Василий Цветков

Белое дело в России: 1917–1919 гг

Эрнсту Михайловичу Щагину

и Сергею Владимировичу Карпенко.

Моим учителям посвящаю

Московский педагогический государственный университет

Монография.

Издание второе, исправленное и дополненное.

Научные рецензенты:

Доктор исторических наук, член-корреспондент РАО А. В. Лубков

Доктор исторических наук Д. О. Чураков

Разделы 1-й книги (в частности раздел по организации судебной системы в 1918–1920 гг.), готовились к изданию в рамках работы над проектом № 33.12891.2018/12.1 «Подготовка и выпуск многотомного издания “История России”» Министерства образования и науки России

Предисловие

Историческое наследие XX века, «века войн и революций», отличается множеством перемен в развитии российской государственности. Перемен как радикальных, революционных, так и постепенных, эволюционных, но не менее значимых по своим последствиям. Поступательная эволюция системы власти в Российской Империи, прерванная катастрофическими событиями «второй русской смуты»; жесткий политический режим 30-х; сплоченная единой целью победы над врагом система военного и политического руководства в годы Великой Отечественной войны; сформировавшаяся модель «развитого социализма»; ожидания, во многом несбывшиеся, «демократизации социалистических отношений» середины 80-х; трагический «разлом» системы в начале 90-х; наконец, постепенное возрождение новой России в новом столетии – все это важнейшие этапы истории нашего Отечества.

Революционные события 1917 г. и гражданской войны – этап всемирного исторического значения, актуальность его изучения сохраняется до сих пор. В этот период российская государственность перенесла тяжелейшие испытания. После гибели Империи, тысячелетней монархии, многим казалось невозможным возрождение страны. Показательны слова У. Черчилля, сравнивавшего тогда Россию с «ледяной пустыней», гигантским зверем, непредсказуемым в своей жестокости, угрожавшим обескровленной Первой мировой войной Европе. Период 1917–1922 гг., от падения Российской Империи до образования Советского Союза, был, в сущности, временем поиска новых форм управления, активного политического творчества, создания и разрушения различных государственных моделей. Многие из них в измененном виде проявлялись и в последующие исторические периоды (например, «областная автономия», структуры самоуправления казачьих войск, принципы сочетания федеративных и унитарных форм государственного устройства).

По сути, это был период существования, условно говоря, «двух Россий», двух государственных систем – советской и белой. Каждая из этих систем обладала всеми атрибутами государственного суверенитета – структурами управления и самоуправления, вооруженными силами, территорией, собственной правовой организацией, законодательством и, что наиболее важно отметить, народной поддержкой, поддержкой определенной части населения. Добиться примирения между ними было невозможно, поскольку каждая из этих систем предполагала свое дальнейшее существование только путем уничтожения противостоящей.

В этой связи употребляемая нередко фраза «в гражданской войне ни одна из сторон не может быть правой» должна быть изменена так: «в гражданской войне обе стороны правы». И «красные», и «белые» опирались на свою, вполне сложившуюся систему ценностей, свою «правду», во многом уникальную политикоправовую сущность.

Примером, когда подчас нарушаются принципы историзма в соотнесении события и его трактовки, можно считать надуманное, но, к сожалению, довольно популярное в настоящее время отождествление Белого движения с коллаборационизмом. Русская эмиграция нередко едва ли не поголовно записывается в стан «союзников Гитлера» и т. д. Не описывая подробности участия более чем 6 тысяч бывших «русских белых» в Движении Сопротивления во Франции, не вспоминая десятков и сотен деятелей русской эмиграции, противостоявших нацизму (это тема для многих отдельных исследований), отметим лишь следующий, принципиально важный момент. Коллаборационистские режимы создаются после оккупации той или иной территории враждебной иностранной державой, которая, собственно, и формирует эти структуры с выгодой для себя. Первична иностранная оккупация, вторичны коллаборанты. Белое движение возникает исключительно на русской почве, вне зависимости от ввода войск, оккупации той или иной иностранной державы. Напротив, иностранные державы приглашаются белыми режимами в качестве помощников в «борьбе с большевизмом». Первично, таким образом, сопротивление, вторична иностранная помощь. Она и не становится главной в российской гражданской войне. Интервенты приходят и уходят, а гражданская война существует и продолжается без них. Что же касается Второй мировой войны, то она включала в себя элементы гражданской войны, но не более того…

При оценке событий гражданской войны никоим образом не следует применять современные критерии, обусловленные политической конъюнктурой. Только так возможно понимание тех особенностей, специфических условий, в которых происходило становление советской власти и Белого движения.

Часть I

БЕЛОЕ ДЕЛО В РОССИИ. 1917–1918 гг

(формирование и эволюция политических структур Белого движения в России)

Надо утвердить порядок, пресекающий возврат большевизма слева и проявление большевизма справа… Революцию надо преодолеть, взяв у нее ее достижимые цели и сломив ее утопизм, демагогию, бунтарство и анархию непреклонной силой власти.

(Из резолюции совещания ЦК партии народной свободы 29–30 июня 1919 г. в г. Екатеринодаре)

Мы понимаем «контрреволюцию» как одну из сторон диалектически развивающегося процесса революции.

(Генерал И. И. Головин)

В первой части монографического исследования рассматриваются особенности процесса формирования и развития политических структур российского Белого движения в период от отречения Государя Императора Николая II и выступления генерала Л. Г Корнилова до формирования Уфимской Директории и установления власти Верховного Правителя Российского государства адмирала А. В. Колчака осенью 1918 г. Анализируются вопросы политикоправового статуса структур контрреволюции, антибольшевистского и Белого движений, их взаимодействие и конфликты в первые периоды гражданской войны в России.

Раздел 1

Определение и характеристика Белого движения в Гражданской войне в России, краткая периодизация, военная и политическая специфика

Глава 1

Белое движение в России – понятие, особенности понятийной характеристики. Источники и историографический обзор в изучении определений и терминов

Актуальность обращения к истории Белого движения объясняется в значительной мере запоздалостью его объективного изучения. Длительное время в отечественной историографии значительное место занимали исследования, посвященные становлению и развитию советской государственной модели, особенностям партийно-государственного строительства в СССР и в Советской России, и только в «постперестроечные» годы активизировались исследования и опубликовано уже немало работ по истории противобольшевистских, оппозиционных советскому режиму движений и организаций, в том числе и по истории Белого движения.

Интерес к событиям почти уже 100-летней давности не ослабевает. В научный оборот постоянно вводятся новые источники. Источниковедческая база для исследования Белого движения весьма обширна и далеко не исчерпана. Это, безусловно, способствует изменению тех или иных оценок и концепций, как утвержденных в советской историографии, так и сложившихся за последние годы. Новые источники позволяют существенно их корректировать. При этом исторические исследования не должны следовать политической, одномоментной конъюнктуре, представлять интересы каких-либо партий и организаций или отражать субъективные взгляды отдельных историков, публицистов или исторических писателей.

Из полузапретной темы освещение Белого движения стало одним из важных направлений в историографии новейшей отечественной истории. Особенно заметны успехи в изучении истории образования отдельных «белых регионов» и их режимов, а также хода военных событий. Есть заметные достижения в изучении персоналий – участников Белого дела. Продолжает сохранять большое значение публикация документальных материалов, среди которых различного рода официальные заявления, декларации белых правительств, источники частного характера, переписка, воспоминания и дневники.

Немаловажным направлением в исторических исследованиях остается изучение Белого движения как цельного социального и, что особенно важно, военно-политического феномена российской истории XX века. Невозможно отделить ход военных событий от политических. Успехи или поражения на фронтах непосредственно влияли на положение белого тыла, выбор той или иной модели политического управления. Белые режимы, не в пример противостоявшей им партийно-советской системе, отличались значительной изменчивостью, что особенно четко проявилось на завершающем этапе движения. Политики и военные белого лагеря пытались изменить формы и методы руководства, приспособиться к переменчивой военной обстановке и вместе с тем создавать достаточно прочную структуру власти, способную не только «победить большевизм», но и стать основой для новой «Национальной России».

Специфической особенностью Белого движения было его стремление к самоопределению в качестве правовой альтернативы советской власти, возникшей, как отмечали многие белые политики, в условиях «пренебрежения правом». Поэтому наряду с военно-политическим в данной монографии рассматривается также и политико-правовой статус Белого движения, особенности законосовещательных, законодательных, исполнительных и судебных структур, а также правовых норм, на которых основывалась деятельность белых правительств.

Хронологические рамки исследования охватывают период от момента отречения Государя Императора Николая II до ликвидации Приамурского Земского Края и окончания «Якутского похода» генерал-лейтенанта А. Н. Пепеляева (март 1917 г. – ноябрь 1922 г. – лето 1923 г.). Общие хронологические рамки включают в себя также отдельные периоды формирования, эволюции политического курса Белого движения и его завершения на территории России (нужно учитывать их несовпадение с хронологическими рамками гражданской войны).

В этой связи представляется возможным обозначить следующую периодизацию Белого движения в 1917–1922 гг., взяв за основу политико-правовой критерий в его формировании и развитии. Период лето 1917 г. – зима 1917/18 г. следует считать периодом начала формирования Белого движения. Зарождение элементов будущего Белого движения, его первых программных положений правомерно считать с начала противодействия политике Временного правительства и Советов летом 1917 г. В подготовке выступления Верховного Главнокомандующего генерала от инфантерии Л. Г. Корнилова принимали участие представители военных кругов (Союз офицеров армии и флота, Союз воинского долга, Союз казачьих войск) и политических (Республиканский Центр, Бюро Законодательных Палат, Общество экономического возрождения России). Июльский кризис Временного правительства, выход министров-кадетов из его состава, активизация общественно-политических структур, контрреволюционных по своей сути, также содействовали зарождению Белого движения. Главным же, решающим импульсом в развитии Белого движения стали приход к власти большевистской партии в октябре 1917 г., падение Временного правительства, отказ от признания советской власти структурами прежней политической системы, роспуск Всероссийского Учредительного Собрания.

Второй период, который можно датировать весной – осенью 1918 г., отличался становлением структур Белого движения и постепенным выделением его из общего контрреволюционного движения. Военным центром Белой армии стала т. н. Алексеевская организация, сформированная по инициативе генерала от инфантерии М.В. Алексеева в Ростове-на-Дону. Действия в борьбе с советской властью предполагалось вести совместно с южнорусским казачеством под эгидой создаваемого Юго-Восточного Союза, имевшего военную (в частности, Алексеевская организация, переименованная в Добровольческую армию) и гражданскую власти (представители донского, кубанского, терского и астраханского казачьих войск, а также Союза горцев Кавказа).

Первым белым правительством можно считать Донской Гражданский Совет, в состав которого вошли генералы Алексеев, Корнилов, донской атаман генерал от кавалерии А. М. Каледин, а также П.Н. Милюков, Б. В. Савинков, П.Б. Струве и другие известные политики. В первых политических декларациях (т. н. Конституция Корнилова, Декларация об образовании Юго-Восточного Союза и др.) провозглашалась непримиримая вооруженная борьба с советской властью, а после ее завершения – созыв Всероссийского Учредительного Собрания (на новых выборных основаниях) и решение основных экономических и политических вопросов.

В течение весны – лета 1918 г. сформировались и другие очаги сопротивления советской власти, ставшие позднее элементами всероссийского Белого движения. В Москве, Петрограде и Киеве создались коалиционные межпартийные объединения, обеспечившие политическую поддержку Белому движению. Наиболее крупными из них стали либеральный Всероссийский Национальный Центр (ВНЦ), в котором большинство имели кадеты, левоцентристский Союз Возрождения России, а также Совет Государственного Объединения России, включавший представителей Бюро Законодательных Палат Российской Империи, Союза торгово-промышленников, Священного Синода. Наибольшим влиянием пользовался ВНЦ, а его лидеры Н. И. Астров и М. М. Федоров фактически направляли работу Особого Совещания при командующем Добровольческой армией (позднее – Особое Совещание при Главнокомандующем Вооруженными Силами Юга России (ГК ВСЮР).

Большое значение на данном этапе имела помощь иностранных государств – членов Антанты, рассматривавших после заключения Брестского мира войну с большевиками как продолжение войны со странами Четверного Союза. В Архангельске в апреле 1918 г. при поддержке союзников образовалось Верховное управление Северной области. Высадка союзных десантов во Владивостоке в июне и выступление Чехословацкого корпуса в мае – июне 1918 г. способствовали началу вооруженного антибольшевистского сопротивления на Востоке России. На Южном Урале еще в ноябре 1917 г. против советской власти выступили оренбургские казаки во главе с атаманом А. И. Дутовым. На Востоке образовалось несколько правительственных структур: Уральское областное правительство, Временное правительство автономной Сибири (позднее – Временное Сибирское (областное) правительство). Временный Правитель на Дальнем Востоке генерал-лейтенант Д.Л. Хорват возглавил т. н. Деловой кабинет. Во второй половине 1918 г. антибольшевистские восстания вспыхнули на Тереке, в Туркестане образовалось Закаспийское правительство.

В сентябре 1918 г. на состоявшемся в Уфе Государственном Совещании была избрана Директория, провозгласившая преемственность от Временного правительства 1917 г. и разогнанного Учредительного Собрания. Был образован Съезд членов Учредительного Собрания (созыва 1918 г.), призванный восстановить работу российской Конституанты в январе – феврале 1919 г. Однако 18 ноября 1918 г. в Омске произошел переворот, в ходе которого Директория была свергнута. Совет министров Временного Всероссийского правительства передал власть адмиралу А. В. Колчаку, провозглашенному Верховным Правителем России и Верховным Главнокомандующим Российскими армией и флотом.

Приход к власти Колчака означал окончательное установление режима Белого движения, возглавляемого единоличной властью во всероссийском масштабе, с опорой на структуры исполнительной власти (Российское правительство – Верховный Правитель и Совет министров во главе с П.В. Вологодским) и при представительстве общественности (Государственное Экономическое Совещание в Сибири, земские, партийные собрания и др.). Начался второй период в истории Белого движения (с ноября 1918 г. по март 1920 г.). Власть Верховного Правителя России была признана генералом Деникиным, Главнокомандующим Северо-Западным фронтом генералом от инфантерии Н. Н. Юденичем и правительством Северной области. Установилась структура белых армий. Наиболее многочисленны были силы Восточного фронта. В конце 1918 г. – начале 1919 г. сформировались Вооруженные Силы Юга России под командованием генерала Деникина, войска Северной области (генерал-лейтенант Е. К. Миллер) и Северо-Западный фронт (генерал Юденич). В оперативном отношении все они подчинялись Верховному Главнокомандующему адмиралу Колчаку.

Продолжалась и координация политических сил. В ноябре 1918 г. в г. Яссы прошло Политическое Совещание трех ведущих политических объединений России: Совета Государственного Объединения (СГОР), Национального Центра и Союза Возрождения России (СВР). После провозглашения Колчака Верховным Правителем были предприняты попытки международного признания России на Версальской мирной конференции, где работало утвержденное Колчаком Русское Политическое Совещание.

Третий период следует определять как время между осенью 1918 г. и осенью 1919 г., когда проходили координированные выступления белых фронтов (период 1-го и 2-го «походов Антанты» в советской историографии). На самом же деле координация усилий между белыми фронтами была значительно большей, чем между ними и странами Антанты. В марте – июне Восточный фронт по расходящимся направлениям наступал на Волгу и одновременно на Каму – на соединение с Северной армией. В июле – октябре были проведены два наступления на Петроград Северо-Западного фронта (в мае – июле и в сентябре – октябре), а также поход на Москву Вооруженных Сил Юга России (в июле – ноябре).

К осени 1919 г., после крупных поражений белых армий, страны Антанты отказались от активной военной поддержки Белого движения, продолжались лишь незначительные поставки вооружения, выдача небольших кредитов и контакты с белыми правительствами на уровне отдельных военных и дипломатических представителей.

В самых общих чертах программа Белого движения, окончательно сформировавшаяся в течение 1919 г., предусматривала «непримиримую вооруженную борьбу с советской властью», после ликвидации которой предполагался созыв всероссийского Национального Учредительного Собрания, избираемого по мажоритарным округам на основе всеобщего, равного, прямого (в крупных городах) и двухступенчатого (в сельской местности) избирательного права при тайном голосовании. Выборы и деятельность Всероссийского Учредительного Собрания 1917 г. признавались нелегитимными, поскольку произошли после «большевистского переворота». Новое Собрание должно было разрешить вопрос о форме власти в стране (монархия или республика), выбрать главу государства, а также утвердить проекты социально-политических и экономических реформ. До «победы над большевизмом» и созыва Национального Учредительного Собрания высшая военная и политическая власть должна была принадлежать Верховному Правителю России. Реформы могли только разрабатываться, но не осуществляться (принцип «непредрешения»). В целях укрепления региональной власти до созыва Всероссийского Собрания допускался созыв местных (областных) собраний, призванных быть законосовещательными органами при единоличных правителях.

В национальном устройстве провозглашался принцип «Неделимой России». При этом допускалась независимость только тех частей бывшей Российской Империи, которые были фактически и юридически признаны ведущими мировыми державами или в отношении которых уже имелись решения царского и Временного правительств (Польша, Финляндия). Остальные государственные новообразования на территории бывшей Российской Империи (Украина, Горская республика Закавказья) либо не признавались независимыми вообще (для них допускалась лишь «областная автономия»), либо признавались, в силу военно-политической необходимости, отдельными актами (независимость Эстонии, утвержденная Северо-Западным Правительством, но не признанная Колчаком). Это, конечно, не исключало возможности будущего юридического признания, санкционированного Учредительным Собранием. За казачьими войсками сохранялось право иметь собственные органы власти, вооруженные формирования, но только в пределах общероссийских структур.

В 1919 г. проводилась разработка общероссийских законопроектов по аграрной и рабочей политике. Законопроекты по аграрной политике сводились к признанию крестьянской собственности на землю, а также «частичному отчуждению помещичьей земли в пользу крестьян за выкуп» (Декларации по земельному вопросу правительств Колчака и Деникина (март 1919 г.)). Сохранялись профсоюзы, право рабочих на 8-часовой рабочий день, на социальное страхование, на забастовки (Декларации по рабочему вопросу (февраль, май 1919 г.)). Полностью восстанавливались права собственности бывших владельцев на городскую недвижимость, на промышленные предприятия и банки.

Предполагалось расширение прав местного самоуправления и общественных организаций, при этом политические партии не участвовали в выборах, их заменяли межпартийные и беспартийные объединения (муниципальные выборы на Юге России в 1919–1920 гг., выборы Государственного Земского Совещания в Сибири осенью 1919 г.).

Белое движение проводило репрессивную политику, не носившую, однако, характера «подавления сопротивления классов». Вводилась уголовная ответственность (включая смертную казнь) в рамках существовавшего до октября 1917 г. уголовного законодательства в отношении членов партии большевиков, комиссаров, сотрудников ЧК, а также работников советской власти и военнослужащих Красной армии. В ходе подавления партизанского движения в белом тылу (Енисейская губерния) военными властями практиковались чрезвычайные меры превентивного, «устрашающего» характера, не предусмотренные законодательными нормами (взятие заложников из числа жителей деревень, поддерживавших повстанцев, расстрелы «каждого десятого», конфискация имущества партизан).

Во внешней политике провозглашалась «верность союзническим обязательствам», «всем договорам, заключенным Российской Империей и Временным правительством», «полноправное представительство России во всех международных организациях» (заявления Верховного Правителя России и Русского Политического Совещания в Париже).

Режимы Белого движения под влиянием поражений на фронтах неизбежно «эволюционировали» в сторону «демократизации» в той мере, насколько это считалось допустимым в условиях гражданской войны. Четвертый период в формировании политического курса Белого движения (осень 1919 г. – весна 1920 г.) характеризовался отказом от диктатуры и установлением союза с «общественностью». Это проявилось в реформировании политической власти на Юге России (роспуск Особого Совещания и образование Южнорусского правительства, ответственного перед Верховным Кругом Дона, Кубани и Терека, признание независимости Грузии де-факто). В Сибири Колчак объявил созыв Государственного Земского Совещания, наделенного законодательными полномочиями. На Севере также было созвано Земское Совещание, заявившее о своем руководящем значении. Данный период характеризуется существенной корректировкой политического курса Белого движения, что, таким образом, позволяет выделить его в представленной периодизации.

Тем не менее предотвратить такими мерами военное поражение не удалось. К марту 1920 г. были ликвидированы Северо-Западный и Северный фронты, а Восточный и Южный утратили большую часть контролируемой территории.

