя деда. Мужчина быстро обернулся и, заговорщически наклонившись ко мне, тихо добавил: «И слава Богу, они, кажется, не думают на этом останавливаться. Признаюсь вам, я очень жду внучку. Разве это все не счастье? А если бы не Николай, было бы оно возможно? Теперь возьмем нашего Артура, я представил его вам как друга семьи. На самом же деле он для нас давно уже член семьи, он наш старикан — еще меня нянчил. Ему уже хорошо за восемьдесят, но после всех радостных событий он приободрился и сейчас даже хорохорится и обещает дожить до того дня, когда встретит маленького Николя на пороге нашего дома после первого урока в колледже. И этими счастливыми годами Артур тоже обязан Николаю, — как бы подводя черту, закончил так: — Теперь вы знаете, кем был Николай для нашей семьи. Хотелось бы услышать от вас как можно больше о нем и как случилось несчастье».

Ну и что мне ему рассказывать? В то время мы и сами о Николае знали мизер. Пришел когда-то к нам человек, назвался Николаем, попросил любую работу на кладбище. Сам о себе ничего не рассказывал, мы к нему в душу не лезли, но понимали: что-то не так. Мается душа у парня, грех работой замаливает. Не торопили, думали, что сам все расскажет о себе, покается. Но видишь, как все вышло — не успел, видно. Вон какое письмо оставил.

Правда, о процедуре похорон я главе семейства рассказал все подробно. Вот с подобными разговорами мы и подошли к могилке. Остановились, помню, у той лавочки, где вы только что курили. Когда подошли отставшие, показал им на одну из свежих могилок с временным деревянным крестом, снабженным табличкой, и веночком на холмике. Они направились туда, а я присел на лавочку. Наблюдать за этой встречей было тяжело.

Женщина положила цветы на холмик и отошла к мужчинам. Они стояли рядком: мужчины — положив руки друг другу на плечи. Мне показалось, что таким образом поддерживали парня, стоявшего в центре. В отличие от всех, он не просто плакал, он рыдал, как ребенок. Его жена подхватила на руки детей и вернулась ко мне на лавочку, достала платок и начала промокать им покрасневшие глаза, тихо шепча что-то. Слышались слова молитвы. А в это время парень уже сидел прямо на земле у могильного холмика, гладил его и говорил, говорил. Затем мужчины помогли ему подняться с земли, и они направились к лавочке. Пожилые сидели, вытирая платками лица. Молодой отошел чуть в сторону. Курил, не отрывая взгляда от холмика.

В обратный путь отправились тем же порядком. Я с отцом парня впереди, остальные — чуть отстав от нас. Мужчина заговорил первым. Извиняясь, сказал, что плохо знает христианские обычаи в такие моменты, а уж православные тем более. Попросил меня: «Будьте так добры, подскажите нам, что надо сделать дальше по церковным правилам».

Объяснил ему, что сейчас мы пройдем в храм, где им надо поставить свечки за упокой души Николая. Затем они могут заказать службу, которую мы отслужим завтра. Потом, уже дома, на сороковой день они это могут повторить все в своем храме, а вот на годовщину смерти желательно, чтобы они приехали сюда еще раз. К этому дню на могиле уже будут установлены надгробие и плита. Внимательно слушая меня, он все кивал головой, повторяя: «Да, да, конечно, мы все сделаем».

Встрепенулся, когда я завел разговор о надгробии, обращаясь ко мне, сказал: «Мы очень хотим, чтобы у Николая было достойное надгробие. Я понимаю, что это стоит приличных денег, поэтому готов взять все затраты на себя».

Пришлось рассказать ему о той части завещания, что касалась нашего храма. Объяснив, что часть денег этого наследства и пойдет на могилу Николая. Так что в деньгах на это дело мы не испытываем нужды. После этого он спросил только единственное: «Какого цвета будет надгробие? Как и у большинства здесь — светлого?» Я подтвердил: «Да, светлого мрамора».

Повернувшись ко мне, дьяк спросил:

— Вы обратили внимание на вазу белого каррарского мрамора под цветы возле плиты на надгробии?

Я кивнул. И он пояснил:

— В первую годовщину Николая ее привезла и установила эта французская семья.

Тогда, в первый приезд, они были в храме, сделали все, как я им сказал. Я провожал их к выходу, когда отец заметил наш ящичек для сбора пожертвований на храм. Остановился, достал из внутреннего кармана пиджака бумажник, вытащил все купюры и с трудом запихал их в щель. Честно скажу, я немного растерялся: сумма, похоже, была внушительной. Поблагодарил его, а он в ответ:

«Это я вас должен благодарить за все, что вы делали и еще сделаете для Николая».

А что мы такого сделали? Это наш святой долг, и если мы этого не будем делать, то зачем мы вообще нужны на земле.

Не будет нас, будут другие и тоже будут выполнять свой долг. Проводил их до крыльца, а когда они уже у ворот повернулись ко мне, перекрестил их.

— Вроде отдохнули немного, как ты, брат Станислав? — обратился настоятель к дьяку.

— Вроде отдышался, теперь можно не спеша и дальше идти.

Вот так, с разговорами, и подошли к ступеням храма. Смутно помня по кадрам из фильмов, вспомнил, что вроде бы надо прежде перекреститься. Перекрестился и начал подниматься по ступеням. Шедшие рядом священники одобрительно глянули на меня, перекрестились и начали тоже подниматься. Уже в храме окутали запахи воска от горевших свечей, елея и еще чего-то необъяснимого, сладковато-успокаивающего. Обычные запахи православной церкви, в какой бы точке мира она не находилась. Подошел к небольшой конторке церковного старосты, купил несколько свечек и заказал службу по Николаю. Обращаясь ко мне, настоятель сказал:

— Вы тут и без меня справитесь, отец Станислав все подскажет, а я пойду к себе, распоряжусь кой о чем и буду ждать вас.

Большая часть помещения тонула в легком сумраке, и только у нескольких основных икон было достаточно светло за счет больших светильников, на которых крепились зажженные свечи, да ярко горел позолотой иконостас храма. Пользуясь подсказками дьячка, расставил зажженные свечки у нужных икон, каждый раз крестясь. Постоял напротив иконостаса, тихо шепча обрывки каких-то вспомнившихся молитв. Бесшумно подошел Станислав, шепнул:

— Ну, вот и славно, все хорошо. Пошли теперь к батюшке.

По коридорчику подошли к большим дверям, дьячок коротко обернулся ко мне.

— Переступая порог, лоб не забудь перекрестить на иконы.

Коротко стукнул в дверь костяшками пальцев. Услышал в ответ басовитое:

— Входите.

Вошли, я перекрестил лоб следом за дьяком на небольшой иконостас в восточном углу кабинета. Помещение было большое и очень светлое за счет огромного распахнутого окна. Весь паркетный пол покрывал квадратный ковер с неброским рисунком. Напротив окна — массивный, резной и явно старинный стол с широченной столешницей. Вдоль левой стены — ряд застекленных книжных шкафов. Множество книжных переплетов кое-где с потускневшим золотым теснением. Над шкафами — несколько строгих портретов в резных рамах. Седовласые старцы, облаченные в одежды священников, умными и спокойными глазами взирали на всех. Не стал спрашивать у хозяина кабинета «кто это?», уверенный, что это его предшественники.

У противоположной стены — большой кожаный диван. Дьяк Станислав сразу шагнул к нему и, крякнув от удовольствия, сел, погружаясь в его упругую мягкость, с удовольствием вытягивая ноги. Рядом с диваном — небольшой сервировальный столик на колесиках. Вокруг столика суетилась маленькая в светлом платочке на голове старушка, которую я даже сразу и не приметил. На столике — три стакана тонкого стекла с красным ободком по верху в массивных серебряных подстаканниках. О существовании подобного стекла я уже почти забыл, всплыли теперь воспоминания из детства. Вазочка с вареньем и три розеточки под него, чайные ложечки. Последней старушка пристроила на столик еще одну вазочку — с песочным печеньем, не магазинным, а домашней выпечки. Разогнувшись, она повернулась ко мне, я поздоровался. Улыбнувшись, старушка ответила и, обращаясь к настоятелю, сидевшему за столом, сказала:

— Вот, вроде все… пойду я, батюшка?

— Спасибо, Ефросиньюшка. Что б я без тебя делал, иди, милая, спаси тебя Христос.

Старушка бочком проскользнула за дверь, как ее и не было. Я шагнул ближе к дивану, поднял голову и стал разглядывать небольшой портрет, висевший над ним.

Еще достаточно молодая женщина в монашеском облачении была изображена художником в момент работы. В левой руке держала небольшую иконку, слегка развернув ее к свету, падающему из открытого окна, в правой руке — тончайшая кисточка. Спокойное, красивое лицо, и только слегка прищуренные глаза говорили о сосредоточенности и поглощенности работой. Бесшумно ступая по ковру, настоятель подошел, встал у меня за спиной, и я услышал:

— Вот это она и есть — Юлечка, невеста Виктора. Совсем недавно эту картину нам подарил ее бывший ученик в Иерусалиме. Сейчас уже сам работает реставратором. Рассказал, что он делал наброски ее портрета, когда она только приняла монашество, а закончил портрет уже после ее смерти. Приезжал в Париж, побывал на ее могилке и подарил нам портрет.

Вздохнув, шагнул чуть в сторону от меня, говоря:

— Ну что, пора и чайку испить с Ефросиньюшкиным печеньем, мастерица она его печь, во рту просто тает.

Дьячок, глубоко увязший в мякоти дивана, попытался встать. Настоятель, заметив его порыв, махнул на него со словами:

— Да сиди ты, старый, устал ведь. Что уж я, с чайником не управлюсь без тебя?

— Да как-то не по чину вроде вам с чайниками возиться, — вставил дьяк.

Открывая не замеченную мной до этого дверь в стене рядом с диваном, настоятель беззлобно буркнул:

— Вот ведь человек… нет чтоб промолчать, тем паче поблагодарить, так он еще подшучивает.

А дьячок, беззвучно хихикнув, подмигнул мне из своего диванного угла. Мне, совершенно постороннему человеку, было ясно, что между этими пожилым и очень пожилым человеком отношения не укладываются в схему «начальник — подчиненный» — скорее многолетняя дружба со взаимным уважением.

Когда заварка и кипяток уже были разлиты по стаканам, решился спросить хозяина кабинета:

— Можно мне посмотреть на награды Николая, если они у вас?

— Почему же нельзя, конечно, можно.

Настоятель запустил руку в карман, извлек связку ключей, выбрал один и направился в угол кабинета. Сдвинул оконные шторы, сбившиеся в этот угол, и я увидел массивный старинный сейф с металлическим «рулем» на дверце. Вставил ключ в скважину, повернул несколько раз, крутанул «руль» и с тихим скрипом открыл сейф. Слегка пригнувшись, достал с полки коробку, вернулся к дивану, протягивая ее мне. Тонкая, полированная и широкая, она была очень похожа на коробки, в которых продают очень дорогие сигары. Щелкнув маленькой защелкой, я открыл ее.

Коробка обита изнутри бархатом французского «триколора». На внутренней стороне крышки тускло мерцал серебром литой знак Иностранного легиона с гравированным по металлу девизом данного французского воинского соединения. В углублениях нижней части, в бархате, лежали в первом ряду два ордена Красной звезды и медаль «За отвагу». В следующем ряду — французские награды. К своему стыду, я тогда не знал, что они собой представляют, как называются и за что их вручают. Но то, что это не просто какие-то жетоны, было понятно даже мне. Взял в руки обе звезды, повернул тыльной стороной, вглядываясь в гравированные номера. Орден из правой ладони легонько подбросил со словами:

— Это его последняя звездочка, получена за вывод войск из Афганистана. Он с ребятами тогда прикрывал отход.

Подкинул в ладони звездочку на левой ладони.

— А эта за работу по душманским караванам. У него их много было.

Аккуратно вернул ордена в мягкие гнездышки и взял в руку медаль.

— Самая первая и любимая Николаем. До ее получения он успел многое понять и усвоить. Одним ударом его командир выбил Николаю челюсть, а вторым ударом его сослуживец вставил ее на место. Все по делу и за дело.

Дьячок протянул руку, погладил меня слегка по плечу, сказал:

— И все же, молодой человек, лучше с самого начала, так-то оно понятней будет.

Ну, что ж, с начала так с начала.

Глава 14

ЛОВЛЯ РУССКОГО НА ЧЕРНЫЙ ХЛЕБ

В середине девяностых годов моя фирма впервые участвовала в ярмарке «Фуар де Пари». На тот момент эта ярмарка считалась крупнейшей в Европе. Позднее ее превзошли по масштабам Ганноверская ярмарка, резко увеличившая выставочные площади к «ЭКСПО — 2000» и, чуть позже, Мюнхенская. Наш стенд находился в главном павильоне — номер два. Прямоугольник три на четыре. Двенадцать квадратных метров с открытым фронтом, где располагаются стеклянные витрины и прилавки. В дальнем углу, небольшой закуток. Здесь можно спокойно посидеть, провести переговоры, попить кофейку или чего покрепче. Открытие в десять утра, но участников пропускают на час раньше. Наравне со всеми вооружаюсь тряпкой и мягкой бумагой. Наводим блеск на прилавках и экспонатах. Фу, вроде все, мы готовы к приему первых посетителей. Разбегаемся по местам общего пользования. Умываемся, причесываемся. Девчонки наносят последние штрихи. Из первого — директорского — павильона долетают звуки фанфар. Ярмарка открыта. Затем слышен «официальный бубнеж» в микрофоны. Это приветствуют и поздравляют друг друга «штатные говоруны». Кто-то от правительства Франции, от дирекции ярмарки и прочие, прочие. Обычным посетителям, потратившим свои кровные на входной билет, это надо? Правильно — нет! Обтекая двумя колоннами островок «тусовщиков», они устремляются в залы.

Пока первый вал посетителей-покупателей не накрыл, не заполонил все проходы в зале, надо успеть пробежаться по стендам соотечественников-конкурентов, многих из которых знаешь уже не первый год. Пересекались на многих ярмарках Европы и не только ее родимой. Как говорили впоследствии французы, в тот год ярмарку можно было назвать не «Фуар де Пари», а «Фуар де Руси». Российский Экспоцентр арендовал внушительную площадь. Представлялись как госпредприятия, так и частные фирмы. Разброс среди государственных предприятий был достаточно странным. Стенды, стены которых были завешаны огромными плакатами с изображениями гигантов металлургии, изрыгающих из массы труб клубы дыма, — надо же додуматься, привезти такое в страну, активно бьющуюся за экологию?! Шикарные стенды и витрины калининградского янтарного комбината, правда, без права продажи изделий — подобное российское новшество вызывало возмущение и «столбняк» у потенциальных покупателей, так как эта ярмарка и славилась тем, что здесь можно купить все со стенда. Стенды завода, выпускающего туалетное мыло. Можете себе представить: со своим мылом да в Париж!

Вот именно Париж и был всему виной. Как вы думаете, поехали бы они, к примеру, в Улан-Батор на подобную ярмарку, где туалетное мыло из России, дымящие трубы и турбины в разрезе вполне могли иметь спрос? Правильно, нет, конечно! Один известный француз, кстати, в свое время сказал: «Париж стоит мессы». Руководителям подобных предприятий Париж того года стоил больших денег, но не из своего кармана. Обожаемое русское слово — халява. Пока одна половина подобных бизнесменов за государственный счет моталась по магазинам, другая тосковала на стенде. Но зато потом, вернувшись, могла пару лет рассказывать с придыханием, как они «трудились» в Париже. Интересно, как они отчитывались, какими контрактами прикрывались? Или просто подшивали десяток иностранных визиток — попробуй разберись, кто это и что ему надо было.

Посольство России во Франции тоже не прошло мимо подобного мероприятия, решило подзаработать. А почему бы и нет! Арендовало, а затем перепродало с хорошим наваром частным фирмам из России более ста пятидесяти квадратных метров выставочной площади. Вот на этих площадях и на подобных им стендах Экспоцентра кипела настоящая работа. Работали в буквальном смысле «в поте лица своего», не разгибаясь. Шелест отсчитываемых купюр и шелест упаковочной бумаги витали над этими стендами. Купить можно было все. Единственное, что не продавалось — это туалетное мыло. Каким бы это не казалось странным для некоторых «бизнесменов», но ажиотажным или просто спросом оно не пользовалось. Здесь был янтарь того самого знаменитого комбината с фирменными бирками и сертификатами. На соседнем стенде девчонки, одетые в национальные платья, накинув на плечи павловопосадские платки, торговали «на ура». Сказочно красивые расписные платки порхали над прилавком. Солидный мужчина при галстуке, сбившемся на сторону — явно хозяин — сидел под прилавком и еле успевал упаковывать покупки. Заглядывал шальными глазами в коробку, куда девчонки бросали выручку. У соседнего стенда по рукам «косяками» ходили царицы русских сувениров — матрешки. Народу у стендов — не протолкнуться. Еле выбрался к стенду старого приятеля. Знал, что он собирается сменить тематику товара, но не ожидал, что так радикально.

Его стенд напоминал филиал главного имущественного склада Советской Армии и Флота. Почти все три стены занимал огромный кормовой военно-морской флаг. Именно им Сашка сейчас и занимался. Стоя на стремянке, привстав на цыпочки, снимал его. На вешалках висела форма всех родов войск от рядового до офицера. На полу у стены стоял ряд надраенных сапог: от кирзовых до хромовых. Стояли мешки с пилотками, бескозырками, офицерскими погонами. Мешочки поменьше — со звездочками и кокардами. На прилавке лежали бархатные планшеты с наборами любых армейских и флотских значков. Пока Сашка балансировал на стремянке, его напарница «окучивала» двух молодых французов. Они активно обсуждали достоинства летного комбинезона и шлемофона для пилота-«высотника». Довершали экспозицию две стеклянные витрины. На полках плотно разместились оптика и приборы ночного виденья. Бинокли, стереотрубы, прицелы. Но «фишкой» стенда было другое. В самом центре стенда на плечиках висели генеральский и адмиральский кители. Над ними — соответствующие фуражки. Искрилось золотое шитье. На кителях располагался приличный «иконостас» из орденов и медалей.

Содержимое этого стенда можно было назвать огромным «демократическим» приветом российской таможни — французам. Этот «привет» явно тянул на несколько лет тюрьмы: как для таможенников, так и для Сашки — «позднего» фарцовщика последних перестроечных лет.

Крикнул ему в спину:

— Ты что, решил организовать выездную торговлю военторга?

Он, видно, узнал меня по голосу. Не стал даже оборачиваться, откликнулся:

— Бери выше. Куда им до меня? Смотри, какой ассортимент, а спрос какой!

Освободил очередной кусок флага от крепления и повернулся:

— Слушай, помоги мне, если есть время.

Время у меня было. В четыре руки начали складывать и упаковывать флаг. Не удержался, спросил:

— И кому он понадобился, куда девать такую махину?

Сашка кивнул подбородком в сторону:

— Вон, видишь, стоит в шинели, она и берет. Думаю, не только его… Сейчас я ее «нагружу».

В паре шагов от стенда стояла, весело переговариваясь со спутниками, француженка лет сорока в накинутой на плечи офицерской флотской шинели. Закончив упаковывать флаг, Сашка подозвал ее к прилавку. С шутками-прибаутками втолковал ей, что к шинели полагается носить фуражку и погоны. Фуражку он ей подберет, а погоны — это подарок от фирмы. Мадам радостно закивала головой, потом вдруг захлопала в ладоши и что-то оживленно залопотала. Сашка выслушал и с озадаченным видом пробормотал:

— И на хрена попу гармонь — золотые клавиши?

Достал из бумажных мешков четыре тельняшки и столько же бескозырок. Упаковал все в отдельный пакет. Клиентка начала рассчитываться, сумма была очень приличной, более семи тысяч франков. Рассчиталась и стала еще что-то говорить Сашке. Он обернулся ко мне:

— Слушай, выручи. За мной не заржавеет. Она просит донести это все до машины. Тут рядом, на парковке. Я один не дотащу.

— Да ради Бога, но только при одном условии. Ты ее спросишь, для чего ей это все надо.

— Конечно, спрошу, денежка-то уже уплачена. У самого язык чешется. Видал сумасшедших баб, но эта — что-то невообразимое.

В сопровождении мадам и ее солидных спутников отнесли покупки к ее «Мерседесу» последней модели. Загрузили в багажник. Сашка еще раз поблагодарил за покупку и задал интересующий нас вопрос. Француженка весело защебетала, затем сделала нам ручкой и нырнула в салон машины.

Пошли назад к павильону. Пару минут шли молча. Сашка зло сплюнул в кусты, проворчал:

— Вот скоты, издеваются над нами, жирует сволота!

Начал рассказывать:

— Эта мадам в воскресенье организует в своем имении большую «пати», будет много гостей. Вот она и решила устроить им сюрприз. Над входом в зал будет натянут корабельный флаг. Она сама в офицерской шинели при фуражке и погонах будет встречать прибывающих гостей на парадной лестнице. За столом гостей будут обслуживать четыре гарсона, одетых в тельняшки и бескозырки.

Опять шли молча. Я знал, что Сашка питерский. Его отец, каплей, воевал на Балтике, был тяжело ранен. Уже в восьмидесятые годы военный осколок, сидевший под сердцем, сделал свое черное дело.

Достал сигарету, прикурил. Сашка остановился, тоже закурил. Поднял голову на меня, зло спросил:

— Что молчишь, хочешь спросить, не противно ли мне? Противно, еще как противно! А им не противно?

Он махнул рукой в сторону, продолжил:

— Складским «крысам» не противно, таможенникам не противно, государству не противно. Мне должно быть противно? Я это все, можно сказать, с земли поднял. Они собирались выбросить, а я за копейки, но купил. Почему я теперь не могу на этом заработать? Вот я ее сейчас так «обул», что она мне окупила весь товар, что я привез. С нее не убудет. А если бы спросил раньше, для чего ей это, то вообще бы три шкуры спустил. Эта «фифа» заплатит как миленькая, ей же сюрприз нужен.

Знал, что Сашка на все ярмарки ездит «своим ходом». У него был старый, но надежный «Вольво-740»-пикап. И все же спросил:

— Как ехал, через «Торфяновку»?

— Через нее, родную. По сотне баксов на лоб «наклеил» таможенникам. Они походили вокруг машины с прицепом для вида, и я погнал дальше. Да что я тебе рассказываю, сам отлично знаешь, как там все. Пока проедешь эту пятидесятикилометровую закрытую зону, таких кирпичных дворцов в три этажа слева и справа насмотришься! И это при их официальных окладах. Вот кого давить надо! Но всем до Одного места…

Я не удержался, спросил Сашку еще об одном. Откуда ордена и медали на мундирах, неужели… Он не дал мне договорить. Ответил зло, с придыханием:

— Вот уж хрена, отцовские награды у меня в коробке лежат. С голодухи подыхать буду — не продам! Бог даст — дети будут, им передам, а если нет, с собой в могилу заберу. А эти…

Помолчал и продолжил:

— Я, что ли, виноват, что эти генерал-адмиралы таких себе внучков и внучек-наследничков — «наркош» — вырастили. Пообещал сто баксов, так внучка генерала ко мне бегом прибежала. Забрал мундир, отдал деньги и обругал ее последними словами. Ей хоть бы что, как с гуся вода. На адмиральском внучке я душу отвел. Левой рукой ему сотенную протянул, он ее цап! А с правой ему промеж глаз засветил. Он на заднице метра полтора по асфальту юзил — и ничего. Вскочил, улыбается. Как дернул от меня… За очередной дозой, наверное, побежал. Здесь, на ярмарке, я эти кители только коллекционерам продам. Хоть гарантия будет, что все сохранится. Уже подходили, интересовались.

Он хлопнул меня по плечу:

— Ну их всех! Пошли ко мне на стенд, пропустим по пятьдесят. Настроение хоть поднимем, а то противно как-то, как будто в душу плюнули. Да заодно с женой познакомлю. Я же женился! Она на стенде осталась.

— Вот это новость, то-то ты про детей заикнулся. На француженке, что ли?

— Да нет! Я хоть и дурной, но не до такой же степени. Она русская, просто уже очень долго живет с родителями во Франции. Вот сейчас ярмарку отработаем, и начну домик строить, землю уже выкупили. Вот так-то, давай, пошли.

Познакомился с женой — молодой, весьма приятной девушкой. Выпили два по пятьдесят «за молодых» и за встречу.

Начал пробираться сквозь толпы посетителей к своему стенду. Народу было много, еле протиснулся к себе. Работа шла своим чередом, надобности в моем присутствии на стенде не было. Курить на рабочем месте не разрешалось. Сказал девчонкам, что пойду еще поброжу по павильону. Если что, то посматривайте в «курилке» — специально оборудованном для этого месте, хорошо просматривавшемся с нашего стенда.

Лавировать в толпе посетителей быстро надоело. Выбрался на перекур. Этого еще молодого мужчину глаз как-то сам выделил в толпе посетителей. На первый взгляд — ничего необычного. Чуть выше среднего роста, хорошо скроенная фигура. Правильные черты лица, почти седые виски. Волосы черные с несколькими прядями седины в аккуратно подстриженной шевелюре. Что же его так выделяло в толпе? Скорей всего, походка и костюм. Он двигался легкой, стелющейся, пружинистой походкой. Легко, играючи уклонялся от плеч и рук людей, идущих встречным потоком. Невольно напрашивалась ассоциация с молодым, знающим свою силу хищником породы кошачьих. Или с обычным домашним, но породистым котом, вышедшим на прогулку. Чтобы объяснить цвет его костюма, скажу лучше так: цвет хорошо стираной, долго ношеной, с небольшими потертостями «джинсы». Вот примерно так. Не помню уже, где, но точно в Италии я как-то наткнулся в магазине на остатки отреза подобной шерсти. Цена за метр поражала воображение. Цена костюма вместе с пошивом могла перевалить за пять тысяч баксов, если не больше.

Он шел вдоль наших витрин. Чуть склонив или, наоборот, приподняв голову, внимательно все разглядывал. Прошел почти до конца, поднял голову, чуть вытянув шею, начал во что-то вглядываться. Людской поток начал его обтекать, кое-кто даже подталкивал его. Он не обращал внимания. Как охотничий пес — специалист по птицам — замер в стойке. Кадык на горле резко дернулся, он сглотнул. Мне стало очень интересно, что же он такое там увидел? Мысленно провел траекторию его взгляда. Там, куда он смотрел, было наше помещение для переговоров. Девчонки за прилавком заняты с клиентами. Что он там мог увидеть? Его опять подтолкнули, он как бы очнулся, извинился и неохотно продолжил движение. Мне стало любопытно. Влился в толпу и продвинулся вдоль стенда на то место, где только что стоял мужчина. Посмотрел в том направлении. Дверь в «переговорную» открыта. Просматриваются два стула, стол, а на столе — буханка черного «Бородинского» хлеба.

Вот оно что! Вот скажите мне, у какого нормального мужика вид буханки черного хлеба вызывает активное выделение слюны? А если еще воображение рисует тебе корочку, натертую чесночком и слегка присыпанную солью? Да вдобавок если ты этого не пробовал уже бог знает сколько лет — тут можно и слюной захлебнуться. Делаем вывод: таким мужиком может быть только русский.

Выезжая на ярмарки дней на пятнадцать, мы всегда брали с собой три-четыре буханки черного хлеба. Питер баловал нас сортами «Бородинский» и «Рижский» с тмином. По крайней мере на первую неделю нам хватало. Если в Германии в девяностых годах уже можно было найти русские магазины, то во Франции с этим делом было плохо. Во время работы на стенде мы поочередно заскакиваем в закуток подкрепиться, попить кофейку. В тот день, заметив, что одна из сотрудниц, убирая за собой со стола, пытается вернуть буханку хлеба в холодильник, крикнул ей:

— Не надо, оставь хлеб на столе.

Она удивленно посмотрела на меня.

— Почему? Он зачерствеет же!

— Оставь-оставь — это моя наживка…

Девушка удивленно вздернула брови:

— И кто же на черный хлеб ловится? Неужели парижанки?

— Нет, мужики-«французы».

— Да ну, что они в этом понимают, — разочарованно, с недоверием в голосе протянула сотрудница.

А мне что-то подсказывало, что мой «француз» еще появится. И я не ошибся.

Он появился часа через три после первого визита. Пару-тройку павильонов мужчина за это время мог осмотреть и вот вернулся.

Он выбрал удачное время. Посетителей у стендов заметно поубавилось. Французы дисциплинированно разбежались по ресторанчикам и кафешкам — было обеденное время. Медленно двигался от витрины к витрине вдоль застекленного прилавка. Вот теперь его можно хорошо рассмотреть. Темно-серые с металлическим проблеском глаза. Въевшийся когда-то в кожу загар уже ослаб, но все еще напоминал о себе. Вокруг глаз — сеточки морщин. Такие бывают у людей, которым долгие годы приходилось быть под солнцем без светозащитных очков. Он перешел к прилавку. Поднял голову к полкам на заднем плане. Что-то беззвучно мурлыча себе под нос, тихо выстукивал ритм пальцами по краю прилавка. Вот кисти рук и особенно пальцы поражали. При большом желании эти ручки можно было назвать дамскими. Сравнительно мелкие и узкие кисти с длинными, чутко-нервными пальцами. Ноготки не холеные, но явно регулярно бывающие в руках специалиста. Такие пальцы очень часто встречаются у двух категорий мужчин: у скрипачей и карманников-«щипачей». Так кто же этот? Возраст — примерно около сорока или чуть за сорок. Светло-фиолетовая сорочка из лионского шелка расстегнута на две верхние пуговицы, демонстрируя былой загар на шее и груди. В отношении костюма я тоже не очень ошибся. Ткань чудесная. Пошит костюм явно не в мелкой партии, а по индивидуальным меркам. Значит и цена очень хорошая. Заканчивая описание, можно сказать так: мужик что надо, хоть на подиум, хоть на обложку глянцевого журнала для женщин. Одна из девчонок шагнула к нему, проворковала:

— Я могу вам чем-то помочь? Если Вам что-то понравилось, я могу показать ближе.

Он улыбнулся ей, поблагодарил и объяснил, что ему все очень нравится, но он еще не определился. Да и вообще, сегодня еще только первый день, и он обязательно вернется. Мило улыбаясь, она возразила ему:

— Лучшие работы, на которые вы обратили внимание, у нас в единичных экземплярах. Можете и опоздать с покупкой.

— Благодарю вас, я постараюсь не опоздать.

Мужчина рассмеялся.

Вслушиваясь в обмен репликами, я засомневался. На мой слух и восприятие, его французский был идеальным, «рязанского» прононса в нем не слышалось. Француз сделал еще пару шагов влево и оказался в той же точке, что и в первый раз. Перевел взгляд, всматриваясь. Кадык на горле опять непроизвольно дернулся.

Работая на ярмарках, достаточно часто приходилось встречаться с соотечественниками-эмигрантами и переселенцами.

Не могу сказать, что сплошь и рядом, но достаточно часто приходилось сталкиваться с такими вещами. Подходит такой посетитель к стенду. Отлично видит и понимает, что стенд российский. Слышит, что сотрудники говорят на русском. И начинает с тобой говорить, к примеру, на немецком языке. Да на таком немецком, что с души воротит. До сих пор не понимаю, что они этим хотят продемонстрировать? Что они уже стали немцами-европейцами, а мы еще там — на другой стороне «бугра»?

Эта категория людей, как правило, не являлась потенциальными покупателями. Частенько приходилось «осаживать» подобную публику. Отвечал на немецком, а иногда слегка дерзил. Спрашивал:

— А что, русский язык уже забыли?

Кто-то, стушевавшись, переходил на русский. Но встречались и такие экземпляры. Цедили сквозь зубы: «Да, уже забыл» или «Стараюсь забыть».

Вот подобным я дерзил уже по полной программе:

— Что, русский забыл, а немецкий еще не выучил? А все туда же: я немец-европеец. Вон стоит баварец, иди ему расскажи, что ты тоже немец. Посмеши человека.

После такого «настоящий немец» отскакивал от стенда как ошпаренный.

Этот же француз заставил меня сильно засомневаться. Но, в конце концов, я решился. Была, не была, если что — извиниться по-французски смогу.

Шагнул в его сторону. Он повернул голову. Встретились глазами. Спросил:

— Вам что-нибудь показать с нашего стенда?

Смотрим в глаза друг другу. Его стали жесткими, больше стало металлического оттенка. Он тихо спросил по-французски: «Парле франсе?»

У меня в голове мелькнуло: «Неужели ошибся?» Но решил идти до конца. «Я-то не «парле», но и вы, мне кажется, не француз».

И опять глаза в глаза. Но вот темная шторка с его глаз вдруг спала, губы изогнулись в слабой улыбке. Он тихо сказал: «Почему вы так уверены, что я русский? Я действительно француз».

— Ну и хорошо, мне это без разницы. Главное, что вы понимаете и говорите по-русски. Если хотите, объясню, как я это определил. Давайте, заходите. Сядем за стол, и я вам все объясню.

Прошли в наш «закуток», сели. Отрезал горбушку хлеба, придвинул солонку. Он улыбался, а глаза стали просто серыми. Кивнул ему:

— Давайте, солите сами, а то я не знаю, как вам. Пересолю еще.

Достал из холодильника две помидорины, початую бутылку водки, рюмки. Пока я все доставал, резал помидоры, он уже навернул половину горбушки. Наполнил рюмки, одну пододвинул ему.

Взяв рюмку в левую руку, правую протянул ему:

— Ну что, давайте знакомиться?

Он встал. Пожали руки.

— Николай, — сказал «француз».

Выпили, занюхали «черняшкой», закусили помидором. Я кивнул на буханку черного хлеба:

— Вот по ней я и определил, что Вы русский.

Он удивленно дернул бровями:

— Как это?

Пришлось рассказать, как я невольно наблюдал за ним издалека. Он ухмыльнулся:

— Это ж надо, так проколоться. Действительно, вспомнился запах и вкус корочки черного хлеба, чуть слюной не захлебнулся. Давно уже не ел его.

Вольно или невольно он сам подтолкнул меня на первый вопрос:

— Давно уже здесь, в Париже?

Слегка задумавшись, формулируя обтекаемый ответ, Николай сказал:

— В Париже недавно, всего второй год пошел, а вообще, уже давно.

За этой фразой — «вообще уже давно» — стояло, видно, многое. Но расскажет ли? Торопить и подталкивать его на рассказ о себе нельзя. Передо мной сидел явно не рубаха-парень. Как бы подтверждая это, он начал задавать вопросы сам. Его интересовало, что и как происходит в сегодняшней России. Было ясно, что газеты он читает, телевизор смотрит. Слушал внимательно, молча, только изредка задавал вопросы, уточнял. Николай явно сопоставлял информацию, полученную от меня, с той, что он имел из французских источников. И просеивал сквозь мелкое «сито». Слушая о «лихих девяностых», о разгуле бандитизма и волне мигрантов из Закавказья, пытающихся установить свои порядки в России, только вставил: «Значит, все же расцвело?!»

Из этой фразы стало ясно, что человек уехал из страны во второй половине восьмидесятых. Выбрав паузу в моем рассказе, сказал:

— Когда я уезжал — это только начиналось. Это вы все рассказываете про Питер и Москву, а что же происходит в глубинке?

Ну вот, чуть-чуть приоткрылся. Ясно, что парень перебрался за «бугор» не из столиц. Ответил ему:

— Там полный мрак, каждый бьется за себя как может. Далеко никто не заглядывает, главное — выжить.

Николай смотрел в одну точку, куда-то выше моей головы. Тихо спросил:

— Но ведь не все могут биться… нет умения, сил, средств, некому защитить. Так с ними-то что будет?

Ну и что мне ему отвечать? Молча взял бутылку. Налил еще по одной. Прежде чем чокнуться, сказал:

— Давай вот что. Хоть ты и младше меня, но не настолько, чтобы выкать мне. Переходим на «ты», так будет проще. Тем более что рюмки в руках. Согласен?

Он засмеялся:

— Конечно, согласен.

Выпили. Я повернулся к холодильнику, открыл дверцу, хотел достать еще что-то на закуску, проворчал:

— Хорош хозяин. На закусь — черный хлеб и помидоры, подумаешь еще, что у нас есть нечего.

Николай замычал набитым ртом, замахал руками. Проглотив, сказал:

— Не придумывай, мне ничего не надо. И рюмка эта последняя, я ведь за рулем.

— Смотри, тебе видней, но как ты поедешь, две-то ты уже пропустил?

— Во Франции ГАИ нет. Все нормально, спокойно доеду. Вот только плохо, что у вас здесь курить нельзя.

— Это точно! Пошли перекурим, а потом вернемся.

— Да, пошли покурим, и я поеду, мне пора.

Он встал и вышел первым. Пока он «раскланивался» с нашими девчонками, я успел открыть холодильник, достал буханку «Бородинского», сунул в пакет. Вышел следом за ним. Уже в курилке сказал ему:

— Французский язык ты освоил великолепно. Я даже засомневался, что ты русский. Мужик видный, прикид у тебя что надо. Наверняка француженки языку в постели обучали?

Он шутку понял, засмеялся:

— Да нет. По постелям я стараюсь не гулять. Сплю один. Способности к языкам у меня еще с детства, со школы. Память хорошая, и схватываю легко. Наша училка-француженка всегда хвалила меня.

Я продолжил тему:

— Ну да. Хорошие учителя, спецшкола языковая, все понятно.

Он понимал, что я пытаюсь вытянуть его на продолжение разговора. Разговора более откровенного. Понимал и не стал очень сопротивляться. Улыбаясь, протянул:

— Да-а, спецшкола! У меня была особая школа. Школа полуголодного детдомовца.

Улыбка исчезла с лица, глаза стали жесткими, колючими. Спросил медленно, членораздельно, выделяя каждое слово:

— Надеюсь, тебе не пришлось заканчивать такую «спецшколу»?

Вот это поворот! Я слегка растерялся:

— Извини! Меня Бог миловал.

Ответил очень тихо:

— За что тебе извиняться? Говоришь, тебя он миловал? А вот меня нет!

В этой тихо произнесенной фразе не было злости, отчаянья, только обреченность. Он резко сменил тему, заторопился:

— Так, сегодня у нас пятница. В субботу я буду занят, а вот в воскресенье подъеду, если ты не возражаешь?

— О чем разговор, буду ждать.

Он протянул руку, прощаясь. Пожимая его ладонь, я не удержался:

— Ну и рука у тебя, вернее, пальцы, как…

Я чуть не брякнул. Вряд ли он был скрипачом. Что-то подсказывало, что и карманником он не мог быть. Память вовремя подсказала и я продолжил:

— Как у хирурга.

Его ладонь слегка дрогнула. Он смотрел на меня пристально, слегка прищурившись. Я добавил:

— Что, угадал?

Николай ответил еле различимо, с хрипотцой в голосе:

— Почти. В Афгане у меня кличка была среди наших ребят — «хирург».

Мы как-то напоролись на засаду, наш парень поймал пулю. От преследования вроде оторвались, но до «вертушки» надо было еще топать и топать. Парня с пулей вряд ли бы донесли живым. Положили его в какой-то расщелине, он был без сознания, на всякий случай зажали рот, держали за руки. После укола старший группы сделал ему разрез. У одного из парней нашлось во фляжке немного разбавленного спирта, ополоснул слегка руки и пальцами ковырялся у раненого в брюшине, пока не нащупал и не вырвал эту заразу. Перевязали и потащили дальше. Парня донесли, потом его отправили в Союз. Вылечился, жив-здоров. Вот после этого я и получил кличку «хирург».

Он отпустил мою руку. Другой я протянул ему пакет:

— Держи, это тебе от нашего стенда.

Взял, заглянул в пакет, засмеялся:

— Вот спасибо, не откажусь! Сейчас приеду домой, за ужином натру корочку чесночком от души. Ну, спасибо, уважили!

Вот теперь я поверил ему, что спит он один, по крайней мере в эту ночь. Зашагал в сторону выхода, обернулся, махнул рукой, крикнул:

— Спасибо! Передай привет девчонкам. Удачи вам, до послезавтра!

Когда вернулся на стенд, одна из сотрудниц удивленно спросила:

— Евгеньич, вы что, с этим парнем полторы буханки хлеба умяли? Можно подумать больше есть нечего!

Пришлось вкратце рассказать им все. Выслушали. Пожалели:

— Вот бедолага-то, соскучился по нашему хлебу.

А закончили мечтательно:

— Мужик-то красавец!

Глава 15

ЛАРЧИК НАЧИНАЕТ ОТКРЫВАТЬСЯ

Субботний день на ярмарках самый суматошный — тяжелый, но и прибыльный. Народу уйма, не протолкнуться. В эту парижскую субботу и мне довелось посидеть «под прилавком». Сидя на корточках, упаковывал покупки, подавал девчонкам пакеты. Поработали на славу, под конец дня не чувствовали ни рук, ни ног.

В воскресный день намного проще. Ярмарка открывается на час позже, а закрывается на тот же час раньше. Появляется возможность не спеша прогуляться пешком по городу. Да и публика воскресная отличается от публики повседневной. Большой процент пенсионеров. Им не надо в понедельник спозаранку вставать на работу. Народ солидный, неспешный, денежный. Именно в этот день обычно бывают крупные покупки, и в результате выручка превосходит показатели «сумасшедшей» субботы. Не стал исключением и этот воскресный день.

Утром завтракать в гостинице мы не стали. Быстренько выбрались на улицу и медленно пошли по набережной Сены. Река, как одна из главных магистралей города, еще почти пуста. Прогулочные катеры небольшими стайками сгрудились на привязи у причалов, принимая в это раннее время суток водные процедуры. Матросы окатывали палубы водой, протирали панорамные окна. Сигнальные сирены коротко и сипло подавали голоса, как бы прочищая горло. Ночные трудяги — буксиры и «толкачи» — спешили по реке с грузами. Еще чуть-чуть — и на смену им на гладь реки вылетит стая белых щеголей-катеров. И над Сеной поплывет многоголосый, многоязычный гомон туристов. А пока от реки еще пахнет тиной, тихой и сонной водой, именно тем, чем пахнет от всех обычных рек мира утром. И солнце, вставшее над Парижем, еще не набрало своей силы. Но это продлится недолго — судя по чистоте неба, день обещает быть очень теплым.

К тому времени, когда первые посетители добрались до нашего стенда, мы успели позавтракать. Началась обычная работа. Затем я пару раз сходил на перекур. Прошелся по русским стендам. Посидел с Сашкой, разглядывая эскизы его будущего дома во Франции. Он ими очень гордился, так как рисовал и делал все расчеты сам. Пристал ко мне с вопросом, какой из вариантов мне больше нравится. Я ткнул пальцем. Он тяжело вздохнул, ответил:

— Нет, дружище. Конечно, он хорош, но сейчас мне не потянуть. Это только мечта. Может быть, лет так через пяток, тогда другое дело.

— Так какого черта тогда спрашиваешь? Сделай пометку — это моя мечта.

— Ну, ты ж понимаешь, мечтать не вредно.

Посмеялись, и я вернулся к себе.

Николай появился ближе к обеду. Появился неожиданно, как вынырнул из воды. Мы даже не заметили, с какой стороны он подошел. Белозубая улыбка, светло-серого цвета костюм, в тон светлые мокасины, сорочка бледно-салатного цвета. Не мужик, а сплошное обаяние. В руке пакет. Поздоровались. Он отошел к девчонкам, расточая комплименты и благодарности за первый день знакомства. Достал из пакета две красиво упакованные коробочки, вручил их девчонкам со словами:

— Девочки, это вам. Примите, не обижайте! Просто за то, что вы есть на свете.

Естественно, подарки были приняты, и сотрудницы юркнули в переговорную. Им не терпелось посмотреть, что в этих красивых коробочках. Через пару минут оттуда донеслись «охи-ахи» и радостное повизгивание. Затем они выпорхнули и с нескрываемым удовольствием расцеловали дарителя в обе «щечки». В коробках оказались наборы «пробничков» — хороших французских духов. Девчонки были в восторге.

— Вы уже обедали? — спросил нас Николай.

— Да нет, вроде еще рано, — ответили ему.

— А вот я с удовольствием перекусил бы, завтракал сегодня очень рано, — обращаясь непосредственно к моим сотрудницам, спросил: — Можно я умыкну вашего шефа? Мы будем буквально рядом, в соседнем павильоне. Если что-то срочное, то легко можете позвать его. Договорились?

Кто бы сомневался, что он получит согласие.

В соседнем — «гастрономическом» — павильоне витали и дурманили голову запахами стенды с разнообразной снедью. Греческие и киприотские стенды демонстрировали бочки, бочонки с солеными, фаршированными и маринованными оливками и маслинами, поражавшими своими размерами. Немецкие и австрийские стенды щеголяли отменными окороками, подвешенными на крючьях. Вы могли показать на любой понравившийся вам. Мясник в ослепительно белом переднике и в стоящем дыбом накрахмаленном колпаке отрезал бы вам понравившийся кусок. На огромных прилавках-морозильниках розовой россыпью лежали креветки, от самых мелких до розовых «монстров», выращенных и откормленных черт знает чем в садках юго-восточной Азии. Стройными шеренгами лежали стайки крапчато-радужной форели, здесь же — слегка горбатые огромные лососи. И над всем этим, в центре на ледяном возвышении несколько огромных ярко-красных, расправивших хвосты и угрожающе выставивших огромные клешни омаров. Итальянские и швейцарские стенды поражали разнообразием сыров: мягких, твердых, с благородной плесенью, с душком и просто ароматом, на любые вкусы и пристрастия. Кроме того, каждый стенд располагал набором вин под мясо, рыбу, сыры и под все, что угодно. И между всем этим великолепием — россыпь мелких ресторанчиков на любой вкус, от пиццерий до филиалов известных ресторанов Парижа.

Вот к одному из таких и подвел меня Николай. Столиков пятнадцать и бар. Вся обслуга, от бармена до гарсонов, состояла из алжирцев, одетых в ярко-красные передники с эмблемой ресторана. Николай сказал, что это филиал одного очень приличного парижского ресторана, славящегося хорошей кухней. А то, что здесь на ярмарке в обслуге алжирцы, даже и хорошо — с ними можно договориться.

— Ну, и какая разница, о чем ты с ними собрался договариваться?

— Понимаешь, в этом ресторане не принято ставить бутылку на стол.

Он хлопнул по пакету, который лежал рядом с ним на кресле, и добавил:

— Да и сомневаюсь я, что такой коньяк у них есть. Ну, и еще одно. Нам это надо, чтобы он подбегал к нам с каждой рюмкой? Разговор-то будет долгим.

Уточнил, глядя мне в глаза:

— Если ты не возражаешь, конечно?

После небольшой паузы добавил: «Мне и самому уже надоело носить все в себе, вот тебе и выплесну».

Не могу сказать, что этот парень видел меня насквозь, но тут он угадал мое желание на все сто. Попытался изобразить не очень острую заинтересованность, тем более что человек сам признался — уже невмоготу носить в себе что-то.

— Почему я должен возражать, посидим, выпьем, что расскажешь, то и расскажешь.

Освободившийся гарсон уже направлялся к нашему столику, на ходу доставая из большого кармана на переднике блокнот. Усмехаясь, Николай протянул мне ресторанное меню со словами:

— Выбирай!

— Что, издеваешься?

Он засмеялся:

— Да ладно тебе, уж и пошутить нельзя. Давай определяться, что будем брать на закусь.

Гарсон уже стоял у стола. Улыбаясь во всю физиономию, поздоровался. Я улыбнулся ему и, слегка кивнув, ответил на приветствие. Николай делал вид, что в упор не замечает его, что-то выискивал в меню. Повернулся ко мне, спросил:

— Ты как к морепродуктам относишься?

— Нормально, но только креветки и рыба. Ко всем остальным изыскам, не очень. Не потому, что не пробовал, а потому, что надо уметь управляться с ними, например, с устрицами.

Николай сквозь смех:

— Ты знаешь, я с ними тоже намаялся, но потом освоил. Предлагаю сделать так: возьмем рыбное ассорти с креветками. Зелени всякой, рыбки красной немного. Это для разгона, а потом добавим, если что.

Резко повернулся к гарсону и начал делать заказ. Я поразился его тону. В нем не было снобизма или — еще хуже — презрения. Это был жесткий безапелляционный диктат. Диктат силы. Николай протянул ему свой пакет и, что-то объясняя, одновременно достал из внутреннего кармана бумажник. Выудил из него купюру в пятьдесят франков и сунул ее гарсону в карман передника. Лицо работника слегка изменилось, но не при виде купюры. Принимая пакет, он успел заглянуть в него. Увиденное его не только удивило, но и вызвало уважение, граничащее с подобострастием. Выслушав Николая, он не просто кивнул, а почти поклонился и быстро направился к барной стойке.

— Ты что ему там передал, бутылку или портативную атомную бомбу? У бедного парня брови на лоб полезли.

— Не беспокойся — бутылку. А этот черт, видно, неплохо в них разбирается, если ты говоришь, что на лоб полезли. Бутылки-то разные бывают. Да ты не спеши, все по порядку расскажу.

Тем временем гарсон подошел к бармену, передал ему пакет и что-то сказал. Заглянув в пакет, бармен бросил в нашу сторону взгляд и ушел в подсобное помещение. Вернулся через пару минут и поставил на стойку стеклянный кувшин, наполненный более чем на половину темной жидкостью. В таких кувшинах во Франции подают на стол обычную холодную воду для разбавления вина. Мы с Николаем закурили. После первой затяжки он произнес:

— Можешь верить или нет, мне это без разницы. Но общение на русском языке я позволяю себе только по субботам. В этот день я еду в Сен-Женевьев-де-Буа и работаю на старом русском кладбище. Что дьяк или настоятель скажут, то и делаю. Убираю мусор, белю, мажу, крашу. Вот с ними и общаюсь. Слава Богу, они пока ко мне в душу не лезут. Так что ты первый из посторонних, с кем я за последние годы говорю на родном языке.

Ну, парень дает… Я не выдержал, решил подколоть:

— Ну и что мне теперь прикажешь делать? Мне надо напыжиться, расправить грудь, проникнуться чувством гордости за оказанную мне честь? Только учти: я тоже не собираюсь лезть тебе в душу. Мы просто сидим, разговариваем, выпиваем. Ты мне ничем не обязан, надеюсь — и я тебе.

В глазах Николая мелькнула легкая растерянность:

— Да ладно тебе, не обижайся. Извини ради бога. Я, видно, разучился формулировать свои мысли на нормальном русском.