Последний период в истории российского Белого движения (весна 1920 г. – осень 1922 г.) отличался деятельностью региональных центров на окраинах бывшей Российской Империи – в Крыму (Правитель Юга России – генерал-лейтенант П.Н. Врангель), Забайкалье (Правитель Восточной окраины – генерал-лейтенант Г. М. Семенов), на Дальнем Востоке (Правитель Приамурского Земского Края – генерал-лейтенант М. К. Дитерихс). Эти политические режимы пытались отойти от принципа «непредрешения». Примером стала деятельность Правительства Юга России во главе с генералом Врангелем и А. В. Кривошеиным в Крыму летом – осенью 1920 г. Начали осуществляться реформы, предусматривавшие передачу крестьянам «захваченной» помещичьей земли в собственность, создание крестьянского земства. Допускалась широкая автономия казачьих областей, Украины и Северного Кавказа. Правительство Восточной окраины России во главе с генералом Семеновым осуществляло курс на сотрудничество с общественностью, проведя выборы в Краевое Народное Совещание. В Приморье в 1921–1922 годах прошли выборы Приамурского Народного Собрания, а затем Приамурского Земского Собора и Правителя Приамурского Края – им стал генерал М. К. Дитерихс. Здесь впервые в Белом движении был провозглашен принцип восстановления монархии, предполагавший передачу власти Верховного Правителя России представителю Дома Романовых. Предпринимались попытки координации действий с повстанческими движениями в Советской России («Антоновщина», «Махновщина», Кронштадтское восстание). Но политические режимы Белого движения уже не могли рассчитывать на общероссийский статус по причине крайней ограниченности территории, контролируемой остатками белых армий. Организованное военно-политическое противостояние советской власти прекратилось в ноябре 1922 г. – марте 1923 г., после занятия частями РККА Владивостока и поражения Якутского похода генерала Пепеляева.

При анализе эволюции политического курса Белого движения представляется необходимым также учитывать специфику военных действий в разные периоды гражданской войны, влияющую на эту эволюцию. Военное искусство в это время существенно отличалось от периода Первой мировой войны. Это было время своеобразного военного творчества, ломавшего стереотипы управления войсками, системы комплектования, военной дисциплины. Наибольших успехов добивался тот военачальник, который командовал по-новому, используя все доступные средства для достижения поставленной задачи. Гражданская война была войной маневренной. В отличие от периода «позиционной войны» 1915–1917 гг., сплошных протяженных линий фронта не было. Города, села, станицы по несколько раз могли переходить из рук в руки. Поэтому решающее значение получали активные, наступательные действия, стремление перехватить инициативу у противника. По оценке полковника Генерального штаба Е. Э. Месснера, подобная особенность расположения фронтов отнюдь не свидетельствовала о некоей «порочности» стратегии и тактики противоборствующих сил. «В гражданской войне, как нам показала практика 1918–1920 гг. и как нас теперь учит разработанная теория, сплошные фронты, смыкание флангов, локтевое соприкосновение – противоестественны и бессмысленны». Действительно, история гражданской войны подтверждала, что контроль над одним, стратегически важным пунктом, железнодорожным узлом, губернским, региональным центром, морским портом давал гораздо больший результат, чем контроль над обширной, но малозаселенной или малоценной в военно-политическом отношении территорией.

Боевые действия во время гражданской войны характеризовались разнообразием стратегии и тактики. В ходе установления советской власти в Петрограде и в Москве использовалась тактика уличных боев. Бои в Москве (27 октября – 3 ноября 1917 г.) между силами Московского военно-революционного Комитета и Комитета общественной безопасности сводились к наступлению отрядов красной гвардии и солдат запасных полков с окраин на центр города, занятый юнкерами и белой гвардией. Для подавления опорных пунктов белых использовалась артиллерия. Аналогичная тактика уличных боев использовалась при установлении советской власти в Киеве, Калуге, Иркутске, Чите, при подавлении Ярославского восстания.

С формированием частей белой и красной армий расширялся масштаб военных операций. В 1918 г. они велись преимущественно вдоль линий железных дорог и сводились к захвату крупных узловых станций и населенных пунктов. Этот период получил название «эшелонная война». Весной 1918 г. произошло выступление частей Чехословацкого корпуса, сформированного из военнопленных. Расположенный в эшелонах по линии Транссибирской железной дороги от Пензы до Владивостока, корпус подчинялся французскому военному командованию и направлялся через Дальний Восток на Западный фронт. В ответ на требования советского командования о разоружении корпус восстал и в течение мая – июня 1918 г. сверг советскую власть в Омске, Томске, Новониколаевске, Красноярске, Владивостоке – фактически на всей прилегающей к Транссибирской магистрали территории Сибири.

Летом – осенью 1918 г., во время 2-го Кубанского похода, взятием Добровольческой армией узловых станций Тихорецкой, Торговой, городов Армавира и Ставрополя фактически завершилось наступление Деникина на Северном Кавказе.

В начальный период гражданской войны в ряде крупных городов России действовали подпольные центры Белого движения, связанные с бывшими структурами военных округов и воинских частей, а также с подпольными организациями монархистов, кадетов и эсеров. Весной 1918 г., накануне выступления Чехословацкого корпуса, в Петропавловске и Омске действовало офицерское подполье под руководством полковника П. П. Иванова-Ринова, в Томске – подполковника А. Н. Пепеляева, в Новониколаевске – полковника А. Н. Гришина-Алмазова. Летом 1918 г. генерал Алексеев утвердил секретное положение о центрах Добровольческой армии, созданных в Киеве, Харькове, Одессе, Таганроге. Они передавали развединформацию, отправляли офицеров через линию фронта, а также должны были выступать против советской власти в момент приближения к городу частей белой армии. Так, при содействии местной офицерской организации был проведен десант под Одессой в августе 1919 г. Подобные организации становились основой для формирования воинских частей белой армии. Например, «Союз фронтовиков» стал базой для формирования рабочих дивизий в гг. Ижевске и Воткинске.

К началу 1919 г. завершается формирование белых армий. 15 советским армиям противостояли 4 армии Восточного фронта, объединенные под Верховным командованием адмирала А. В. Колчака: Сибирская (генерал-лейтенант Р. Гайда), Западная (генерал от артиллерии М. В. Ханжин), Южная (генерал-майор П. А. Белов) и Оренбургская (генерал-лейтенант А. И. Дутов), 3 армии Южного фронта под командованием Главнокомандующего Вооруженными Силами Юга России генерал-лейтенанта А. И. Деникина (ему подчинялись Добровольческая (генерал-лейтенант В. 3. Май-Маевский), Донская (генерал-лейтенант В. И. Сидорин) и Кавказская (генерал-лейтенант П.Н. Врангель) армии). В общем направлении на Петроград действовали войска Главнокомандующего Северо-Западным фронтом генерала от инфантерии Н. Н. Юденича и Главнокомандующего войсками Северной области генерал-лейтенанта Е. К. Миллера.

С весны 1919 г. начались попытки комбинированных ударов белых фронтов. С этого времени боевые действия носили характер полномасштабных операций на широком фронте, с использованием всех родов войск (пехоты, конницы, артиллерии), при активном содействии бронепоездов, танков и авиации. В марте – мае 1919 г. началось наступление Восточного фронта, наносившего удар по расходящимся направлениям: на Вятку – Котлас, на соединение с Северным фронтом, и на Волгу – на соединение с армиями генерала Деникина. Однако войска советского Восточного фронта к началу июня остановили наступление белых армий, нанеся встречные контрудары на Южном Урале и в Прикамье.

Летом 1919 г. началось наступление ВСЮР на Харьков, Екатеринослав и Царицын. После занятия последнего армией генерала Врангеля 3 июля Деникин подписал директиву о «походе на Москву». В течение июля – октября войска ВСЮР заняли большую часть Украины и губерний Черноземного центра России, выйдя на линию Киев – Брянск – Орел – Воронеж – Царицын. Почти одновременно с наступлением ВСЮР на Москву шло наступление Северо-Западной армии генерала Юденича на Петроград.

Для Советской России время осени 1919 г. стало критическим. Были проведены тотальные мобилизации коммунистов и комсомольцев, выдвинуты лозунги «Все – на защиту Петрограда» и «Все – на оборону Москвы». Благодаря обладанию основными железнодорожными магистралями, сходящимися к центру России, РВСР имел возможность быстро перебрасывать войска с одного фронта на другой. Так, в разгар боев на московском направлении из Сибири и с Западного фронта на Южный фронт и под Петроград было переброшено несколько дивизий. В то же время белым армиям так и не удалось добиться соединения своих разделенных фронтов (за исключением контактов на уровне отдельных отрядов между Северным и Восточным фронтами в мае 1919 г., а также между фронтом ВСЮР и Уральской казачьей армией в августе 1919 г.). Красная армия нанесла контрудары по флангам наступавшего на Москву 1-го корпуса Добровольческой армии под командованием генерал-лейтенанта А. П. Кутепова. После упорных боев в течение октября – ноября 1919 г. фронт ВСЮР был сломлен, и началось общее отступление белых от Москвы. В середине ноября, не дойдя 25 км до Петрограда, были остановлены и разбиты части Северо-Западной армии Юденича.

Военные действия 1919 г. сочетались с широким применением маневров для прорыва фронта и проведения рейдов в тылу противника. В белых армиях в этих целях использовалась казачья конница. Специально сформированный 4-й Донской корпус под командованием генерал-лейтенанта К. К. Мамантова в августе-сентябре совершил глубокий рейд от Тамбова до границ Рязанской губернии и Воронежа. Сибирский казачий корпус под командованием генерал-майора П. П. Иванова-Ринова в начале сентября прорвал красный фронт под Петропавловском. В январе – марте 1920 г. развернулись ожесточенные сражения на Кубани. Во время операций на р. Маныч и под ст. Егорлыкской прошли последние крупнейшие в мировой истории конные сражения. В них участвовало до 50 тысяч всадников с обеих сторон. Их итогом стали поражение ВСЮР и эвакуация остатков войск в Крым на кораблях Черноморского флота. В Крыму в апреле 1920 г. белые войска были переформированы в Русскую армию, командование над которой принял генерал Врангель.

Боевые действия в 1920–1922 гг. проводились на сравнительно небольших территориях (Таврия, Забайкалье, Приморье), меньшими по численности войсками и имели характер позиционной войны. При обороне использовались укрепления (рубежи белых на Перекопе и Чонгаре в Крыму в 1920 г., построенные японцами и переданные белым Волочаевский и Спасский укрепрайоны в Приморье в 1921–1922 гг.). Для их прорыва и подавления применялась длительная артиллерийская подготовка и даже огнеметы и танки.

На полях сражений гражданской войны успешно применялись новые виды военной техники, некоторые из них появились в России впервые. Так, например, в частях ВСЮР, Северной и Северо-Западной армий использовались английские и французские танки. Обязательным условием поддержки пехоты, как в уличных боях, так и во время фронтовых операций, считалось наличие бронеавтомобилей.

Необходимость сильной огневой поддержки во время конных атак вызвала появление такого оригинального средства боя, как конные тачанки – легкие повозки-двуколки с укрепленным на них пулеметом. Тачанки были впервые применены в повстанческой армии Н. И. Махно, а позднее стали использоваться в кавалерийских соединениях Белой и Красной армий.

С сухопутными силами взаимодействовали авиаотряды. Примером совместной операции может служить разгром в Таврии конного корпуса Д.П. Жлобы авиацией и пехотой Русской армии в июне 1920 г. Авиация использовалась также для бомбардировки укрепленных позиций и разведки. В период «эшелонной войны» и позднее вместе с пехотой и конницей с обеих сторон действовали бронепоезда, количество которых доходило до нескольких десятков на армию. Из них создавались специальные отряды.

Военные операции планировались и проводились нередко в зависимости от тех или иных политических обстоятельств. В частности, наступление Восточного фронта адмирала Колчака весной 1919 г. было предпринято в расчете на скорое в случае успеха дипломатическое признание его как Верховного Правителя России со стороны стран Антанты. А наступление Северо-Западной армии генерала Юденича на Петроград было вызвано не только расчетом на скорое занятие «колыбели революции», но и реальными опасениями заключения мирного договора между Советской Россией и Эстонией – в этом случае армия Юденича лишалась своей базы. Наступление Русской армии генерала Врангеля в Таврии летом 1920 г. должно было оттянуть на себя часть сил со стороны советско-польского фронта.

В условиях гражданской войны и разрушения государственного мобилизационного аппарата изменились принципы комплектования армий. Лишь Сибирская армия Восточного фронта комплектовалась в 1918 г. по мобилизации. Большинство же частей ВСЮР, а также Северной и Северо-Западной армий пополнялись за счет добровольцев и сдавшихся военнопленных. Наиболее надежными в боевом отношении были добровольцы. Использование мобилизованных и военнопленных стало преобладающим на заключительном этапе гражданской войны, в частности в рядах Русской армии генерала Врангеля.

Белые армии отличала малочисленность и, как правило, несоответствие реального состава воинских подразделений их численности по штату (например, дивизии – численностью в 1000–1500 штыков, полки – по 300 штыков, некомплект доходил до 35–40 %). В командовании белых армий возросла роль молодых офицеров. Отсутствие орденской системы в ВСЮР и системы назначения очередных званий приводило к тому, что за 1,5–2 года офицеры проходили «карьеру» от поручиков до генералов.

Многие исследования исходят из оценки Белого движения как несостоятельной, исторически обреченной альтернативы установлению советской власти. Следует помнить, что вместе с лозунгом о «ликвидации большевизма» другим основным лозунгом движения был «За Великую, Единую, Неделимую Россию» – в самом широком (не только в национально-территориальном) значении. «Величие» следовало понимать в плане возрождения международного, геополитического статуса России. «Единство» – как социально-политическое, культурно-экономическое, и, что ни в коей мере нельзя приуменьшать, духовное единение народов Великой России. И, разумеется, «Неделимая» Россия должна рассматриваться в национально-территориальном значении.

Несмотря на трудности сообщения между белым Югом, Севером и Сибирью, процессы политического характера в этих регионах происходили согласованно, ибо эти регионы были частями единого российского государственного пространства, социума, раскалываемого событиями «русской смуты», и это единство здесь сохранялось даже вопреки их кратковременной территориальной разобщенности.

Изучение проявлений согласованности в действиях различных фронтов и регионов Белого движения, выявление общих и частных особенностей их формирования и эволюции – одна из задач современной историографии гражданской войны. В советской исторической науке толкование этих действий сводилось к схеме «трех походов Антанты». В настоящее время данная схема не используется, что тем не менее не свидетельствует о ее полной неправомерности. В частности, взаимодействие военных усилий белых армий отнюдь не происходило по прямым указаниям стран Антанты, а исходило из собственных, внутренних стратегических планов, учитывавших, конечно, и внешнеполитические факторы – продолжение и окончание Первой мировой войны, интересы иностранных государств в отношении российских территорий и природных ресурсов, влияние на власть и т. д.

В Белом движении, как выше отмечено, военные действия были взаимосвязаны с политическими. Наиболее значимое проявление этой связи выразилось в стремлении к созданию общей структуры управления в масштабе всей России. Выступая непримиримым противником партийно-советской модели как незаконной формы власти, Белое движение стремилось реализовать свою особую политическую концепцию своеобразной «интегральной контрреволюции», то есть программу, призванную обеспечить политико-правовую преемственность России «постбольшевистской» от России «дооктябрьской» 1917 г.

Незавершенность многих политических процессов, обусловленное многими факторами разнообразие в поисках путей государственного устройства и развития России, имевшие место в обстановке гражданской войны, не дают тем не менее основания утверждать об отсутствии общей программы Белого движения. Она проявляется в его различных проектах политических моделей – предполагавшихся и не осуществленных – даже в большей степени, чем в реально сложившихся его политических структурах.

Данная монография построена с учетом хронологического, территориального и проблемно-тематического признаков. В каждой главе, отражающей определенный период истории Белого движения в России, рассматриваются особенности его проявления в различных регионах, специфика деятельности политических партий и общественно-политических организаций.

Основным источником исследования стали материалы из 95 фондов Государственного архива Российской Федерации (ГА РФ), в частности – по белой Сибири: фонд 131 (Административный Совет Временного Сибирского правительства), фонд 176 (Совет министров Российского правительства), фонд 200 (Министерство иностранных дел Российского правительства), фонд 4707 (Подготовительная по выборам в Национальное Учредительное Собрание комиссия). По белому Югу России: фонд 439 (Особое Совещание при Главнокомандующем Вооруженными Силами Юга России), фонд 446 (Политическая Канцелярия Особого Совещания), фонд 440 (Отдел пропаганды Особого Совещания), фонд 3435 (Управление юстиции Особого Совещания), фонд 5354 (Управление внутренних дел Особого Совещания), фонд 115 (Южнорусская конференция), фонд 539 (Всероссийский Национальный Центр). По белому Северу и Северо-Западу России: фонд 16 (Канцелярия Временного правительства Северной области), фонд 17 (отдел иностранных дел Временного правительства Северной области), фонд 18 (отдел юстиции Временного правительства Северной области), фонд 5867 (Общество северян), фонд 6385 (Совет министров правительства Северо-Западной области), фонд 6387 (Гражданское управление в Петроградской губернии). По Дальнему Востоку: фонд 8404 (Управление внутренних дел Восточной окраины России), фонд 5194 (Приамурский Земский Собор), фонд 944 (Управление внутренними делами Приамурского Земского Края).

В монографии использовались также материалы, отражавшие деятельность структур, представлявших интересы Белого движения в Зарубежье: фонд 454 (Русское Политическое Совещание в Париже), фонд 8262 (Русский общественный комитет в Варшаве), фонд 6852 (Всероссийский Союз торговли и промышленности (Протосоюз)), фонд 6207, фонд 6851 (Российское посольство в Париже), фонд 4648 (Российское посольство в Лондоне), фонд 4649 (Русско-британское братство), фонд 6094 (Российское посольство в Швеции).

Использовалась относящаяся к теме монографии информация, содержащаяся в личных фондах, поступивших в ГА РФ из фондов Русского Заграничного исторического архива в Праге, в частности: 5913 (фонд Н. И. Астрова), 5827 (фонд генерал-лейтенанта А. И. Деникина), 6028 (фонд Г. Е. Львова), 5856 (фонд П. Н. Милюкова), 5831 (фонд Б. В. Савинкова), 196 (фонд С.Н. Третьякова), 5805 (фонд Н.В. Чайковского), 6611 (фонд В. Н. Челищева), 5936 (фонд генерала от инфантерии Д. Г. Щербачева), 6344 (фонд В. А. Харламова), а также фонды 193 (П.В. Вологодского) и 195 (В.Н. Пепеляева), выделенные еще в 1920-е гг.

Из документов, отражающих деятельность Правительства Юга России в 1920 г., находящихся в Гуверовском институте войны, революции и мира, в монографии использованы фонды 6217 (отдельные документальные материалы Правительства Юга России), 355 (управление земледелия и землеустройства), 356 (управление торговли и промышленности).

Значительный массив информации содержат т. н. «Коллекции» отдельных документов, воспоминаний по истории Белого движения. Это фонды 5881 (коллекция отдельных документов эмигрантов), 9431 (коллекция документов по истории гражданской войны), 9427 (коллекция материалов учреждений, организаций и воинских частей белых правительств). При анализе периода 1917 г. в монографии использовались также материалы фонда 474 (Юридическое Совещание Временного правительства).

Документы Российского государственного военного архива (РГВА) представлены в монографии фондами 40238 (Военные центры Добровольческой армии), 39456 (Войсковой штаб Всевеликого Войска Донского), 40147 (штаб войсковой группы генерал-майора П.М. Бермондта-Авалова), 40189 (штаб Приамурской Земской Рати), 40298 (штаб Северо-Западной армии). Немаловажно использование документов, содержащихся в фонде 40213 (коллекция приказов, приказаний и объявлений войсковых частей, соединений и учреждений белой армии). Но нужно иметь в виду, что фонды РГВА отражают в первую очередь специфику организации, структуру белых армий, а проблемы формирования и эволюции политического курса в них представлены весьма фрагментарно.

Архив Библиотеки-фонда «Русское Зарубежье» (в настоящее время Дом Русского Зарубежья имени А. И. Солженицына) содержит весьма ценную информацию в фонде 7 (первое наименование личного фонда историка Н.В. Рутыча (Рутченко)), где хранятся коллекции документов Всероссийского Национального Центра и коллекция документов по истории Северо-Западного фронта. Здесь содержатся использованные в монографии как законопроекты по различным аспектам внутренней и внешней политики Белого движения, так и обширная переписка участников Центра с руководителями белых режимов, различными политиками и военными за период 1918–1920 гг.

Из фондов Российской Государственной библиотеки, Библиотеки-фонда «Русское Зарубежье», научной библиотеки федеральных архивов и Государственной публичной исторической библиотеки использовались прежде всего материалы периодической печати антибольшевистских и белых правительств, а также свидетельства многочисленных опубликованных в СССР и в Русском Зарубежье источников и литературы. Использованы материалы в общей сложности 82 периодических изданий, выходивших за период 1917–1922 гг., из которых необходимо отметить официальные и официозные газеты и журналы, сборники законодательных актов, издания общественно-политических организаций, поддерживавших Белое движение («Вестник Временного правительства», «Сибирский вестник», «Правительственный вестник», «Приазовский Край», «Великая Россия», «Юг России», «Русский Север», «Вестник Временного Правительства Северной области», «Волжская Речь», «Сибирская Речь», «Отечественные ведомости», «Русская армия» и др.), а также региональную прессу («Киевлянин», «Мурманский вестник», «Харьковские губернские ведомости», «Ставропольские ведомости», «Русский восток», «Голос Приморья» и др.).