— Но и на французском языке ты, похоже, себя вежливостью не перегружаешь. Я же слышал, как ты в приказном порядке общался с гарсоном.

Губы Николая скривились в ухмылке.

— Перед ним я не собираюсь извиняться, я знаю, на каком языке с ними надо говорить.

В этот момент гарсон как раз и подходил к нашему столу. Поставил на стол наш заказ, протянул руку к кувшину, желая разлить коньяк по бокалам. На этот раз Николай позволил себе тихое «мерси», жестом освободив его от этой обязанности. Пожелав приятного аппетита, алжирец удалился к барной стойке. Разливать напиток взялся Николай со словами:

— Начнет тут сейчас плескать на донышко! Надеюсь, мы с тобой не будем корчить из себя особых ценителей и дегустаторов. Я-то знаю, что коньяк отличный, думаю, ты подтвердишь.

Плеснул в бокалы примерно на одну треть. Цедить не стали, выпили двумя крупными глотками. Ни до, ни после мне уже не доводилось пробовать что-либо подобное. Ароматная, слегка тягучая жидкость была великолепна. Откинувшись на спинку кресла и улыбнувшись, Николай спросил:

— Ну, и как?

— Да что тут говорить, хорош! Хорош коньяк! Интересно, сколько лет выдержки в нем?

— Сколько, не знаю, но то, что более десяти — это точно.

— Ну, тогда это не из твоих фамильных погребов, — пошутил я.

Николай усмехнулся:

— Давай наливай по второй, про коньяк расскажу коротко, чтобы уже не возвращаться к этой теме.

Пока я плескал жидкость в бокалы, он сидел с отрешенным видом — видно, вспоминал. Пропустив стеклянную ножку посудины между пальцев, взял его в ладонь. Слегка повел кистью руки, придавая жидкости движение по кругу. Тихо начал говорить:

— Года три тому назад я вытащил на себе одного парня-француза. Мы тогда попали под сильный минометный обстрел. Мина разорвалась в паре метров от этого обормота. Его нашпиговало осколками, как колбасу салом. В груди осколки и в животе. Правую ногу так разворотило — смотреть страшно.

— Извини, а почему он обормот? — не удержался я.

— А как можно назвать парня, у которого было все: семья, образование, достаток. В нашем подразделении он был единственным французом. Парню просто было скучно от сытой жизни, и он искал приключений на свой зад. Когда понял, что это не так весело и легко, было уже поздно. Надо стрелять и убивать кого-то, иначе можно получить пулю не только в лоб, но и в затылок. Вот теперь представь, он валяется на земле где-то в центре Африки, представляя собой стейк с кровью, а мы сгрудились над ним и решаем. Что делать? За нами максимум в километре толпа аборигенов с «калашами» на пупе, каждый кустик, каждая кочка — им дом родной. До встречи с «вертушкой» минимум минут сорок. А тут этот — почти с кишками наружу и с ногой, висящей на одних сухожилиях. К тому времени я уже сталкивался с подобными ситуациями. В таких случаях обычно пулю в висок, чтобы не мучился, и ноги в руки. Подумаешь, одним трупом «белого» в черной Африке больше. Кто он, что он? Хрен чего докажешь. Сегодня мы воюем на стороне правительственных сил, а завтра на стороне повстанцев. Сколько раз такое было, сейчас даже трудно вспомнить. Самое главное: чем мы быстрее сдохнем, тем лучше для тех и других, включая наше начальство — мы же никто. Ни документов, ни фамилий, ни имен настоящих — нас просто нет!

Увидев недоумение на моем лице, пояснил:

— Когда принимают в иностранный легион, никого не интересует твое прошлое. Ты получаешь новые имя и фамилию. Ни одно правосудие в мире уже не может добраться до тебя. С одной стороны, вроде бы хорошо. Но и цена твоей жизни сводится до минимума. Останешься жив после контракта — твое счастье. Загнешься, никто и никогда не узнает, где могилка твоя. Но чем короче срок контракта, тем ниже тебе цена. Тогда все самые мерзкие и грязные точки в мире — твои.

— Этому парню тогда повезло. Как ни странно, но он был в сознании, орал и матерился так, что аж листья баобаба в трубочку сворачивались. Вся наша группа состояла из головорезов высшей пробы, но парень был в сознании, это его и спасло. Если бы он отключился, его бы просто добили и все. А так даже у них не поднялась рука. Старший группы просто вложил ему в руку пистолет и сказал:

— Извини, давай сам. Не задерживай. Сегодня ты, а завтра мы.

Парень грязно выругался… и в последний момент я ногой выбил пистолет из его руки. Присел рядом с ним и стал затаскивать его себе на спину. Командир группы понял все, буркнул только:

— Русский, это твоя проблема.

Скомандовал:

— Хоп, хоп!

Все рванули вперед. Пробежал с ним меньше километра. Чувствую: все, ноги дрожат, подгибаются. Начал сильно отставать от всех. Ты знаешь, о чем я думал тогда, чего боялся больше всего? Я сейчас понимаю, что это полный идиотизм, но тогда я думал, таща его на себе, как бы не оторвалась у него нога, висевшая буквально на сухожилиях. Можно подумать, была большая разница, где он ее потеряет: под кустом в саванне или через пару часов в палатке санчасти под скальпелем хирурга.

Николай начал доставать очередную сигарету из пачки.

— Почему именно ты взялся его тащить? Вы что были друзьями?

— О чем ты говоришь, какие друзья? Там не могло быть друзей. В состав группы входили мужики разных национальностей. Язык общения только французский. Хороший, плохой, корявый — но только французский. Из нас сколотили волчью стаю для выполнения тяжелой, грязной, но хорошо оплачиваемой работы. И мы на это пошли добровольно. Какие тут сантименты и дружба? Старшой тогда правильно сказал французу: «Не задерживай. Давай сам. Сегодня ты, а завтра мы». Мы хорошо делали свою работу, понимая: сделаешь плохо — долго не проживешь. Какая уж там дружба, когда на кону зачастую были большие деньги.

Николай опять плеснул в бокалы. Молча выпили. Вернулся к рассказу:

— Я сам потом думал. Почему я взялся его тащить? Могу объяснить только одним — нашим воспитанием. Хотя его и обзывают «совковым», но в нем что-то было человеческое. Еще одно. К тому времени у меня за плечами уже был Афган. А там мы своих раненых не бросали. Да что там раненые. Зачастую даже трупы ребят выносили.

Тогда, в Африке, мне помог и выручил наш Зденек — поляк. Вот вроде бы полякам нас, русских, не за что любить. Но, видно, воспитание и частично идеология были похожи чем-то. Когда я сильно отстал от группы, именно он вернулся ко мне. Мы с французом оказались на открытой местности, до ближайшей рощицы вряд ли бы нам дали добежать. Если бы не Зденек и его ручной пулемет, вряд ли я далеко ушел бы с французом на спине. Несколько раз парень оставался у нас за спиной, прикрывая.

С «инструментом» он управлялся классно. Длиннющими очередями отсекал африканцев, не давая им взять нас в кольцо. Потом нам опять повезло. Пилоты «вертушки» заметили нашу маленькую группку, рубанули из всех, как говорится, стволов по преследователям и быстренько приземлились возле нас. Затем подобрали и основную группу.

Примерно через неделю мы опять встретили нашего французского шалопая. Уже на аэродроме. Нас отправляли в очередной рейд. А его, уже одноногого, в компании с другими «счастливчиками» грузили на санитарный борт. Подскочили к его носилкам, что-то говорили, желали ему. Что я тебе рассказываю, сам понимаешь, какую чушь можно пороть в такие моменты. Парень притянул меня за шею к себе, прошептал мне адрес во Франции и добавил: «Обязательно заскочи, если сумеешь выжить». Точное дополнение, шансы на это у меня были мизерные. Но я выжил. За семь лет в легионерах всего пару раз зацепило меня, и то не очень серьезно, даже во Францию на лечение не отправляли.

Отработав свой контракт, я купил в престижном районе Парижа хорошую квартиру. В этом районе эмигранта из Азии или из Африки можно увидеть только в роли почтальона или водителя такси. Такое положение вещей меня очень устраивало. Насмотрелся за семь лет досыта. Квартиру обставил по первому разряду, машину хорошую купил. Деньжищ еще оставалось до дури, решил съездить на юг, на море.

Я перебил его, спросил:

— А почему ты говоришь, «отработав» контракт, а не отслужив?

— В иностранном легионе много разных профессий и направлений, вот там люди действительно служат. Им и платят, как за службу. Такие наемники, как я, выполняли самую паскудную работу. Чем работа мерзостней, тем ставки выше. Так что она хоть и самая грязная, но работа.

Опять плеснули по фужерам, закурили и продолжил:

— Пру по автобану на юг. Педаль почти до упора вдавил в пол. Мелькнул очередной указатель съезда. Что-то знакомое всплыло в памяти. Точно, съезд на городок нашего французского шалопая, которого когда-то я выволок на себе. Притормаживаю и кручу баранку вправо, плавно вписываясь в поворот. Ведь просил парень заскочить к нему, если выживу. Так почему не заехать? Море от меня не убежит. Заеду, надеюсь, не забыл ничего, а если и забыл, не велика беда.

Глава 16

ШАЛОПАЙ И «ВИННАЯ БОЧКА» ФРАНЦИИ

Назвать этот населенный пункт городком — значит сильно польстить ему. Единственная улица домов в тридцать — не больше. Но и домами их трудно назвать. Что-то среднее между небольшими замками и огромными домищами. Множество хозяйственных построек. Но есть и сады, лужайки, кое у кого даже теннисные корты. Во дворах и на улице припаркованы дорогие машины новейших марок. За домами по пологим холмам убегают к горизонту виноградники. Конца и края им не видно. Ловлю себя на мысли: «Чему ты удивляешься, Колька? Ты находишься в самом центре огромной французской винной бочки, даже не только французской, а и общеевропейской. Здесь каждый квадратный метр земли стоит сотни тысяч франков. Здесь неприлично жить бедно. Правда, и вкалывают здесь от зари до зари. Но какая же здесь, должна быть, скукотища! Вот от нее-то и удрал в легионеры наш шалопай. С трудом, но его можно понять».

В центре улицы, небольшой овал, куда вписан — старинный собор, почта-телеграф, булочная и кафе. И все. Народу ни души.

Паркуюсь напротив булочной: наверняка там знают всех. Пока выбирался из салона машины, на порог вышла хозяйка заведения. Поставив ладонь козырьком над переносицей, чтобы не слепило солнце, вглядывается в чужака. Подхожу, здороваюсь. Прошу помочь мне и называю адрес. Она уточняет:

— Вам старого или молодого?

Отвечаю ей, что, скорее всего, мне нужен молодой человек. Она кивает головой:

— Молодой хозяин точно дома. А вот старого я уже видела вон на том холме, на винограднике.

Махнула рукой в сторону большого дома, увитого до самой крыши плющом:

— Вам туда.

Поблагодарил, сел в машину и, проехав метров двести, остановился у указанного мне дома. Металлическая решетка огромных автоматических ворот затейливо украшена коваными листьями и гроздьями винограда. Это как бы визитка владельца поместья. Не ошибешься, чем он владеет. Рядом калитка, выдержанная в одном стиле с воротами. На каменном столбе — бронзовая табличка с именами людей, живущих в доме, кнопка и раструб переговорного устройства. Жму кнопку. Трель звонка, раздающегося в доме, слышна даже мне на улице. Потом шорох в переговорном, и старческий, надтреснутый голос интересуется у меня, кто я и что меня привело к этому дому. Спрашивает, как доложить обо мне молодому хозяину. Немного теряюсь. Мои новые имя и фамилия никому ничего не могут сказать. Но быстро выхожу из положения и отвечаю:

— Я тот русский, которого ваш хозяин должен помнить по Африке.

На том конце переговорного устройства слышно, как охнул старик и забормотал:

— Да-да, конечно, я бегу, уже бегу.

Донеслись его торопливые шаркающие шаги. Прокричал кому-то, находившемуся в глубине дома:

— Это русский, тот самый! Твой русский из Африки.

Затем донесся звук вопля и громкий веселый французский мат, если его можно назвать таковым. Естественно, он слабоват против нашего русского могучего и всеобъемлющего. Но все же.

Да, шалопай по-прежнему был в своем репертуаре. Раздался зуммер, щелчок, и калитка слегка приоткрылась, впуская меня. Шагнул во двор к широкому, но невысокому всего в три ступени, крыльцу. С правой стороны был пристроен пологий металлический пандус, по которому можно въехать и спуститься на инвалидной коляске. Широкая застекленная дверь из дома распахнулась. На крыльцо выскочил высокий костлявый старик, украшенный белой бородой а-ля Лев Толстой. Прижался к притолоке, пропуская перед собой электрическую инвалидную коляску В ней восседал, протягивая ко мне руки, слегка постаревший и пополневший, но все тот же наш шалопай. Буквально пара прыжков — и я уже рядом. Он обхватил меня руками за пояс, уткнулся лицом мне в живот и заревел, как малый ребенок. Всхлипывая и вздрагивая всем телом, бормотал:

— Я ждал, я верил, я молился за тебя. Это было бы несправедливо, если бы ты не вернулся оттуда, я верил.

Рядом стоял «Лев Толстой», громко хлюпал носом, промокая бумажной салфеткой покрасневшие от слез глаза. Такой встречи я не ожидал. Чувствую, еще чуть-чуть — и меня пробьет на слезу, а ведь я уже забыл, когда последний раз плакал. Наверное, на похоронах матери. Но он вовремя оторвался от меня. Тряхнул головой, промокнул рукавом футболки глаза. Смущаясь, глухо сказал:

— Ну, ладно, пошли в дом.

Снаружи здание не поражало воображение, почти ничем не отличаясь от соседних строений. Такая же внушительная каменная постройка, увитая плющом под красной черепичной крышей. И совсем другое дело — внутреннее убранство.

Огромный холл с высоким потолком, с которого на цепях свисала огромная бронзовая старинная люстра. Стены в три человеческих роста. Зеркала в бронзовых рамах с бронзовыми бра по бокам. Всевозможных конфигураций диванчики и пуфики вдоль стен. Несколько больших напольных ваз, но без цветов. Последнее наводило на мысль, что женщины в доме нет. Мозаичный, слегка поскрипывающий паркет был надраен до блеска. Изгибаясь плавными дугами, справа и слева на площадку второго этажа вели широкие дубовые лестницы. На одной из них был смонтирован электроподъемник с платформой для коляски. Заметив, что я обратил внимание на это дополнение к интерьеру, Анри (у парня было заковыристое имя, состоящее из трех имен, последним было — Анри. Так мы его и звали, но чаще просто — шалопай. Самый молодой среди нас — он не обижался и откликался на него) небрежно бросил:

— Я этим подъемником практически не пользуюсь. На втором этаже живет отец, а нам с Артуром хватает и первого.

Уже обращаясь ко «Льву Толстому»:

— Артур, бери рацию, вызывай отца. Пусть бросает к черту эти холмы и возвращается домой.

Неодобрительно поцокав языком, старик ответил:

— Служба в «легионе» явно не украсила твой лексикон. Отец никогда не отдаст чертям свои холмы. А в том, что минут через пятнадцать после моего звонка он уже будет дома, я не сомневаюсь.

Слегка шаркая, быстро направился в следующее помещение. Глядя вослед старику, Анри шутливо развел руки в стороны:

— Вот так и живу. Ему слово, а он в ответ десять. Ну, никакого почтения к ветерану и инвалиду.

— Да ладно прибедняться-то. Живешь ты некисло, грех жаловаться.

— А я и не жаловался никогда. Рассказывал же, как я жил до «легиона», но вы мне не верили. Скажешь, не так?

— Ну, так не так, все по-разному думали. Но если честно, сомнения были большие. Уж больно ты не походил на пай-мальчика из богатой семейки.

— Не богатой, а очень богатой, — поправил меня Анри и засмеялся.

Я обвел рукой холл:

— Это все просто просится на кинопленку. Здесь можно хоть сейчас снимать сцены бала в дворянском поместье.

Анри ответил тихо и очень серьезно:

— Только надо убрать мой инвалидный подъемник. До дворянства мы не доросли, остались просто очень хорошими виноделами. А балы здесь были и, говорят, очень часто. Отец и особенно Артур их помнят. В детстве Артур мне часто рассказывал, как тут все было. Моя мать обожала музыку, танцы и очень любила цветы, особенно розы. В праздничные дни или просто в субботу вечером здесь зажигались люстра и все бра, все утопало в цветах. Подъезжали приглашенные гости, приходили соседи, звучала музыка, мама танцевала и танцевала в паре с отцом. Все, кто помнит ее, говорят, что они были просто созданы друг для друга. Так бывает — редко, но бывает.

Моей матери нельзя было рожать, врачи не давали никаких гарантий. Ну, знаешь, как обычно говорят в таких случаях. Все, мол, в руках господних, пятьдесят на пятьдесят и все такое прочее. Она очень любила отца. Знала, что он мечтает о ребенке, и настояла на своем. Как говорил мне Артур, она даже успела подержать меня на руках, а потом умерла. Видно, все-таки было пятьдесят один на сорок девять. Тебя, наверное, удивляет, почему о моей матери мне больше рассказывал Артур, а не отец. Папа неоднократно начинал рассказывать, но более чем на десять минут его не хватало. У него начинал дрожать подбородок, он вставал и уходил или выпроваживал из комнаты меня. После смерти мамы эта люстра ни разу не была зажжена, музыка здесь больше не звучала. Только в день ее рождения здесь появляются цветы — ее любимые розы. Буквально все розы, что есть в нашем саду.

День рождения матери совпадает с периодом самого буйного цветения. В этот день отец встает рано-рано, берет пустые ведра, секатор и выходит в сад. Срезает буквально все распустившиеся и только наклюнувшиеся бутоны. Получается два-три полных ведра. Ставит цветы в эти огромные вазы, приносит вазы из других комнат и наполняет их. Все это время что-то шепчет — видно, разговаривает с мамой и тихо плачет. Мы с Артуром в это время лежим в постелях и делаем вид, что спим. Так повелось с первой годовщины ее смерти, так продолжается до сих пор.

Тихо, но твердо добавил:

— Так будет всегда, пока буду жив я.

Вот так, за разговором, оказались в следующем помещении. Это был большой и очень светлый зал. Огромные арочные, почти от пола и до потолка, окна во всю стену. В центре — распахнутая настежь стеклянная дверь. Она просто манила к себе: «Подойди сюда, посмотри!»

Не смог удержаться. Прошел через зал и остановился на пороге. День был солнечным и удивительно тихим. Зеленая лужайка, окаймленная по бокам кустами роз. Чуть дальше под уклон начинался старый сад. Если слегка поднять голову, то увидишь, как за кронами дальних деревьев прямо в небо, отдаляя горизонт, начинают убегать рыже-коричневые пологие холмы, расчерченные, как по линейке, зелеными нитями виноградников.

Обернулся к Анри, набрал в легкие воздуха. Но он опередил меня:

— Нравится? Правда, красиво?

Я выдохнул вместе с ответом:

— Не понимаю тебя, как можно было уехать от этого в какую-то проклятую Африку.

За него из глубины зала ответил старый Артур:

— Молодой был, дурной. Все рвался куда-то.

Парень не стал ему возражать, только тихо добавил:

— Видно, я тогда переел…

Резко повернул джойстик на пульте управления коляской, развернувшись ко мне спиной, отъехал в глубь зала. Подошел старик. Широким жестом обвел всю прозрачную стену, а вместе с ней — и открывающийся вид:

— Всей этой красотой мы обязаны его матери.

Кивнул головой в сторону парня. Начал рассказывать:

— Раньше здесь была обычная стена в три окна. Молодая жена предложила мужу сломать ее и остеклить эту сторону дома. Даже нарисовала эскиз, как она это представляет. Соседи, узнав о причудах молодой хозяйки, пришли в ужас. Пугали супруга, что дом может не выдержать и рухнуть. Но муж никогда и ни в чем не мог отказать ей. В тот раз решил подстраховаться. Привез из Бордо архитектора. Солидный такой мужчина, ходил по дому, все осматривал, расспрашивал. Долго разглядывал рисунок молодой жены — и дал добро на перестройку. Посоветовал, в какой фирме поместить заказ. Уже через пару месяцев все было готово. А через несколько дней был ее день рождения. Радуясь, как ребенок, обновке, она демонстрировала соседям и гостям этот подарок от мужа. Сегодня можете войти в любой дом нашего городка и увидите, что задние стены всех домов переделаны на манер нашего. Это самое лучшее помещение во всем доме. В любое время года здесь много света.

Поглаживая рукой спинку старинного кресла, старик продолжил:

— Она любила сидеть в этом кресле с книгой в руках. Очень много читала. В семье есть старинная традиция — иметь портреты владельцев имения. За ее портрет брались несколько художников, но почувствовать и уловить ее суть смог только один.

Рисовал ее в этом кресле, когда она читала. Она здесь как живая.

Артур повернулся к противоположной стене, указывая рукой. Женский портрет выделялся из общего ряда предыдущих работ. В нем не было чопорности и внутреннего напряжения, обычно присущего многим парадным портретам. Молодая красивая женщина уютно, по-домашнему поджав под себя ножки, расположилась в большом кресле и читает. Буквально купается в потоке солнечного света, льющегося сквозь огромные окна. Легкий теплый ветерок слегка играет подолом ее платья, локонами каштановых волос, шелестит страницами. На лице — мягкая улыбка, обращенная к книге. Женщина просто читает.

Почти бесшумно подъехала коляска Анри, остановилась рядом. Он тихо и просто сказал:

— Это моя мама.

Старик глухо кхекнул, как бы прочищая горло:

— Ладно, вы тут без меня. Пойду на кухню. Надо накрывать на стол, а то хозяин скоро приедет.

Когда он ушел, парень продолжил:

— Меня потом, после Африки, еще около года мучили по госпиталям и клиникам. Раны плохо заживали, швы расходились. Отец забрал меня домой, возил по лучшим специалистам и клиникам. Мне сделали по новейшим технологиям протез, который я до сих пор просто ненавижу и надеваю только по необходимости. Раны заживали плохо и долго, но причину определили быстро. У меня наследственная болезнь моей мамы: плохая сворачиваемость крови. Ничего толком не помогало. Честно скажу, мне в то время не очень хотелось жить. Измучился сам и измучил отца с Артуром.

Анри замолчал, опустив голову на грудь. Молчал и я. Понимал, что парню надо выговориться, именно мне он может сказать то, что не скажет никому другому. Он продолжил:

— Мои мужики старались не оставлять меня одного дома, видно, боялись, что я сотворю что-либо с собой. И они были правы… Но в то утро я почему-то оказался в доме один. Вот как сейчас, остановился перед портретом матери. Стал разговаривать с ней, жаловаться, как мне плохо и больно. Можешь себе представить, мне показалось вдруг, что она смотрит не в книгу, а на меня. Смотрит укоризненно и строго. Мать пошла на все, лишь бы дать мне жизнь, а я, слюнтяй, плачусь перед ней, как мне плохо! Господи, как же мне стало стыдно!

Поднял голову, посмотрел на меня.

— Я понимаю тебя, тебе трудно поверить, ты знал другого Анри. Тот, другой — шалопай — не верил ни в Бога, ни в черта. Легко, налево и направо лил чужую кровушку, засыпая потом спокойно. Получал за это дурные деньги и вечно транжирил их по грязным борделям. Короче, искал и находил приключения на свой зад. Но потом его «клюнул туда жареный петух» — это тоже логично и справедливо. Я стал другим, поверь мне!

Похоже, парень выговорился, надо менять тему. Похлопал и потрепал его по плечу:

— Все, хватит об этом! Верю, верю я тебе! Тем более что «жареный петух» — это действительно серьезный повод.

Засмеялись вместе. Меняя тему, спросил его:

— Кем доводится тебе Артур? Родственник или просто типа дворецкий?

— Да ну, что ты! Не то и не другое. Скорее, он давно уже как член семьи. В детстве отец любил повторять мне, когда я не ладил с Артуром: «Засранец! Когда ты появился на свет, у Артура уже была седая борода, будь добр уважать седину, иначе я тебя выпорю!» И был абсолютно неправ, что мало меня порол. Может быть, еще раньше прибавил бы мне ума.

Как рассказывал отец, Артур младше моего деда на пять лет. Работал у нас на винограднике и был очень хорошим работником. В конце тридцатых годов женился, и дед отдал ему под жилье небольшой флигелек в нашем дворе. Его жена помогала моей бабушке по дому, а Артур уже был как бы бригадиром рабочих на виноградниках. Перед самой войной у них родился сын. Потом пришли немцы, началась оккупация.

Анри посмотрел на меня, спросил:

— Ты когда въезжал в нашу деревню, видел, с каким уклоном наша единственная улица?

Я кивнул. Парень продолжил:

— Вот на этой улице на глазах всей деревни его жену вместе с детской коляской и смял немецкий грузовик. Пьяный шофер за рулем и гогочущая толпа немцев в кузове. Машина неслась под горку, виляя из стороны в сторону. Шофер как бы охотился за женщиной и детской коляской. Шансов выжить у нее не было. В последний момент она заслонила собой коляску.

На следующий день приехал офицер с охраной, пытался оправдать солдата. Якобы у того тормоза отказали, но люди видели, как все было.

Вечером после похорон Артур пришел к моему деду. Сказал, что знает про спрятанный дедом карабин. «Там же и патронташ, забирай все, они твои», — ответил дед.

Парень прервал рассказ, повернулся ко мне:

— Мне надо тебе объяснить, рассказать, как мы здесь жили и живем уже не одно столетие. Иначе тебе будет трудно понять нас. Правда, если ты захочешь это сделать…

В нашей общине всего тридцать два дома-имения. Более двух столетий из поколения в поколение здесь царь и Бог — это виноградная лоза. И производное от нее — виноград, вино, коньяк. Поклоняются у нас только лозе. Каждая семья хранит в строжайшем секрете рецептуру и технологию вин и коньяков. Конкуренция среди семей сильнейшая. Я уверен, знаю на примере моего отца, что многих уже не интересуют суммы на счетах в банках. Подумаешь, миллионом больше или меньше. Но вот за престиж, за престиж своих марок они готовы на многое. Вот что их больше всего интересует!

Анри протянул руку в сторону огромной витрины, стоявшей под портретами. На полках теснились, сверкая на солнце начищенными боками, кубки, вазы, огромные гравированные тарелки. В бархатных коробочках поблескивали медали.

— Ну, и что в этом плохого?! — удивился я, чувствуя по интонации в голосе рассказчика, что он это не очень одобряет.

— Да, наверное, ничего, но нельзя же так зацикливаться только на этом. Хочется жить более разнообразно.

— Живи ради бога, кто тебе мешает? У тебя все есть! Ты давно уже не мальчик, мог бы жениться, детей завести. Может быть, и смотрел бы на все, как остальные люди. А разнообразия ты, кажется, получил сполна, неужели мало?!

— Ну вот, и ты туда же, — засмеялся Анри. — Женить меня, а затем получить настоящего наследника — это мечта моего отца.

— Все правильно! А ты что, хотел бы пустить все нажитое твоими многочисленными предками по ветру?

Протянул руку и на правах старшего приятеля дал парню шутливый подзатыльник. Пытаясь уклониться, Анри засмеялся и продолжил:

— Да ну вас к Богу. Достали меня уже с этой женитьбой! О чем я рассказывал? Сбил меня с мысли совсем…

— Ты начал рассказывать о вашей общине.

— Ах, да! Так вот, во всем остальном, что не касается виноделия, это очень богобоязненные, дружные люди. Мы уважаем законы государства, но у нас есть и свои, неписаные законы. Не факт, что община будет осуждающе относиться к человеку, нарушившему общепринятый закон, если она считает, что человек был прав, нарушая его. Возможно, вчера вы таскали друг друга за грудки в споре о качестве своих вин. Но можешь быть уверен, что завтра никто и не помыслит сотворить какую-либо подлость по отношению ко вчерашнему спорщику. Отец говорил мне, что случаи нарушения этого кодекса единичны более чем за двести лет.

Я не удержался и вставил:

— Да это не община, а просто мафия какая-то, «Коза-Ностра» виноделов.

Анри задумчиво пожевал губами, подбирая слова:

— В чем-то схожесть есть, но скорее это можно назвать кланом, сообществом людей одной профессии, занимающихся одним делом, но каждый — на своем клочке земли. Объединившись под сводом своих неписаных правил и традиций, эти люди смогли стать теми, кем они являются сейчас. Независимыми, состоятельными и состоявшимися людьми. Если ты понимаешь и принимаешь эти правила, то ты сможешь жить здесь, а если нет — лучше уехать. В какой-то момент это и случилось со мной.

Надо было отвлекать парня от этой темы. Решил подтолкнуть его вопросом:

— Так что же было дальше с Артуром?

— Все очень просто — он начал мстить. В течение нескольких недель прячась в виноградниках, отстрелял несколько немцев, преимущественно шоферов. Немцы искали его, устраивали облавы, грозили, что расстреляют всю семью, давшую Артуру убежище. Ничего не помогало. Согласно своим понятиям о справедливости, люди прятали его и снабжали продуктами. Неизвестно, сколько это могло бы продолжаться. Но в один из дней в деревню приехал немецкий офицер в сопровождении машины с автоматчиками. Всех людей согнали в наш собор. Офицер объявил, что если из наших виноградников еще хоть раз прозвучит выстрел, то он возьмет в заложники наших людей. Будет ежедневно расстреливать по два человека, пока убийца не сдастся сам или члены общины не выдадут его. В ту ночь Артур пришел в последний раз к моему деду. Его накормили и снарядили в дорогу. Он ушел в горы к партизанам — в «Маки». Заметь, он не был ровней всем им, был просто хорошим наемным работником, прожившим не один год бок о бок с ними. Уважал, понимал и принимал порядки и правила. Люди приняли и поддержали его решение — мстить. Несмотря на угрозы, не выдали его. Еще большего уважения он заслужил, когда принял решение уйти в партизаны, чтобы не причинить вреда общине.

Я решил возразить:

— Честно говоря, не вижу ничего странного в поведении ваших людей. Во время войны в России таких примеров было множество.

Анри поддержал меня:

— Все правильно, я знаю об этом. Но тут надо учитывать другое. В те годы в СССР уже был другой строй, другая идеология. У вас не было эксплуататоров, как вы их называли. А во Франции был обычный капитализм со всеми его производными. И, насколько я знаю, советские мстители-партизаны не всегда считались с наличием в руках врага заложников — своих сограждан.

С этим не поспоришь, пришлось согласиться:

— Да, ты прав, бывало такое и не раз. Но я думаю, не нам с тобой рассуждать на эту тему. Как говорят у нас в России: чья бы корова мычала, а твоя молчала. Мы с тобой наемники. Ты взял в руки оружие от скуки, ища острых ощущений. Я — ради денег. И ты, и я пошли на это не ради каких-то высоких целей. Не нам с тобой осуждать людей, прошедших через настоящую войну — рылом мы не вышли.

Анри сидел в коляске, опустив голову на грудь, поглаживая рукой культю. Мне стало жалко парня, уж больно резко обошелся я с ним. Спросил:

— Что, болит?

Он повернул голову в мою сторону, как-то растерянно, жалко улыбнулся:

— Да нет… чешется, зараза, колено чешется. Его нет, а оно чешется, вот как это может быть?

Я промолчал. Он и не ждал от меня ответа. Продолжил сам:

— Ты, наверное, прав, не нам разглагольствовать на эту тему.

И, перефразируя поговорку, закончил: «Наши коровы должны молчать».

В зале появился Артур, кативший перед собой сервировальный столик с горкой посуды. Повернувшись на коляске лицом ко мне, Анри быстрым шепотом закончил рассказ о старике:

— После войны он вернулся в наш дом. Жил во флигеле, работал. Больше не женился, хотя говорят, что претенденток на него было достаточно. Когда умерла моя мать, со мной нянчились мои бабушка и дед. Длилось это недолго, я смутно их помню. Дед умер, когда мне еще не было пяти лет, а через год не стало и бабушки. Вот тогда отец и попросил Артура, чтобы он перебирался жить в наш дом. Они воспитывали меня вдвоем. Мне трудно сказать, от кого из них я больше получил в этой жизни. Люблю старика не меньше, чем отца. Вот так-то.

Артур начал расставлять на огромном овальном столе приборы.

— Пошли, поможем ему немного… — предложил я.

— Не знаю, не знаю… Может быть, ради тебя он и сделает исключение, меня он в свое «царство» не допускает. Кухня и сервировка стола — это для Артура святое.

Но коляску все же направил следом за мной. Артур позволил мне помочь ему, пробормотав, правда, с тревогой в голосе:

— Только, пожалуйста, осторожней с фарфором, ему уже более ста лет.

После такой фразы невольно рука дрогнет. Спросил:

— Неужели вы с такого антиквариата каждый день едите?

Опередив старика, ответил Анри:

— Нет, конечно, только несколько раз в году. Сегодня день особый, так что сегодня будем есть с фамильного фарфора и пить фирменный коньяк.

Старик что-то тихо пробормотал, пряча улыбку в седой бороде.

— Наверное, и коньяк фамильный?

На этот раз Анри не смог опередить старика. Артур ответил совершенно серьезно, даже с какой-то ноткой торжественности в голосе:

— Да, это так, молодой человек. Коньяк фамильный. Хозяин поставляет его только в два небольших ресторана Парижа. Заведения принадлежат его давнему другу детства. По две коробки к пасхе и рождеству. Больше вы такой коньяк не найдете нигде ни за какие деньги.

Помню, я тогда невольно сглотнул слюну и подумал: «Черт побери, скорей бы началась эта дегустация». Анри был согласен с моими мыслями. Азартно потирая ладони, спросил Артура:

— Что тебе ответил отец, где он пропал? Пора бы уже перекусить и приступить к серьезному мужскому застолью. Ох и погуляем!..

Старик сморщился, как от зубной боли. Заметив это, Анри извиняющимся тоном добавил:

— Ну, прости, прости, все никак не выветрится казарменный стиль.

— Пора бы уже, — пробормотал Артур. — Отец сказал, что зайдет в собор к настоятелю, а потом домой. Думаю, должен скоро появиться.

— Ах вот оно что! — воскликнул Анри и развернулся ко мне. Николай, готовься!

Не обращая внимания на мое недоуменное выражение лица, продолжил:

— Все правильно, завтра у нас суббота. С утра идем в собор и слушаем проповедь не только о душе, но и о бренном теле, точнее, о моем теле. Ткнул пальцем себя в грудь. Тебе не дано было спасти мою душу, но тело единственного наследника всего этого ты спас. И община должна знать героя в лицо.

Наступила нехорошая пауза. Старик, укоризненно качая головой, отвернулся к столу. До парня дошло, что он что-то сказал не то. Начал выкручиваться:

— Да ладно вам, ну, пошутил неудачно. Просто у меня сегодня хорошее настроение.

— Интересно было бы послушать твои шутки, когда оно у тебя плохое.

Со стороны Артура донеслось:

— О-о-о! Ничего хорошего вы не услышите, можете верить мне.

Через распахнутые окна донесся рокот мощного мотора. В боковое окно залы было видно, как во двор въехала большая черная машина. Припарковалась возле стоявших здесь же двух «БМВ» седьмой и пятой модели. Пригнув голову, из машины выбрался высокий, ладно скроенный мужчина. Загорелые до коричневого оттенка лицо и шея мужчины говорили о том, что большую часть времени он проводит на улице. Черные, густые, с прядями седины волосы собраны на затылке под резинку — в пучок, падая «конским хвостом» на спину. Прямой массивный нос, резко очерченные скулы. Даже на расстоянии во всем облике чувствовалась какая-то жесткость. Черную кожаную куртку молодежного покроя он снял и забросил в салон машины, хлопнул дверцей. Фланелевая в крупную клетку рубашка и обычный, синего цвета комбинезон. Широко шагая, направился в сторону дома. Если бы я не знал, кто это, то, встретив его на улице, мог бы сказать, что вижу перед собой каменщика, плотника… да любого уверенного в себе работягу, но только не миллионера-виноторговца. Понял, кого он мне напоминает. Повернулся к Анри:

— Слушай, он у тебя вылитый классический рокер.

За моей спиной фыркнул Артур. Анри захохотал и сквозь смех:

— Не вздумай ему сказать об этом — обидится. Отец ненавидит мотоциклы и их владельцев, считает их самоубийцами. Была бы его воля — запретил мотоцикл как вид транспорта. Обожает мощные машины, но только на четырех колесах.

Затем я сказал то, что Анри совсем не удивило — видно, парень уже привык к подобным сравнениям:

— Ты совершенно не похож на отца. В мать пошел.

— Ну и хорошо, почему я должен быть похож только на него?

Сглаживая колкости парня, приводя все как бы к общему знаменателю, Артур добавил:

— Материна кровь в нем победила, но вот волосы — отца. Да и характер отцовский — далеко не лучший. Мать-то была — сущий ангел, за все время от нее ни единого резкого слова не слышал. Не то что от этого обормота.

Сидя в коляске, Анри изобразил глубокий поклон и, широко разведя руки в стороны, выдал:

— Извини покорнейше, Артур! Да, я не ангел, крылышки мне опалили. Да-да, не надо только мне напоминать. Знаю и помню, что сам виноват.

Старик нежно погладил и слегка прихлопнул парня по спине:

— Все, все, хватит плакаться, отец приехал.

Он остановился на пороге зала. Здоровый мужик, ничего не скажешь. Анри — явно не в его породу. Шагнул, протягивая руку для приветствия. Ладонь — дай бог каждому, видно, силенка еще бродила в мужике. Слегка притянул к себе, шепнул на ухо:

— Спасибо за сына, — отстранился и совершенно другим тоном продолжил: — А он совершенно не похож на русского, если встретил бы где, никогда бы не подумал.

Анри не удержался:

— Можно подумать, ты русских так часто встречал. Рассчитывал, что он будет в лаптях и верхом на медведе?

Отец парня перевел взгляд на Артура, стоявшего за коляской, слегка кивнул. Повинуясь указанию, Артур отпустил парню шутливую затрещину и пояснил:

— Он говорит, что у него сегодня хорошее настроение. Вот у него язык и молотит сегодня.

— Оно и видно.

Развернулся к столу:

— Чем угощать сегодня будешь, Артур?

Продолжая шутливо тормошить волосы парня, старик другой рукой обвел накрытый стол, ответил:

— Это зависит от того, что и сколько сегодня будем пить за этим столом.

— Пить будем только коньяк и пить будем хорошо.

— Вот это — дело. Кажется, я не ошибся!

Сын азартно потер ладошки. Артур сказал, что у него, в принципе, все готово и он думает, что Шарлю вместе с гостем надо сходить в винный погреб:

— Пока вы будете ходить, все будет на столе.

Хозяин повернулся ко мне.

— Ты как?

— Какой вопрос, с удовольствием, когда еще доведется побывать в фамильном погребке.

— Зависит только от тебя, как часто будешь приезжать к нам.

Шлепнул меня по плечу.

— Пошли, парень.

Глава 17

ЖИВУТ ЖЕ ЛЮДИ!

Спускаясь по широким каменным ступеням в подвал, отец Анри напомнил мне, чтобы я не мучился с запоминанием его длинного имени, а называл его просто — Шарль. Поколдовал над массивным замком, и мы вошли под своды винного погреба. Пояснил, что это не основной погреб, а только для личных нужд. Основное хранилище вин — тех, что на продажу, — находится в чреве холма под одним из виноградников и оно намного больше.

На меня и этот погреб произвел неслабое впечатление. Вдоль правой стены на низких массивных треногах лежало не менее десяти бочек почти в человеческий рост. Все торцы емкостей были исписаны мелом какими-то пометками, стояли даты. Всю противоположную стену занимали стеллажи в два яруса, где стройными рядами лежали закупоренные бутылки. Со стеллажей свисали фанерные бирки, испещренные записями. И чем дальше бутылки располагались от входа, тем больше на них пыли или плесени — честно говоря, не разобрал, что это было.

Не останавливаясь у этих рядов, Шарль шел дальше. Только развел руки в стороны и сказал: «Это все вина, а нам нужен коньяк, а он там», — направился в торец погреба. В отличие от крупных собратьев винных, бочонки с коньяком были значительно меньшего размера. Но так же испещрены многочисленными меловыми записями. Стеллажей несколько, но более мелких. На нижних полках лежали закупоренные, заросшие пылью бутылки. Верхние полки были заставлены огромными бутылями толстого стекла. Шарль пояснил:

— В бутылях спирт. На каждом стеллаже бутылки всего нескольких годов. Но это самые лучшие годы для лозы, а они бывают не часто.

Начал мне подробно, с удовольствием объяснять, что это такое и от чего зависит, из чего складывается удачный год. Вежливо кивая, поддакивая ему, слушал вполуха. Оно мне надо? Один черт, я в этом как свинья в апельсинах буду разбираться. Чтобы все усвоить, вникнуть в тонкости, нужны годы. Но наблюдая, с каким жаром и удовольствием он мне рассказывает, стало его жаль. За этим подробным эмоциональным рассказом сквозило огромное желание передать свои знания и опыт в надежные, родные руки. И страх. Страх, что он не успеет этого сделать, что его не поймут, не воспримут его опыт. Вместе с ним могут уйти в никуда знания, накопленные за столетия жизни этого рода виноделов-трудяг. Его можно понять, с сыном ему в этом плане не повезло. Анри совершенно не тянулся к этим знаниям. Он был другой. Отцу так и не удалось привить ему любовь к семейному делу. Теперь мне стало понятно стремление отца как можно быстрее женить сына. Он торопился. У него оставалась последняя надежда — на внука. Вот уж его-то он не упустит. Сможет научить, сможет передать любовь к родовой профессии. Как бы подслушав мои мысли, Шарль резко оборвал пояснения. Досадливо рубанул рукой воздух.

— Эх, ладно! Хорошо, что хоть в чем-то Анри начал помогать.

Шагнул к стеллажу с бутылками и, обернувшись, пояснил, ткнув пальцем вверх:

— Ему больше нравится иметь дело с цифрами и словами. Всю бухгалтерию, переписку с банками и клиентами взял на себя.

Взял две бутылки, обтер их ветошью, протянул мне.

— Держи.

Взял еще одну. Слегка задумался, что-то прикидывая в уме.

— Думаю, хватит нам. Артур уже почти не боец по этому делу, да и должен же кто-то трезвым оставаться. Пошли наверх, заждались уже нас.

Освещение в погребе было тусклым, и пока шли к выходу, мне никак не удавалось прочесть дату на бутылке. Заметив мои потуги, Шарль уточнил:

— Не напрягайся, я и так помню — это разлив шестьдесят шестого года.

У меня непроизвольно вырвалось:

— Ни хрена себе! Старше меня.

Смеясь, он хлопнул меня широченной лапищей между лопаток.

— Можно подумать, ты такой старый. Мальчишка! Тут есть бутылки старше тебя почти вдвое. Но это надо пить несколько по-иному, а не как сегодня. Вот в субботу вечерком и в воскресенье — это другое дело.

Предсказание Анри сбывалось. Выбраться из этого дома раньше понедельника мне не суждено.

Николай прервал повествование. Взял кувшин и плеснул опять в бокалы.

— Извини, что так долго рассказываю тебе об этом. Но должен же ты знать, что пьешь, откуда и как он ко мне попал.

Выпили, закусили — и он продолжил:

— Поднимаясь по ступеням, я намекнул Шарлю: не слишком ли будет — три бутылки почти на троих?

Услышал в ответ: «Ты не знаешь Артура, под его закуску можно выпить и больше. Вот ты — русский, думаешь, только вы умеете пить? Дудки, среди французов тоже есть умеющие и любящие этот процесс, особенно среди нашего брата — винодела. Но все надо делать с умом, знать время и место. Сейчас мы поднимемся. Отключу телефон, чтобы нам никто не мешал, и мы воздадим хвалу Бахусу. За голову можешь не беспокоиться, утром она у тебя будет светлой. Я знаю наш коньяк. Выпьешь утром стакан гранатового сока. Окунешься в нашем озерце, оно проточное, водичка что надо — и будешь снова бодр и весел».

Довольный собой, он хохотнул. Обернулся ко мне:

— Устраивает? Что-то не так?

— Да нет, просто не знал про озерцо.

— Пройдешь через сад. Под холмом, где виноградники, бежит небольшая речушка. Течет через несколько поместий, все накопали себе небольших проточных заводей. Водичка горная, чистейшая, даже форель водится. Утром, после хорошей выпивки, освежает прекрасно.

Невольно в голове промелькнуло: «Неплохо устроились!» С другой стороны — чему удивляться? Можно только позавидовать.

Они столетиями живут на своей земле. Именно на своей. Нас-то от этого отучили. У тех, у кого она была, так руки отбили, что даже внуки боятся думать о своей земле. Разобрались со всеми — кого к стенке, кого в лагеря, кого на дикие земли. Весь народ заставили ходить строем и в колоннах демонстрантов. Все стали пролетариями и колхозниками. Ну и разбавили массы тонкой прослойкой неуважаемой интеллигенции. Вот и готово новое общество. Руководи им, как хочешь. Поруководили вволю, от души! А души-то разные бывают. Спохватились через десятилетия, когда в стране повсеместно пусто на прилавках стало. Поняли, что еще чуть-чуть, и народ с кольями пойдет на Кремль. Ослабили удавку. Но десятилетия-то потеряны. Попробуй теперь людей приучить к земле, привить уверенность, что она теперь твоя. Сколько на это поколений потребуется? Три-четыре, если не больше. Страх-то по наследству передавался, почти на генном уровне. Долго еще будем жевать заморские окорочка и аргентинскую говядину.

Поднялись в зал. Нас действительно уже заждались. Артур недовольно пробурчал, что все уже остывает, а мы бродим где-то. Анри ехидно пояснил ему: «Должен же отец показать гостю фамильные ценности». Старик приструнил его: «Все правильно, ничего плохого в этом нет, но можно было и побыстрей». Шарль промолчал.

Огромный, массивный стол был застелен белой скатертью. Сервирован на четверых человек с одного конца. Смотрелось странновато. Огромный стол, огромный зал и мы — четыре мужика за столом. Артур с ноткой печали в голосе пояснил, понимая, что я почувствовал.

— Этот стол — ровесник стенам. Помню времена, когда за ним, слегка толкаясь, усаживались все члены семьи. А еще раньше, говорят, даже приходилось тесниться.

Ставя бутылки на стол, Шарль горько пошутил:

— А сейчас мы будем пьянствовать, и еще место остается — хоть в настольный теннис играй.

Скосил глаза в сторону сына. Тот моментально ощетинился:

— Опять я виноват?

— Виноват ты, не виноват, но пора бы уже и семьей обзавестись, — пробурчал отец.

Николай слегка задумался, затем продолжил.

Набрались мы тогда прилично. Все, кроме Артура. Под конец даже горланили какие-то песни, спели нашу «Катюшу». Артур классно подпевал. Оказывается, во время войны в их отряде воевало несколько русских, бежавших из лагерей. Вот они и научили его этой песне. Теперь он ее и вспомнил. Расчувствовался старик, прослезился. Потом разводил нас по комнатам на ночлег. Коньячок-то знатный: голова вроде соображает, а ноги не идут.

В этот момент раздался резкий, настойчивый зуммер мобильного телефона. В те годы телефоны были еще массивными, тяжелыми, и в карманах их, как правило, не носили. Николай извинился. Резко встал и, не дожидаясь повторного звонка, достал из внутреннего кармана пиджака сравнительно небольшой телефон. Отошел от стола. Слегка выдвинул тонкую антенну. Я слышал, что есть телефоны спутниковой связи, но видеть их не доводилось. Похоже, это как раз тот случай. Ничего себе! Парень, похоже, не так прост, как хочет показаться. Подобными «игрушками» в те годы кто попало не владел. Разговаривал, повернувшись спиной к столу. Буквально пара фраз — и задвинул антенну, сунул телефон в карман. Вернулся и сел за стол.

— Спутниковый?

— Да. Это по работе. Командировка у меня образовывается.

Спросил:

— До какого числа вы здесь, на ярмарке?

Ответил ему. Он молча прикинул в уме.

— Успею еще вернуться на два последних дня.

Пришлось объяснить, что последний день будет суматошным. Поговорить можно будет только в первой половине дня. Примерно после пятнадцати часов уже потихоньку начнем укладываться. Буду помогать сотрудницам, там уже не поговоришь. Чуть дернув кистью руки, Николай бросил взгляд на часы.

— Торопишься?

— Да не сказал бы, что очень, часок у нас с тобой еще есть. Правда, дома надо кое-что сделать. Утром надо быть в аэропорту. Не люблю оставлять за спиной мелкие проблемы. Это же запад, тут столько бюрократии: не ответишь вовремя на письмо или не позвонишь, потом завалят письмами и запросами. Такой снежный ком накрутится, что взвоешь. Так что лучше не оставлять на потом — замордуют. Ну ладно, давай по последней.

Плеснул из графина по фужерам. Выпили мы уже прилично, не удержался, спросил его:

— Надеюсь, сегодня ты не на машине, тяпнули-то мы с тобой прилично.

Николай прожевал закуску, промокнул губы салфеткой, ответил с улыбкой.

— Не, я по старой российской привычке быть подальше хоть от милиции, хоть от полиции. Ну их к черту — и те, и другие хороши. Конечно, без машины. Такси довезет. Зачем наглеть, тут это может очень дорого обойтись, и не только в плане денег, — кивнул в сторону опустевшего кувшина. — Вот и ладненько, с этим мы управились, теперь надо закончить с рассказом.

Продолжил:

— Проснулся я после той пьянки достаточно рано. На столе стоит графин с соком, в котором плавают нерастаявшие льдинки. На спинке стула махровый халат. Явно Артур постарался. Голова действительно не болит. Выпил сока, накинул халат и выскочил на улицу — в сад.

Утро тихое, ясное, на небе — одна голубизна, ни облачка. Бегом по тропинке через сад к тому озерцу, про которое мне говорил отец Анри. Сад небольшой и старый, сплошь фруктовые деревья. Зреющими яблоками пахнет так, что дух захватывает. Нижние ветки деревьев почти все на подпорках, ветки ломятся от яблок. Пары минут не прошло, а я уже на бережку действительно небольшого озерца. Вода чистейшая. Стайка мальков испуганно шарахнулась от моей тени на воде.

На берегу, чуть в стороне от меня, приплясывая и покряхтывая от удовольствия, растираются полотенцами Шарль с Артуром. Шарль кричит:

— Привет! Как спалось? Как голова?