Использованы материалы 78 опубликованных в России и в Зарубежье авторских воспоминаний участников Белого движения, политиков, военных. Среди них, безусловно, следует выделить «Очерки русской смуты» генерала Деникина, «Записки» генерала Врангеля, воспоминания, записки, дневники, очерки П. В. Вологодского, Г. К. Гинса, В. Маргулиеса, К. Н. Соколова, И. И. Сукина, генерала А. С. Лукомского, С.П. Руднева, Л. А. Кроля, Н.И. Астрова, В. А. Мякотинаидр.

При оценке Источниковой базы требовалось учитывать ее раздробленность и неравномерное распределение в фондах, относящихся к военно-политическим структурам различных регионов Белого движения. Достаточно обширная источниковая база по белой Сибири и белому Югу России в период 1919 г. – начала 1920 г., например, соседствует с ограниченным количеством источников по истории белого Северо-Запада в 1918–1919 гг., белой Таврии в 1920 г., белого Забайкалья в 1919–1920 гг. При оценке Источниковой базы следует учитывать также то, что многие документы (особенно официального характера) повторяются в различных фондах в многочисленных копиях.

Документальная база монографии построена на основе фондов, отражающих военно-политическую деятельность преимущественно центральных структур белых правительств и их политику в отношении местной власти и органов самоуправления. Рассмотрение повседневной, весьма разнообразной деятельности самой местной власти и местного самоуправления не входит в цели и задачи данной монографии. Для полноценного исследования их «текущей» работы требуется использование обширной Источниковой базы региональных архивов (в том числе и находящихся в странах Ближнего Зарубежья).

В монографии анализируются проблемы государственного устройства, лежащие в основе политического курса Белого движения, поэтому вопросы аграрной, продовольственной, финансовой политики затрагиваются лишь в той мере, насколько это связано с решением задач прежде всего формирования систем власти. Разработка и осуществление социально-экономического курса белыми правительствами и ранее освещались в целом ряде научных публикаций, и в дальнейшем должны являться предметом отдельных, специальных исследований.

Переходя к оценке степени изученности темы, следует обозначить специфику понимания термина «Белое движение», дать историографический обзор по данной проблеме. Современная отечественная историография Белого движения в гражданской войне достаточно обширна. Ушел в прошлое период «первоначального накопления» фактического материала, приходящийся на начало 1990-х гг. Вышли из печати «Очерки русской смуты» генерала Деникина, выдержали несколько переизданий «Записки» генерала Врангеля. Из последних фундаментальных изданий заслуживает внимания «Трагедия адмирала Колчака» С. П. Мельгунова и сборники документов в серии «Россия. XX век» («Дело генерала Корнилова» и «Процесс над колчаковскими министрами»). Увидели свет десятки монографий, учебнометодических пособий, содержащих в своем наименовании словосочетания «Белое движение», «Белое дело», «Белая Гвардия». Защищены многие докторские и кандидатские диссертации (1).

Между тем в историографии до сих пор нет четкого определения терминов «Белое движение», «Белое дело». Очевидно, что разрешение этой задачи представляется настоятельно необходимым. И следует согласиться с А. И. Ушаковым, специально исследовавшим данную проблему и отмечавшим, что, к сожалению, «… в отечественной исторической науке первых постперестроечных лет наблюдалась своего рода фобия в отношении любых методологических конструкций. Обязательный раздел автореферата любой диссертации, содержащий сведения о методологических основах исследования, как правило, сводится к стандартному набору ничего не значащих фраз о «принципах историзма», «научной объективности» и т. д. Здесь, видимо, имеет место элементарное незнание современных теорий исторического развития, рожденное долголетним безраздельным господством «единственно верного» учения…» (2).

Действительно, длительное господство «марксистско-ленинской методологии», общепринятого «классового подхода» привело к отказу от серьезных методологических построений вообще. Одним из критериев ценности в изучении Белого движения (как, впрочем, и других явлений в отечественной истории XX века) стало обязательное «введение в научный оборот» новых исторических источников. А поиск фактов нередко заменял собой их осмысление. В настоящее время важно разработать определенный подход к комплексному и неидеологизированному анализу имеющихся фактических материалов.

Сразу же оговоримся, что полнота определения термина «Белое движение» может оказаться достаточно условной. Хотелось бы выделить некоторые критерии его оценки, специфические черты его формирования и эволюции. Что отличало его от других движений, армий, организаций, ставивших своей задачей борьбу с советской властью и партией большевиков? Как оно определялось его участниками и современниками?

Одним из наиболее распространенных в зарубежной и современной исторической публицистике стало определение, данное А. И. Деникиным и И. А. Ильиным. Главнокомандующий Вооруженными Силами Юга России в юбилейной статье «Лик Белого движения» (15 ноября 1931 г.) отмечал, что в основу «Белой идеи» «легли и претворились в жизнь принципы чистые и высокие: национальное самосознание, глубокий патриотизм и подвиг…». Подчеркивал важность патриотической идеи И. А. Ильин: «… Белые никогда не защищали и не будут защищать ни сословного, ни классового, ни партийного дела: их дело – дело России – родины, дело русского государства» (3).

Более общим термином – «российская контрреволюция» – обозначал противников большевизма известный военный историк Русского Зарубежья генерал-лейтенант Н.Н. Головин. По его мнению, революция, проходя как бы три стадии своего развития, должна быть «введена в русло» контрреволюции, которая ограничит «разрушительный» потенциал революции, преобразуя его в потенциал «творческий», созидательный (4). В этой характеристике «Белое движение» практически сливалось с «контрреволюционным».

Не вполне удачное обоснование соотношения терминов «контрреволюция» и «Белое движение» давалось в работе бывшего командующего Донской армией генерал-лейтенанта С. В. Денисова «Белая Россия». Эта книга, переизданная 50-тысячным тиражом в СССР, может служить примером попытки разобрать политическое, конъюнктурное содержание данных терминов. Задавшись целью опровергнуть актуальную в 1937 г. оценку Белого движения в советской историографии, Денисов пытался разъединить «контрреволюционное» и «реакционное» (то есть негативное) содержание Белого движения. Стремясь доказать порочность политики Временного правительства и сменивших его большевиков, он, по существу, доказывал революционный характер Белого движения. В результате революционером становился Николай II, санкционировавший Февральскую революцию своим отречением от Престола, и «послушные велению своего последнего Императора» «старые Русская Армия и Флот», а контрреволюционерами оказывались большевики.

Начальник штаба Ставки Колчака генерал-лейтенант М. А. Иностранцев выделял в качестве терминологического критерия политику «непредрешения», проводимую белыми правительствами: «… В истории – эпитет «белый»… со времен английской революции, а затем и Вандеи, определенно связывался с идеями и целями полного восстановления старого порядка, т. е. с целями реставрации и полного уничтожения всех результатов революции. На самом деле ни один из фронтов, действовавших против большевиков, в том числе и Сибирский, не преследовал этих целей. Цель была у всех одна – разбить большевиков и вернуться к правопорядку, предоставив затем народу избрать ту или иную форму государственного строя…» (5).

Одним из наиболее ранних и развернутых считается определение, данное П.Н. Милюковым. Он правомерно разделил термины «антибольшевистский» и «белый» и отметил спорность сложившихся в Советской России и в Зарубежье мнений, согласно которым Белое движение рассматривается либо как движение всех, «кто против большевиков», либо как движение, направленное на «реставрацию старого абсолютистского режима и старого дворянского землевладельческого класса». Но, по мнению бывшего лидера кадетской партии, «только часть этого (антибольшевистского. – В.Ц.) движения может быть названа «белой» и только часть «белого движения» – контрреволюционна и реставрационна». «Белый» и «реставрационный» характер этого движения развивался постепенно, и только с течением времени тактика вооруженной борьбы с большевиками сосредоточилась исключительно в «белых» армиях, с откровенно реакционными тенденциями. Соответственно менялось, постепенно сужаясь, и понятие «белого движения». Милюков акцентировал внимание на таких его чертах, как «всероссийская ориентация», чуждая «автономии» государственных новообразований на территории бывшей Российской Империи, узость «классового характера» белой армии, выражавшей «чувства и мысли землевладельческой и дворянской России», реакционное, реставраторское направление аграрно-крестьянской политики. В заключительных главах своего труда «Россия на переломе» он практически полностью отождествляет идеологию и политическую практику Белого движения с монархической реставрацией и, следовательно, реакцией.

Милюков отмечал хронологическую специфику эволюции Белого дела, считая, что в августе 1917 года, в ходе Московского Государственного Совещания, сложился «единый антибольшевистский фронт», а в 1920 году в белом Крыму существовал лишь союз «офицерства и бюрократии», ведущих «бесперспективную» вооруженную борьбу с советской властью.

Окончательное формирование Белого движения во всероссийском масштабе (как части «антибольшевистского») произошло после «переворота» 18 ноября 1918 г. и признания адмирала А. В. Колчака Верховным Правителем России. А вершиной реакционности и социальной ограниченности Белого движения стало правление генерала М. К. Дитерихса в Приморье и барона Р. Ф. Унгерна фон Штернберга в Монголии (6).

Выступивший с критикой труда Милюкова не менее известный историк Русского Зарубежья С. П. Мельгунов отметил «неудачность» термина «Белое движение» (по причине его близости с движением антибольшевистским) и показал политическую пристрастность Милюкова в его отражении истории гражданской войны (Мельгунов С.П. Гражданская война в освещении П.Н. Милюкова (По поводу «Россия на переломе»), Париж, 1929.).

Представители социалистического лагеря, как правило, также отождествляли Белое движение с «реакцией», «военщиной», впервые проявившейся во время «Корниловского мятежа» и постоянно тормозившей «развитие демократии». В этом отношении характерны оценки Н.Д. Авксентьева, А. А. Аргунова,

В. Л. Горна. Характерно название книги Аргунова, посвященной драматической истории Уфимского Государственного Совещания и Уфимской Директории: «Между двумя большевизмами». Если до «колчаковского переворота» социалистические круги принципиально поддерживали противодействие большевикам и считали необходимым воздействовать на Белое дело в целях его «демократизации», то после 18 ноября 1918 г. IX съезд партии эсеров 20 июля 1919 г. принял резолюцию о «прекращении вооруженной борьбы» с советской властью «перед лицом грозной опасности, грозящей всем завоеваниям революции… от рук Колчака, Деникина, Юденича и других представителей внутренней и внешней реакции…».

В то же время председатель свергнутой Директории Н.Д. Авксентьев допускал возможность «демократизации» белых режимов и при диктатуре Колчака. Эсер М. В. Вишняк утверждал, что белые или «исходили из интересов лишь определенного класса, национальности или партии», или, будучи заложниками «чистой идеи», выдвигали абсолютно «ирреальные» лозунги (7). Другой представитель эсеровской партии, А. Фальчиков, правомерно отмечал объединение в рядах Белого движения военного и «государственно-мыслящего» элементов, выделяя при этом роль кадетской партии (8).

В марксистско-ленинской (официальной в 1920–1980 гг.) историографии не делалось принципиальной разницы между Белым, антибольшевистским и контрреволюционным движением. Энциклопедия «Гражданская война и военная интервенция в СССР» определяла, что, «несмотря на свою аморфность», «белое дело» представляло собой «национализм, великодержавный шовинизм, прикрытый демагогической претензией на надклассовость, надпартийность и патриотизм», а также «стремление к реставрации монархии» при «почти полной зависимости от иностранного империализма».

В определение термина «белая гвардия» добавлялась «колористическая» составляющая: «традиционная символика белого цвета как цвета сторонников «законного правопорядка» – в противопоставлении красному цвету – цвету восставшего народа и революции» (9). «Широта» этого критерия делала возможным появление таких совершенно бессмысленных терминов-сочетаний, как «белоэстонцы», «белофинны», «белополяки», «белокитайцы» (почему не «белофранцузы», например). Характерная деталь – согласно принятым «грамматическим» установкам, словосочетания «белая гвардия», «белая армия» должны были быть написаны со строчной, а «Красная армия», «Красная гвардия» – с заглавной буквы.

В российских энциклопедических словарях, увидевших свет в 1990-е гг., Белое движение определялось с акцентом на военную составляющую как «вооруженное сопротивление» советской власти, партии большевиков. В историографии и исторической публицистике начала 1990-х стал использоваться термин «антибольшевистское движение». Однако авторы не спешили давать четкие определения каждому из этих терминов и различать один от другого. В результате даже в фундаментальном справочнике петербургского историка В. В. Клавинга в толковании термина «Белая гвардия» объединялись под одной обложкой Махно, Савинков и Деникин (здесь был бы правомерен критерий «антибольшевизма»). В последнем энциклопедическом издании «Революция и гражданская война в России» дается политико-правовое определение Белого движения, где оно, по сути, отождествляется с антибольшевистским движением и даже с военными союзными силами Антанты: «Совокупность государственных образований, вооруженных сил, политических институтов и общественных организаций, боровшихся против власти большевиков в России военными, экономическими, политическими и идеологическими средствами в целях ее ликвидации в масштабах всей страны». «Сущность и смысл Белого движения состояли в попытках на части территории бывшей Российской Империи воссоздать государственность, существовавшую до Февральской революции (т. е. монархию в ее неизменном виде. – В.Ц.) 1917 г., прежде всего ее военный аппарат, традиционные социальные отношения и рыночную экономику, опираясь на которые (т. е. военный фактор следует считать вторичным по отношению к «обустройству тыла». – В.Ц.) можно было бы развернуть вооруженные силы, достаточные для свержения большевиков» (10).

Несмотря на трудности становления российской методологии истории, введение в научный оборот огромного числа ранее неизвестных источников стимулировало исследование данного термина. В монографии историка из Нижнего Новгорода С. В. Устинкина давалось следующее определение Белого движения: «В широком смысле слова – это все участники антибольшевистского движения… В узком смысле, белогвардейцы – это добровольцы, из идейных, национально-патриотических соображений вступившие в белые армии до начала массовых мобилизаций в них…» Автор отмечает: «… Белое движение представляло из себя русское, государственно-патриотическое движение, буржуазное по своей социальной природе, которое в плане политическом эволюционировало от коалиции правых социалистов с кадетами к право-монархизму, в идеологии – от социального реформаторства с элементами государственно-патриотического милитаризма, через либерализм – к консерватизму. В этике Белое движение представляло из себя конгломерат установок нравственного кодекса офицерской чести, православных нравственных норм, этических установок либерализма и консерватизма» (11).

Ярославский историк В. П. Федюк, один из первых вернувший в отечественную историографию термин «антибольшевистский», писал, что «антибольшевистский лагерь отличался крайней пестротой, но наиболее серьезной силой в его составе было Белое движение». В названии своей монографии «Белые. Антибольшевистское движение на Юге России 1917–1918 гг.» оба эти термина он объединял (12).

Интересный аспект классификации Белого движения был предложен В. Д. Зиминой. Здесь критерием стала социокультурная составляющая. Методологическую основу своего исследования она определяет как «актуализировавшуюся на фоне происходящей смены парадигмы мышления теорию модернизации, обосновывавшую догоняющий тип развития российской государственности с обязательной определяющей ролью самого государства…». Это «дает возможность рассматривать историю Белого движения как реализацию одного из вариантов догоняющей модернизации» (13).

Духовный, патриотический смысл Белого движения выделяется в основе характеристики, предложенной известными московскими историками С. В. Волковым и А. Б. Зубовым. «Отношение к Белому движению – это отношение к истинному патриотизму», «белые были прежде всего патриотами и боролись за Великую, Единую и Неделимую Россию», они – «защитники Российской государственности» (14).

Интересные подходы есть в современной исторической публицистике. Отмечая социально-политическую составляющую Белого движения, В. В. Кожинов, С. Г. Кара-Мурза подчеркивали его «либеральный характер», определяя как «оторванное от большинства населения», чуждое ему «продолжение Февраля 1917 года». Б. С. Пушкарев, напротив, выделял общероссийский характер Белого движения, собравшего в свои ряды («подобно белому цвету, включающему в себя весь цветовой спектр») представителей самых разных политических течений – от монархистов до социалистов (15).

Показательно определение Белого движения, данное в проекте закона «О реабилитации участников Белого движения», дважды предлагавшегося на утверждение Государственной думы Российской Федерации фракцией Либерально-демократической партии 2 апреля 2004 г. и 14 июня 2006 г. В нем выделяются следующие определения: «Белогвардейские организации – эмигрантские общественные объединения, ставившие своей целью борьбу с большевистской властью и добивавшиеся восстановления власти, существовавшей до 25 октября (7 ноября) 1917 года»; «Лица, принимавшие участие в Белом Движении, – лица, служившие в Белой Армии или в любых гражданских учреждениях, в том числе руководившие военной и гражданской администрациями, находившимися на территории, контролируемой Белой Армией в период с 25 октября (7 ноября) 1917 года по 1 июля 1923 года; лица, эмигрировавшие из России, боровшиеся с большевистской властью – лица, покинувшие территорию России в период с 25 октября (7 ноября) 1917 года по 31 декабря 1927 года и участвовавшие в белогвардейских организациях, в том числе – возвратившиеся из эмиграции добровольно или в принудительном порядке»; «Лица, подвергшиеся репрессиям – дети, находившиеся вместе с репрессированными родителями или лицами, их заменявшими, в местах лишения свободы, в ссылке, высылке, на спецпоселении, и дети, оставшиеся в несовершеннолетнем возрасте без попечения репрессированных родителей или одного из них; лица, пострадавшие от политических репрессий – дети, супруга (супруг), родители лиц, расстрелянных или умерших в местах лишения свободы и реабилитированных посмертно». В то же время авторы проекта делают оговорку, согласно которой «не подлежат реабилитации лица, если их деятельность была направлена на территориальное расчленение России, в том числе по национальному признаку» (16).

Тем не менее необходимо более четко разделять определения «контрреволюционный», «антибольшевистский» и «белый». В монографии А. И. Ушакова дается наиболее точная, сущностная характеристика понятия «антибольшевистское движение». Это – «совокупность социально-политических сил, по разным причинам и с разных позиций выступавших против большевистской диктатуры, в число которых включается собственно Белое движение; региональные проти-вобольшевистские режимы, сложившиеся на территории Российской Империи в 1918–1919 годах, такие как режим П. Скоропадского на Украине, Временное Сибирское правительство, Комитет членов Учредительного Собрания, Уфимская директория и др.; казачьи государственные структуры и образования: Донской Войсковой Круг, Кубанская Рада и др.; противобольшевистские образования и организации на территории, подконтрольной Советам (Правый Центр, Национальный Центр, Союз Возрождения и др.)…».

Что же касается «Белого движения», то Ушаков использует в качестве синонима термин «генеральская контрреволюция» (противоположный «демократической контрреволюции»), давая следующее определение: «… можно понимать под Белым движением… действия тех общественно-политических и военных формирований (включая их государственные формы), которые представляли, прежде всего, бывшие военные и государственно-политические структуры царской России и которые в своих программах, идеологиях, а также на уровне типичного сознания участника этого движения идентифицировали себя в качестве легитимных преемников русской государственности соответственно, выступая за ее восстановление в основном в границах Российской империи на момент ее крушения в 1917 году и в форме единой общенациональной власти…» (17).

Автором монографии предложено исходить из следующего критерия: «По мере усиления борьбы большевиков за удержание власти и по мере эскалации гражданской войны в России возникло и развивалось организованное военно-политическое сопротивление советской власти, исторически определяемое как «Белое движение». Белое движение поэтому следует рассматривать в качестве государственных структур, формировавшихся в едином всероссийском пространстве (за исключением лишь некоторых окраинных государственных новообразований), временно расчлененном фронтами гражданской войны. Белое движение включало в себя совокупность органов власти – правительства, парламенты, местные органы самоуправления, отличавшихся той или иной степенью легальности и легитимности. В его программе предусматривалось решение целого ряда экономических, национальных и других проблем, поставленных как текущей борьбой с «большевизмом», так и определяющих будущее страны… Белые правительства отличало признание единой общероссийской власти в лице Верховного Правителя России адмирала А. В. Колчака и сходство основных положений политических программ». Отделение Белого движения от антибольшевистского, признание его специфики было отмечено автором в статье «Белое движение» в Большой Российской энциклопедии: «одно из организованных военно-политических движений, сформировавшихся в ходе Гражданской войны 1917—22 гг. в России с целью борьбы с советской властью. Существовало наряду с Демократической контрреволюцией, националистическими сепаратистскими движениями на Украине, Кавказе и басмачеством в Средней Азии. Включало разнородные в политическом отношении силы (от умеренных социалистов до монархистов), единые в неприятии идеологии и политики большевиков» (18).