— Все отлично! Артуру особое спасибо за сок!

Вижу, как Артур кланяется в шутливом поклоне. Халат уже на траве. Короткий разбег — и прыгаю в воду с каскадом брызг во все стороны. А еще через мгновение, отчаянно вопя, под дружный хохот мужчин, как пробка из бутылки с шампанским, вылетел обратно на берег. Вода была ледяной. Отсмеявшись, Артур пояснил:

— До гор-то рукой подать, километров восемь, вода не успевает прогреваться.

— Так что ж не предупредили, так можно и заикой стать.

Губы мне так свело от холода, что еле выговорил. Шарль с хитрой улыбкой, сквозь смех:

— Не успели, ты так решительно бросился, ведь ты — русский, тебе не привыкать к холоду.

— Ну да, вы все уверены, что у нас лета нет и мы купаемся в прорубях.

Еле бормочу в ответ пляшущими от холода губами. Мужики — вчерашние собутыльнички — хохочут в ответ. Шарль кричит:

— Давай еще разок. Потом разотрись хорошенько — и к дому. А мы пошли, я в погреб, Артур на кухню, завтракать пора, и зашагали в сторону усадьбы.

Собравшись с силами и дико завывая, как южноамериканский индеец, идущий в атаку, еще раз прыгнул в воду. Через пару секунд стоял на берегу, яростно растираясь полотенцем.

Обратно, когда шел через сад, не удержался и сорвал яблоко. Румяное, красивое, ну просто глаз не оторвать. Наверное, таким бедного Адама в свое время соблазняли, аж кусать жалко. И тоже не устоял, впился зубами. Сок буквально хлестанул в гортань, поперхнулся, уже и не помню, когда такое пробовал. Иду, жую яблоко и кручу головой, оглядываю всю прелесть. Озерцо, сад, чистейшее небо, прекрасный дом, цветы на шикарных клумбах у дома. Птички щебечут, бабочки порхают. Да просто рай! Сажусь спиной к дому на низкое каменное крылечко, закладываю руки назад, на шею, и блаженно потягиваюсь всем телом.

В голову лезет все та же мысль: «Как мог этот засранец сбежать и податься от всего этого в наемники?» Ума не приложу. Да я бы на его месте каждое утро бегал в ближайшую церковь и лоб в поклонах земных расшибал. Благодарил Бога, что позволил мне здесь родиться и жить. Но что есть, то есть. И каждый остается на своем месте.

Завтракали без излишних возлияний: так… чуть-чуть. Артур бросил многозначительный взгляд на старинные часы, висевшие в узком простенке, Шарль понимающе слегка кивнул головой, сказал:

— Так, всем переодеваться! На службу нельзя опаздывать.

Анри бросил ехидный взгляд в мою сторону. Шарль добавил:

— Николай, тебя там тоже ждут, я обещал.

Анри закатил глаза и расплылся в улыбке, наблюдая за моим выражением лица. Отец резко одернул его:

— Хватит корчить из себя клоуна, давай к себе и собирайся.

Все разошлись по своим комнатам. Поменял шорты на светлые летние брюки, надел светлую рубашку с коротким рукавом.

Встретились на широком крыльце усадьбы. Последним появился Анри. За это время я успел привыкнуть к виду парня в коляске, поэтому его появление в дверях усадьбы на своих двух вызвало у меня небольшую оторопь.

Белая шелковая рубашка с коротким рукавом, расстегнутая на две верхние пуговицы, отлично контрастировала с ровным, красивым загаром лица, шеи и рук. Ослепительно белые джинсы дополнялись белыми кроссовками. Слегка смутившись под нашими взглядами, он решительно перешагнул через порог. Пытаясь подавить смущение, слегка наигранно произнес:

— Ну что, такой я вас устраиваю?

По лицу старого Артура разлилась мягкая счастливая улыбка. Глаза блеснули влагой. Довольно кхекнув, сказал:

— Вот, всегда бы так! А то заберется в свою коляску… как улитка в ракушку.

Не договорил, отвернулся. Отец с явным удовольствием оглядел некрупную, но ладно скроенную фигуру сына.

— Отлично, можем ехать.

Не удержался и я:

— Действительно, какого черта ты не вылезаешь из своей коляски? Ведь смотри как хорошо, ничего не заметно. Почему не одеваешь протез?

— Да ты понимаешь, никак не могу привыкнуть, что она ничего не чувствует, — и слегка хлестнул брелоком от автомобильных ключей по штанине.

Нога ответила глухим звоном пластмассы.

— Пора привыкать. Да появись ты сейчас на улицах Парижа, бабы табуном за тобой ходили бы.

— Возможно, но только до постели. Как только спущу брюки, так они врассыпную. Такого меня только в борделе примут.

— Дурак! Тебе нужны не все, а одна, которой только ты будешь нужен. И не важно, сколько у тебя ног.

Боковым взглядом вижу одобряющие взгляды двух пожилых мужчин. Видно, я говорю именно то, чего они от меня и ожидали. А он еще пытается огрызаться:

— Что же ты? У тебя все на месте! Бог тебя всем не обидел. Но ты что-то не торопишься. Даже и не помню, чтобы рядом с тобой была женщина. Почему?

— Почему? Отвечу коротко. Надеюсь, ты поймешь. Грехи не пускают в семейный рай. Вернее, грех. И еще — «работа» не отпустит. Что я могу дать семье? Неизвестность, страх, ожидание беды. Нет уж. Ты думаешь, из меня получится обычный клерк или мелкий бизнесмен?

— Но ведь ты уже отработал свой контракт.

— Ты уверен, что меня вычеркнули из всех досье. Думаешь, что от меня отстанут. Они же понимают, что я больше ничего не умею и скоро взвою от безделья. Тогда они вновь появятся. Так какая же семья? Я не имею права на нее. Может быть, много позже…

Осторожно спускаясь по ступенькам крыльца, Анри тихим голосом согласился:

— Наверное, ты прав: таких «спецов», как ты, вряд ли списывают в запас и забывают.

Артур решил прервать не очень приятные для нас дебаты. Повторил:

— Давайте по машинам, неудобно опаздывать на службу.

На парковке у собора машин мало, но те, что были, все новейшие и дорогие. Чувствовалось, что местный народец умеет «держать марку». Основная масса прихожан уже была внутри собора. На улице резвилась небольшая стайка детворы. Отдельно стояли две группки женщин и мужчин. По улице сверху и снизу подходили к собору еще несколько семей. Почтительно кивнув в сторону женской группировки, мы направились к мужчинам.

Чувствуя спиной взгляды женщин, здороваюсь за руку с мужчинами. Мне что-то говорят, похлопывают по плечам. Ну, что об этом. Сам понимаешь. Главное, понимаю, что на сегодня я — гвоздь новостной программы этого городка. Все, как и предсказывал Анри…

Николай поискал взглядом нашего гарсона. Парень обслуживал клиентов в противоположном от нашего столика углу. Но зато взгляд Николая перехватил бармен за стойкой. Николай слегка кивнул ему, тот понимающе сделал знак рукой.

— Ну, что? Будем потихоньку закругляться?

— Да, наверное, пора. Тебе надо ехать. Да и мне не мешало бы наведаться на стенд, скоро будем закрываться.

Подскочил гарсон. Николай попросил его принести счет. Пока алжирец бойко стучал по кнопкам калькулятора и выписывал счет, опираясь на стойку бара, Николай предложил:

— Давай выкурим по последней, я тебе быстренько дорасскажу про Анри, и мы с тобой на сегодня разбежимся.

Прикурили. Затянулись дымком, и он продолжил:

— Тогда там, у собора, Анри активно крутил головой, явно кого-то высматривал. А когда перевел взгляд на небольшую группку людей, переходивших в это время улицу, по его лицу скользнула еле заметная улыбка. Парень сделал пару шагов им навстречу. Коротко обернулся на нас. Я сделал вид, что не обращаю на него внимания, а внимательно разглядываю древний собор…

К нам подошел гарсон, положил на стол небольшой подносик со счетом. Николай слегка пригнулся, всматриваясь. Достал деньги, отсчитал и положил на поднос. Последнюю купюру в сто франков положил поперек стопочки. Алжирец улыбнулся, изобразил вежливый полупоклон, поблагодарил и пригласил нас заходить в их заведение еще.

Николай улыбнулся, но это уже не относилось к гарсону, а скорее — к своим воспоминаниям, и продолжил рассказ:

— Стоявший рядом со мной Артур слегка дернул меня тогда за рукав и тихо спросил: «Видел, как он крутил головой?»

Утвердительно кивнул. Старик легонько сжал мой локоть, шепнул: «Не поворачивайся пока».

Быстро зашептал, вводя меня в курс дела:

— Пришла, пришла его Мари. С родителями пришла на службу. Ее отец — шеф филиала парижского банка в нашем городке. Мари с матерью помогают ему в офисе.

Я не удержался и съехидничал:

— Так вот откуда у него любовь к цифрам и банковским проводкам…

Старик тихо засмеялся.

— Ты ж понимаешь, нам с Шарлем все едино, да будь она хоть полицейским инспектором! Лишь бы парень за ум взялся. Мари — девушка культурная, хорошо воспитанная, с образованием. Вот только ей тоже не повезло в жизни. Окончила университет в Париже, влюбилась в лоботряса-художника, выскочила за него замуж. В этой богемной-то среде… я думаю, ты знаешь. Короче, начал художник наркоманить, да так втянулся в это дерьмо! Промучилась она с ним пару лет, развелась и вернулась к родителям. Здесь, в банке отца, они с Анри и познакомились. Ну, и зачастил наш шалопай под любым предлогом в банк. Мы с Шарлем ему в его «рвении» подыгрываем.

Старик весело хихикнул.

— Сколько ей лет?

Артур, задумавшись, почесал висок, шевельнул губами, что-то подсчитывая, неуверенно ответил:

— Где-то ближе к тридцати уже, — уверенно добавил: — Да, пора бы уже женщине не только семью иметь, но и детей. Главное-то не это. Мы же с Шарлем видим, что наш оболтус нравится ей! И она ему!

Старик скривил лицо в болезненной гримасе, махнул рукой:

— А он комплексует, зациклился на своей инвалидности!

В этот момент Шарль отделился от группы мужчин и, широко улыбаясь, решительно направился за наши спины. Артур радостно зашептал:

— Молодец, Шарль! Вперед! Бери инициативу в свои руки. Иначе сынок еще будет долго тянуть резину.

Тихо потянув меня за рукав, начал разворачивать к подходившей группе.

Мужчина и женщина достаточно солидного возраста, где-то под шестьдесят. Он — чуть выше среднего роста, седая голова с явными залысинами. Глаза прячутся за слегка затемненными стеклами очков в хорошей роговой оправе. Светло-серый костюм и шелковая фиолетовая рубашка с расстегнутой верхней пуговицей. Намечающийся уже возрастной животик еще не портит его. На женщине — брючный костюм песочного цвета. На шее — косыночка из лионского шелка в тон костюму. Эта деталь предназначена для прикрытия складок на уже не молодой шейке. На голове аккуратная стрижка, в ушках искрятся бриллиантики в небольших клипсах. На груди замысловатая брошь поблескивает камушком. Все очень выдержанно. Женщина сумела сохранить привлекательность даже в этом возрасте. Особенно хороши большие карие, с молодой искоркой глаза. Макияж если и есть, то совсем чуть-чуть.

Рядом — их дочка. Да, ей примерно лет так двадцать восемь. На полголовы выше родителей. Темные, густые, слегка вьющиеся волосы гладко зачесаны и перехвачены сзади широкой бархатной лентой. Лобик открыт, и только на висках легкие завитки слегка прикрывают ушки. В меру пухлые губки, прямой носик и огромные мамины карие глаза с искринкой. Ни грамма косметики. Только крылышки бровей слегка подправлены пинцетом. На ней светлая блузка с коротким рукавом-«фонариком». Темная, слегка расклешенная юбка пальца на три выше коленей. Линия талии подчеркнута широким лаковым ремнем с крупной пряжкой. На ногах — темные туфельки на среднем по высоте каблучке. Назвать ее красивой вроде бы и нельзя, а назвать просто симпатичной — этого мало. Есть такая порода молодых женщин, посмотрев на которых вы сразу представите ее в окружении детишек. Нет-нет, это не «хохлатка» в окружении цыплят. Это спокойная и уверенная в себе жена и мать. Вот такой я увидел тогда перед собой Мари. Возможно, просто хотел ее такой видеть рядом с Анри.

Они все о чем-то оживленно говорили. Пару раз Мари коротко посмотрела в мою сторону. Затем к ним подошел Шарль. Поздоровался с отцом девушки, церемонно приложился к ручке мамочки. Когда дошла очередь до Мари, она не позволила ему приложиться к своей ручке, а смеясь подставила щечку. Повернувшись к нам с Артуром, Шарль весело крикнул:

— Идите сюда, что вы там прилипли!

Мы подошли. Только закончили меня представлять и знакомить с этой семьей, как из группки мужчин донесся голос самого пожилого:

— Все, хватит курить и болтать! Пора в храм, служба начинается!

Все двинулись к боковой двери собора…

— Тебе приходилось бывать в католических соборах? — спросил Николай.

— Да, как экскурсанту.

— Тогда я очень коротко. Очень старый собор, и все вроде как обычно в католических храмах. Но вот одна вещь меня поразила. Старинные, дубовые, резные скамьи с низкими спинками. Подлокотники и обратная сторона скамей — все резное. Искусно увито виноградной лозой. Массивные листья и гроздья ягод, как живые. Рука невольно тянется потрогать. Когда сидишь на скамье, то создается впечатление, что сидящие перед тобой люди слушают проповедь, находясь в беседке, увитой виноградом. Понимаешь: даже сюда, в Божий дом, они ввели свою кормилицу — виноградную лозу. Воздают хвалу не только Богу, но и ей. В этом что-то есть, не правда ли?

— Все правильно, ты же сам говоришь, что она их кормилица. Почему бы и нет. Да и строгое убранство собора, наверное, от этого только выигрывает.

Николай тушит сигарету, мы встаем. Слегка развернувшись в сторону бармена, кивком головы благодарим его. Алжирец расплывается в заученной улыбке и, прижимая ладони к груди, слегка кланяется нам в ответ.

В ярмарочном павильоне уже нет толкотни и суеты. Идет последний час работы. Основная масса посетителей разъехалась по домам. За стеклянными стенами павильона уже темно. Подходим к большим вращающимся дверям. Николай останавливается возле большой пепельницы с насыпанным в нее белым песочком, сплошь утыканным окурками. Достает сигареты. Протягивает мне.

— Нет, спасибо! Уже накурился так, что аж в горле першит.

Он прикуривает, говорит:

— Все собираюсь бросить, но не получается.

Понимаю, что сейчас сигаретная пауза ему нужна для того, чтобы быстро закончить рассказ. Поэтому молчу. И он продолжает.

— Когда в соборе шли к скамьям, Мари оказалась со мной рядом. Чуть тронула меня за локоть. Слегка повернулся к ней и наклонился. Девушка тихо шепнула мне те же слова, что я до этого услышал от Шарля: «Спасибо вам за Анри». Мы улыбнулись друг другу.

Во время проповеди Артур, сидевший рядом со мной, тихонько толкнул меня локтем в бок. Наклонил голову к нему. Тихо сказал мне, что Шарль пригласил семейство Мари к себе на обед. Попросил меня помочь ему сегодня на кухне. Я с удовольствием согласился. В конце проповеди священник уделил внимание и моей персоне…

Николай засмеялся:

— Прям как политработник… обычное «бла-бла»… Почувствовал себя экзотической аквариумной рыбкой, попавшей в чужой аквариум. Все головы повернулись в мою сторону…

Николай посмотрел куда-то за мою спину и явно заторопился:

— Короче, обед тогда прошел отлично, и мы получили приглашение на следующий день нанести ответный визит в семью Мари. Между этими мероприятиями сумел переговорить с Анри. Похоже, мне удалось вправить ему мозги.

В понедельник утром я уезжал дальше — к морю. Мужчины провожали меня на ступенях усадьбы. Старик, обнимая меня, все шептал благодарности за то, что я приехал и, похоже, сумел образумить парня. Шарль, пожимая мою ладонь, сказал:

— Перед рождеством я отправляю в Париж своему другу-ресторатору две коробки коньяка, теперь буду отправлять три, одну в твой адрес.

Я попробовал возразить. Он шутливо сунул мне под нос кулак со словами:

— Попробуй только!

Обнялись с Анри, и парень уверенно сказал:

— Надеюсь, скоро встретимся.

Видно, уже тогда принял решение. Уже осенью из почтового ящика я достал красиво оформленную открытку с приглашением на свадьбу Анри и Мари. При регистрации брака в мэрии я был свидетелем со стороны Анри.

Свадьбу справляли в усадьбе. Сияла огромная старинная люстра. Сверкали хрустальными гранями все бра. Во всех вазах — цветы. Музыка и масса народа. Такое впечатление, что на свадьбе было все население городка. Помню слова Шарля. Обращаясь к молодым и всем собравшимся, он сказал, обводя зал рукой:

— Знали бы вы, как он заждался света, цветов, музыки и смеха!

Организацией праздничного стола и всего торжества занимались приглашенные повара и гарсоны. Старина Артур, естественно, все контролировал. Мелькал то тут, то там, не расставаясь с огромным платком, который поминутно прикладывал к глазам и шептал:

— Хвала тебе, Господи! Дождались наконец-то! Теперь бы первенца дождаться — и можно на покой.

И он его дождался…

Николай затушил сигарету. Улыбаясь, закончил:

— Пару недель назад я был у них на…

Он силился вспомнить французское слово и не мог. Махнул рукой.

— …По-нашему — на крестинах. Похоже, это не последние крестины.

За моей спиной раздалось приближающееся цоканье каблучков. К нам подходила моя сотрудница.

— Ну вот, все вовремя. Это уже по твою душу.

Он сделал шаг в сторону женщины, шутливо расшаркиваясь, произнес:

— Все, все, удаляюсь! Возвращаю вам шефа. Прошу отметить особо: в совершенно трезвом виде, несмотря на то что мы с ним бутылочку все же прикончили.

Повернулся ко мне, протягивая руку:

— Вот видишь, как много ты сегодня узнал.

С нотками сомнения в голосе я протянул:

— Да-а уж!..

— Да брось ты! По крайней мере ты узнал, чей и откуда коньяк, что мы с тобой пили. Вернусь, расскажу остальное.

Махнул рукой женщине и нырнул во вращающуюся дверь. А мы направились к нашему стенду, где меня ждал солидный, но привередливый клиент. Француз желал рассчитаться чеком и просил такой процент скидки, какой мы обычно никому не давали. Обернувшись назад, увидел спину Николая, нырнувшего в салон головного такси.

Глава 18

ОТ САМЫХ ИСТОКОВ

Последний день работы на ярмарке — самый суматошный. Утром, пока в залах еще мало посетителей, новички бегают по стендам, обмениваются адресами и телефонами. Владельцы стендов, для кого ярмарка оказалась удачной, обсуждают и планируют очередные выезды. Те же, кто «пролетел, как фанера над Парижем», устраивают в последний день дикие распродажи, пытаясь спасти положение.

Надо оплачивать гостиницы, производить окончательный расчет с организаторами поездки. В противном случае могут за бесценок описать остатки товара и «зарубить» визу лет на пять. Более ушлые «ветераны» успокоительно похлопывают подобных коммерсантов по плечам и не без ехидства напоминают им их же рассказы первых дней. О гостиницах «в пяти минутах ходьбы от ярмарки, где все включено», о гостиничных номерах с платными каналами телевидения. Напоминают бедолагам, как те пыжились в первые дни, изображая из себя всезнающих и крутых. В заключение делают вывод, что все через это проходили. Вот это истинная правда: сея чаша никого в свое время не миновала. Отходят от неудачника, прикидывая в уме: «Приложился «фейсом» об стол так, что больше не появится, похоже». А этот настырный — полезет еще раз.

Отсев среди новичков проходит примерно пятьдесят на пятьдесят. Одни отваливаются уже после «первых брызг на столе». Другие упорно лезут во вторую, в третью ярмарку, неся убытки все меньше и меньше, набивая при этом не только физиономию, но и руку, приобретая опыт.

Таким упертым могут даже шепнуть по секрету о какой-либо потрясающей ярмарке в глуши Испании или Франции, куда якобы, побросав лопаты и мотыги, сбегаются фермеры со всей округи, выстраиваясь в дикие очереди за русскими матрешками и цветастыми платками для своих подруг. Он едет туда — пролетает в пух и прах так, что если бы билет не был в два конца, то пришлось бы наниматься в батраки к тем же фермерам. Когда он всплывает на очередной ярмарке, о нем уже говорят так: «Сел на иглу».

Да, может быть, чересчур жесткое сравнение, скорее такое состояние и поведение больше похоже на эффект моряка. Те, кто плавал, знают, что море затягивает. Люди рвут связи с ним через год-два… или уже никогда. Так происходит и тут. Мелькают страны, города, постоянно новые впечатления, новые знакомства с бытом, особенностями людей, а если у человека с головой все в порядке, то и деньги приличные начинают капать. Его уже начинают признавать своим в определенных кругах, побаиваются как конкурента, понимая, что на кривой козе уже к нему не подъедешь.

Парижская ярмарка всегда была последней в цепочке весенних мероприятий. С середины мая население Европы начинало экономить деньги на летний отпуск и участвовать в более поздних мероприятиях, значит, обрекать себя на провал. К этому времени накапливались усталость, раздражение ко всему упорядоченному и прилизанному. Все начинали рваться домой, желая вдохнуть из выхлопной трубы «дыма отечества», чтобы затем, месяца через два-три, получив удушье, скучать по порядку и организованности. И опять все сначала.

Утром спускаемся в холл гостиницы. У стойки на ресепшене оплачиваю номера. Расплывшись в заученно приветливой улыбке, администратор благодарит нас и выражает надежду, что в следующий раз, посещая Париж, мы вновь воспользуемся услугами их гостиницы. Короче — исполняем обычный, никого не обязывающий политес. Идем на парковку гостиницы и грузим личные вещи в багажник «ласточки». Целых две недели она отдыхала на парковке, но в эту ночь ей предстоит неплохо поработать на автобанах Франции, Бенилюкса и Германии.

Приехав на ярмарку, оставляю машину на огромной подземной парковке, и поднимаемся в павильон к нашему стенду. Пока девчонки в переговорной комнатке варят кофе, собирают на стол завтрак, осматриваю остатки нашего товара и прикидываю, сколько времени уйдет на сборы, упаковку, загрузку в машину. Официальное закрытие — в восемь часов вечера, но уже с пяти часов все стенды начинают потихоньку сворачиваться. Представители дирекции ходят по павильонам, пытаются сдержать этот процесс, но, как правило, эффект от этих уговоров и угроз штрафа нулевой. Вот и нам желательно к восьми часам уже поставить машину под загрузку, тогда есть шанс выскочить из Парижа на автобан еще при естественном вечернем освещении. Транспортные кольца и развязки Парижа достаточно сложные, и если прозеваешь нужный съезд, то можно уехать черт-те куда. Поработали мы в этот раз вроде неплохо, остатков немного должно получиться. Уже потом, на автобане, девчонки улягутся «валетом» на заднем сиденье и будут спать, а я всю ночь буду гнать до немецкого Дюссельдорфа. Часам к пяти утра должны добраться, если все пойдет по плану. Правда, загадывать время на дороге нельзя — плохая примета. Затем уже я завалюсь отсыпаться, а девчонок отвезут в аэропорт, и менее чем через три часа их будут встречать в Пулково.

Быстро позавтракали, а потом перекурили. Остатки продуктов убрали в холодильник. Обедать еще предстояло на стенде, а вот ужинать будем уже в кафе на автобане. В зале появились первые стайки посетителей. Последний день работы ярмарки имеет еще одну особенность: это — день любителей распродаж. Но на нашем стенде им ничего не «обломится», отработали мы нормально, и распродавать нам нечего.

В тот день мы заметили Николая сразу — народа в зале было еще мало, он появился, можно сказать, в первой «волне». Улыбаясь, направился сразу к нашему стенду. Поздоровались. С девчонками шутливо раскланялся и вручил им по огромной плитке швейцарского шоколада, комментируя:

— Это взятка, собираюсь умыкнуть вашего шефа на пару-тройку часов. Вы не возражаете?

— Да ради бога, но если только без выпивки. Ему сегодня всю ночь за рулем сидеть.

— Естественно, что ж я, не понимаю, что ли, тем более у него будут такие чудесные пассажирки. Посидим с ним пару часиков на лавочке, поболтаем — и я уеду. А вот в следующий ваш приезд, я думаю, вы сможете задержаться на парочку дней, и мы погуляем по городу, съездим в пригороды Парижа, есть масса чудных мест. Я сам за два года, что здесь живу, мало что еще видел.

Кто-то из сотрудниц ответил:

— Отлично, но не будем загадывать. Кто знает, где мы будем через год?

Николай повернул голову в мою сторону.

— Ваш шеф обещал мне, что вы приедете и на следующий год.

Улыбаясь Николаю и поглядывая на меня, девчонки добавили:

— Вполне возможно, но вы должны знать, что у шефа восемь сотрудниц и каждая не против побывать в Париже. Так что большой вопрос, кто приедет и что будет через год?