Возможно, что и это определение еще недостаточно полно и нуждается в дальнейшей разработке и уточнении (на это указывалось А. И. Ушаковым и В. Д. Зиминой). Как ни парадоксально, но во время гражданской войны термины «Белое дело», «Белое движение» почти не употреблялись (!) на территориях, контролируемых правительствами и вооруженными силами тех, кого позднее станут называть «белыми». Авторитетный московский историкА. Б. Езеев отмечал, что хотя словосочетание «Белая Гвардия» действительно появилось 27 октября 1917 года («так называли себя студенческие боевые дружины в Москве»), «с этого времени выражения «белая гвардия», «белогвардейцы» эпизодически появлялись только в советской печати», а «к осени 1918 года в советской печати утверждается противопоставление «красные – белые» как обозначение двух лагерей в гражданской войне». Имеются сведения о «белой гвардии» как «самоназвании» контрреволюционных формирований еще во время революции 1905–1907 гг., однако его употребление в широком смысле началось позднее (19).

С легкого пера публицистов, использовавших модные в то революционное время «аналогии» с западноевропейскими событиями конца XVIII века, это сочетание должно было подчеркнуть монархический характер противников советской власти, которые якобы намеревались (подобно легитимистам, роялистам периода английской и французской революций) восстановить монархию, вернуть страну в «дофевральский период». Но для самих «белых» гораздо важнее споров о форме государственного устройства была проблема собственной легитимации, отношения к ним со стороны российского общества, «сознательного понимания» политических программ Белого движения. Примечательно, что многие исследователи гражданской войны, опираясь на вполне правомерный тезис о «безвластии», «хаосе», порожденных «русской смутой» начала XX века, недостаточно обращали внимание на этот «юридический» статус самоопределения Белого движения.

Важнейший момент – представители «Белого движения» определяли себя носителями легитимной «национальной власти», используя термины «русский» (Русская армия), «российский», «всероссийский»: адмирал А. В. Колчак – Верховный Правитель России, а не Верховный Правитель Белого движения, в Омске заседало не Сибирское, а Российское правительство и т. д. Поэтому так стремились военные и политические деятели белых к признанию их со стороны иностранных государств. Поэтому так тщательно подчеркивали они преемственность своих правительств от периода до «большевистского переворота» и до «разгона Учредительного Собрания». Ведь от признания их «законными носителями государственной власти» (в противовес «узурпаторам-большевикам») зависела, как они считали, степень их поддержки; в этой связи только определения «российский», «русский» применялись ими для выражения своей суверенности. Признание власти Колчака (как Верховного Правителя России) всеми белыми правительствами и правителями гарантировало – пусть и небольшую – военно-политическую стабильность белых фронтов, открывало перспективы для развития межобластного, межправительственного и международного взаимодействия.

Единственным исключением, как справедливо отмечает Езеев, был Северо-Западный фронт генерала от инфантерии Н. Н. Юденича, где сочетания «белая армия», «белый солдат», «белая гвардия» были широко распространены. Но здесь следует учитывать близость данного фронта к Финляндии, где в начале 1918 года шла гражданская война между сторонниками российских большевиков и их противниками. И там словосочетания «красная гвардия», «белая гвардия» использовались как официальные.

В эмиграции же словосочетание «Белое движение» утвердилось довольно быстро, уже с 1921 года. Здесь, в условиях оторванности от России, единый политический фронт сменила масса различных социальных, партийных, политических, религиозных структур. Провозглашение идеологии «Белой борьбы» и возрождения «Белой Гвардии» для многих становилось единственно возможным способом политического самоутверждения в условиях быстро меняющейся жизни Русского Зарубежья.

Таким образом, очевидно, что содержание понятия «Белое движение» должны составлять следующие критерии:

Первое. Белое движение – это организованное военно-политическое сопротивление советской власти и сотрудничавшим с ней политическим структурам (меньшевики, левые эсеры); гражданская война сделала типичной формулу этого обоюдного военно-политического противоборства: красные – белые. Советская власть допускала по отношению к участникам Белого движения не признание их военно-политических структур (в каком бы то ни было виде), а только уничтожение их как «классовых врагов» или применение к «побежденным» амнистии. Непримиримая позиция в отношении советской власти, партии большевиков и их союзников со стороны Белого движения также не позволяла надеяться в то время на мирное завершение гражданской войны посредством принятия некоего «акта национального согласия» или создания коалиционного (компромиссного) органа всероссийской власти.

Организационное оформление Белого движения началось с момента разрыва юридической преемственности российской государственности, после свержения Временного правительства и ликвидации Учредительного Собрания в октябре 1917 г. – январе 1918 г. Идеологическое же, программное зарождение Белого движения началось раньше – с момента подготовки выступления генерала Корнилова. Организация Белого движения во всероссийском масштабе завершилась после установления власти Верховного Правителя России А. В. Колчака и признания его власти ведущими военно-политическими центрами на Севере, Северо-Западе и Юге России. Характер движения проявлялся в личностях руководителей белых фронтов, сочетавших в себе, с разной степенью эффективности, качества военных и политических лидеров (генералы Корнилов, Алексеев, Деникин, Колчак, Врангель, атаманы Дутов, Краснов, Семенов и др.).

Второе. В обстановке военных действий Белое движение исходило из приоритета единоличной власти над коллегиальной и, как правило, военной власти над гражданской (военной диктатуры). Отсутствовало четкое разделение властей (белые правительства сочетали функции законодательной и исполнительной власти), и особое значение получали аппаратные, бюрократические методы управления.

Представительная власть или не играла никакой роли, или сводилась к совещательным функциям.

При этом для решения мобилизационных задач единоличная диктатура постоянно стремилась к максимально возможной легитимности, а сделать это без представительных структур оказывалось сложно; сложность заключалась в том, кто может составить «фундамент представительности». Существовавшие партийные структуры были скованы организационными и идеологическими рамками, а межпартийные коалиции могли распадаться из-за внутренних конфликтов. В этой ситуации использовалось или сословно-профессиональное, национальное представительство, или, что бывало гораздо чаще, представительство в лице надпартийных общественно-политических структур посредством привлечения их (по выбору «диктатора» и его окружения) к работе в органах исполнительной власти (различных правительствах или совещаниях) и в системе местного самоуправления. Высшую представительную и санкционирующую власть должно было осуществлять Национальное Учредительное Собрание, созванное «после победы над большевизмом». Многим участникам Белого движения представлялся вполне закономерным итог эволюции единоличной диктатуры (обусловленной войной) в конституционную, представительную монархию (после окончания войны).

Третье. Белое движение стремилось к легализации во всероссийском масштабе, следуя принципу преемственности как кадровой (военачальники, министры, местная власть), так и особенно юридической, от дофевральской и дооктябрьской 1917 г. России. Однако восстановление прежних правоотношений (например, в рамках земельной собственности) и применение «дореволюционных» нормативных актов (Свод основных Государственных законов, Положение о полевом управлении войск в военное время, специализированное, профессиональное нормотворчество) происходило нередко с их существенной коррекцией.

В книге бывшего управляющего отделом внутренних дел Временного Правительства Северной области В. И. Игнатьева «Некоторые факты и итоги четырех лет гражданской войны» (издана в Москве в 1922 г.) дана характерная оценка деятельности его коллег: «… все правительство было помешано на правовых началах – в противоположность большевистскому произволу мы должны были насаждать правовой строй…». Подобная оценка стремления к максимально возможной юридической обоснованности большинства принимаемых решений применима не только к белому Северу, но и ко всем прочим регионам Белого движения.

В конечном итоге все региональные белые правительства пришли к признанию общероссийской власти Российского правительства и Верховного Правителя России адмирала А. В. Колчака. Именно это позволяло многим политикам и военным говорить о «суверенном характере» белой государственности – выразительнице всероссийских интересов.

Форма, при которой можно было бы достичь максимально допустимого (с точки зрения лидеров Белого движения) сочетания интересов «центра» и «регионов», виделась в создании таких органов власти (коалиционное правительство, некий Высший Совет, Государственное Совещание, представительная конференция и т. д.), в работе которых принимали бы участие представители краевых, областных автономий, казачества. Установление же формы будущего государственного устройства и системы управления в России в целом (федерация, союз автономных областей, конституционная монархия, республика) относилось исключительно

к компетенции Национального Учредительного Собрания нового созыва. Именно эта особенность политической программы Белого движения создавала трудности в отношениях с «государственными» сепаратистскими новообразованиями периода гражданской войны, их признании даже тогда, когда это диктовалось военными соображениями.

Четвертое. Признание общероссийского центра обуславливало стремление к общности политических программ и к координации военных действий. Общность проявлялась в принципиально схожем отношении к решению основных «вопросов» (аграрного, рабочего, национального и др.) российской действительности в условиях «второй смуты». Осуществлять военное взаимодействие было чрезвычайно сложно, хотя и в этом достигались отдельные успехи. Разумеется, полного единства достичь не удавалось, но общие (стратегические) цели политического курса были одинаковы. Так отмечал, например, в передовой статье газеты «Русское дело» от 14 октября 1919 г. (времени наивысших успехов белых армий) один из омских правоведов, член Восточного отдела ЦК кадетской партии Ю.Н. Фармаковский: «В общем и основном и Омск, и Екатеринодар согласны, ибо для них непререкаемы декларации Верховного Правителя».

Пятое – общая для всех белых режимов «державная символика» общероссийского характера. Трехцветный (бело-сине-красный) национальный флаг, двуглавый орел (в различных формах и сочетаниях), официально утвержденный Российским правительством гимн «Коль славен наш Господь в Сионе».

Вышеперечисленные критерии и признаки существенно отличают понятие «Белое движение», адекватное распространенному в середине 1920-х годов понятию «генеральская контрреволюция», от «демократической контрреволюции»: Комитет Членов Учредительного Собрания, Уфимская Директория выступали за коллегиальное, а не за единоличное правление и за безусловную преемственность от Всероссийского Учредительного Собрания 1918 года. Наряду с этим в определение Белого движения вряд ли можно включать понятие «национальной контрреволюции» (Центральная Рада на Украине, правительства в Прибалтике, Финляндии, Польше, на Кавказе, в Крыму, провозглашавшие государственный суверенитет, независимость от России). В то же время казачьи автономные государственные структуры (казачьи правительства, Донской Войсковой Круг, Кубанская Краевая Рада и др.), координировавшие свою политику с другими белыми правительствами, безусловно следует считать частью Белого движения.

Необходимо более четко разграничивать употребление терминов «контрреволюция», «антибольшевистское» и «Белое» движения применительно к направлениям российской политической жизни 1917–1922 гг. В хронологической последовательности представляется возможным выделить первоначально «контрреволюцию» (весна – осень 1917 г., когда формировались структуры, элементы будущего Белого движения, противостоявшие политике «углубления революции», левым партиям, и отрицавшие советскую власть, но действовавшие в большинстве своем с использованием легальных методов). Затем – «антибольшевистское движение» (ноябрь 1917 г. – ноябрь 1918 г., когда после «низложения» Временного правительства, на основе «борьбы с узурпаторами власти», объединялись различные по политической направленности силы (от эсеров и меньшевиков до монархистов) и когда использование легальных методов «борьбы с революцией» стало невозможным. На этом этапе структурные элементы Белого движения действуют как части единого антибольшевистского фронта, при этом все более и более заявляя о своей самостоятельной, исключительной роли в «борьбе с большевизмом».

И, наконец, «Белое движение», выделившееся из «антибольшевистского» и окончательно сложившееся в самостоятельное, организационно-оформленное политическое течение в конце 1918 г. – начале 1919 г. Но «реакционность», то есть признание безусловного возврата к «старому режиму», не отличала ни одно из трех вышеназванных политических направлений. Все они исходили из факта свершившейся революции и считали необходимым лишь в той или иной форме препятствовать ее губительным последствиям или «ввести» энергию «разрушительных» революционных перемен в «созидательное» контрреволюционное русло («левая политика правыми руками»). Правда, на практике подобный «синтез» был далеко не всегда возможен.

* * *

1. Деникин А. И. Очерки русской смуты. В 3-х кн. М., 2003; Врангель П.Н. Записки. В 2-х кн. М., 1991; Мельгунов С. И. Трагедия адмирала Колчака. В 3-х кн. М., 2004; Дело генерала Корнилова. Август 1917 – июнь 1918 // Россия. XX век, т. 1, 2; М., 2003; Процесс над колчаковскими министрами // Россия. XX век, М., 2003; Зимина В.Д. Белое движение и российская государственность в период Гражданской войны. Волгоград, 1997; Ушаков А. И., Федюк В.П. Белый Юг. Ноябрь 1919 г. – ноябрь 1920 г. М., 1997; Трукан Г. А. Антибольшевистские правительства России. М., 2003; Смолин А. В. Белое движение на Северо-Западе России (1918–1920 гг.). СПб., 1998; Голдин В.И. Интервенция и антибольшевистское движение на Русском Севере. 1918–1920. М., 1993; Карпенко С. В. Очерки истории Белого движения на Юге России (1917–1920 гг.). М., 2003; и др.

2. Ушаков А. И. Антибольшевистское движение в годы гражданской войны в России. Отечественная историография. Автореф. докт. дисс. Казань, 2004; Его же. Современная российская историография антибольшевистского движения в годы гражданской войны в России. М., 2004, с. 44.

3. Деникин А. И. «Лик Белого движения» // БФРЗ, Ф. 7; Ильин И. А. Белая идея (предисловие к 1-му тому сб. «Белое дело», Берлин, 1926) // О грядущей России. М., 1993, с. 341.

4. Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Париж, 1927. Ч. 1, с. 8–9, 91.

5. Денисов С. В. Белая Россия, Альбом № 1, Нью-Йорк, 1937, с. 59–60; Иностранцев М.А. История, истина и тенденция. Прага, 1933, с. 55–56.

6. Милюков П.Н. Россия на переломе. Париж, 1927. Т. 2, с. 1–6, 78, 106, 181–184; Последние новости, Париж, 6 августа 1924 г.

7. Вишняк М.В. Всероссийское Учредительное Собрание. Париж, 1932, с. 119.

8. Фальчиков Г. «Белое движение» (по поводу доклада П. Н. Милюкова) // Воля России. Прага, 1924, № 18–19, с. 203.

9. Белая гвардия, Белое движение // Гражданская война и военная интервенция в СССР. М., 1987, с. 60–61.

10. Клавинг В. В. Белая Гвардия. Спб., 1999; Белое движение // Революция и Гражданская война в России: 1917–1923 гг. Энциклопедия. Т. 1. М., 2008, с. 140.

11. Устинкин С. В. Белое движение в годы гражданской войны (1917–1922). Автореф. докт. дисс. Нижний Новгород, 1996, с. 81.

12. Федюк В. 77. Белое движение на Юге России. 1917–1920 гг. Автореф. докт. дисс., Ярославль, 1995, с. 1; «Белые. Антибольшевистское движение на Юге России 1917–1918 гг.». М., 1996.

13. Зимина В.Д. Белое движение и российская государственность в период гражданской войны. Автореф. докт. дисс. Москва, 1998, с. 11–12; Ее же. Белое движение времен гражданской войны: в плену «чистой идеи» // Белая армия. Белое дело. № 1, 1996, с. 9—16; Ее же\ Белое дело взбунтовавшейся России. Политические режимы Гражданской войны 1917–1920 гг. М., 2006.

14. Волков С. В. Октябрь 1920-го. Последние бои Русской армии генерала Врангеля в Крыму. М., 1995, с. 4–5; Зубов А. Б. Звезда Ледяного похода // Посев, № 6, 2003; За Россию и свободу. Подвиг Белого дела. 1917–1923 гг. М., 2007.

15. Кара-Мурза С. Г. Гражданская война. 1918–1921 гг. Урок для XXI века. М., 2003, с. 245–248; Пушкарев Б. С. Борьба за Белую Россию. Под знаменем Белой борьбы. М., 2005, с. 15.

16. Проект федерального закона «О реабилитации участников Белого движения» // www.legislature.ru/monitor/raznoe/38002—4

17. Ушаков А. И. Указ, соч., с. 15–16.

18. Цветков В.Ж. Белое движение в России. 1917–1922 годы. // Вопросы истории, № 7, 2000, с. 57; Лубков А. В., Цветков В.Ж. Белое движение в России – его программа и вожди. Учебно-метод. пособие. М., 2003, с. 24; Цветков В. Ж. Белое движение // Большая Российская энциклопедия. М., 2005, т. 3, с. 229–230.

19. Езеев А. Б. Два цвета ненависти. Идеологическая символика красного и белого. // Родина, № 11, 2000, с. 44–45.

Глава 2

Историография темы.

Данная часть монографического исследования представляет собой подготовленный автором раздел коллективной монографии

«Россия в годы Гражданской войны. Очерки истории и историографии» (вышла в свет в издательстве Центра гуманитарных инициатив Москва – Санкт-Петербург, в рамках проекта Российского фонда фундаментальных исследований № 17–81—01001 и Фонда «История Отечества»)

Исследование Белого движения в России традиционно проводилось в пределах проблематики истории Гражданской войны и Русского Зарубежья. Однако объективно необходимым стало проведение этих исследований в контексте общих проблем социально-экономического, социально-политического и культурного развития России начала XX столетия.

Поскольку события революции и Гражданской войны охватили все без исключения регионы России, то региональный аспект особенно важен для понимания специфики становления и развития политических режимов Белого движения.

В этом отношении следует отметить, в частности, важное методологическое замечание, сделанное еще в конце 1990-х годов известной исследовательницей Белого движения В.Д. Зиминой: «Изучение Белого движения, видимо, должно идти поступательно – от режима к региону и далее к России в целом… Конечная цель заключается в определении закономерностей развития Белого движения… От общих, не всегда адекватных объективной истине, выводов о Белом движении некоторые авторы впервые перешли к более углубленному изучению его отдельных «ветвей», что логично предполагает «выход» на сущностные характеристики названного феномена в целом в самом ближайшем времени» (1).

За время, прошедшее после публикации этого тезиса в автореферате докторской диссертации В. Д. Зиминой, исследование Белого движения достигло весьма заметных результатов. Однако нельзя утверждать, что этот процесс близок к завершению. В отечественной и зарубежной историографии изучение Белого движения продолжается, и заметные результаты есть как в традиционных, так и в новых направлениях научной работы.

Тем не менее нельзя не отметить, что объективному постижению прошлого нередко препятствует политизированный подход, с заметным акцентом не в пользу историзма, а в пользу публицистики, ориентированной, к сожалению, на одномоментные выводы, с немалой долей политизированности. Не изжиты еще, к сожалению, принципиально порочные установки на некое «разделение» историографии по принципу «белых» и «красных» авторов и произведений. Очевидно, что критериями оценки историографии должны быть прежде всего соблюдение позиций историзма, основа на достаточном фактическом материале, объективная оценка и необходимая критика используемых исторических источников.

Историография должна опираться на преемственность в изучении тех или иных исторических проблем. И здесь правомерно дать характеристику особенностям изучения Белого движения в советской исторической традиции. Представляется возможным выделить несколько периодов в исследовании Белого движения в XX столетии. В период 1920-х – начала 1930-х годов особенности политического курса белогвардейских правительств рассматривались достаточно активно наряду со спецификой боевых действий белых армий. Так, например, политику деникинского правительства рассматривал Д. Кин (2). Можно отметить изучение аграрной политики врангелевского правительства А. Гуковским (3). Исследования данного периода отличались использованием довольно обширного спектра источников.

Исследователи данного периода сосредотачивали внимание на специфически военном характере белой власти. Поэтому в его обозначении часто применялся термин «генеральская контрреволюция» (по сути, синоним Белого движения). Система военной диктатуры преобладала над тенденциями к «демократизации» режимов, и все попытки белых опереться на создаваемые представительные структуры (различные Советы и Совещания, объединения земско-городского самоуправления и др.) признавались заранее обреченными. В отличие от белой власти, опиравшейся на военных, термином «демократическая контрреволюция» обозначались противники большевиков, ориентированные на восстановление полномочий Учредительного Собрания, на развитие коллегиальных принципов управления (4). Таким образом, лагерь антибольшевиков представлялся сложным, многогранным, хотя и лишенным внутреннего единства, народной поддержки, а потому обреченным.

Однако методологические установки при изучении контрреволюции не выходили за рамки марксистских формационных оценок. Поэтому законодательные акты, а также многочисленные законопроекты, принятые и обсуждавшиеся белыми правительствами, оценивались исключительно как реакционные, направленные на укрепление и восстановление принципов частной собственности, буржуазной демократии. В то же время при анализе процессов обсуждения и принятия различных политических решений авторами рассматривались позиции «контрреволюционных» партий, различных политических группировок. Отмечалось, что белые диктаторские режимы проводили политику «бонапартизма», в частности при проведении аграрно-крестьянской политики («земельная реформа» генерала П. Н. Врангеля в Таврии в 1920 году в интересах сельской буржуазии, что являлось развитием буржуазных реформ П. А. Столыпина) (5).

В конце 1920-х – начале 1930-х гг. публиковались многочисленные воспоминания, документальные источники, отражавшие состояние белых армий, белого фронта и тыла. Среди них следует отметить книги А. Егорова, Н. Какурина, В. Антонова-Овсеенко (6).