Изобразив изумление, Николай развернулся корпусом в мою сторону, шутливым взглядом окинул меня с головы до ног и протянул:

— Ничего себе, а так со стороны посмотреть, вроде на араба не похож, и вдруг такой цветник имеет! Но я буду просить его за вас.

Девчонки ему со смехом:

— Так у нас в России сейчас только гаремы не приветствуются, а вот цветники — пожалуйста.

Со смехом упорхнули к витринам. В этот момент к нашему стенду как раз подошли несколько пожилых пар французов — наших основных клиентов.

Уже на выходе со стенда я кивком головы показал сотруднице направление на стеклянную стену павильона:

— Мы там будем, на аллейке в тенечке, если что — позовете.

Ответив что-то пожилой француженке, она бросила быстрый взгляд в нужном направлении и подтвердила:

— Хорошо, Евгеньич.

Мы с Николаем вышли на улицу.

Одна из стеклянных стен павильона с вращающейся дверью выходила на большую парковку такси, а другая выводила на тенистую аллейку. Вот туда мы и направились. Вся территория ярмарки, в отличие от множества других, на которых нам доводилось работать, напоминала больше огромный, тенистый и весьма старый парк. Чувствовалось, что за ним очень хорошо следят и ухаживают, но не причесывают и вылизывают, как, например, немецкие парки. Здесь не было видно фигурно подстриженных кустов, шапкообразных крон деревьев. Цветов много, но цветоводы-декораторы так искусно умудрились вписать эти островки в ландшафт, что создавалось впечатление, будто цветы выросли сами по себе, без участия человека. Петляющие по парку тропинки выводят вас к павильонам, перед которыми на информационных стендах можно прочитать, что можно увидеть в этих павильонах. Если вам неинтересно, идете дальше по тенистой аллейке. Кругом — удобные лавочки, урны и фонтанчики с пульсирующей струйкой воды для питья. Никто вас назойливо не призывает посетить то или иное место. Вот именно отсутствие этой казенной, коммерческой атмосферы, так присущей множеству других европейских ярмарок, привлекает парижан и не только. Люди целыми семьями прячутся от огромного шумного города в этом парке, совмещая приятное с полезным. Полезным не только для себя, но и для нас — участников.

Мы выбрали небольшую — всего на два места — лавочку под большим раскидистым каштаном. Это место хорошо просматривалось с нашего стенда, так что если у моих сотрудниц возникнут какие-то проблемы, они быстро смогут меня позвать.

Достали сигареты и закурили. Несколько минут сидели молча. Стряхнув столбик пепла с сигареты, Николай сказал:

— Вот ведь черт, а под рюмку действительно легче продолжать такой разговор.

Я пожал плечами.

— Ты же вроде еще вчера вернулся? Вот вчера можно было и под рюмку, а сегодня — извини, не могу.

— Да, прилетел вчера, но что-то чертовски устал в этот раз от перелета, решил поваляться в кровати.

— Очень большой перелет был?

Николай ничего не ответил. Через небольшую паузу продолжил:

— Валялся и все думал, а нужен ли тебе мой рассказ?

— Мне?! Или…

Он не дал закончить:

— Да ладно тебе. Мне… конечно, мне…

Начал рассказывать:

— Начну издалека. Мои деды и бабки были из Питера. Работали на крупном заводе, кажется, на «Ижоре». В одной семье был сын, а в другой, дочка, на два года моложе мальчишки. Потом началась война. Немцы быстро подходили к Ленинграду, и мужья, отказавшись от брони, ушли на фронт.

О блокаде Ленинграда, думаю, тебе не надо рассказывать?

Я утвердительно кивнул, Николай продолжил:

— На заводе, в бывшем «красном уголке», организовали детский сад для детей работников. Город бомбят, обстреливают, голод, холод, по пустым и не только по пустым квартирам шныряют мародеры, а тут в квартире малый ребенок. Ну, сам понимаешь. С голодухи-то творилось все, что угодно, теперь эти факты уже не скрывают.

Вот в таком детском саду и оказались мои будущие отец и мать. Отцы на фронте, а матери у станков, но хотя бы рядом с детьми. Завод тоже обстреливали и бомбили, но все же матерям легче, спокойней. Понимали, что детей всегда успеют спрятать в бомбоубежище при налете. Когда по льду Ладоги наладили снабжение города, то обратным ходом на Большую землю стали эвакуировать из города в первую очередь детей. Дошла очередь и до заводского детского сада. Детей укутали во все теплое, что только можно было найти. Матери спасали детей, понимая, что дети могут не вынести голода и холода блокады. Ведь никто не мог сказать, сколько она еще продлится и чем закончится.

При ясной погоде Дорога жизни работала только ночью, в это время суток и шли машины с детьми из города. На ночной лед Ладоги детский сад выехал несколькими машинами. В кузове головной «полуторки» были двадцать два ребенка в возрасте от пяти до семи лет и молоденькая семнадцатилетняя нянька — Катя. В кабине с шофером сидела пожилая воспитательница. Ночь была ужасно холодная и вьюжная, снежные смерчи кружили по льду. Порывы ветра хлестали колючим снегом по спинам детей, сбившимся в большую кучку ближе к кабине, где сидела девушка. Двух малышей, маленькую девочку и пацана лет семи, она прижимала к себе. Ребята были одеты хуже остальных детей, и она пыталась их согреть.

Николай встал, потушил сигарету о край урны. Повернулся ко мне.

Все, что я сейчас рассказываю о родителях, сам я узнал от тети Кати — Екатерины Николаевны — когда стал уже взрослым. Она рассказала мне перед самым призывом в армию. Не знаю, почему, но мои родители мне ничего не рассказывали. Видно, боялись, что я ничего не пойму из этого, слишком мал. Когда я остался один, мне исполнилось всего десять лет.

А тогда, на Ладоге, под колесами машины раздался треск. Переднее правое колесо провалилось, затем заднее. Машина резко накренилась и вдруг начала стремительно кабиной вперед проваливаться под лед. Как говорила тетя Катя, она не помнит криков ужаса, буквально ничего, только черную, парящую на морозе воду и борт кузова машины, накрывающего их. Видно, интуитивно или на уровне какого-то животного рефлекса она намертво вцепилась в одежонку сидевших вплотную к ней ребятишек. Чудом ей удалось всплыть на поверхность этой страшной полыньи, удерживая в руках детей. К страшному месту уже бежали люди из остановившихся машин и от ближайшего зенитного орудия. Мужчины, лежа на льду, подхватили детей и стали вытаскивать их из воды. Ее, вконец обессилевшую, мокрая одежда неумолимо потянула вниз. В последний момент одному из водителей следовавших за ними машин удалось ухватить девушку за волосы и поднять голову над страшной водой. Еще чьи-то руки схватили ее за воротник пальто и вытащили на кромку льда.

Больше Ладога никого не отдала.

Затем, уже в палатке зенитного расчета, их раздели, буквально сдирая моментально задубевшую на морозе одежду. Выгнав из палатки мужчин, женщины-зенитчицы начали растирать девушку и детей. Переодели в солдатское белье, укутали в шинели и тулупы, усадили возле печки, начали отпаивать детей горячим чаем, а девушку заставили выпить несколько глотков разведенного спирта.

Что было потом, тетя Катя не могла вспомнить. Очнулась на короткое время уже на противоположном берегу Ладоги в крошечном деревенском медпункте. Еле слышно, лихорадочно шептала, звала детей, металась в жару и опять впадала в беспамятство. Пожилая сельская фельдшерица пыталась, как могла, успокоить ее, несколько дней и ночей буквально не отходила от ее лежанки.

За пару зимних месяцев через эту деревеньку прошло множество машин с блокадниками из Ленинграда. Фельдшерице довелось насмотреться на людей-теней — еле живых скелетов, возраст которых зачастую невозможно было определить. Вот и эту то ли женщину, то ли девчушку с двумя детишками не повезли дальше — боялись, что не довезут. Привезли к ней в медпункт. Молодой шофер на руках внес женщину в дом, а второй мужчина принес в охапке двух детишек, замотанных в солдатские шинели. Но когда они повторной ходкой от машины принесли и выгрузили в сенях задубевшую и звенящую льдом одежду блокадников, коротко рассказали ей, из какого ада вынырнула женщина, держа в руках детей, фельдшерице стало плохо: слабо охнув, она начала тихо сползать по стене на пол. Бедным мужикам пришлось в первую очередь приводить в чувство уже ее.

Весть о молодой девушке с детьми мгновенно облетела село, и в медпункт зачастили местные женщины. Кто нес хлеб свежей выпечки, кто крынку с молоком. Потихоньку, осторожно подкармливали детей, помогали фельдшерице по дому. Вот от детей и выяснили, что больная им не мама, а нянечка детского сада. Старухи горестно охали и причитали, прикладывая концы головных платков к глазам. Критически разглядывали высушенную городскую одежду, вздыхая, говорили: «Да разве ж можно в таком ходить, зима-то в этом году лютая».

Через несколько дней в доме появился старенький, но еще вполне сносный тулупчик для девушки. Нашлись для всех удобные и теплые «катанки» — деревенские валенки. Всем селом одевали и утепляли блокадников, готовя к дальнейшей дороге. Неделя ушла на то, чтобы сбить температуру и приглушить утробный кашель у девушки. Когда она более-менее пришла в себя, первый ее вопрос был о детишках: «Что с ними, где они?»

Ее успокоили, объяснили, что и дети здесь — с ней, спят в соседней комнатке. Впервые за все дни в ту ночь она уснула спокойно и со следующего дня потихоньку пошла на поправку. Уже через несколько дней полулежа читала еще слабым голосом ребятам, забиравшимся к ней на лежанку, старые, еще довоенные газеты, найденные на пыльных шкафах медпункта. Затем появились потрепанные детские книжки — видно, кто-то из сельских старушек расстарался. Вот по этим книжкам с крупным шрифтом и начинали дети учить буквы с помощью Катерины, а затем потихоньку складывать их в слова.

Прошла еще неделя. Девушка начала вставать и немного ходить, опираясь одной рукой о стены и шкафы. Силы очень медленно и с трудом возвращались к ней.

Как-то утром фельдшерица заметила на сельской улице санитарную машину. Она стояла на обочине с открытым капотом, а шофер, стоя на бампере, копошился в ее внутренностях. Высокая женщина в армейском тулупчике, из-под которого выглядывал белый халат, пританцовывая на морозе, поторапливала водителя, а тот, поднимая перепачканное лицо от двигателя, пытался ей что-то объяснить.

Накинув телогрейку, фельдшер выскочила на улицу и подбежала к военврачу. Торопливо стала рассказывать ей историю девушки, стала просить, умолять заглянуть на минутку в медпункт, осмотреть и послушать детей, ежеминутно повторяя: «Я же не врач, только фельдшер, а вы-то с образованием. Вон мой домишко-то, прям рядом с дорогой. Всего-то на минутку. Один черт ваш чумазый еще в моторе ковыряется, а мы всего на минутку».

Открывая дверцу кабины и ставя ногу на подножку, врач обернулась, отвечая на просьбы: «Да что ж вы так убиваетесь?! Я ведь не только врач, но и женщина, да и дети есть. Сейчас посмотрим ваших больных».

Вытащила из кабины большую медицинскую сумку защитного цвета с красным крестом на брезентовом боку. Закинув ее на плечо, спросила:

— Пошли, что ли, показывай, где дом-то…

— Да вот он, напротив прямо.

В этот момент по улице проходила колонна тяжелой техники, рев дизелей и лязг гусениц заглушал все. Врачиха подошла к шоферу, дернула его за штанину и, когда он нагнулся к ней, прокричала ему в ухо:

— Я буду вон в том доме, надо посмотреть больных, когда закончишь, сразу бегом за мной.

Шофер молча кивнул и опять запустил грязные руки в мотор. По протоптанной в снегу тропинке женщины направились к дому. Изредка оборачиваясь назад к врачу, фельдшерица продолжала рассказывать:

— Она-то девчонка, сама еще пигалица, с голодухи аж светится, да еще двое малышей с ней. Даже в уме не укладывается, как она сумела из такого омута вынырнуть да еще и детишек спасти. Мы свою Ладогу знаем, с ней не всякий крепкий мужик справится, а тут девчонка, в которой непонятно в чем и душа-то держится. Уму непостижимо! Ты уж будь добра, посмотри их хорошенько, послушай. Им ведь надо ехать дальше, искать свой детский садик где-то на Урале.

На крыльце потопали ногами, отряхивая снег с валенок, вошли в сени.

Разметав по подушке темные пряди волос, девушка спала. Будить ее не стали, женщины тихо прошли во вторую комнатку — к детям. Военврач сняла и бросила на лавку тулупчик. Осталась в белом халате, две верхние расстегнутые пуговицы которого давали возможность видеть на ней военную гимнастерку офицерского сукна. Ополоснув руки под рукомойником, вытерла их полотенцем, поданным хозяйкой. Положила на стол и расстегнула сумку, начала доставать из нее немудреные медицинские инструменты, присела на табурет у стола. Улыбаясь, позвала детей к себе:

— Идите ко мне, мои хорошие, сейчас посмотрю вас, послушаю.

Они стояли, прижавшись к спинке кровати: маленькая светлая девчушка и смугленький мальчишка чуть постарше девочки. Испуганно смотрели на женщину в белом халате. Детские реснички дрожали: если мальчишка еще пыжился, чтобы не заплакать, то девчушка не удержалась, по щекам побежали первые слезинки.

— Ой, Господи, да вы что? Я ведь ничего вам не сделаю, только осмотрю, — дрогнувшим голосом повторила военврач и протянула к ним руки.

Увидев движенье рук женщины, девчушка судорожно обхватила мальчишку за пояс и уткнулась личиком в рубашку на его груди. А он обхватил ее правой рукой за вздрагивающие плечики, прижал к себе.

Губы военврача «запрыгали», глаза налились слезами. Прикрывая их ладонью, она резко отвернулась от детей, шепча: «Ой, господи, воробушки вы мои».

Хлюпнув носом, фельдшерица подбежала к детям, присела перед ними на корточки и начала сбивчиво объяснять и уговаривать:

— Ребятки, да вы что ревете-то?! Тетенька — врач, она вас только осмотрит, послушает.

Вдруг я вас не уберегла, не долечила, а вам вон еще какая дорога предстоит. Она посмотрит и все скажет. У меня ведь сердце не на месте, а вдруг я что-то не так сделала. Сейчас вас посмотрит, а потом Катерину.

При этих словах мальчишка поднял глаза на женщину, а девочка оторвала заплаканное личико от его рубашки и, повернувшись, тихо спросила, кивая в сторону врача:

— А она не заберет нас от Кати? Мы никуда без нее не поедем.

Еле сдерживая слезы, женщина прижала к себе ребенка:

— Да кто ж вас разлучит-то сейчас, после всего, что вам вместе выпало. Это ж какими нелюдями надо быть!

— Ну, тогда пусть смотрит, — согласился мальчишка и добавил: — Пусть смотрит, только я рядом буду.

Покряхтывая, фельдшер распрямилась, встала во весь рост и потрепала мальчишку по темным вихрам.

— Ах ты, заступник, да стой, конечно, смотри.

И он действительно стоял чуть в сторонке и внимательно наблюдал за врачом. Видел, как женщина, вставив в уши какие-то тонкие трубочки, сходившиеся в одну кругленькую коробочку, прикладывала ее то к груди девочки, то к спине между лопатками. Коробочка, видно, была холодной, и его подружка зябко ежилась, подергивая плечиками, а врач шептала: «Стой тихо, не дергайся, я же должна послушать тебя».

Потом, приложив ухо к груди девочки, костяшками пальцев легонько стучала ей по спинке, а потом то же самое, только наоборот. Закончив с девочкой, сказала:

— Все, милая, одевайся, а то замерзнешь.

Затем пришла очередь мальчишки. Закончив с ним, врач повернулась к фельдшерице, стоявшей тут же, у стола.

— С детишками все нормально. Легкие чистые: ни шумов, ни хрипов, просто чудо, как их пронесло мимо воспаления после такой «купели». Правда, худые оба ужасно. Но мне еще не доводилось видеть упитанных блокадников. Худоба — дело поправимое. Пару неделек нормального питания, и все будет в норме.

Фельдшер облегченно выдохнула и, повернувшись лицом к углу комнаты, где, видно, раньше висели иконы, широко перекрестилась, шепча:

— Спасибо, Господи и Богородица — заступница наша.

Вставая с табурета, врач сказала:

— Пошли будить девушку, а то мой шофер, наверное, скоро закончит возню с мотором, ведь мы тоже торопимся.

— Да-да, конечно, милая, пошли к нашей старшенькой.

Катя уже не спала, просто тихо лежала, внимательно прислушиваясь ко всему, что говорили в соседней комнатушке.

— О, да ты не спишь, вот и отлично! Вставать не надо, просто сядь в постели и сними рубашку, мне надо тебя осмотреть и послушать.

Военврач присела на краешек ее постели. Прослушивала и простукивала она девушку очень долго. Поворачивала ее и так, и эдак с весьма озабоченным выражением на лице. Наконец закончила осмотр.

— Все, красавица, надевай рубашку и ложись.

Повернулась к хозяйке дома.

— А вот тут похуже дело обстоит. В легких еще слышны хрипы. Слабые, но есть.

Подтянула к себе санитарную сумку. Порывшись в ней, извлекла горсть небольших бумажных упаковочек. Протянула их фельдшерице со словами:

— Еще неделю не вставать с постели. Утром после сна — один порошок, вечером перед сном — еще один.

Повернулась к девушке, сделав строгое лицо, спросила:

— Все понятно? Не забывай, что ты теперь не одна.

За оконным стеклом раздался скрип снега, а затем бухающие шаги на крыльце.

— Это уже за мной… Я сейчас!..

Женщина вскочила и, прихватив сумку, быстро вышла в сени. Что она говорила шоферу, не было слышно, но, открывая дверь уже в комнату, крикнула ему в спину:

— Только давай бегом, ехать уже пора, нас и так, наверное, потеряли.

Вернулась в комнату и продолжила:

— Сейчас приедем в город, я позвоню коменданту. Подполковник — мой бывший пациент. Жизнь я ему в госпитале спасла, а вот руку — не получилось. После выписки его оставили на должности коменданта города. Кстати, он тоже ленинградец. Обязательно поможет и все сделает. Расскажу ему про вас, он пошлет запрос, куда, в какой город эвакуировали ваш садик. Потом выпишет вам все проездные документы и посадит на поезд.

Услышав скрип снега под ногами возвращающегося солдата, сказала, обращаясь к Катерине:

— Возьми клочок бумаги и напиши мне все ваши данные подробно.

Вышла опять в сени навстречу шоферу. Вернулась буквально сразу с вещевым мешком в руках. Бухнула его на стол и начала развязывать тесемку. Обернулась в сторону девушки, застывшей с карандашом в руке над листком бумаги.

— Давай-давай, пиши, не отвлекайся, у меня времени нет, давно уже должна быть в госпитале.

Наконец узел тесемки распустился. Рывком выдернула из мешка армейскую фляжку и протянула фельдшерице.

— Здесь спирт, разбавь немного водой и растирай ей грудь и между лопатками, перед сном укутай — и спать.

— Вот спасибо, это уж я смогу. Обязательно сделаю.

И увидев, как из мешка одна за другой вывалились на стол две буханки хлеба и еще что-то в белой тряпице, протестующе подняла руки. Но военврач не дала ей и рта раскрыть. Резко, по-военному, скомандовала:

— Молчать! Не перечить мне!

И уже более спокойно:

— Я же говорю, нет у меня времени на разговоры.

Прихлопнула левой ладошкой по свертку в белой тряпице:

— Здесь сало.

Правой рукой уже извлекала из мешка еще один небольшой сверточек и, грюкнув им об стол, добавила:

— А это сахар.

Улыбнувшись навстречу детским глазенкам, закончила:

— Они уж, поди, забыли, что это такое.

Обращаясь к хозяйке дома:

— Пока запросы и бумаги будут ходить туда-сюда, дней десять пройдет, не меньше. Вот и подкормите за это время ребятню, да и девушка уже подлечится, тогда и ехать можно.

Понурив голову, фельдшер тихо спросила:

— А если они со мной останутся, неужели нельзя? Мне-то бог своих не дал, а тут сразу трое было бы.

Четыре пары глаз ждали ее ответа. Она растерялась. Может быть, впервые за это военное время. Молчала, а руки лихорадочно пытались завязать узел на пустом вещмешке, он, проклятый, никак не завязывался. Но собралась и постаралась ответить, объяснить как можно мягче:

— У них же есть родители, они будут слать письма в адрес детского сада, искать детей. Сейчас же никто толком не знает, где они находятся. Так нельзя, попробуйте поставить себя на их место.

Хозяйка дома унылым голосом, тихо ответила:

— Да, я понимаю все.

Военврач заторопилась. Надо было как-то сворачивать этот тяжелый разговор. Обернулась к девушке:

— Что, красавица, закончила с письмом?

Катерина протянула ей наполовину исписанный тетрадный листок. Врач быстро пробежала по нему глазами.

— Вот и отлично, вроде все, что нужно, есть.

Сунула листок в нагрудный карман халата. В одной руке — пустой вещмешок, другой подхватила с лавки полушубок и остановилась на мгновение в центре комнатенки.

— Целоваться и лить слезы не будем, всем болящим выздоравливать.

Перевела взгляд на малышей и, смеясь, обратилась к ним:

— А вам наедать мордашки и слушаться старших.

Уже стоя в дверном проеме, обернулась:

— И чтобы во все последующие годы всех вас беды обходили стороной…

Шагнула за порог. Хозяйка дома успела ответить ей:

— Тебе того же, милая!

Быстро перекрестила исчезающую в сумраке сеней спину военврача. За окном проскрипели по снегу быстро удаляющиеся шаги, а затем донесся звук мотора отъезжающей машины.

Прошло не менее десяти дней. За это время усилия фельдшерицы не пропали даром. Катерина окончательно поправилась. Женщина в буквальном смысле слова — поставила девушку на ноги.

Детишкам гулять на улице было не с кем. Село небольшое, да еще в ближнем тылу. В домах оставались одни старики да старухи. Зато соседская веселая дворняжка с удовольствием составила детям компанию в их играх. Теперь, когда они возвращались в дом с улицы, на их щечках уже можно было увидеть проступающий румянец. Особенно хорошо он просматривался на белокожем личике девочки. События той страшной ночи на Ладоге никто в доме не вспоминал. Дети, скорее всего, потому, что толком тогда ничего и не успели понять, ведь они в тот момент дремали, прижавшись к тете Кате. Сама Катерина постоянно отгоняла от себя память о тех минутах ужаса. Но так и не смогла отогнать, забыть на протяжении всей жизни.

За заботами, приятными хлопотами вокруг ребятни отошли куда-то далеко, почти позабылись бабьи болячки и недомогания — пожилая фельдшерица чувствовала себя помолодевшей лет на пять, не меньше. Но это все днем. А ночью, когда все уже спали, она лежала с открытыми глазами. Тоска, страх перед неумолимо подкатывающимся одиночеством брали над женщиной верх, она беззвучно плакала, засыпая под самое утро. Именно ночью очень сильно ныло сердце, предчувствуя разлуку. И оно, вещее, женщину не обмануло…

Время было обеденное. Все сидели за столом. Проголодавшиеся после уличного гулянья малыши первыми опустошили свои миски с постными кислыми щами. Сидели молча, только глазенками стреляли в центр стола, где стояла большая глубокая миска с вареной картошкой, посыпанной крупно нарезанным луком и слегка сдобренная постным маслом. Катерина с хозяйкой не спеша доели. Женщина встала и взяла в руку миску у раскрасневшейся от мороза и еды малышки. Девчушка смешно сморщила носик и тихо попросила:

— Мне, пожалуйста, без лука, не люблю я его.

Невольно передернула худенькими плечиками. Женщина улыбнулась и назидательно возразила:

— Вот глупенькая! Лук обязательно надо есть, тогда к тебе никакая простуда не прицепится, все микробы будут убегать от тебя.

Улыбаясь, Катерина добавила к сказанному:

— Разбегутся не только микробы, но и все женихи.

Весело смеялись все, а выбирая картошку без лука, женщина кивнула в сторону мальчишки и тихо, но утвердительно добавила: «Этого, похоже, луком не напугаешь — не убежит».

Протянула миску девочке, стала брать из рук мальчишки его тарелку и невольно, как по чьей-то команде, повернула голову в сторону окна, на мгновение замерла. Сердце заныло, точно так, как бывает ночью.

Съехав с дороги на широкую обочину, прямо напротив ее домика остановилась потрепанная, старенькая «эмка». Из машины выбрался молоденький военный в распахнутой шинели со знаками старшего лейтенанта в петлицах. Нагнувшись к салону машины, принял от водителя палку и, опираясь на нее, ставя осторожно ноги на узкую тропинку в снегу, направился к дому. «Видно, из недавно выписавшихся», — как-то отстраненно подумала фельдшер.

Женщина наполнила миску мальчика и вернула ему. Катерина протянула ей свою. Забирая посуду, женщина встретилась взглядом с глазами девушки и тихим, дрогнувшим голосом сказала: «Похоже, к вам гость».

Ребятня, активно работая ложками, не услышала ее слов, а вот Катя все поняла, и миска в ее руке слегка дрогнула.