Были опубликованы также документы белогвардейских правительств, фрагменты из воспоминаний участников Белого движения (7). Однако источниковая база по истории Белого движения в советской историографии была ограниченна. Мемуары А. И. Деникина, Я. А. Слащова, протоколы допросов А. В. Колчака, материалы белой прессы цитировались выборочно, с целью подтверждения тезисов об обреченности, ошибочности политического курса Белого движения. А с конца 1930-х и до конца 1950-х гг. белоэмигрантские авторы практически не цитировались.

Но с середины 1930-х гг. приоритеты в изучении истории Белого движения меняются. В оценках белых режимов в период, предшествовавший Великой Отечественной войне, наиболее заметным становился акцент не только об «антинародной» их сущности, но и о значительной зависимости от иностранных государств, стран, осуществлявших интервенцию в Советскую Россию. В этой связи хронология гражданской войны, основанная на разгроме «трех походов Антанты» (первый поход – весна 1919 г.; второй – лето – осень 1919 г.; третий – весна – осень 1920 г.), стала единственной, утвердившись в официальных изданиях, монографиях и школьных учебниках (8). Внимание исследователей сосредотачивалось преимущественно на военной стороне борьбы с контрреволюцией. Внутренняя политика белых рассматривалась вне контекста буржуазной эволюции, как исключительно «реакционная», направленная против «народных масс» (9).

Период 1960-х – первой половины 1980-х гг. отмечен новыми публикациями по истории Белого движения. В определенной степени стала возрождаться историографическая традиция 1920–1930 гг. Продолжались исследования, ориентированные на региональные акценты («деникинщина», «колчаковщина», «калединщина», «врангелевщина»). В них предпринимался уже не только анализ отдельных направлений политического курса того или иного белого режима (аграрная, рабочая, национальная политика и др.), но и рассматривались вопросы, связанные с формированием и эволюцией их политического курса, влиянием на него различных партийно-политических структур – от меньшевиков и эсеров до кадетов и монархистов (10).

Данная тенденция в исследовании способствовала росту интереса к проблематике истории антибольшевистских политических партий и движений. Здесь особо следует выделить обобщающий труд Л. М. Спирина, посвященный «непролетарским партиям», в том числе и в годы гражданской войны, работы Е. В. Иллерецкой по аграрным программам, выдвигавшимся в качестве альтернатив советской политике, фундаментальные исследования Н. Г. Думовой по кадетской партии (11).

Среди названных выше исследований преобладал комплексный подход к теме, ограниченный, правда, как и в 1920–1930 гг., методологическими рамками марксизма-ленинизма. Партии строго классифицировались как «мелкобуржуазные», «либеральные» и «монархические». Данный подход сужал пространство исследований, задавал определенный схематизм в оценках. Однако обращение к проблемам становления и развития политических позиций противников большевиков было весьма продуктивным и перспективным направлением научных исследований.

Новый этап в изучении Белого движения мог быть датирован второй половиной 1980-х. Был отмечен очередной, 70-летний юбилей «Великого Октября», что традиционно стимулировало изучение событий революции и гражданской войны. Но на этот раз, не без влияния перестройки и гласности, в научных исследованиях, а чуть позднее и в исторической публицистике наметился рост интереса к противникам большевиков. Этому способствовало и отмеченное выше решение об открытии доступа к архивным материалам по истории Белого движения и эмиграции. В свет вышли работы, полностью посвященные проблемам социально-экономического, социально-политического развития белых режимов. И хотя в их названиях по-прежнему употреблялось традиционное слово «крах» (призванное свидетельствовать об обреченности противников большевиков), в самих исследованиях авторы стремились к более объективной оценке лидеров и участников Белого дела (12). Вышли в свет и первые работы, посвященные региональной проблематике Белого движения (13). Две небольшие по объему монографии А. И. Ушакова и В. П. Федюка отразили проблематику Белого дела на Юге России в 1918 и 1920 годах. В них был показан процесс создания военно-политического порядка управления и обращалось внимание на взаимоотношения с Украинской Державой, Украинской Народной республикой и южнорусскими казачьими областями (14).

Рост интереса к проблематике Белого движения не требовал специализированного изучения отдельных направлений его политики. Вторая половина 1980-х годов характеризовалась расширением методологических подходов и началом пересмотра ряда устоявшихся оценок. Военная составляющая в изучении истории контрреволюции стала дополняться детальным изучением социально-политической и экономической областей. Ученые стали выделять разнообразие антибольшевистских политических режимов, приводились объективные суждения о различных социально-психологических, национально-культурных особенностях представителей Белого движения.

Правда, политизация научных подходов, характерная для периода конца 1980-х годов, привела к определенной идеализации Белого движения, рассматриваемого как единственная альтернатива советской политике.

Только после принятия решения о передаче документальных материалов по истории Белого движения и Русского Зарубежья в режим «открытого доступа», в 1988 году, появилась возможность работы с фондами Центрального Государственного архива Октябрьской революции и социалистического строительства СССР (ныне Государственного архива Российской Федерации) и Центрального Государственного архива Советской армии (ныне Российского Государственного военного архива). Их основу составили материалы переданного в 1946 г. в СССР Русского Заграничного исторического архива в Праге (известного еще как «Пражская коллекция»). С этого времени ссылки на «Коллекцию ЦГАОР» в научных исследованиях сменились четкими указаниями на конкретные фонды и дела архивохранилищ.

Освоение архивов проходило во многом бессистемно, поскольку основной задачей было описание истории Белого движения вообще, а не его отдельных проявлений. Для большинства публикаций была характерна известная доля политизированности, популизм, ориентация на читательский интерес к тем или иным событиям. Такие темы, как «красный террор», гибель Верховного Правителя России адмирала Колчака, эвакуация белой армии генерала Врангеля из Крыма, в первые годы эмиграции становились приоритетными. Показательно, что среди авторов по истории Белого движения было немало тех, кто начинал свои исследования еще в 1960–1970 гг., а теперь менявших собственные концепции и оценки тех же самых событий и фактов.

Многие выводы приводились без достаточной документальной аргументации, но их обозначение в определенной степени стимулировало поиск и публикацию документальных источников. В начале 1990-х годов заметное место среди исторической литературы занимали опубликованные воспоминания участников Белого движения. Они сопровождались комментариями, вступительными статьями (15).

Однако в это же время, в условиях существенного сокращения финансирования научных исследований, многие перспективные разработки остаются неосуществленными. Падают тиражи изданий. Средства часто выделяются без учета научного значения публикаций, с расчетом на коммерческий доход, на сиюминутный, конъюнктурный интерес читателей.

Но изучение истории Белого движения интенсивно развивалось. С. В. Устинкиным была выделена военная доминанта в политической программе Белого движения, показаны ее особенности на протяжении гражданской войны (16).

Необходимо отметить выход в свет монографии В.Д. Зиминой. По сути, эта книга, вышедшая очень небольшим тиражом, стала первой работой, содержавшей не описание особенностей формирования и развития Белого движения, но дающей анализ его составляющих элементов, целей и задач, а также отдельных направлений его внутренней и внешней политики. Автором был сделан отмеченный выше принципиально важный вывод о «догоняющей модернизации» в «развитии российской государственности, с обязательной определяющей ролью самого государства» (17).

Очевидная важность вывода Зиминой о «догоняющей модернизации» заключалась также в том, что тем самым ученый отметила отсутствие серьезных реставраторских намерений белых правительств. Вернуть Россию в дореволюционное прошлое было невозможно. Требовалось обоснование новых принципов внутренней и внешней политики, преемственных по отношению к дореволюционной России и в то же время нацеленных в будущее, на дальнейшее развитие страны. К сожалению, этот вполне объективный и обоснованный вывод до сих пор не нашел должного признания со стороны историографии, не говоря уже об исторической публицистике. По-прежнему популярен тезис об отсутствии у белых политической программы, о якобы имевших место противоречиях между отдельными вождями и армиями Белого движения, а если наличие программы все же признается, отмечается, что она носила неопределенный или даже откровенно реакционный характер.

Зимина четко обозначила важность исследований, направленных на изучение конкретных политических, экономических, идеологических составляющих в программных установках и в повседневной практике Белого движения в России. Но объективное изучение невозможно без достаточной Источниковой базы. И в 1990-е годы начали появляться публикации архивных документов, воспоминаний современников и участников гражданской войны. В конце 1980-х – начале 1990-х годов вышли в свет мемуары А. В. Туркула, записки П. Н. Врангеля, сочинения Р. Гуля и Я. А. Слащова, отрывки из «Очерков русской смуты» А. И. Деникина (18).

Многотиражные, доступные по цене публикуемые источники популяризировали историческое знание. В данном случае примечательно полное переиздание – репринт «Архива русской революции» (19).

Выдвигались проекты издания многотомных исследований, отражающих все аспекты истории Гражданской войны в России, в том числе и политики белых правительств. В 1990 г. в журнале «История СССР» был опубликован проспект «Истории гражданской войны» под редакцией Ю.А. Полякова (20). Сугубо политические вопросы, в частности проблемы аграрно-крестьянской политики, обсуждаемые в личной переписке деятелей Белого движения, нашли отражение в сборнике документальных публикаций «Россия антибольшевистская», подготовленном сотрудниками ИРИ РАН и ГА РФ под руководством Г. А. Трукана и Л. И. Петрушевой (21).

С конца 1990-х годов и до настоящего времени задача публикации источников по истории Белого движения остается актуальной. Причем речь идет не только о публикации собственно источников, но и об издании специальных справочников, путеводителей по архивным фондам. Здесь можно отметить межархивные издания, увидевшие свет в издательстве РОССПЭН в 1999–2004 гг. Кроме того – специальный путеводитель «Фонды Государственного архива Российской Федерации по истории Белого движения и эмиграции», в нем дается сжатое описание различных структур белых правительств. Наличие изданий подобного рода значительно облегчает труд ученых в поиске конкретных фондов и документов. Аналогичный «Путеводитель по фондам Белой армии» был издан еще в 1998 году по материалам Российского государственного военного архива (22).

Значительную ценность представляют вводимые в научный оборот документы, которые характеризуют историю различных политических партий и движений, поддерживавших Белое движение. Здесь примечательны документальные сборники из серии «Политические партии России. Конец XIX – первая треть XX века. Документальное наследие». В течение 1996–1998 годов увидели свет сборники: «Протоколы Центрального Комитета конституционно-демократической партии» и «Протоколы заграничных групп конституционно-демократической партии», охватывающие в том числе период 1918–1920 годов. Данные книги отразили сложности организационной работы партии народной свободы в период Гражданской войны, но при этом показали разностороннюю деятельность региональных партийных групп, принимавших активное участие в обсуждении и предложении проектов по политическому устройству, аграрному, рабочему, национальному вопросам.

Помимо партийно-политической истории, немаловажное значение в изучении истории Белого движения имеет обращение к работе различных межпартийных и надпартийных общественно-политических структур. Разработка ими законопроектов, официальная и частная переписка по политическим вопросам дает возможность представить специфику формирования политических программ Белого дела, увидеть подчас скрытые механизмы воздействия на принятие тех или иных политических решений. В вышеназванной серии вышел в свет сборник «Всероссийский Национальный Центр». В данной книге не только собраны документы, представляющие проекты политических преобразований, приводятся факты, свидетельствующие о координации усилий московского отдела этой организации и его южнорусского центра. Приводятся протоколы допросов членов московского белого подполья в ВЧК. Более подробно подпольная антисоветская деятельность либеральных политиков представлена в сборнике документов «Тактический Центр» (23).

Изучение военно-политической истории Белого движения невозможно представить без документальных материалов, иллюстрирующих законотворческую работу белых правительств. Подобные издания важны еще и потому, что далеко не всегда у исследователей появляется возможность посетить столичные архивохранилища. В настоящее время изданы, хотя и небольшим тиражом, документы о работе южнорусского Особого Совещания при Главкоме ВСЮР генерале Деникине в 1918–1919 годах, Временного Сибирского правительства в 1918 году.

Особо следует отметить фундаментальную публикацию материалов, отражающих деятельность Российского правительства адмирала А. В. Колчака. Хронологический принцип, ставший основой подбора документов в этих сборниках, представляет специфику эволюции политического курса ведущих белых правительств, их отношение к решению конкретных проблем фронта и тыла. Предисловия и комментарии также имеют важное историографическое значение. Дополняет представление о политической работе колчаковского правительства выход в свет в 2003 году в серии «Россия. XX век», материалов «процесса над колчаковскими министрами», прошедшего в 1920 году. Эта публикация дополняется изданием полного текста протоколов и других следственных материалов, касавшихся Верховного Правителя адмирала Колчака (24).

Публикация документов в серии «Россия. XX век» имеет значение также и при изучении начального этапа российской контрреволюции. Это сборники «Дело генерала Л. Г. Корнилова» (в нем приведены документы комиссии Временного правительства, расследовавшего дело о т. н. «заговоре генерала Л. Г. Корнилова»), «Ярославское восстание. 1918 год» (в нем показана деятельность подполья, подготовившего антибольшевистское восстание в Ярославле, затронут вопрос о контактах Б. В. Савинкова и А. П. Перхурова с командованием Добровольческой армии, представителями Антанты) (25).

Процесс принятия тех или иных политических решений невозможен без их предварительного обсуждения. Но даже факт их принятия отнюдь не означает их последующего одобрения или критики. Поэтому столь важное значение имеет изучение этого аспекта истории Белого движения. За последние годы немало источников подобного рода не только вводятся в научный оборот, но и получают всестороннее освещение и должную оценку. Хотелось бы выделить здесь публикацию переписки российского посла во Франции кадета В. А. Маклакова и российского посла в США Б. А. Бахметева. Она была подготовлена к печати О. В. Будницким и охватывает промежуток с 1919 по 1951 г. (26).

Весьма интересны изданные в Зарубежье и переизданные в России мемуары участников Белого движения – военных и политиков. Безусловно, заслуживают внимания «Россия на переломе» и «История второй русской революции» П. Н. Милюкова, «Воспоминания» бывшего премьера Временного правительства Г. Е. Львова, «Воспоминания о Северо-Западной армии» генерала А. П. Родзянко, одного из ближайших соратников Юденича адмирала В. К. Пилкина (27). Конечно, следует помнить, что переиздание мемуарной литературы всегда нуждается в комментариях и сопроводительных материалах. Это нисколько не принижает их ценности как исторических источников, а лишь способствует более объективному, а порой критичному отношению, нужно учитывать не только личные, психологические черты авторов воспоминаний, но и ту обстановку эмигрантского окружения, в которой создавались эти произведения, иначе возможно признание объективности таких оценок и суждений, которые могут оказаться субъективно категоричными и пристрастными.

Отдельно отметим книги, написанные и изданные потомками белых вождей. По своей структуре и содержанию они вполне могут считаться самостоятельными исследованиями и при этом содержать большое количество документов, имеющихся только в частных, семейных архивах. Таковы воспоминания дочери генерала Алексеева В. М. Алексеевой-Борель, дочери генерала Деникина Марины Грей (28).

В настоящее время продолжается активная работа по выявлению, изданию и переизданию различных источников, связанных с историей Белого движения.

Интересны и содержательны издания серий, содержащих документальные материалы, соответствующие определенным тематическим или хронологическим принципам. Серия книг «Белое дело» была начата еще в 1992 году по инициативе и под редакцией С. В. Карпенко. Здесь книги группируются, исходя из регионального и хронологического принципов (29).

В течение 2001–2009 годов в издательстве Центрполиграф была издана серия книг, объединенных наименованием «Россия забытая и неизвестная. Белое движение». Ее редактор-составитель С. В. Волков также следовал хронологическому принципу и региональности фронтов отдельных белых армий. Примечательно, что в серии собраны объемные фрагменты из воспоминаний и публикаций из эмигрантской периодики, из журналов «Первопоходник», «Вестник первопоходника». Во всех вышеназванных сборниках присутствуют обширные комментарии и вступительные статьи (30).

Если в 1990–2000 годы были опубликованы источники из эмигрантской периодики XX столетия (републикация), то в настоящее время преимущественное внимание уделяется публикации документальных материалов из архивов, рукописных и машинописных источников. Степень оригинальности при этом существенно возрастает, а проблема невозможности более раннего издания этих материалов из-за финансовых причин, стоявших перед многими эмигрантами, сдававшими свои рукописи в архив, таким образом решается. Активно в публикации рукописей участвует издательство «Кучково Поле», сотрудничающее с Государственным архивом Российской Федерации. Здесь используются материалы из обширного фонда рукописей т. н. «Пражской коллекции» ГА РФ (фонд 5881). Серия «Живая история», в рамках которой издаются «рукописи из фондов государственных и частных архивов», включает в себя как книги, отражающие события российской истории начала XX века, так и непосредственно отражающие военно-политические проблемы в истории Белого движения (31).

Историография Белого движения характеризуется наличием обобщенных работ, отражающих особенности его изучения в разные периоды XX столетия и в настоящее время. Еще в начале 1990-х исследователем А. И. Ушаковым была предпринята систематизация историографических проблем, рассматривавшихся в русской эмиграции. Изучение данных проблем продолжалось, и в свет вышла его книга в соавторстве с Г. А. Бордюговым и В.Ю. Чураковым (32). Аналогичные темы рассматривались в монографии В.Т. Тормазова (33).

Монография В. И. Голдина посвящена анализу историографических процессов в изучении гражданской войны в целом и Белого движения в частности. Автор сосредоточивает внимание на изучении таких его особенностей, как политическая структура, периодизация, экономические вопросы (34).

Из последних историографических исследований, специально затрагивающих проблематику изучения Белого движения, следует отметить работу П. И. Гришанина (35).

Несомненно, подобные работы представляют собой одно из приоритетных направлений отечественной историографии, поскольку позволяют представить динамику исследования конкретных проблем истории Белого дела, побуждают к выходу в свет новых научных изданий.

В изучении Белого движения весьма плодотворными следует признать работы, отражающие региональные особенности, деятельность конкретных белых правительств. По сути, это рассмотрение проблематики по принципу «от частного к общему», то есть от отдельных регионов к всероссийскому масштабу. Кроме того, это активизирует краеведческую деятельность, позволяет вводить в научный оборот документы местных архивов, практически неизвестных большинству историков.

Заметный вклад в изучение Белого дела на Европейском Севере России внесен В. И. Голдиным. Им подробно рассматривались вопросы формирования антибольшевистской власти, Верховного Управления Северной области и Временного Правительства Северной области в течение 1918–1920 годов. Им был подготовлен двухтомник опубликованных документальных материалов «Белый Север. 1918–1920 гг.». В нем публиковались документы участников Белого движения – российских политиков и военных. А в изданном сборнике документов «Заброшенные в небытие» В. И. Голдин опубликовал воспоминания иностранцев – участников антисоветской интервенции на Севере (36). Исследования М.В. Таскаева и И. А. Соловьевой касались аспектов антибольшевистского движения в Коми крае и внутренней политики Верховного Управления Северной области (37).

Примечательна проблематика статей по региональным вопросам, отраженная в опубликованных сборниках «Гражданская война в России и на Русском Севере», «Русский Север в историческом пространстве российской гражданской войны». Так, например, П. С. Журавлевым рассмотрены взаимоотношения белых правительств на Севере с Российским правительством адмирала Колчака, В. В. Оспиповым изложена история земского самоуправления в Северной области (38). Не остается без внимания краеведческий аспект проблемы, глубоко исследуемый историком-краеведом Е.И. Овсянкиным (39).

Среди работ, вышедших в свет в последние годы, можно отметить монографию Л. Г. Новиковой, вошедшую в серию Historia Rossica. В ней рассматривается широкий круг вопросов политической истории белого Севера (40).

Сохраняет актуальность проблематика взаимоотношений белого Севера с иностранными государствами, как в контексте военного сотрудничества («интервенция»), так и с точки зрения развития экономического взаимодействия, решения идеологических проблем. Традиционно актуальной для изучения истории Белого движения остается тема взаимоотношения военной и гражданской власти в регионе. Недостаточно изученной представляется попытка «демократизации» власти при поддержке земско-городского самоуправления, предпринятая по инициативе Командующего Северным фронтом генерала Е. К. Миллера в последние месяцы существования белой власти (январь – февраль 1920 года).

Проблематика формирования и развития Белого движения на Северо-Западе России, история возникновения и деятельности русских политических структур на территориях, провозгласивших независимость от России (Финляндия, Прибалтийские республики), рассматриваются в различных исследованиях современных историков.

В фундаментальной монографии А. В. Смолина данные вопросы освещаются на основании документов не только из фондов ГА РФ, но и обширной коллекции архива Гуверовского института войны, революции и мира (США). При этом затрагивается специфика как политических проблем, так и вопросов региональной экономики, ход боевых операций Северного корпуса и Северо-Западной армии (41).

Большое значение для Северо-Западного фронта имели проблемы его внешнеполитического статуса. Его формирование и успех боевых действий в значительной степени зависели от поддержки как со стороны союзников по Антанте (прежде всего Великобритании), так и Прибалтийских республик и Финляндии. Тезис о полной зависимости фронта от иностранной военной помощи нуждается в уточнении. В. И. Мусаев еще в начале 1990-х годов исследовал отношения Северо-Западного фронта с иностранными государствами (42).

Известным историком Русского Зарубежья Н. Н. Рутычем был опубликован биографический сборник военных чинов Северо-Западной армии (43). В нем, помимо оценок военных перспектив наступления армии Юденича на Петроград, разбирался также вариант координации усилий белого фронта с белым подпольем, и хотя реальные возможности последнего явно переоценивались, в целом это представлялось интересным тезисом, требующим дальнейшего изучения.

История боевых действий Северо-Западной армии, формирование и участие в боях под Петроградом осенью 1919 года – предмет обширного исследования Р. Розенталя. Однако при обращении к военной проблематике автор постоянно отмечает особенности комплектования армии, ее отношения с местным населением, ее политический статус на территории Эстонии и в отношении к другим белым правительствам (44).

Не так много работ, в которых изучалась бы проблематика взаимодействия антибольшевистских сил в Карелии, активизация здесь сторонников создания независимой Ингерманландии, самостоятельной Карелии. Этому посвящены исследования А. Ю. Пюккенена, А. Ю. Осипова (45).

Издательством Европейского университета в Санкт-Петербурге (в специально подготовленной серии «Эпоха войн и революций») были выпущены в свет документальные сборники, переиздания воспоминаний иностранных военных, отражающие историю антибольшевистского движения в Прибалтике, Карелии и Финляндии (46). Начинает изучаться и история Западной Добровольческой армии, и, в частности, проблема отношения Германии к Белому делу в Прибалтике (47).

Интерес к участникам Белого движения на Северо-Западе пока сосредоточен в основном на военных, тогда как политическим деятелям уделялось недостаточно внимания.

В развитии историографии того или иного региона в гражданской войне традиционно заметную роль играет проведение научных конференций, семинаров, круглых столов с последующим изданием сборников статей их участников. Так, в Пскове с 2003 года регулярно проводятся «Калкинские чтения» (названные по фамилии их инициатора, псковского краеведа О. А. Калкина) по теме «Белое движение на Северо-Западе и судьбы его участников» (48).

История Белого движения на Востоке России изучается весьма активно. Безусловно, этому способствует наличие здесь академических центров, научных школ, ориентированных не только на изучение региональных аспектов, но и на специфику деятельности Российского правительства адмирала А. В. Колчака, призванного решать вопросы внутренней и внешней политики всероссийского масштаба. Период т. н. «демократической революции», предшествовавший установлению власти Колчака, подробно рассматривался в монографии Л. Г. Прайсмана. По мнению автора, «третий путь», выраженный правительством поволжского Комитета членов Учредительного Собрания (Комуча), оказался бесперспективным в условиях жесткого военного противостояния «красных» и «белых» (49).

Немаловажными факторами, оказавшими влияние на создание антибольшевистских центров в Сибири, явились: деятельность сибирских областников, образование Сибирской Областной Думы, Западно-Сибирского комиссариата, Временного Сибирского правительства и Временного правительства автономной Сибири. Эти структуры определяли свой статус в качестве легитимных органов, опиравшихся на волеизъявление местного населения (выборы Сибирской Областной Думы, представительство органов местного самоуправления) и противостоящих местным структурам советской власти.

Проблемы истории конца 1917–1918 года отразились в трудах Н. С. Ларькова, М.В. Шиловского, В. В. Журавлева. Ларьковым изучались закономерности становления антибольшевистского движения в Сибири. Заметный вклад в изучение этого периода внесла книга «Сибирский белый генерал», посвященная биографии генерал-лейтенанта А. Н. Пепеляева (50).

В работах М.В. Шиловского рассматривались социально-политические особенности формирования сибирских антибольшевистских структур. Особое внимание уделялось проблеме противоречий между представительной и исполнительной властями (Сибирская Областная Дума и Временное Сибирское правительство) (51). В. В. Московкин в своем исследовании проанализировал вопросы формирования белых правительств, дал их сравнительную характеристику (52). А. В. Сушко показал проблематику развития региональных политических сил на примере Сибири и Дальнего Востока (53).

Исследования по истории политических структур Сибири продолжал В. В. Журавлев, рассматривавший особенности становления органов управления, пределы их властных компетенций (54). Под его редакцией вышел в свет сборник документов, отражающий особенности отношения к власти адмирала Колчака со стороны различных партий и общественных организаций белой Сибири (55).

Важно отметить, что в исследованиях, посвященных начальному периоду 1918 года, достаточно четко прослеживался вывод о закономерности укрепления единоличных форм управления, наиболее эффективных в условиях военного противостояния с советской властью. Поэтому поиск лидеров, способных возглавить антибольшевистское движение, неизбежно приводил к усилению роли военных, военной вертикали управления. Это было сложно согласовать с необходимостью сохранения представительных органов власти, с возможностью опоры на «выборное начало», с помощью которого нужно было обеспечить максимально возможную степень поддержки белых властей.

Несомненно, развитие подобной тенденции сделало возможным события т. н. «омского переворота» 18 ноября 1918 года и приход к власти Верховного Правителя адмирала А. В. Колчака, опиравшегося на аппарат управления Временного Сибирского правительства, трансформировавшегося из региональной структуры в структуру всероссийского статуса. С одной стороны, это укрепляло власть, усиливало ее централизацию, с другой – отталкивало от нее противников военной диктатуры и авторитарных методов управления, считавших необходимым противостояние большевикам на максимально широкой общественно-политической основе.

Центральное место в истории Белого движения, как в Сибири, так и в России в целом, занимают события, связанные с подготовкой созыва, работой и результатами работы Уфимского Государственного Совещания. Это стало первой и достаточно результативной попыткой создания всероссийской власти, альтернативной советской. Принятие политической общероссийской программы (т. н. «Конституции») и образование всероссийской власти в форме Уфимской Директории – вопросы, затронутые в монографии А. Д. Казанчиева. Однако нельзя не признать, что изучение политической истории данного периода еще только начинается (56).

Адмирал А. В. Колчак, его военная и политическая деятельность, равно как и его личность и взгляды, изучаются достаточно активно. В последние годы этому интересу способствуют неоднократные попытки добиться политической реабилитации Верховного Правителя и членов Российского правительства. Одним из первых историков, обратившихся к биографии адмирала, был И.Ф. Плотников (57).

Важное значение имеет научно-исследовательская работа В. И. Шишкина, не только издававшего документальные сборники о работе колчаковского правительства, но и тщательно исследовавшего «механизм» прихода к власти Колчака, политико-правовые особенности становления белой власти в Омске 1918 года. Примечательный вывод, сделанный в ходе исследований, – замена коллегиальной власти Директории единоличной властью Верховного Правителя прошла при существенной поддержке со стороны правых политических структур (58).

Обобщенным исследованием, написанном на основе многочисленных опубликованных и архивных источников, стала монография «Колчак» П. Н. Зырянова, изданная в серии «Жизнь замечательных людей» (59). Широкая проблематика формирования и эволюции политического курса колчаковского правительства, идеология Белого движения рассматриваются в исследованиях В. Г. Хандорина (60). Интересная и показательная во многом оценка Колчака в его психологических чертах дана А. С. Кручининым в книге «Адмирал Колчак: жизнь, подвиг, память» (61).

Аппарат власти колчаковского правительства, работа отдельных его структур, направления внутренней и внешней политики продолжают привлекать внимание историков. Исследования, сопровождавшиеся публикацией документов, имеют в этом отношении особый приоритет, поскольку позволяют сопоставить сделанные выводы с приводимыми фактами. Здесь показательны книги, изданные А. В. Квакиным (62). Структура и деятельность пропагандистских органов белой Сибири рассматривалась в монографии Е. В. Лукова и Д. Н. Шевелева (63).

В. А. Кожевников публиковал материалы о проектах образования представительных органов белой власти в 1919 г. (64). В. Г. Кокоулин рассмотрел динамику развития политических партий в белой Сибири в 1918–1919 годах (65).

П.А. Новиковым на основе региональных архивных материалов было написано исследование, посвященное особенностям Белого движения в Восточной Сибири (66).

В отмеченной выше серии «Эпоха войн и революций» увидела свет монография A. В. Шмелева, посвященная анализу внешнеполитического курса Российского правительства (67).

Следует отметить, что специальных исследований по внешней политике белых правительств на сегодня недостаточно. Вследствие этого распространение получают тезисы о тотальной зависимости Белого движения от иностранных государств, о невозможности возникновения антибольшевистского сопротивления без поддержки интервентов; нужно четкое представление, каковы реальные масштабы подобной поддержки, ее условия и, самое главное, изменения в ее направленности на протяжении гражданской войны.

Правоохранительная система, созданная в белой Сибири, особенности ее работы подробно анализировались С. П. Звягиным, организатором регулярных научных конференций «История белой Сибири» (68).

Остается мало изученной социально-экономическая проблематика. Однако развитие данных исследований также может считаться приоритетным. В монографии В.М. Рынкова рассматривались как особенности организации финансовых структур, так и общее направление финансовой политики восточно-русского Белого движения (69).

Так же как и в изучении других российских регионов, в исследовании Белого движения на Востоке России особое значение имеет публикация сборников региональных научных конференций, в частности в сборниках «История Белой Сибири» и «Сибирь в период гражданской войны» (70).

Интересны многочисленные статьи по тематике Белого движения в Сибири, опубликованные на страницах екатеринбургского исторического ежегодника «Белая армия. Белое дело» (71).

Одним из приоритетных направлений исследования Белого движения в России является его история на Дальнем Востоке в 1920–1922 годах. Достаточно полно эта тема рассматривалась Ю.Н. Ципкиным, в частности история Приамурского правительства братьев Меркуловых, история Приамурского Земского Края (72). Среди работ, отражающих региональные военно-политические аспекты белого Забайкалья, следует особо выделить монографии В. И. Василевского и работы

B. Г. Кокоулина. Несколько изданий было посвящено исследованию деятельности атамана Г. М. Семенова. Однако политико-правовые вопросы этого периода остаются до сих пор недостаточно изученными (73).

Весьма привлекательной фигурой для исследователей дальневосточной контрреволюции стал барон Р. Ф. Унгерн фон Штернберг. Новые исследования показывают особенности его деятельности не только в контексте противостояния советской власти, но и в условиях межгосударственных противоречий на Дальнем Востоке (между Китаем, Японией и Россией). Уделяется внимание его роли в формировании монгольской государственности (74).

Белый Юг России – не меньший по значимости для всероссийского Белого движения регион – традиционно пользовался повышенным вниманием исследователей. В ходе изучения возможно проследить наиболее важную тенденцию – эволюцию принципа военной диктатуры. Показательно, что данный принцип организации власти существовал в этом регионе фактически с момента зарождения Добровольческой армии в конце 1917 года. Наличие большого числа офицеров, руководства со стороны таких авторитетных военных лидеров, как генералы М.В. Алексеев, Л. Г. Корнилов, А. И. Деникин, П.Н. Врангель, при отсутствии влиятельных представительных структур (исключая органы самоуправления южнорусского казачества), – все это оказало влияние на специфику белой власти.

История первых антибольшевистских центров, их формирования и развития нашла отражение в монографии С. В. Карпенко «Очерки истории Белого движения на Юге России». В ней заметное место уделено также социально-экономическим, финансовым проблемам белого Юга в 1917–1920 годах (75). Особенности комплектования и руководства Добровольческой армией, ее политический статус в конце 1917 – начале 1918 года исследовались И. Н. Гребенкиным (76). Выражения политических взглядов офицерства Добровольческой армии рассматривались в монографии Р. М. Абинякина (77).

Национально-государственная политика становилась одним из наиболее важных элементов всего внутриполитического курса белого Юга. Понимание национальной политики сводилось к простому восстановлению унитарного устройства России. Формирование национальных государственных образований, отношение к этому со стороны деникинского правительства необходимо для понимания проблемы т. н. «областной автономии» (а по сути, федерации) в политических программах белых. Изучение национальной политики на белом Юге позволяет понять существо центрального лозунга Белого движения – «За Единую и Неделимую Россию». Эта проблема отражена в исследованиях А. С. Пученкова (78). Характер взаимоотношений белого правительства и политических режимов гетманской Украины, Украинской Народной Республики, оккупационного немецкого командования исследован в книге В.Ф. Солдатенко (79).

Другой аспект национальной политики – отношения белой власти с народами Северного Кавказа. И здесь региональные исследования также имеют приоритет. X. М. Доного изучал вопросы как антиденикинского повстанчества в Чечне и Дагестане, так и деятельность тех, кто поддерживал белую власть (80). Исследования С. А. Орешина позволяют понять особенности деникинской национальной политики на Кавказе в контексте общего социального положения региона в период гражданской войны (81).

Значительный интерес представляет также монография Е. Ф. Жуликовой, в которой на основании ранее исследованных, но не сохранившихся позднее документов Грозненского исторического архива рассматриваются малоизвестные признаки повстанческого движения в Чечне и Дагестане (82). Монография О. М. Морозовой, основанная на не публиковавшихся архивных документах, показывает особенности организации белой власти на Северном Кавказе (83).

История военной диктатуры на белом Юге связана с деятельностью его военных лидеров – диктаторов. Неизменный интерес вызывают личности генералов М. В. Алексеева, Л. Г. Корнилова, А. И. Деникина и П. Н. Врангеля. Помимо военных лидеров, изучались также и особенности функционирования правительственных структур, подчиненных военному командованию (Особого Совещания, Правительства Юга России) (84). С. В. Карпенко обращался к вопросам истории «врангелевской диктатуры», раскрыл суть провозглашенной в 1920 г. в Крыму «левой политики правыми руками» (85). Интересны статьи сборника, изданного по результатам научной конференции, прошедшей в 2005 г. в Институте российской истории, посвященной истории белого Крыма в 1920 году. Большое внимание проблемам репрессий в Крыму уделяет Д.В. Соколов (86).

Отношения военного и политического руководства Польши, перспективы сотрудничества Польши с Врангелем, судьбы русских военных и беженцев, оказавшихся на территории Польши, – круг этих вопросов актуален в свете исследований, посвященных проблематике событий 1920 года. Рассматривать ли советско-польскую войну в контексте «третьего похода Антанты» как единого антибольшевистского движения или же обратиться к ней как к самостоятельному вооруженному противостоянию, не связанному непосредственно с белым Крымом, – данные проблемы требуют дальнейшего изучения. Большой вклад в данную тематику внесли работы Т.М. Симоновой (87).

В историографии Белого движения в России представляется необходимым выделить весьма многочисленные исследования по истории казачества. Главная проблематика здесь – изучение деятельности казачьих органов власти и самоуправления, особенности их избрания, пределы компетенции. Немаловажно изучение истории казачьих войск и с точки зрения перспектив взаимоотношений их структур управления с всероссийской властью, степени их стремления к самостоятельности, автономии в составе будущего Российского государства.

В данных исследованиях также можно выделить региональный аспект. Среди работ, отражающих историю южнорусского казачества, следует отметить основанные на большом количестве архивных материалов труды В.Д. Венкова, О. В. Ратушняка, О. В. Кондрашенко, Ю.Д. Гражданова (88).

История Сибирского казачьего войска – предмет исследований В. А. Шулдякова, С. М. Андреева. Социальному составу, идеологии военного руководства армии адмирала Колчака, в том числе и представителей Сибирского, Оренбургского, Забайкальского казачества, посвящены исследования Е. В. Волкова (89). Заметным вкладом в изучение истории восточного казачества стали работы А. В. Ганина, О. В. Парамонова, С.Н. Савченко, В.Н. Абеленцева, П.А. Новикова (90).

В зарубежной историографии правомерно выделить два направления. Первое представлено историками русской эмиграции (сюда можно отнести и представителей «первой волны», и тех, кто продолжал изучение Белого дела позднее). Другое – ученые, представители других государств. Первое направление отличалось не только большим объемом написанной и изданной литературы, но и стремлением к достаточно обобщенным выводам. Однако оценочные суждения, данные в книгах, нередко сводились не к выявлению объективных закономерностей формирования и развития Белого движения, а к поиску причин поражения, причем нередко это были причины субъективного, частного порядка (от неких «масонских» связей белых политиков и военных до отсутствия откровенного монархического лозунга в качестве единственного, объединяющего всех участников белой борьбы).

Так, например, П. Н. Милюков проанализировал эволюцию Белого движения, его особенности с точки зрения провозглашения тех или иных лозунгов – от демократических до монархических (91). Для генерала Н.Н. Головина главным стало изучение формирования российской контрреволюции, факторов, способствовавших приходу к власти адмирала Колчака (92). Обзор и анализ основных событий в российском антибольшевистском движении в 1918 году дал А. Зайцов (93). С. П. Мельгунов исследовал историю белой Сибири в связи с личностью самого Верховного Правителя. Одним из первых историков он обратился к истории белого Севера, исследуя его через биографию известного российского политика Н.В. Чайковского (94).

Д. Лехович посвятил свое исследование генералу Деникину, его политическим убеждениям, особенностям идеологии Белого дела на Юге России (95). С. П. Петровым рассматривались причины поражения Белого дела в Сибири, связанные с ошибками правительства Колчака (96). Историю завершающего периода Белого движения на Юге России, врангелевского Крыма, дал Н. Росс. В своей книге он затрагивал популярный тезис о перспективах образования в Таврии самостоятельного государственного образования (97).

В исследованиях иностранных авторов немалое место занимали проблемы политического и даже психологического плана. Однако в оценках и выводах часто замечалось стремление определить некую социокультурную парадигму, свойственную всем представителям Белого движения. Использовались нередко идеологические установки советологии, согласно которым в российской элите преобладали стремления к авторитарной модели управления, поэтому именно генералитет доминировал в определении политического курса. Но после 1917 года общество, стремившееся к свободе, уже не мирилось с прежними имперскими методами власти, а недостаточные и несвоевременные реформы белых правительств не получали должной поддержки среди населения.

Истории белой Сибири посвящено фундаментальное исследование Дж. Смелла «Гражданская война в Сибири» (Civil war in Siberia). Автор проанализировал развитие структур власти в 1918–1919 годах, отметил особенности взаимодействия военной власти с различными общественными структурами (98). Н.Г. Перейра проследил историю восточных антибольшевистских правительств – Комуча и Временного Сибирского правительства, специфику конфликта «демократической общественности» с «реакционными военными» (99). В серии «Россия в переломный момент истории» вышли переводы изданий ряда западных ученых. Отношения белых режимов со странами Антанты – предмет исследований Р. Уорта, Д. Дэвиса и Ю. Трани (100). П. Флеминг, рассматривая правление Колчака, отмечал, что личные качества адмирала вступали в явное противоречие с его диктаторскими полномочиями (101). В монографии П. Кенеза на примере белого Юга рассматривались конфликты между «общественностью» и военными, белым генералитетом и казачеством. Это, по мнению автора, подрывало стабильность белого тыла (102). Монография Э. Кронера посвящена сложной, драматичной судьбе генерала Врангеля, даются его психологические характеристики. В ней также рассматривается специфика политического курса врангелевского правительства (103).

Наряду с исследованиями, посвященными отдельным регионам Белого движения, не менее важное значение приобретают работы, отражающие комплексное изучение определенных направлений внутренней и внешней политики всех белых режимов в их хронологической последовательности. Данные работы позволят выделить общие, характерные черты Белого движения, а поскольку общероссийские лозунги в его программах доминировали над региональными, это позволит представить отличительные особенности Белого дела в единстве основных его политических направлений.

Относительно мало исследований проведено по внешней политике Белого дела. В монографии М. М. Кононовой изучены проблемы деятельности российских дипломатических структур, не признавших советскую власть и координировавших свою работу с главой МИД Российского правительства адмирала Колчака С. Д. Сазоновым. О. В. Будницким рассматривались оценки двумя ведущими послами (В. А. Маклаковым во Франции и Б. А. Бахметевым в САСШ) перспектив развития Белого дела, возможности его признания мировыми державами. Важным аспектом исследования становится позиция белых правительств по вопросам российского представительства на Версальской конференции, отношения к международным обязательствам России (104).

Весьма актуальными в изучении истории Белого движения являются исследования, посвященные политико-правовой истории. Интересно проследить общие закономерности развития структур управления Белого дела, их статус, степень поддержки местным населением.

В историографии по данной теме выделяется монография Г. А. Трукана. По мнению автора, белые правительства, в силу специфики военного времени, ориентировались на авторитарные методы управления. Однако более гибкое сочетание принципов «твердой власти» и демократических методов управления привело бы к большим результатам. Вопреки ожиданиям, расчеты на поддержку иностранных государств не укрепляли белые режимы, а ставили их в зависимость от внешнеполитической конъюнктуры (105). Политический курс Белого движения на основе такого важного источника, как периодическая печать, исследовал Л. А. Молчанов (106).