Раздался стук в дверь, и, не дожидаясь ответа, офицер вошел в комнату, наклоняя голову под низкой притолокой двери, сдергивая с головы шапку. Высок, молод — не более двадцати трех-пяти лет. По-военному представился, назвал должность — помощник коменданта города. Перечислив фамилии и имена, поинтересовался, правильно ли он пришел. Девушка и женщина молча кивнули головами. Только хотел объяснить свое появление, как хозяйка прервала его на полуслове:

— Так, все! Потом расскажешь. А сейчас раздевайся и садись за стол, будешь с нами обедать.

Старлей слегка растерялся, но, втянув ноздрями запах свежих щей и вареной картошки, расплылся в улыбке. Быстро расстегнул шинель и бросил ее вместе с шапкой на лавку у стены. Не удержавшись, азартно потирая ладони, сказал:

— Спасибо, не откажусь, сто лет уже не ел домашних щей.

— Вот и ладно, бери табурет и присаживайся к столу, — напутствовала хозяйка.

Место за столом он выбрал напротив Катерины. Пока ему наливали полную миску щей, не сводил с нее взгляда. Девушка смущенно потупилась, ниже склонилась над тарелкой. Уже вовсю орудуя ложкой, он нет-нет да и бросал на нее взгляды. Наблюдая эту сценку, женщина еле заметно грустно улыбалась, но не выдержала и подначила офицера:

— Ты, милок, ложку-то мимо рта не пронеси, гляделки уж, поди, все проглядел. Совсем засмущал нашу красавицу.

Прикрыв ладошкой рот, девушка прыснула веселым смехом. В тот день впервые на ее лице появилось что-то похожее на румянец. А парень стал пунцовым до самых ушей.

В это время ребятня, вытянув шейки в его сторону, по слогам читала надпись на единственной медальке, висевшей у офицера на груди.

— За от-ва-гу.

Потом был чай. Обращаясь к парню, фельдшер предупредила:

— Вот чаек у нас, ты уж не обессудь, только морковный, да и сахарок только ребятне.

Офицер крутанулся на табуретке. С досадой шлепнул себя по ляжке и бросился к шинели, лежавшей на лавке. Уже запустив руку во внутренний карман, пояснял:

— Вот ведь беспамятный, мне комендант поручил подарочек передать, а у меня все из головы вылетело.

Улыбаясь, хозяйка ответила:

— Ну, так и не мудрено. Увидел деваху молодую да красивую, вот память-то и отшибло сразу.

Катерина фыркнула:

— Ну, вы и скажете тоже…

Женщина ей в ответ:

— А чего? Неправда, что ли? Да тебя еще пару месяцев подкормить — и хоть под венец, как раз в самую пору.

На столе появилась большая, толстая плитка шоколада. Парень пояснил:

— Это немецкий, трофейный. Наш комендант помог одному отпускнику после ранения сесть на поезд, вот он его и отблагодарил. Попросил меня отвезти вам, а я забыл, растяпа.

Взял большой кухонный нож. Приставив лезвие к плитке шоколада, с немалым усилием стал колоть его на крупные куски, пододвигая их детям и девушке. Когда очередь дошла до хозяйки дома, то она решительно отодвинула его от себя со словами:

— Ну уж нет, мне этого не надо, расколи еще пополам и отдай ребятам, пусть побалуются.

Катерина тоже попросила расколоть ее кусок и завернула кусочки в платочек со словами:

— Это я им потом отдам.

Девушка отлично представляла, что это «потом» уже совсем рядом, и скоро в их жизни с ребятами многое изменится.

В сенях раздались шаркающие шаги, затем тихий стук в дверь, и на пороге появилась соседка со скорбным выражением на лице. Поздоровавшись со всеми, тихо спросила у подошедшей к ней хозяйки:

— Что, за ребятками машину-то прислали?

Женщина только печально кивнула в ответ. На крыльце раздался топот ног — это очередной визитер отряхивал снег с валенок. Слух о том, что за детьми приехали из города, уже пробежал по селу, и старушки потянулись попрощаться с детьми. Офицер пытался объяснить женщинам, что можно и не спешить со сборами, до поезда еще часа четыре. Фельдшер подошла к нему и, взявшись пальцами за пуговку на гимнастерке, тихо так сказала:

— Ты вот что. Не обижайся только на меня. Одевайся и иди в машину, подожди их там. Дай мне попрощаться с ними, ведь с кровью от сердца отдираю. Знал бы ты, с каким страхом я ждала твоего появления на пороге. Да не понять тебе — молод еще. Не волнуйся, мы их быстро соберем, чего уж теперь сердце рвать себе да и им тоже.

Парень засуетился, подхватил шапку, накинул шинель на плечи и все бормотал:

— Да, конечно, что ж я, не понимаю, что ли?

Женщина то ли похлопывала, то ли легонько подталкивала его к дверям, приговаривая:

— Иди, милок, иди, негоже мужику смотреть, как бабы малых детей в дальнюю дорогу провожают.

Уже когда он выходил в сени, крикнула вдогонку:

— Палку-то свою в сенях оставил, смотри не забудь.

Каждый из пришедших сельчан что-то принес в дорогу отъезжающим. Соседка принесла с десяток пирожков с вареной картошкой и по вареному яичку каждому. Другая — две пары вязаных рукавичек для ребятишек. Были тут и шерстяные деревенские носки для всех. Уже увязали небольшой узелок с продуктами в дорогу и более крупный узел с городской одеждой девушки и кое-чем из ребячьего. Стали одеваться. В это время дверь вновь открылась, в комнату с трудом вошла высокая старуха и, выдохнув устало, опустилась на лавку у самой двери, расстегивая верхнюю пуговицу на потертой шубейке.

— Ох, умаялась, еле доползла, думала, опоздаю.

Окинула взглядом стоявшую уже в тулупчике Катерину, поманила ее скрюченным пальцем к себе.

— Подойди-ка, голуба.

Когда Катерина подошла, старуха поднялась и достала из-за пазухи большой пушистый платок. Встряхнула его и сложила пополам большим треугольником. Девушка отшатнулась, замахала руками, протестуя:

— Да вы что, не возьму я этого, спасибо огромное, не возьму!

— А ну, стой, коза, и не прыгай, стой и слушай, что я говорить тебе буду.

Тон у бабки был неожиданно строгим, почти приказным. Девушка растерялась и покорно замерла на месте. Старуха накинула ей платок на голову, длинные и широкие концы скрестила на девичьей груди и завела концы назад, на поясницу. Тихо приказала:

— А ну, повернись-ка.

Катерина покорно повернулась, и бабка завязала концы на узел. Затем взяла девушку за плечи и повернула к себе лицом. Стала заправлять прядки волос под таток, говоря при этом:

— Этот платок привез мне в подарок из Оренбурга мой покойный муженек — царствие ему небесное. Я его берегла, мечтала подарить будущей невестке. Да Бог не дал, почти уж год прошел, как получила похоронку на сыночка. Зачем он мне теперь? А ты носи вот так зимой, как я тебе его повязала. Грудь-то смолоду надо в тепле держать. Детей рожать будешь, грудью кормить, вот и держи ее зимой в тепле.

Притянула девушку к себе и поцеловала в лоб. Потом, отстранившись, сказала:

— Вот теперь можешь ехать…

Николай достал из пачки очередную сигарету, щелкнув зажигалкой, прикурил. Сделал глубокую затяжку и, явно волнуясь, продолжил:

— Эх, бабка, бабка! Ни она, ни сама Катя тогда не могли знать, что у нее никогда не будет своих детей. Проклятая Ладога выпустила ее вместе с детьми из своего ледяного плена, но оставила себе самое дорогое для любой женщины — возможность иметь детей. Застудила она что-то себе по женской части в той «купели».

Откинувшись на спинку лавочки, Николай вдруг улыбнулся и через небольшую паузу добавил:

— Ты знаешь, а ведь оренбургскую шаль тети Кати я и сейчас помню. Она всегда ее носила зимой. В некоторых местах шаль уже протерлась, или пух просто вытерся, но она с ней не расставалась. В армию меня забирали в конце ноября, уже морозы ударили. Катя меня провожала до самого вокзала. Стоит на обледеневшем перроне и машет рукой вслед уходящему вагону, а на голове старая, но все еще пушистая шаль. Свет от фонаря оказался у нее за спиной — и просвечивающийся пух от шали вокруг головы и лица. Ну прямо как на иконах рисуют нимбы… Вот когда бывает хреново закрываю глаза — и вся картинка всплывает. До сих пор, а ведь сколько лет уже прошло. Ну да ладно, продолжим…

Глава 19

ЧТО ТАКОЕ МЕД

Провожать детей до самой машины женщины не пошли. Остались стоять небольшой группкой у крыльца. Первым по тропинке шел мальчик с небольшим узелком в руке, за ним девочка. Последней шла Катерина, несла узел с вещами. Буквально через шаг-два девушка оборачивалась к оставшимся у крыльца. Носик у нее слегка припух, глаза покраснели — наплакалась, прощаясь со старушками.

А они стояли и крестили их, шепча тихо молитвы:

— Господи, спаси и сохрани… Богородица — мать заступница, помоги и защити чад своих…

Разместились на заднем сидении, и машина тронулась. Уже через несколько минут маленький домик с табличкой «Медпункт» стал уменьшаться и уменьшаться, пока не превратился в точку.

До города добрались быстро. В их направлении транспорта было не так много, а вот в сторону Ладоги машины шли нескончаемым потоком. Старший лейтенант, сидевший рядом с шофером, повернулся к девушке и, ткнув пальцем вверх, радостно пояснил:

— Погода сегодня отличная, нелетная, вот тыловики и торопятся проскочить с грузами по Ладоге в Ленинград. Дальнобойная артиллерия, правда, бьет по озеру, но чаще наугад, только лед уродуют, маршрут-то по льду постоянно меняется и…

Осекся на полуслове, заметив, как резко изменилось выражение глаз девушки. Ее зрачки резко расширились, и в них черными молниями заметался ужас. Офицер невнятно забормотал что-то вроде извинений и отвернулся. До городской окраины ехали молча.

Впереди замаячили крыши домов. Слева от машины побежала, плавно изгибаясь и теряясь вдали, нитка железной дороги. Ближе к городу железнодорожных путей стало больше. На них стояло под разгрузкой несколько эшелонов. Перед распахнутыми дверями вагонов, грузовые машины, куда и перегружались ящики, бочки, мешки — короче, все, что предназначалось для отправки в Ленинград. Несколько бригад путейцев, состоявших в основном из женщин, орудуя кирками и лопатами, ремонтировали небольшие участки поврежденных путей.

Офицер с переднего сиденья опять повернулся к Катерине.

— Сегодня рано утром, когда небо еще не затянуло облачностью, был налет. Но вроде отбились нормально. Ветку всего в двух местах бомбами побило, а в эшелоны не попали, слава Богу. Зато зенитчики одного «Юнкерса» приземлили, вон торчит.

Показал рукой в нужном направлении. Девушка вместе с детьми прильнула к стеклу машины. За железнодорожной насыпью сквозь редкие кусты хорошо просматривался силуэт немецкого бомбардировщика, наполовину зарывшегося в землю. Девочка легонько постучала пальчиком по стеклу и спросила:

— Тетя Катя, а что это за паук на нем нарисован?

Мальчишка прыснул смешком:

— Это не паук, это немецкая свастика.

Старший лейтенант, объясняя, добавил:

— На наших советских самолетах красные звезды, а немцы рисуют такие кресты — похожие на пауков.

Чуть подумав, девочка тихо сказала:

— Страшные они.

Сказала, не уточняя, но, скорее всего, имея в виду и то, и другое.

Машина остановилась в центре города у большого старого, еще дореволюционной постройки, кирпичного дома с высоким крыльцом, на котором маячила фигура часового. Козырнув в ответ на приветствие солдата, офицер распахнул массивную дверь перед детьми. Вошли в совершенно пустой большой зал. Никого. И только откуда-то со второго этажа доносятся звуки мужского голоса. Следом за старшим лейтенантом стали подниматься по широкой лестнице. Шли пустым гулким коридором на звук голоса. Дверь кабинета нараспашку. Вошли следом за офицером.

Кабинет большой, но полупустой. У стены — обычный двухтумбовый канцелярский стол с несколькими стульями и застекленный шкаф. Почти всю правую стену занимало окно с широченным подоконником и распахнутой форточкой, в которую, извиваясь причудливыми лентами и змейками, устремлялся на свободу табачный дым. Накурено было ужасно, как будто здесь курили десять человек одновременно. Но нет, курил один, его папироса еще дымила на краю массивной пепельницы.

Мужчина чуть ниже среднего роста, коренастый. Светлые волосы стрижены под короткий «ежик». Идеально отглаженная гимнастерка и надраенные до зеркального блеска хромовые сапоги «в гармошку» выдавали в нем кадрового офицера. Он резко отвечал собеседнику на том конце провода. Явно собирался матюгнуться, но, слегка развернувшись, заметил группу вошедших в кабинет, осекся. Не отрывая трубки от уха, слегка кивает им и мотает головой в противоположную сторону от окна, где у стены стоит огромный старинный кожаный диван. Махнуть, указать рукой он не может, потому что левой руки у него просто нет, и пустой рукав гимнастерки аккуратно заправлен под ремни портупеи. На гимнастерке — орден Красного Знамени еще старого образца и новенькая медаль «За отвагу». Чувствуется, как ему хочется быстрей закончить телефонный разговор, и он, все более раздражаясь, почти кричит в трубку:

— Ну сколько можно?! Что ты меня, как красну девицу, уговариваешь! Нет у меня больше людей! Часовой на крыльце да мы со старшим лейтенантом. Я с одной рукой, а он почти с одной ногой. Хочешь, приедем сейчас, нужны мы тебе такие? Нет? Так какого черта ты мне нервы мотаешь, я тебе всех людей отдал под разгрузку, всех! Не звони мне больше на эту тему.

Бросил трубку на рычаги телефона. Повернулся к Катерине, сидевшей с детьми на диване, устало сказал:

— Во денек сегодня, замордовали меня телефонными звонками. Как доехали-то, все нормально?

Катя утвердительно кивнула.

— Чего одетыми сидите? Раздевайтесь, до поезда еще времени много, пока еще состав сформируют.

Резко повернулся к помощнику:

— Сергей, что стоишь столбом? Привез гостей и чего-то еще ждешь? Надо же угощать, а ну, давай, организуй что-нибудь на стол.

— Товарищ подполковник, что же я организую? Вы даже поваров на вагоны загнали.

— Ну и что, я же приказал раздать сухой паек на весь день.

— Да паек-то есть, вон все лежит в соседнем кабинете, — протянул старший лейтенант.

— Вот и хорошо, неси все сюда на стол, чайник я где-то там тоже видел, кипяточку завари, а я тут по шкафу пошурую. Давай-давай, шевелись, я тоже чайку с удовольствием попью, целый день ни крошки во рту не было.

Помощник вышел, а комендант открыл створку шкафа и, присев на корточки, начал рыться в нижнем отделении. Там звякали пустые бутылки, что-то упало, он повернулся к девушке.

— Иди-ка сюда, дочка, помоги, а то я однорукий, сейчас все перебью. Вон, видишь стопку тарелок, вилки, ложки, давай, мечи все на стол, а я еще пороюсь.

Пока Катя с помощью детей расставляла на столе тарелки и раскладывала столовые приборы, подполковник нашел то, что искал. Удовлетворенно крякнув, выпрямился и водрузил на стол вазочку с колотым, слегка голубоватого оттенка сахаром, следом на столе появилась небольшая баночка с медом.

— Это мне одна бабулька местная подарила, я ее дедка тут как-то выручил, а она, когда узнала, что я простыл сильно в прошлом месяце, принесла мне в подарок, ну, а я спрятал ее подальше до лучших дней. Вот этот день и настал.

Детвора завороженно смотрела на горку сахара. Катерина пододвинула баночку с медом ближе к детям.

— Куда вы смотрите, сюда смотрите, такого вы еще не пробовали.

Детвора перевела взгляд на темно-желтое, незнакомое содержимое банки. Девочка тихо спросила:

— Тетя Катя, а что это? Сладкое, да?

И вот тут подполковник не выдержал, нервный тик исказил его лицо. Губы искривились, он часто заморгал и, схватив со стола папиросы, быстро отошел к открытой форточке. А Катя, пригнув голову к детям, начала тихим голосом объяснять, что такое мед, из чего и как он получается и какой он вкусный и полезный.

Из соседней комнаты появился Сергей, держа в руках котелок, почти доверху наполненный пшенной кашей с тушенкой. Запах каши с мясом моментально заполнил всю комнату. Девушка, как ни сдерживалась, непроизвольно одновременно с детьми сглотнула слюну. Парень начал раскладывать кашу по тарелкам, стараясь положить детям и девушке лучшие кусочки мяса, затем дошла очередь и до коменданта. Подполковник заглянул в котелок.

— А себе оставил, будто котенку, ты что, Сергей, дурью маешься. Быстро забери с моей тарелки половину.

— Товарищ подполковник, я же когда ребят забирал из села, меня их хозяйка щами угостила, я еще есть не хочу. Это вы тут целый день на папиросах сидите.

— Тогда другое дело. Эх, надо было мне за вами ехать, забыл уже, когда последний раз щи домашние ел.

Подмигнул улыбающейся детворе.

Пока ели, пару раз звонил телефон. Комендант мычал набитым ртом, мотал головой, и трубку брал старший лейтенант. Затем пили бледно заваренный чай из армейских кружек — это был хоть и плохонький, но чай с настоящей заваркой. Екатерина помогла Сергею собрать посуду, и они ушли в соседнюю небольшую комнатку, там было что-то вроде небольшой общей кухни для всей комендатуры. До подполковника долетали звуки льющейся воды, звон посуды, голоса и даже смех девушки.

Он сидел, подперев голову рукой и закрыв глаза. Обед, усталость и напряжение трудного дня делали свое дело, его клонило в дрему. Ему слышалось, как на их коммунальной кухне его молодая жена что-то рассказывает соседке, и они заливисто смеются. Он, молодой еще капитан, да, еще капитан, вон гимнастерка на плечиках, петлицы-то он видит. В галифе и одной майке сидит уже за пустым обеденным столом, окно нараспашку, солнце затопило всю комнату. С наслаждением потягиваясь, думает уже о вечере. Жена сегодня отпускает их с сынишкой на футбол, играет его любимая ЦДКА. Друзья-болельщики, споры, разговоры под свежее пиво, что может быть лучше?

А потом на трамвай и домой, где их будет ждать горка румяных, еще горячих пирожков с капустой и яйцом, их любимые с сыном пирожки — жена обещала сегодня напечь. И подполковник блаженно улыбается сквозь дрему. Черт, что за звон? Ведь телефон в коридоре коммуналки, и его обычно еле слышно из их комнаты, а тут прямо под ухом…

Просыпается и хватает трубку. Коротко, односложно отвечает на чьи-то вопросы, а сам смотрит на детишек — они спят прямо за столом, положив головки на руки. Закончив разговор, тихо кладет трубку на рычаги. Подходит к столу и аккуратно берет на руки девчушку, несет ее на диван. Затем мальчонку. Тот вроде бы трепыхнулся сперва, но он ему сказал, как когда-то говорил своему сыну, когда тот был маленьким: «Т-с-с, спи», — и мальчишка затих. Положил их на диван рядышком и укрыл шинелью. Закурил очередную папиросу и отошел к форточке, думая: «Вот черти, разбудили, не дали такой сон досмотреть».

В комнату вернулся помощник с Катериной. Он успел приложить палец к губам, кивая в сторону дивана. Девушка присела рядом со спящими детьми, а офицера комендант пальцем поманил к себе.

— Оденься, подмени часового, пусть парень в туалет сходит, отпусти парня на обед. Подмены ему еще долго не будет. Начальник станции звонил, сказал, что раньше девяти вечера разгрузку не окончат.

Когда офицер ушел, он повернулся к девушке, сказал:

— А ты, красавица, давай-ка тоже укладывайся с ребятами рядом, до поезда еще долго, я тебя потом разбужу.

— Вы только заранее меня разбудите, мне ребят одеть надо.

Сбросила с ног валенки и свернулась калачиком за спиной мальчишки. Подполковник вышел из комнаты, через пару минут вернулся уже с чьей-то шинелью в руках, свернул ее несколько раз и накрыл телефон, тихо бурча под нос:

— Черт трескучий, не дает людям поспать.

Когда минут через сорок вернулся помощник, на диване все уже давно спали. Раздевшись у вешалки, старлей сел к столу напротив коменданта. Впервые за несколько недель, что служили вместе, обратился к командиру не по уставу, а по-домашнему. Понизив голос почти до шепота, попросил:

— Иван Семеныч, можно я их сам провожу на вокзал?

Улыбнувшись, комендант ответил:

— Да ради Бога. Возьмешь нашу машину и отвезешь.

После паузы:

— Адресок-то их не забыл?

— Спасибо! — и, смущаясь, добавил: — Конечно, помню.

Вытянув перед собой руки, потянулся всем телом:

— Вздремнуть, что ли, тоже?

Согнул руку в локте, положил ее на стол и уронил голову. В комнате наступила тишина. Комендант смотрел на стриженый затылок парня, слушал детское сонное сопенье и думал: «Господи, как же я соскучился по такой тишине, по детскому сопенью рядом. Вроде все было недавно, а кажется, что прошла уже вечность. Что же ты, проклятая война, с нами делаешь?»

Глава 20

ЭШЕЛОН ИДЕТ НА ВОСТОК

Накрытый несколькими слоями шинельного сукна, глухо задребезжал телефонный звонок. Сунув руку под сукно, комендант снял трубку. Вытянул телефонный шнур на всю длину, отошел подальше от стола. Понизив голос, ответил:

— Слушаю вас.

Слушал, ответил почти шепотом:

— У меня тут мертвый час. Ваши «крестнички», детишки из Ленинграда, приморились немного, спят после обеда, да и мой помощник тоже. Вот поэтому и шепчу. Пусть поспят.

Звонила военврач из госпиталя, просила помочь определить на ближайший эшелон одного из выписанных раненых — ему дали недельный отпуск домой. Узнав, куда старшине надо добираться, комендант даже обрадовался:

— Обязательно помогу, дети ведь, тоже туда едут. Будут вместе ехать, все взрослый пригляд будет. К эшелону мой помощник поедет, все объясню ему, пусть ваш старшина к первому вагону подходит, там и встретятся.

Примерно через час разбудил старшего лейтенанта. Глянул на его помятое лицо, взъерошенные волосы:

— Иди умойся, приведи себя в порядок, будем потихоньку ребят поднимать. Пора собираться.

Пока помощник плескался под раковиной в соседнем помещении, расстелил на столе газету и высыпал на нее весь оставшийся кусковой сахар, завернул. Пододвинул к свертку баночку с остатками меда. Когда в комнату вернулся помощник, отвел его к окну. Стал тихо инструктировать его. Объяснил, что с ребятами должен ехать взрослый дядька — старшина из отпускников, из того же города, куда эвакуировали детский сад.

— Размести их в одном купе, он мужик, говорят, серьезный, пусть приглядывает за ребятней, дорога она и есть дорога. Он город знает, проводит до места. Давай, будем поднимать ребят.

Подошел к дивану, притронулся к Катиному плечу. Девушка сразу проснулась, повернула голову.

— Вставай, дочка, надо собираться потихоньку.

Девушка села на диване:

— Пойду, пока сама умоюсь, а они пусть еще чуток поспят. Сколько у нас времени есть?

— Да не спеши ты, есть еще время.

Умывшись и причесавшись, Катя начала будить малышей. С трудом растолкав их, отправила умываться. Подполковник начал объяснять Катерине насчет их попутчика. Закончил так:

— Я старшего лейтенанта предупредил, и ты, Катерина, на него надави, если что. Не дай Бог поезд придет ночью, город большой, незнакомый, как вы там будете, а он вас обещался до самого места проводить. Так что имей это в виду.

— Хорошо, спасибо вам большое за все-все.

— Да брось ты, нашла за что благодарить. Возьми-ка вот, убери в узелок, в дороге-то кипяток будет, чайку попьете, — пододвинул к ней сверток с банкой.

— Ой, да что вы, зачем, у нас все есть.

— А ну, разговорчики в строю, — шутливо скомандовал комендант. — Собирай все и одевай ребят.

Катя начала помогать детям одеваться, а подполковник повернулся к помощнику.

— Сергей, шоферу-то сказал, чтобы машину прогрел, а то ребятки сейчас с тепла да в холодную железяку?

— Обижаете, Иван Семеныч, конечно, сказал, минут десять уже как прогревает.

— Ну и хорошо.

Провожать отъезжающих пошел до самой машины. Потрепал по головам малышей, прижал к себе Катерину, сказал:

— Ты уж, дочка, поосторожней там, в поезде, война все же идет, народ разный может шататься. Держитесь дядьки-попутчика. Как обустроитесь на месте, черкни мне пару строк, не поленись, чтобы у меня сердце на месте было. Сергей адресок вам оставит.

— Конечно, Иван Семенович, обязательно напишу.

— Ну, давайте!

И чуть не добавил: «С Богом». Но удержался, а может быть, и прошептал вослед отъезжающей машине.

Ранние зимние сумерки окутали городок. На улицах — никого. На окнах домов плотные шторы светомаскировки, ни огонька. Только узкие лучи затемненных фар машины бегут по искрящемуся на морозе снегу.