В условиях войны возрастает влияние не только офицерства вообще, но и наиболее образованной, профессиональной его части. Здесь важно выделить работы А. В. Ганина, посвященные особенностям службы в рядах белых армий на различных фронтах офицеров Генерального штаба (107).

В работах А. Н. Никитина рассмотрены проблемы создания различных органов власти белых режимов, в особенности их репрессивных структур. При сравнении южнорусского и восточного белых режимов автором выделялись их общие черты и особенности. По его мнению, преобладание военных форм управления не способствовало успехам белых (108). В. Г. Медведев изучал специфику развития законодательства белой власти, прежде всего – в области аграрной и рабочей политики (109). В. А. Кожевников показал, что всем белым правительствам недоставало опоры на представительные структуры, из-за чего их стабильность была слабой, а опора была лишь на армейские штыки (110).

Положено начало изучению политико-правовой составляющей белой идеологии. О. А. Кудинов в своей монографии отметил необходимость исследования «конституционных проектов и конституционно-правовых идей Белого движения». Правда, «конституционные проекты Белого движения» рассматриваются им лишь в одной главе, а большая часть работы посвящена «белоэмиграции» (111).

В работах О. В. Будницкого рассматривались общие для белых армий и правительств аспекты национальной политики, в частности отношение к т. н. «еврейскому вопросу». Также рассматривались вопросы финансовой политики колчаковского правительства в контексте судьбы российского золотого запаса (112).

Особенности организации, формы и методы работы спецслужб белых правительств и белых армий подробно рассматривались Н. С. Кирмелем (113).

Активность антисоветских подпольных центров, «белый террор» рассматривались в работах П.А. Голуба, И. Ратьковского (114).

Всегда востребована справочная литература. Так, например, обобщенные статьи о белых правительствах, биографии участников Белого движения имеются в четырехтомной энциклопедии «Революция и гражданская война в России. 1917–1923 гг.». Готовится к печати новое издание энциклопедии в издательстве РОССПЭН (115).

Подводя итог анализу основных тенденций в изучении российского Белого движения, его политического курса, следует отметить продолжающееся довольно активное обращение авторов к его политическим, политико-правовым аспектам.

Важно отметить, что изучение политического курса как такового и его конкретной реализации правомерно разделяются исследователями. Можно говорить о теоретических разработках тех или иных преобразований, о наличии определенной программы Белого движения, но трудно совместить их с теми реалиями, которые были на белом фронте и в тылу. Трудно требовать от политических режимов незамедлительных преобразований в условиях гражданской войны. Ведь и политика советской власти в области экономики, например, правомерно может быть разделена на теоретические разработки начала 1918 года (близкие, по существу, к НЭПу) и чрезвычайные формы и методы управления в условиях «военного коммунизма». Поэтому «теория и практика» Белого движения могут существенно различаться, особенно когда речь идет о демократических проектах постсоветской России и об авторитарных методах управления в период гражданской войны.

Эффективно совместить анализ политических проектов и политических реалий вполне возможно на уровне региональных исследований. В этом отношении, как было показано выше, изучение особенностей разных белых фронтов – Восточного, Южного, Северного, Северо-Западного – должно продолжаться.

Необходимо продолжать активное введение в научный оборот новых источников. При этом публикации должны совмещаться с научным аппаратом и комментариями. Кроме того, важной задачей остается не столько издание или переиздание исторических источников, сколько их осмысление и научный анализ. Хотя проблему издания в России многих рукописей или опубликованных в Зарубежье материалов нельзя считать решенной, поскольку при значительном объеме переизданий ряда авторов (П.Н. Врангеля, А. В. Туркула и др.) многие произведения остаются неизвестными и невостребованными в научных работах, мало используется в качестве исторического источника белая пресса, периодическая печать.

Тогда как историки стремятся тщательно исследовать максимально возможный объем источников и не торопятся делать выводы и обобщения, эту часть аналитической работы за них нередко «делают» публицисты, однако уровень данных работ может оказаться весьма далеким от научного.

При том, что изучение региональной проблематики Белого движения происходит довольно интенсивно, еще недостаточно работ обобщающего характера. Например, автором данного раздела издано исследование под общим названием «Белое дело в России. Формирование и эволюция политических структур Белого движения в России» (116).

Необходимы еще исследования, где Белое движение представлялось бы с позиций хронологической, региональной цельности и в то же время почти одновременной эволюции. Еще недостаточно работ, отражающих отдельные периоды его истории в 1917–1922 годах. Издание обобщающих аналитических работ необходимо продолжать.

Ведется активное изучение отдельных лидеров, персоналий, участников Белого движения. Однако и здесь, при вполне объяснимом повышенном внимании к белым вождям, мало внимания уделяется менее известным генералам и офицерам. Только в последнее время стали публиковаться материалы о политических деятелях белых правительств. Хотя, как правило, эти исследования являются сопроводительными материалами (вступительными статьями, комментариями) к опубликованным воспоминаниям или дневникам данных политиков.

Многим исследованиям свойственно недостаточно критичное отношение к источникам. Например, при анализе причин поражения белых авторы часто повторяют оценки Н. В. Устрялова, П.Н. Милюкова, генералов А. И. Деникина, П.Н. Врангеля, А. Будберга, А.А. фон Лампе и др., не проводя сравнительных характеристик с другими источниками.

Новым направлением можно назвать обращение к изучению внешней политики белых правительств, но здесь работу можно считать еще только начавшейся. Интересно было бы изучение формирования идеологии Белого дела, влияния на нее различных мировоззренческих установок, стереотипов, философских концепций, имевших место в России начала XX столетия. Мало изучены проблемы социальной психологии участников Белого движения. Здесь были бы востребованы методы междисциплинарного синтеза. Данные направления исследований были намечены в монографиях В.П. Булдакова (117).

Перспективны исследования по истории белых спецслужб, причем не только применительно к их организационной структуре, но и в отношении конкретных операций, проводимых разведывательными и контрразведывательными органами белых.

Весьма мало работ, отражающих особенности экономического положения на территориях, контролируемых белыми правительствами, в частности проблемы аграрной политики белогвардейских правительств. Можно и нужно обратить внимание на изучение процессов разработки и принятия экономических законопроектов, а также их реализацию, отношение к ним населения.

Таким образом, перспективы развития историографии Белого движения достаточно обширны. Фрагментарность тематики и публицистичность, недопустимая политизированность выводов должны смениться глубокими, многоплановыми исследованиями. Но продолжать изучение этого явления нашей истории, разумеется, следует на основе уже достигнутых результатов исторической науки. Это способствует целям сближения и сплочения различных слоев нашего общества, их патриотическому воспитанию.

* * *

1. Зимина В.Д. Белое движение и российская государственность в период гражданской войны. Автореф. докт. дисс. М., 1998, с. 19, 27.

2. Кин Д. Деникинщина. М., 1927.

3. Гуковский А. Аграрная политика Врангеля // В сб-ке: Разгром Врангеля. М., 1930.

4. Майский И. Демократическая контрреволюция. М.; Пг., 1922; Колосов Е.Е. Сибирь при Колчаке. Воспоминания, материалы, документы. Пг., 1923.

5. Кин Д. Указ, соч., с. 92–93; Гуковский А. Указ, соч., с. 210–211.

6. Егоров А. И. Разгром Деникина в 1919 г. М., 1931.; Какурын Н.Е. Как сражалась революция. М., 1925, т. т. 1–2; Антонов-Овсеенко В. А. Записки о гражданской войне. 1928, тт. 1–3.

7. Революция на Украине по мемуарам белых (под. ред. Н.И. Попова). М. – Л., 1930; Пионтковский С. Гражданская война в России (1918–1921 гг.). Хрестоматия, М., 1925; Документы по истории гражданской войны в СССР. М. 1941, т. 1.

8. См., например: Ангарский М. С. Второй поход Антанты и его разгром. М., 1940; Рейхберг Г. Разгром японской интервенции на Дальнем Востоке (1918–1922). М., 1940.

9. См., например: Вольфсон Б. Конец авантюры барона Врангеля. Симферополь, 1940, с. 25.

10. Иоффе Г. 3. Крах российской монархической контрреволюции. М., 1977; Его же. Колчаковская авантюра и ее крах. М., 1983; Алексашенко А. 77. Крах деникинщины. М., 1966; Кириенко Ю.К. Крах калединщины. М., 1976.

11. Спирин Л.М. Крушение помещичьих и буржуазных партий в России. М., 1977; Иллерецкая Е. В. Аграрный вопрос: провал аграрных программ и политики непролетарских партий в России. М., 1981; Думова Н. Г. Кадетская контрреволюция и ее разгром. М., 1982.

12. Карпенко С. В. Крах последнего белого диктатора. М., 1990; Федюк В.П. Деникинская диктатура и ее крах. Ярославль, 1990.

13. Голдин В. И. Интервенция и антибольшевистское движение на Русском Севере. 1918–1920 гг. М., 1993; Венков В.Д. Антибольшевистское движение на Юге России на начальном этапе гражданской войны. Ростов-на-Дону, 1995.

14. Федюк В.П. Белые. Антибольшевистское движение на Юге России. 1917–1918 гг. М., 1996; Ушаков А. 77., Федюк В. 77. Белый Юг. Ноябрь 1919 г. – ноябрь 1920 г. М., 1997.

15. Белое дело (составитель С. В. Карпенко). М., 1992, 1993. Вып. 1, 2, 3; Белое движение. Начало и конец. М., 1990; Весть из канувшего в Лету. Политика генерала Врангеля. Российская газета, 14 декабря 1990 г.; Савин Н.В. Воспоминания. СПб., 1993; Махров 77. С. В Белой армии генерала Деникина. СПб., 1994; и др.

16. Устинкин С. В. Белая Гвардия. Нижний Новгород, 1997.

17. Зимина В.Д. Белое движение в России. Волгоград, 1997; Эти же выводы были развиты В.Д. Зиминой и позднее, см., например: Экономика и власть белых политиков Сибири: историографические традиции и инновации // Белая армия. Белое дело. № 15. Екатеринбург, 2006, с. 14.

18. Гуль Р. Ледяной поход; Деникин А. Поход на Москву; Гуль Р. Жизнь на фукса. М., 1990; Слащов-Крымский Я. А. Белый Крым. 1920 г. Мемуары и документы. М., 1990; Туркул А. В. Дроздовцы в огне. М., 1991; Врангель П.Н. Записки. Кн. 1–2. М., 1991.

19. Архив русской революции. М., тт. 1—22, 1991–1993; Белое дело. Избранные произведения в 16 книгах. Под редакцией С. В. Карпенко. М., 1992–1993.

20. Поляков Ю. А. Проспект издания «Истории гражданской войны» // История СССР. 1990. № 2.

21. Россия антибольшевистская. Из белогвардейских и эмигрантских архивов. Составитель Г. А. Трукан. М., 1995.

22. Фонды Русского Заграничного исторического архива в Праге. Межархивный путеводитель. М., 1999; См. также: ГА РФ. Путеводитель, т. 5, Личные фонды Государственного архива Российской Федерации (1917–2000 гг.). М., 2001; ГА РФ. Путеводитель, т. 6, Перечень фондов Государственного архива Российской Федерации и научно-справочный аппарат к документам архива. М., 1998; ГА РФ. Путеводитель, т. 4, Фонды Государственного архива Российской Федерации по истории белого движения и эмиграции. М., 2004; Российский государственный военный архив. РГВА. Путеводитель по фондам белой армии. М., 1998.

23. Протоколы Центрального Комитета конституционно-демократической партии. 1915–1920 гг., т. 3, М., 1998; Съезды и конференции конституционно-демократической партии, т. 3, кн. 2, 1918–1920 гг. М., 2000; Протоколы заграничных групп конституционно-демократической партии. Май 1920 г. – июнь 1921 г., т. 4. М., 1996; Всероссийский Национальный Центр. М., 2001; Тактический Центр. М., 2012.

24. Журналы заседаний Особого Совещания при Главнокомандующем Вооруженными Силами на Юге России А. И. Деникине. М., 2008; Протоколы допроса колчаковских министров. М., 2003; Верховный Правитель России: документы и материалы следственного дела адмирала А. В. Колчака. М., 2003; Временное Сибирское правительство (26 мая – 3 ноября 1918 г.). Сборник документов и материалов. Новосибирск, 2007; Журналы и стенографические отчеты заседаний Совета Министров Российского правительства А. В. Колчака (ноябрь 1918 г. – май 1919 г.), т. 1. М., 2017; Журналы и стенографические отчеты заседаний Совета Министров Российского правительства А. В. Колчака (июнь – декабрь 1919 г.), т. 2. М., 2017.

25. Дело генерала Л. Г. Корнилова. Август 1917 г. – июнь 1918 г., тт. 1, 2. М., 2003; Протоколы допроса колчаковских министров. М., 2003; Ярославское восстание. 1918 г. М., 2007.

26. Совершенно лично и доверительно. Б. А. Бахметев – В. А. Маклаков. Переписка. 1919–1951 гг. Под ред. О. В. Будницкого, тт. 1–3. М., 2001, 2002.

27. Милюков П.Н. Россия на переломе. М., 2001; Милюков П. Н. История второй русской революции. М., 2001; Львов Г.Е. Воспоминания. М., 2002; Родзянко А. П. Воспоминания о Северо-Западной армии. М., 2001; Пилкин В. К. В Белой борьбе на Северо-Западе. М., 2005.

28. Алексеева-Борель В.М. Сорок лет в рядах русской императорской армии. Генерал М.В. Алексеев. СПб., 2000; Марина Грей. Мой отец генерал Деникин. М., 2003.

29. Белое дело. Избранные произведения в 16 книгах. Под редакцией С. В. Карпенко. М., 1990–2005.

30. Первые бои Добровольческой армии. М., 2001; Сопротивление большевизму. 1917–1918 гг. М., 2001; Зарождение Добровольческой армии. 1-й Кубанский («Ледяной») поход. М., 2001; Второй Кубанский поход и освобождение Северного Кавказа. М., 2002; 1918-й год на Украине. М., 2001; Белая борьба на Северо-Западе России. М., 2003; Восточный фронт адмирала Колчака. М., 2004; Последние бои на Дальнем Востоке. М., 2005; и др.

31. Ненюков Д. В. От Мировой до Гражданской войны. Воспоминания, 1914–1920 гг. М., 2014; Реджи. Антанта, немцы и русская Добровольческая армия в Прибалтике. М., 2015; Писаренко Д. С. Терское казачество. Три года революции и борьбы.

1917–1920 гг. М., 2016; Слюсаренко В. А. На Мировой войне, в Добровольческой армии и эмиграции. Воспоминания, 1914–1921 гг. М., 2016.

32. Бордюгов Г. А., Ушаков А. И., Чураков В.Ю. Белое дело: идеология, основы, режимы власти. М., 1998.

33. Тормозов В. Т. Белое движение в гражданской войне. 80 лет изучения. М., 1998.

34. Голдин В. И. Гражданская война в России сквозь призму лет: историографические процессы. Мурманск, 2012.

35. Гришанин П. И. Современная отечественная историография Белого движения: традиции и инновации. Пятигорск, 2009.

36. Голдин В. И. Интервенция и антибольшевистское движение на Русском Севере.

1918–1920 гг. М., 1993; Белый Север. 1918–1920 гг.: Мемуары и документы. Вып. 1, 2. Архангельск, 1993; Заброшенные в небытие. Интервенция на Русском Севере (1918–1919) глазами ее участников. Архангельск, 1997.

37. Соловьева И. А. Внутренняя политика Верховного управления Северной области: особенности формирования и функционирования. Автореф. канд. дисс. М., 1994; Таскаев М.В. Антибольшевистское движение в Коми крае. Автореф. канд. дисс. М., 1996.

38. Журавлев П. С. Северный регионализм в историческом пространстве российской гражданской войны // В сб-ке: Русский Север в историческом пространстве российской гражданской войны. Архангельск, 2005, с. 160–176; Осипов В. В. Архангельское земство в политической системе Северной области (август 1918 г. – февраль 1920 г.) // Гражданская война в России и на Русском Севере. Архангельск, 1999, с. 87–92.

39. Овсянкин Е.И. На изломе истории. События на Севере в 1917–1920 гг. Мифы и реальность. Архангельск, 2007.

40. Провинциальная «контрреволюция»: Белое движение и Гражданская война на русском Севере, 1917–1920. М., 2011; Эвакуация Северной области: предыстория, динамика распада, последствия //В сб-ке: «Русский исход». СПб., 2004, с. 53–79.

41. Смолин А. В. Белое движение на Северо-Западе России (1918–1920 гг.). СПб., 1998.

42. Мусаев В. И. Белое движение на Северо-Западе России в 1919 году и политика Великобритании. Автореф. канд. дисс. СПб., 1993.

43. Рутыч И.Н. Белый фронт генерала Юденича. М., 2002.

44. Розенталь Р. Северо-Западная армия: хроника побед и поражений. Таллин, 2012.

45. Пюккенен А. Ю. Георгий Эльвенгрен. Герой Перешейка. СПб., 2004; Осипов А. Ю. Финляндия и гражданская война в Карелии. Автореф. канд. дисс. Петрозаводск, 2006.

46. Барон Ник. Король Карелии. Полковник Ф. Дж. Вудс и британская интервенция на Севере России в 1918–1919 гг. СПб., 2013; Рюдигер фон дер Гольц. Моя миссия в Финляндии и Прибалтике. СПб., 2015.

47. Акунов В. Фрайкоры. Германские добровольческие отряды в 1918–1923 гг. М., 2004; Его же. Последние ландскнехты. Ямбург, 2016.

48. Калкин О. А. На мятежных рубежах России. Псков, 2003; Горбачев Н.А. О политической деятельности командования Северной армии в мае 1919 г. // В сб-ке Белое движение на Северо-Западе и судьбы его участников. Псков, 2005, с. 44–57; Белое движение на Северо-Западе и судьбы его участников. Псков, 2004; Болотина Д. И. Некоторые аспекты взаимоотношений Белых армий России с европейскими державами в 1918–1920 гг. (на примере Северо-Западной армии) // Белое движение на Северо-Западе России и судьбы его участников. Псков, 2009.

49. Прайсман Л. Г. Третий путь в Гражданской войне. Демократическая революция 1918 года на Волге. СПб., 2015.

50. Ларьков Н. С. Армия и борьба за власть в Сибири в конце 1917–1918 г. Автореф. докт. дисс. Томск, 1996; Его же. Сибирский белый генерал. Томск, 2017.

51. Шиловский М.В. Политические процессы в Сибири в период социальных катаклизмов 1917–1920 гг. Новосибирск, 2003.

52. Московкин В. В. Противоборство политических сил на Урале и в Зауралье в период революций и гражданской войны: 1917–1921 гг. Автореф. докт. дисс. Тюмень, 2004.

53. Сушко А. В. Процессы суверенизации народов Сибири в годы Гражданской войны. М., 2014.

54. Журавлев В. В. Антибольшевистский переворот и создание государственной власти контрреволюции в Сибири (май – июль 1918 г.) // Проблемы истории гражданской войны на Востоке России. Новосибирск, 2003; Его же. Государственная власть сибирской контрреволюции (май – ноябрь 1918 г.). Автореф. канд. дисс. Новосибирск, 2004.

55. Приветственные послания Верховному Правителю и Верховному Главнокомандующему адмиралу А. В. Колчаку. Ноябрь 1918 г. – ноябрь 1919 г. СПб., 2012.

56. Казанчиев А.Д. Уфимская Директория 1918 года. Автореф. канд. дисс. Уфа, 1996; Его же. Уфимская Директория 1918 года. Уфа, 2003.

57. Плотников И. Ф. А. В. Колчак // Белая армия. Белое дело. Екатеринбург, № 2, 1994; Александр Васильевич Колчак. Исследователь, адмирал, Верховный Правитель России. Автор и составитель И.Ф. Плотников. М., 2002.

58. Шишкин В. И. Правовое положение и компетенция Совета министров Российского правительства (ноябрь 1918 г. – январь 1920 г.) // Проблемы истории местного управления Сибири XVI–XXI вв. Материалы V Всесибирской научной конференции. Ч. 1, 2003, с. 90—100; Шишкин В. И. 1918 г.: от Директории к военной диктатуре // Вопросы истории, № 10, 2008, с. 42–61.

59. Зырянов П.Н. Адмирал Колчак. М., 2013.

60. Хандорин В. Г. Адмирал Колчак: правда и мифы. Томск, 2007; Его же. Национальная идея и адмирал Колчак. М., 2017.

61. Кручинин А. С. Адмирал Колчак: жизнь, подвиг, память. М., 2012.

62. За спиной Колчака. Документы и материалы. Сост. А. В. Квакин. М., 2005; С Колчаком – против Колчака. Под ред. А. В. Квакина. М., 2007.

63. Луков Е.В., Шевелев Д.Н. Осведомительный аппарат белой Сибири: структура, функции, деятельность (июнь 1918 г. – январь 1920 г.). Томск, 2007.