Приехали на вокзал. Вот здесь было оживленно. Суетились группки отъезжающих, слышались команды военных. У санитарного вагона заканчивали погрузку раненых, отправлявшихся в более дальние, тыловые госпитали. Пыхтел выхлопами пара, изредка отплевывался тонкой струйкой горячей воды черный паровоз. От него пахнуло горелым углем и смазкой. До отправления оставались считаные минуты.

Докуривая самокрутку, у первого вагона их дожидался высокий старшина. Бросил окурок, козырнул старшему лейтенанту, представился. Лет сорок с лишним, пшеничные, с темным пятном от курева, пушистые усы. Присел на корточки перед малышами, весело сказал:

— Что, «огольцы», вместе едем, оно и правильно, довезу вас в целости и сохранности. Вместе-то веселей будет.

Поднялись в вагон. Детвора сразу начала спорить и делить, кто на какой лавке спать будет. Естественно, претендуя на верхние. Забрасывая вещмешок на вторую полку, старшина пресек споры:

— Так, слушать сюда. Днем можете лазать, где хотите, а спать будете вместе вот здесь, — и похлопал по правой нижней полке.

Заметив недовольство на детских лицах, добавил более строго.

— Вон какие худые, запросто поместитесь. Еще не хватало, чтобы с верхней загремели. Это вам не городская электричка, а военный эшелон, так может тряхануть, что не соберешь потом вас. Все понятно?

Под его строгим взглядом детишки притихли, присмирели.

— Если понятно, то размещаемся и поехали.

Начал расстегивать и снимать шинель. Катя с Сергеем стояли в проходе. Достав из кармана гимнастерки листок бумажки, Сергей протянул его девушке.

— Здесь наш адрес с Иваном Семеновичем, как он говорил, не забудьте, напишите, а то он волноваться будет, — и, смутившись, добавил тихо: — Я тоже.

— О чем вы говорите, Сергей, конечно, как только доберемся до места, так сразу и напишу. Бабулькам нашим тоже, они просили.

Слегка покраснев, с еле заметными просительными нотками в голосе парень продолжил:

— Я уже просился на фронт, пока не отпускают, обещали через месячишко. Можно я вам напишу потом, с фронта?

Поднял глаза на девушку. Она радостно улыбалась:

— Конечно, буду ждать!

Эшелон слегка дернулся. Катя протянула ему ладошку, прощаясь. Сергей схватил девичью кисть, слегка пожал, сияющие глаза встретились.

— Побегу я, счастливо вам.

— И тебе, Сергей, счастливо, постарайся уцелеть, пиши, буду ждать.

Уже из тамбура парень громко крикнул:

— Постараюсь, обязательно напишу, жди меня!

Эшелон еще раз дернулся и тронулся, набирая скорость. Опираясь на палку, Сергей старался бежать вровень с вагоном, сколько мог, и все махал и махал одной рукой. Вот таким Катя и запомнила его на всю жизнь.

Николай замолчал. Долго, бесцельно крутил сигаретную пачку в руках, обдумывая что-то. Спросил:

— Рассказывая, я буду отвлекаться, перескакивать в воспоминаниях, мне так легче. Ты не запутаешься, все поймешь?

— Ради Бога, рассказывай как тебе удобно, не запутаюсь.

— Мне было лет двенадцать. Болел ангиной. У нас в детском доме был изолятор для подобных случаев, но тетя Катя меня туда никогда не помещала. При детском доме у нее была небольшая квартирка из двух комнатушек, где она и прожила всю жизнь. Когда я болел, она просто забирала меня к себе, чтобы я не контачил с другими детьми. Четыре-пять дней жил у нее, делал уроки, лечился, а когда болезнь отступала, возвращался в свою группу к ребятам. Естественно, ребята мне завидовали, считали меня любимчиком Екатерины Николаевны. Так оно и было, но других поблажек от нее не было.

В тот день с компрессом на горле я маялся от безделья. Уроки сделаны, читать не хотелось, по телевизору ничего интересного нет. Уезжая в город на какое-то совещание, Катя закрыла меня на ключ, чтобы у меня не было соблазна убежать к ребятам в группу или им навестить приятеля. Бесцельно бродил по комнате. Обратил внимание на большую берестяную шкатулку, стоявшую на серванте. Взял в руки, разглядывая красивое теснение и затейливую резьбу. После очередного разворота вещицы крышка шкатулки осталась у меня в руках, а нижняя часть вместе с содержимым рухнула на пол. Все рассыпалось. Елозя по полу на коленках, начал собирать. Несколько денежных купюр, сберегательная книжка, Катин диплом, всевозможные справки и прочие непонятные для меня бумажки.

На самом дне шкатулки, не выпав на пол, остались лежать фотография молодого парня в военной форме и письмо. На фотографии — высокий худощавый парень с копной светлых волос стоит, прислонившись к стволу старой березы. Погоны старшего лейтенанта, петлицы со скрещенными пушечками артиллериста. В одной руке — офицерская фуражка, в другой — франтовато смятая «сапожком» папиросина. Волосы настолько светлые, что на фоне крупных светлых пятен березовой коры почти неразличимы. На обороте надпись «Кате от Сергея на память», ниже — дата военного года. Не удержался, достал и прочитал письмо. Парень писал, что он все же добился отправки на фронт. Его назначили командиром артиллерийского дивизиона и со дня на день отправят на передовую. Просил не забывать его, писать чаще, ну, и прочее, что обычно пишут в такие минуты люди, тем более молодые люди. А в конце письма простенькие, наивные, но искренние, явно собственного сочинения стихи. В каждой строчке чувствовалось, как парень, смущаясь, признается в любви Кате.

Прошли годы и уже в тот, последний вечер перед проводами меня в армию, сидя в ее комнатке, я услышал от Кати подробный рассказ о родителях, вспомнила она тогда и этого старшего лейтенанта. Письмо с фотографией от него было первым и последним. В пятидесятые годы, по совету нашего кочегара, инвалида войны Палыча, она, представившись невестой Сергея, написала запрос в архив с просьбой сообщить о судьбе Сергея. Сердцем понимая, что вряд ли найдет его где-либо живым. Хотя бы указали, где он погиб, есть ли могилка и можно ли будет съездить. Ответа долго не было, но через пару месяцев пришло письмо на официальном бланке.

Ей сообщили, что подразделения, в состав которых входила и войсковая часть Сергея, вели тяжелые и ожесточенные бои в окружении, сведениями о его гибели архив не располагает, в списках попавших в плен его тоже нет. По архивным документам он проходит как пропавший без вести. Вот так.

Достав очередную сигарету, Николай прикурил, после первой затяжки сказал:

— Представляешь, сколько их таких еще осталось? И не только после той войны.

Отвернулся и надолго замолчал.

Вот только теперь я понимаю, о ком и о чем он, наверное, думал тогда, сидя на лавочке вместе со мной…

…Я непроизвольно потянулся к карману с сигаретами. Дьячок, укоризненно поглядев на меня, покачал головой. Настоятель, сидевший напротив нас в кресле, добродушно пробасил, обращаясь к дьяку:

— Ладно тебе, дьяче, это же болезнь, чего на больных обижаться, когда припрет, сам бросит. Покажи ему, где можно. А я пока со стола приберу, не звать же Ефросиньюшку, сами справимся.

Следом за отцом Станиславом прошел в небольшую кухоньку, находившуюся за кабинетом настоятеля. Дьякон открыл следующую застекленную дверь, и мы оказались в небольшом садике с обратной стороны храма. Крошечный участок был плотно засажен кустами сирени, уже отцветавшей в это время во Франции. У стены — небольшой столик, лавочка и урна.

— У нас же бывают гости, многие тоже подвержены этой заразе, — ткнул пальцем в сигаретную пачку в моих руках. Вот для таких случаев и пришлось соорудить такое «убежище». Покуришь и возвращайся, а я пойду помогу батюшке.

Повернулся и ушел в кухню.

Понимая, что бегать на перекур будет как-то неудобно при стариках, выкурил одну за другой две сигареты, так, чтобы «аж дым из ушей пошел» — с запасом. Вернулся в зал. Сладостей на столе уже не было, но зато посреди столика стояло большое блюдо с сушками. Нашими, московскими или питерскими простыми сушками, которые в советское время продавались по тридцать шесть копеек. Крепенькие, ломающиеся с треском, душистые. Не удержался, спросил:

— Ничего себе, откуда такая роскошь в Париже?

— Что, нравятся, любишь тоже похрустеть? — спросил настоятель, улыбаясь.

— Не то слово, обожаю с самого детства.

— Нас с отцом Станиславом тоже балуют, знают некоторые прихожане нашу слабость — то один привезет гостинец, то другой. В посольстве российском у нас один приятель образовался, не забывает нас — каждый раз, как возвращается из России, обязательно привозит. Ну, да ладно, садись, продолжим, что ли.

Вот так и пришлось мне мучиться: они слушали, похрустывая сушками, а я, изредка сглатывая слюну, продолжал рассказ, зная точно, что, как только вернусь домой, первый визит будет в булочную, что у нас на углу Пискаревского и Тухачевского. Куплю сразу два пакета сушек и отведу душу.

Тогда, в парке при ярмарочном комплексе, Николай тоже продолжил рассказ.

— Эшелон состоял всего из нескольких пассажирских вагонов, а остальная длиннющая цепочка состава была составлена из грузового порожняка и пустых платформ. Половина пассажирских вагонов санитарные, с красными крестами на боках, для раненых, отправляемых в глубокий тыл. В остальных вагонах было много блокадников из Ленинграда, в основном, изможденные голодом, с землистого цвета лицами женщины и детишки с восковыми, почти просвечивающимися личиками. Детского шума, возни, разговоров и тем более смеха не было слышно. Просто сидели или лежали с отрешенными лицами — видно, еще не понимая, что их спасают от ада, предшествующего этому эшелону. Старшина, попутчик дядя Коля, поглядывая в сторону блокадников, шептал тихо:

— О Господи, Царица небесная, а им-то за что такие муки?

Отворачивался к окну.

Были в вагонах и такие, как их старшина, получившие непродолжительный отпуск домой после излечения, но совсем мало, человек десять, не более. Прошелся по вагонам военный патруль, приглядываясь к людям, проверяя документы у мужчин и более внимательно, у военных отпускников.

Поезд мчался сквозь заснеженные поля все дальше и дальше на восток — к Уралу. Стремительно пробежав определенные участки пути, долго отстаивался на полустанках и небольших станциях, пропуская идущие навстречу военные эшелоны в сторону Ладоги. Груженные продовольствием, военной техникой и войсками эшелоны двигались почти без остановок. Заправка водой, углем, смена паровозной команды — и вперед к Ленинграду, к замерзшей Ладоге. Дальше по льду, постоянно меняя маршруты движения, караваны машин, объезжая полынь, пробивались под бомбежками и обстрелами к блокадному городу. Еще никто не знал, сколько сотен ночей и дней, голода, холода ждет горожан, сколько их не доживет до прорыва блокады родного города. Пройдут годы, прежде чем весь мир узнает, содрогнется в ужасе и восхитится мужеством людей. Узнает хотя бы приблизительные цифры об огромных страшных братских могилах не только на Пискаревском кладбище, но и еще на нескольких. Миллионы лежат там, миллионы тех, кто не позволил врагу осквернить камни города Петра. Это вам не Париж, который позволял врагу неоднократно вышибать сапогом городские ворота столицы Франции.

…А пока эшелоны мчатся к Ладоге.

Глава 21

ЭТО НАШ ДОМ

После массы впечатлений, волнений и новых встреч малыши угомонились очень быстро. Прижавшись, друг к другу, укрытые пуховой шалью Кати, тихо засопели носиками. Убедившись, что детвора уснула, легла на свою нижнюю полку и Катерина. Посидев немного в ногах у спящих ребятишек, старшина встал и, накинув шинель, вышел в тамбур. В заиндевевшем от мороза и сквозняков помещении собрались несколько таких же, как и он, отпускников после ранения. Достал махорку, скрутил «козью ножку», подключился к общему разговору. Травивший байки летчик с погонами капитана, подмигнув, сунул руку в карман шинели, сказал:

— Ладно, мужики, мне тут одна сестричка на дорожку плеснула, так что давайте по глоточку на сон грядущий.

Достал фляжку, отхлебнул глоток и пустил ее по кругу. Досталось и старшине. Занюхал рукавом шинели, докурил самокрутку:

— Спасибо за компанию, за спиртик и табачок, пойду я к себе. Я ж при детях, не дело их одних надолго оставлять.

Постоял возле лавки, на которой разметались раскрасневшиеся во сне малыши. Улыбнувшись, поправил съехавший на пол купе угол шали. Посмотрел на спящую девушку, она чему-то или кому-то улыбалась во сне. Тихо забрался на вторую полку, поворочался немного и тоже заснул. Снились ему дом, семья, к которой он ехал под стук колес поезда.

До уральского города добирались долго, почти двое суток. Днем на станциях Катя с ребятами в сопровождении старшины выходила из вагона. Пока девушка с детьми прогуливалась вдоль вагона, дышали свежим морозным воздухом, старшина бегал на вокзал за кипятком. Каждый раз, как он, сгибаясь пополам, нырял под соседний состав, пробираясь в сторону станции, ему кричали:

— Дядя Коля, только не отстаньте, пожалуйста, мы вас ждем.

Присев на корточки, дети наблюдали за ним в просветы между колесными парами вагонов, комментируя:

— Ага, вон, вон, добежал до вокзала.

Чуть позже:

— Вон он, уже возвращается, ух ты, чуть не упал, запнулся о рельсину.

Выныривая к ним из-под вагонов, старшина кричал:

— Вот он я, а вы боялись, мне нельзя отстать, я же подполковнику обещал вас доставить к месту. Размялись, не замерзли на морозце? Хватит, пошли в вагон.

Кивал в сторону паровоза:

— А то чего доброго как дернет сейчас, будем на ходу прыгать. Пошли чай пить.

Уговаривать малышей не приходилось. Пить чай, пусть и с малюсеньким кусочком сахара, они были готовы всегда, смакуя и растягивая это удовольствие. Потом Катя начинала уже в какой раз читать им книжку, которую в последний момент успела сунуть в узел фельдшерица. Старшина после чая обычно уходил в тамбур к мужикам курить. Когда возвращался, дети пытались его разговорить, просили рассказать о войне. Удавалось им это редко. Только когда мальчишка спросил его о нашивках на вылинявшей гимнастерке, что они означают, дядя Коля немного оживился, рассказал:

— Это за ранения. Первый-то раз меня легонько зацепило — так, чепуха. Даже в госпиталь не отправляли. В нашем лазарете три дня провалялся и вернулся к своим ребятам. Вторая, вот эта, уже серьезно меня немец попортил. Пока я винтовочку-то передернул, он, зараза, из меня почти решето сделал «шмайсером» своим. В траншее все дело-то было, почти в упор. Хорошо, что дружок мой Васька успел вовремя подскочить. «Успокоил» фрица штыком, а так бы кранты мне.

Оборвал рассказ и отвернулся от детей. Девочка тихо спросила его: «Дядя Коля, а долго еще война будет, мы победим?»

Обняв ее за худенькие плечики, слегка прижал к себе, тихо ответил:

— Не знаю, доченька, когда, видно, еще придется повоевать. Силища у него, поганого, большая, а техники сколько! Танки, самолеты, автоматы, все у фрицев есть.

— А у нас? — спросил мальчишка.

— Есть и у нас, но пока маловато. Да и немец оказался не таким, как нам рисовали его перед войной. Серьезный немец, умеет воевать.

Шутливо притиснул девочку к себе, закончил более громко и уверенно:

— Победим, конечно, дочура, куда ж нам деваться, обязательно победим.

Потянулся к шинели, накинул ее на плечи и ушел в тамбур.

В нужный им всем большой уральский город эшелон прибыл поздним вечером. Хорошо, что пожилая проводница предупредила их о прибытии заранее, добавив, что мороз на улице собачий.

— Ты, девка, на ребят-то напяливай все, что только есть, морозяка на улице крепкий, уральский морозец.

Катя сама тщательно одела ребят, проверяя, чтобы нигде никому не поддувало, рты и детские носы закрыла шарфами. Распрощавшись с проводницей, вывалились на заснеженный, скрипучий от мороза перрон. Старшина вначале повел их на вокзал — ему надо было отметиться у военного коменданта станции. Посадил их на лавку в зале:

— Посидите здесь, я быстренько, лишь бы он на месте был.

Вернулся минут через десять.

— Вот теперь нормально, можно ехать с вами до места.

Вышли на ступени вокзала со стороны площади. На трамвайной остановке, тускло светя окнами сквозь наледь, стоял одинокий трамвай. Бабка, нагруженная узлами, торопливо спускаясь по ступеням, толкнула старшину.

— Тихо ты, старая, зашибешь ненароком.

Пробегая мимо него, женщина крикнула:

— А ты, служивый, поторопись, если хочешь ехать, трамвай-то последний.

Коротко обернувшись, добавила на бегу:

— Время-то не мирное на дворе, будешь потом пешедралом топать, детей морозить.

Старшина охнул:

— Эх, мать твою!

Нагнулся, сгреб в охапку девчушку, крикнул Катерине:

— Катя, давайте бегом, я задержу его, если что!

Побежал к вагону трамвая. Катя, держа за руку мальчишку, припустилась за ним. В вагон вскочили раньше бабки, старшина помог и ей подняться по ступенькам. Не успели перевести дух, как трамвай тронулся.

Мрачный заснеженный город бежал и слева, и справа вагона. На редких остановках входили уставшие люди. Садились на сиденья и начинали дремать. Старшина подсел к кондукторше, о чем-то начал расспрашивать ее. Вернулся к ребятам расстроенным. Катя спросила:

— Дядя Коля, что случилось?

— Да ничего особенного, Катя, просто этот трамвай действительно последний. Вам ехать до конечной остановки. Там перейти через дорогу, и на той стороне будет старый барский дом в три этажа, куда и поместили ваш детский садик. А мне…

— Дядя Коля, да не волнуйтесь вы так за нас. Сами доедем, найдем.

Старшина поднял на нее глаза:

— Катюш, если я поеду с вами до конца, то потом часа три буду добираться до дома пешком, а я так соскучился, просто сил нет!

— Так я и говорю, дядя Коля, не надо нас провожать, все будет нормально, доедем, найдем. Не волнуйтесь.

— Тогда я, Катя, на следующей остановке выхожу, ты уж прости меня.

— О чем вы говорите, спасибо вам за все, счастливо, и берегите себя.

Старшина быстро расцеловал ребятишек. Обнял Катю и через пару минут вышел на остановке. Стоя по колено в снегу, долго смотрел вослед трамваю, махал рукой. К ним подошла кондукторша. Повторила все в точности, как говорил старшина, как им добраться до детского сада. Минут через двадцать трамвай приехал на конечную. Они вышли из вагона. Шел снег, мороз немного спал. Следом за ними из вагона вышла вагоновожатая. Сказала, показывая рукой в снежную муть:

— Вон, видите, тропинка. По ней до дороги, перейдете ее, увидите забор с воротами, вот вам туда.

И стала подгонять.

— Идите, идите быстрей, смотри, детей не поморозь, одежонка-то на вас хилая.

По уже почти занесенной снегом тропинке они шли в указанном направлении. Первым шел мальчишка, за ним, держась за хлястик его пальто, девочка, замыкала Катя, неся в руках узел. С трудом, оскальзываясь в неглубоком кювете, выбрались на проезжую часть дороги. Машин не было. Впереди, за дорогой, в снежной круговерти еле-еле просматривались силуэт забора и высокие столбы ворот. Контуры протоптанной ранее тропинки еле угадывались. Двигаясь прежним порядком, направились к воротам. Облепленные снегом, распаренные и уставшие, вошли на территорию. Снег под ногами стал более твердым, укатанным, когда-то здесь проходили машины, чувствовалась под ногами колея от саней. Вдали из снежной пелены проступали очертания большого, как им тогда показалось, здания. Двинулись в его сторону. С каждым шагом здание проявлялось более четко. Им, уставшим, издалека оно показалось большим. На самом деле это была совсем небольшая барская усадьба постройки прошлого века. Два этажа, а мансарду только с большой натяжкой можно было назвать третьим этажом. Большой, овальной формы балкон с балюстрадой и перилами на втором этаже поддерживался двумя колоннами. Несколько широких ступеней вели к центральному входу с высокой и массивной дверью. Перед зданием, площадка овальной формы, в центре которой еле просматривались очертания, скорей всего, небольшого фонтанчика, сейчас заваленного сугробами снега. Все большие окна на этажах совершенно темные, и только из-за плотных штор мансарды пробивался тусклый лучик света, скорее всего, от свечи, да в глубине первого этажа вздрагивали еле различимые светлые пятна на стенах. Где-то в глубине здания горела еще одна свеча.

Поднялись на широкое крыльцо. Катя сняла варежку и начала смахивать ею снег с детей, приговаривая:

— Все, как снеговики, белые, нанесем сейчас людям снега, а кто убирать будет за нами? А ну, потопайте ногами хорошенько, сбейте снег.

Хлопая по шубейке, начала отряхиваться сама. Подошла к двери, дернула за ручку. Дверь закрыта.

— Ну что ж, будем стучать.

Начала стучать кулачком. За дверью — тишина. Помогая Катерине, подключилась детвора, бухая валенками в дверь. Из глубины помещения послышалось:

— Кто там еще? Кого принесло, чего бухаете в дверь? Сейчас открою.

Слышны были странные, неровные шаги, грюкнул крючок на двери, повернулся ключ в замочной скважине. Дверь приоткрылась. В дверях стоял молодой мужчина. Оглядев живописную группку, начал улыбаться…

Катя затараторила, сбивчиво объясняя, кто они и откуда. Не дослушав ее, он шире распахнул дверь.

— О Господи, наконец-то! Да проходите вы, проходите, заждались уж вас.

Детвора не заставила себя упрашивать дважды, юркнули под его рукой в теплое помещение. Следом за ними вошла Катя.

— Проходите вон туда, в уголок, там стулья есть, раздевайтесь. Хорошо, что я еще читал, услышал вас, а если бы уснул? Вы бы тогда все руки и ноги о дверь оббили, поди добудись меня…

Улыбаясь, повторил:

— Раздевайтесь, раздевайтесь, а я побегу наверх к директрисе, сообщу ей о вас. Она уж извелась вся, дожидаясь, когда вы приедете. Все боялась, как бы чего ни случилось с вами опять в дороге.

Глухо бухая по ступеням резиновой набойкой протеза, который был у него вместо правой ноги, начал подниматься по лестнице на второй этаж.

Николай замолчал и после небольшой паузы закончил:

— Вот так мои будущие отец и мать вместе с тетей Катей вошли в этот эвакуированный детский сад, который впоследствии для многих детей стал детским домом. Прошло много лет, и для моих родителей он стал настоящим домом. Родным и любимым, а Катерина заменяла им мать. Прошли еще годы, и уже мне этот дом стал родным. Не было у меня больше в жизни более родной крыши, чем та.

Наверное, больше и не будет.

Олег Чистов

ВЕРНУТЬСЯ ДОМОЙ

До чего же долгожданной и волнительной бывает дорога к дому! Особенно если на пути — дюжина препятствий, а в сердце наперекор всему теплится надежда ступить на родное крылечко…

Автор рассказывает о судьбах нескольких семей, попавших в кипящее жерло вулкана войны.

Их отлучили от дома, но они есть друг у друга.

И это помогает бороться за выживание и мечтать о возвращении на Родину.

16+

По вопросам реализации обращаться в «ИНТЕРПРЕССЕРВИС».

Тел. в Минске: (10375-17) 387-05-51, 387-05-55.

Тел. в Москве: (495)-233-91-88.

E-mail: interpress@open.by

http://www.interpres.ru

интернет-магазин OZ.by

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Олег Чистов
ВЕРНУТЬСЯ ДОМОЙ

ПРОЛОГ

Глава 1 НЕ МОЖЕТ БЫТЬ!

Глава 2 ГОСТИ ИЗ ПРОШЛОГО

Глава 3 ШАНХАЙ — ПАРИЖ

Глава 4 ПАРИЖСКИЕ ТАЙНЫ И ПРОБЛЕМЫ

Глава 5 ВОЙНА ДОГОНЯЕТ

Глава 6 ЧЕРЕП И КОСТИ

Глава 7 ТОЧКА ВОЗВРАТА

Глава 8 СТРАШНЫЕ ОТВЕТЫ

Глава 9 ПРИЗРАЧНЫЕ НАДЕЖДЫ

Глава 10 НИТОЧКА С ИГОЛОЧКОЙ

Глава 11 ПАРИЖ — ДВАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

Глава 12 «НАМ БУДЕТ ПРИЯТНО…»

Глава 13 КЕПИ БЛАНШ

Глава 14 ЛОВЛЯ РУССКОГО НА ЧЕРНЫЙ ХЛЕБ

Глава 15 ЛАРЧИК НАЧИНАЕТ ОТКРЫВАТЬСЯ

Глава 16 ШАЛОПАЙ И «ВИННАЯ БОЧКА» ФРАНЦИИ

Глава 17 ЖИВУТ ЖЕ ЛЮДИ!

Глава 18 ОТ САМЫХ ИСТОКОВ

Глава 19 ЧТО ТАКОЕ МЕД

Глава 20 ЭШЕЛОН ИДЕТ НА ВОСТОК

Глава 21 ЭТО НАШ ДОМ