64. Кожевников В. А. Проекты сибирской автономии в период правления адмирала А. В. Колчака (1918–1919 гг.). // Белая армия, Белое дело. Екатеринбург, № 10, 2002; Его же. Государственное устройство России в планах антибольшевистской оппозиции. Воронеж, 2003.

65. Кокоулин В. Г. Белая Сибирь. Борьба политических партий и групп (ноябрь 1918 г. – декабрь 1919 г.), Новосибирск, 2017.

66. Новиков П.А. Гражданская война в Восточной Сибири. М., 2005.

67. Шмелев А. Внешняя политика правительства адмирала Колчака. 1918–1919 гг. СПб., 2017.

68. Звягин С.П. Правоохранительная политика А. В. Колчака. Кемерово, 2001.

69. Рынков В. М. Финансовая политика антибольшевистских правительств Востока России. Новосибирск, 2006.

70. Некрасова Л. В. Российское правительство адмирала А. В. Колчака (18 ноября 1918 г. – 4 января 1920 г.); Нам И. В. Национальные проблемы в деятельности сибирских областников: августовская конференция 1917 г.; Никитин А. Н. Органы местной власти «белой» Сибири; Кривоносое Я. Е. Земство Алтая в системе «белых» властей (1917–1919 гг.); Мальцева Т.В. Земство на территории Кузбасса в 1917–1919 гг. // История «белой» Сибири. Кемерово, 1997; Посадское А. Л. Историография чехословацкого корпуса в России: смена эпох и эволюция взглядов (1920–2000 гг.); Шмелев А. В. Формирование внешнеполитического ведомства Сибирского правительства; Жуков В. С. Некоторые аспекты внешней политики правительства А. В. Колчака и его взаимоотношений с союзниками; Авдошкина О. В. Формирование антибольшевистских правительств в Сибири и на Дальнем Востоке // История Белой Сибири. Кемерово, 2003; Кручинин А. С. Политические взгляды генерала А. Н. Гришина-Алмазова; Савченко С.Н. Дальневосточный казачий сепаратизм при диктатуре адмирала А. В. Колчака; Посадское А. Л. «Столица» на две недели: к истории пребывания А. В. Колчака в Ново-николаевске (19 ноября – 4 декабря 1919 г.); Луков Е. В. К вопросу об изменении закона о выборах гласных городских дум Российским правительством Колчака; Ларьков Н. С. О роли «потанинского кружка» в консолидации антибольшевистских сил в Сибири; Добровольский А. В. Съезд членов Учредительного Собрания // История белой Сибири. Кемерово, 2005; Гаврилов Е. О. Гражданская война как проявление специфики реализации социальных альтернатив в России; Гришанин П. И. Политическая институализация Белого движения в период гражданской войны // Сибирь в годы гражданской войны. Кемерово, 2007; и др.

71 .Дроков С. В. «Реальная» политика Временного Сибирского правительства // Белая армия. Белое дело. Екатеринбург, № 9, 2001; Плешкевич Е.А. Временное областное правительство Урала: дискуссия о причинах образования // Белая армия. Белое дело. Екатеринбург, № 10, 2002; Ганин А. В. Председатель Совета министров П. В. Вологодский и Отдельная Оренбургская армия // Белая армия. Белое дело. Екатеринбург, № 16, 2009.

72. ЦипкинЮ.Н. Белое движение на Дальнем Востоке (1920–1922 гг.). Хабаровск, 1996; Его же. Приморье: последний оплот Белого движения в России (1920–1922 гг.). // Белая армия, Белое дело. Екатеринбург. № 4, 1997; Его же: Небольшевистские альтернативы развития Дальнего Востока России в период Гражданской войны (1917–1922 гг.). Хабаровск, 2002.

73. Василевский В. И. Забайкальская Белая государственность. Чита, 2000; Кокоулин В. Г. Читинское Краевое Народное Собрание (апрель – октябрь 1920 г.) // В сб-ке: История Белой Сибири. Кемерово, 2003; Марковнин В. Два атамана. М., 2003; Бучко 77. 77. «Атаманщина» на Дальнем Востоке и проблема единства России в годы Гражданской войны (1918–1920 гг.) // Казачество Дальнего Востока России во второй половине XIX–XX вв. Хабаровск, 2006; Романов А. М. Особый Маньчжурский отряд атамана Семенова. Иркутск, 2013.

74. Касаточкин Д. Р. Азиатская конная дивизия и этнополитические процессы в Забайкалье и Монголии. Автореф. канд. дисс. М., 2016; Белов Е. Барон Унгерн фон Штернберг. Биография, идеология, военные походы 1920–1921 гг. М., 2003; Барон Унгерн в документах и мемуарах. Сост. С. Л. Кузьмин. М., 2004; Легендарный барон: неизвестные страницы гражданской войны. Сост. С. Л. Кузьмин. М., 2004; Жуков А. В. Барон Унгерн. Кровавый правитель Урги. М., 2014.

75. Карпенко С. В. Очерки истории Белого движения на Юге России (1917–1920 гг.). М., 2003.

76. Гребенкин И. Н. Первый Кубанский поход. Автореф. канд. дисс. Рязань, 2004; Его же. Добровольцы и Добровольческая армия: на Дону и в «Ледяном походе». Рязань, 2005.

77. Абинякин РМ. Офицерский корпус Добровольческой армии: социальный состав, мировоззрение. 1917–1920 гг. Орел, 2005.

78. Пученков А. С. Национальный вопрос в идеологии и политике южнорусского Белого движения в годы гражданской войны. 1917–1919 гг. Автореф. канд. дисс. СПб., 2005; Его же. Украина и Крым в 1918 – начале 1919 года. Очерки политической истории. М., СПб., 2013.

79. Солдатенко В. Ф. Гражданская война в Украине. 1917–1920 гг. М., 2012.

80. Полковник М. Джафаров. Сборник под ред. Х.М. Доного. Махачкала, 2005; Доного Х.М. Нажмуддин Гоцинский: общественно-политическая борьба в Дагестане в 1-й четверти XX века. Махачкала, 2005.

81. Орешин С. А. Национально-государственное строительство на Северном Кавказе. Автореф. канд. дисс. М., 2015.

82. Жупикова Е. Ф. Повстанческое движение на Северном Кавказе в 1920–1925 гг. М., 2016.

83. Морозова О.М. Генерал Иван Георгиевич Эрдели. Страницы Белого движения на Юге России. М., 2017.

84. Ушаков А. И., Федюк В.П. Корнилов. М., 2012; Цветков В. Ж. Генерал М. В. Алексеев. М., 2014; Козлов А. И. Антон Иванович Деникин. М., 2004.

85. Карпенко С. В. Белые генералы и «красная смута». М., 2009.

86. Латыпов Р. Т. К вопросу о деятельности белых правительств во время Гражданской войны на Юге России // В сб-ке: Крым. Врангель. 1920 год. М., 2006, с. 6—15; Карпов Н.Д. А. И. Деникин и П.Н. Врангель: от несогласия к антагонизму // Там же, с. 26–39; Крупина В. А. Украина в программе государственного строительства П. Врангеля // Там же, с. 159–170; Посадский А. В. Белый Юг и махновщина: к проблеме взаимоотношений // Там же, с. 170–185; Исхаков С. М. Мусульманская политика П.Н. Врангеля // Там же, с. 185–214.

87. Симонова Т.М. Советская Россия (СССР) и Польша. Русские антисоветские формирования в Польше (1919–1925 гг.).

88. Венков В.Д. Антибольшевистское движение на Юге России на начальном этапе гражданской войны. Ростов-на-Дону, 1995; Гражданов Ю.Д. Союз орлов. Белое дело России и германская интервенция в 1917–1920 гг. Волгоград, 1997\ Ратушняк О. В. Политические искания донского и кубанского казачества в годы гражданской войны в России (1918–1920 гг.) // Белая Гвардия, № 8, 2005; Кондратенко О. В. Конституционный опыт государственного строительства на территории казачьих войск Юго-Востока России в период гражданской войны // Белая Гвардия, № 8, 2005; Родионов В. Тихий Дон атамана Каледина. М., 2007; Смирнов А. А. Вожди белого казачества. Атаман Каледин. М., 2003; Антропов О. О. Астраханское казачество. М., 2013.

89. Волков Е. В. Под знаменем белого адмирала. Офицерский корпус вооруженных формирований А. В. Колчака в период гражданской войны. Иркутск, 2005.

90. Шулдяков В. А. Гибель Сибирского казачьего войска. М., 2004. Кн. 1, 2; Андреев С.М. Военное и гражданское управление в Сибирском казачьем войске. 1808–1919 гг. Омск, 2005; Ганин А. В. Атаман А. И. Дутов. М., 2006; Его же. Оренбургское казачье войско в конце XIX – начале XX в. (1891–1917 гг.). Автореф. канд. дисс. М.,2006; Парамонов О. В. «Дутовки». Боны Оренбургского отделения Государственного банка в 1917–1918 гг. М., 2005; Новиков ИА. Казачество Иркутской губернии в Гражданской войне // Белая армия. Белое дело. Екатеринбург, № 20, 2012; Абеленцев В.Н. Амурское казачество XIX–XX вв. Благовещенск, 2004; Савченко С. Н. Уссурийское казачье войско в гражданской войне на Дальнем Востоке (1917–1922 гг.). Хабаровск, 2002; Его же. Падение власти А. В. Колчака и ликвидация Амурского казачьего войска (конец 1919 г. – весна 1920 г.) // Из истории гражданской войны на Дальнем Востоке (1918–1922 гг.). Вып. 4. Хабаровск, 2004, с. 79—105; Его же. Забайкальское казачье войско. Вопросы восстановления, отношения с белыми правительствами, сепаратизм //Из истории гражданской войны на Дальнем Востоке (1918–1922 гг.). Вып. 5. Хабаровск, 2007, с. 44–74.

91. Милюков П.Н. Россия на переломе. М., 2001; Его же. История второй русской революции. М., 2001.

92. Головин И. И. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. В 2 кн. М., 2011.

93. Зайцов А. 1918-й год. Очерки по истории русской Гражданской войны. М., 2015.

94. Мельгунов С.П. Трагедия адмирала Колчака. В 2 кн. М., 2004; Его же. Н. Чайковский в годы гражданской войны. Париж, 1929.

95. Лехович Д. Деникин. Жизнь русского офицера. М., 2004.

96. Петров С. И Упущенные возможности. Гражданская война в восточноевропейской части России и в Сибири, 1918–1920 гг. М., 2006.

97. Росс Н. Врангель в Крыму. Франкфурт-на-Майне, 1982.

98. J. D. Smele-Civil war in Siberia. The anti-Bolshevik government of Admiral Kolchak, 1918–1920. London, 1996.

99. N.G.O. Pereira. White Siberia. The Politics of Civil War. London, 1996.

100. Уорт P. Антанта и русская революция. 1917–1918. М., 2006; Д.Э. Дэвис, Ю.П. Грани. Первая холодная война. Наследие В. Вильсона в советско-американских отношениях. М., 2002.

101. Флеминг И Судьба адмирала Колчака. 1917–1920. М., 2006.

102. 77. Кенез. Красная атака, белое сопротивление. М., 2007; Его же. Подлинная история Добровольческой армии. 1917–1918 гг. М., 2017.

103. Кронер Э. Белая армия, Черный барон: жизнь генерала Петра Врангеля. М., 2011.

104. Кононова М. М. Русские дипломатические представительства в эмиграции (1917–1925 гг.). М., 2004; Будницкий О. В. Нетипичный Маклаков (о политической деятельности В. А. Маклакова) // Отечественная история, 1999, № 2; Его же. Б. А. Бахметев – посол в США несуществующего правительства России // Новая и новейшая история, 2000, № 1, с. 134–166.

105. Трукан Г. А. Антибольшевистские правительства России. М., 2003.

106. Молчанов Л. А. Газетный мир антибольшевистской России. М., 2001; Его же. Собственными руками своими мы растерзали на клочки наше государство. М., 2007.

107. Ганин А. В. Закат Николаевской военной академии 1914–1922. М., 2014.

108. Никишин А. Н. Государственность «белой» России: становление, эволюция, крушение. М., 2004.

109. Медведев В. Г. Белое движение как результат кризиса политико-правового развития России в 1917–1918 гг. М., 2002.

110. Кожевников В. А. Организационно-правовые основы государственной власти антибольшевистских движений в годы гражданской войны (1918–1920 гг.). Автореф. канд. дисс. Волгоград, 2003.

111. Кудинов О. А. Конституционные проекты Белого движения и конституционно-правовые теории российской белоэмиграции (1918–1940 гг.), или – за что их расстреливали и депортировали (для тех, кто хочет понять смысл права). М., 2006.

112. Будницкий О. В. Российские евреи между красными и белыми (1917–1920). М., 2006; Его же. Деньги русской эмиграции: колчаковское золото. М., 2008.

113. Карающий меч адмирала Колчака / Н.С. Кирмель, В. Г. Хандорин. М., 2015; Кирмель Н. С., Шинин О. В. Красные против белых. Спецслужбы в Гражданской войне. 1917–1922 гг. М., 2016.

114. Голуб П.А. Белый террор в России (1918–1920 тт.).Ы., 2006; Рашьковский И. Хроника белого террора в России. Репрессии и самосуды. 1917–1920 гг. М., 2017.

115. Революция и гражданская война в России. 1917–1923. Энциклопедия в 4 томах. М., 2008.

116. Цветков В. Ж. Белое дело в России. Формирование и эволюция политических структур Белого движения в России. 1917–1918 гг. М., 2008; Его же. Белое дело в России. Формирование и эволюция политических структур Белого движения в России. 1919 г. М., 2009; Его же. Белое дело в России. Формирование и эволюция политических структур Белого движения в России. 1919–1922 гг., ч. 1. М., 2013; Его же. Белое дело в России. Формирование и эволюция политических структур Белого движения в России. 1919–1922 гг., ч. 2. М., 2016.

117. Булдаков В.П. Красная смута. Природа и последствия революционного насилия. М., 2010.

Раздел 2

Истоки военно-политической программы Белого движения (март – декабрь 1917 г.)

Глава 1

Отречение Государя Императора Николая II и акт непринятия власти Великим Князем Михаилом Александровичем – события, определившие исходные позиции политико-правового статуса Белого движения (март 1917 г.)

Отречение от Престола Государя Императора Николая Александровича Романова, безусловно, стало тяжелым испытанием российской государственной системы. Возможно ли оценивать этот акт только с точки зрения формального права, государственной системы ценностей, или же как акт сугубо духовного, морального, нравственного порядка? Вопрос, на который до сих пор нет однозначного ответа. Между тем от правильной оценки данного решения Государя и последовавшего за ним акта непринятия Престола Великим Князем Михаилом Александровичем во многом зависит понимание политико-правового статуса российского Белого движения, его легальности и легитимности, основ его политической программы.

В задачу исследования не входит рассмотрение и оценка действий Совета министров, высших военных и гражданских чинов в Петрограде, в Ставке и на фронте в период с 23 февраля по 2 марта 1917 г. Данные структуры относились к системе власти, упраздненной событиями Февральской революции. Для понимания особенностей формирования политико-правового базиса Белого движения гораздо важнее рассмотреть юридическую ситуацию, созданную актом отречения от Престола Государя Императора и непринятием Престола Великим Князем Михаилом Александровичем.

В период с февраля 1917 г. до конца 1920 – начала 1921 г. ни в прессе, ни в официальных заявлениях каких-либо «государственных структур», возникших на территории бывшей единой России, не поднимался вопрос о «подлинности» отречения, о его соответствии законодательству Российской Империи и его правовых последствиях. Исключением были только частные высказывания и докладные записки, составлявшиеся на проходивших весной – осенью 1918 г. в Киеве монархических собраниях. Правда, и на них речь шла о возможности каким-то образом «дезавуировать отречение», то есть добиться того, чтобы Государь сам отказался от принятого им решения, или «в установленном законом порядке назначил себе преемника», или согласился бы на передачу Престола своему сыну Алексею Николаевичу (Алексею II). Отсутствие публичных, официальных заявлений о «незаконности отречения» отчасти объяснялось отрицанием идеи сохранения монархии в любой форме со стороны социалистических партий, имевших в то время значительное политическое и общественное влияние. «Демократическая, федеративная Республика» – лозунг, разделявшийся широкой социалистической коалицией. Не чуждыми данной идее оказались и кадеты, и даже немалая часть тех, кто до февраля 1917 г. заявлял о своих монархических принципах. Не подвергалась сомнению также законность последующих за ним актов о непринятии власти другими представителями Дома Романовых.

С 1920–1921 гг. отношение к отречению и его политико-правовым последствиям существенно изменилось. Были разгромлены основные военные фронты Белого движения в России, большая часть представителей «несоциалистической общественности» и военных оказались в Зарубежье. Военные в большинстве продолжали оставаться на позиции безусловной поддержки лозунга «непредрешения» и идеологии Белого движения, отстаивавшей традиционный в России тезис «армия – вне политики». Для представителей правых и правоцентристских кругов монархическая идея оставалась принципиальной формой выражения своей позиции, она не только усиливала обособленность их положения в системе политических партий и организаций Русского Зарубежья, но и как бы делала их «выше политики» (монархическая идея признавалась сакрально-незыблемой, а не конъюнктурно-политической).

Публичные заявления, ставившие под сомнение как правомерность отречения, так и гибель Царской Семьи, были сделаны во время работы Съезда хозяйственного восстановления России, проходившего в баварском городе Бад-Рейхенгалль 29 мая – 5 июня 1921 г. 1 июля в журнале «Двуглавый орел», печатавшем отчеты о работе Съезда, был полностью опубликован доклад бывшего товарища председателя Главного совета «Союза русского народа» В. П. Соколова-Баранского. В разделе доклада «Организация Русской Государственной Власти» говорилось о нарушении правовой традиции: «… ни одним компетентным учреждением не установлен факт смерти Государя Императора Николая II, Его Сына – Наследника Цесаревича Алексея Николаевича и Брата, Великого Князя Михаила Александровича. Наоборот, в некоторой части монархических кругов есть убеждение, что они спаслись и скрываются и что отречения их – Государя Императора Николая II, как насильственно исторгнутое и незаконное за Сына, не действительно, а Великого Князя Михаила Александровича, как условное до Учредительного Собрания – незаконно… Основные законы, определяющие порядок и права дальнейшего Престолонаследия, позволяют разные толкования, а следовательно, могут привести в зависимости от этого толкования к тому или иному лицу Династии Романовых…» (1).

Данный доклад не был утвержден Съездом в качестве итогового документа, но при этом официально был провозглашен принцип «легитимизма», продекларированный как возврат к правовым нормам Основных законов Российской Империи: «единственный путь к возрождению великой, сильной и свободной России – есть восстановление в ней монархии, возглавляемой законным Государем из Дома Романовых согласно основным законам Российской Империи». Постановление декларировало возврат к Основным законам лишь в части установления общего принципа формы правления, а в остальном (организация аппарата власти, государственное устройство, земельный вопрос) Съезд остался на позициях «непредрешения», повторяя, по существу, установки Белого движения.

Решения рейхенгалльского Съезда продемонстрировали очевидное стремление восстановить принцип правопреемственности, разорванной революционными событиями 1917 г. Для Белого движения разрыв правопреемственности определялся главным образом тремя датами: моментом непринятия Престола Великим князем Михаилом Александровичем в марте 1917 г., приходом к власти большевиков в октябре и разгоном Учредительного Собрания. Участники Рейхенгалльского съезда признавали законным правопреемство только на уровне «дофевральском». Это означало прежде всего необходимость пересмотра правовых норм и правовых последствий, связанных с отречением Государя Императора. Принятое Съездом «Обращение ко всем русским» так представляло неприглядную картину отречения: «… кучка людей, не имевших ни способностей к строительству государственному, ни авторитета в народе, дерзостно протянула руки к древнему Венцу Мономахову, обманом убедив Государя, что Его отречение от Престола необходимо для блага народного. И Русский Царь, в годину тяжкой войны не желая поднимать междоусобной брани, в святой покорности воле Божией, сошел со своего Престола, предоставив народу русскому, как требовали его самозваные вожаки, самому по-новому перестроить старый родной дом русский…» (2). Поскольку Николай II своим отречением не предоставлял «народу русскому… перестроить родной дом» – налицо явное «совмещение» актов Николая II и Михаила Александровича, вероятно, допущенное в пропагандистских целях.

Декларирование «легитимизма» престолонаследия должно было сопровождаться определением «имени возглавителя» государственной системы будущей Российской Империи, для чего Съезду требовалось сосредоточиться на разработке правового механизма восстановления монархии. В качестве варианта сенатором А. В. Бельдгардтом предлагалось ввиду отсутствия кандидата на Престол ограничиться установлением Местоблюстителя Престола («законы не предусматривают незамещенного Престола»), который должен быть определен Государыней Императрицей Марией Феодоровной «как венчанной Царицей и Помазанницей Божией». Затем следовало созвать Сенат для разрешения вопроса об «имени» «исключительно в духе Основных Законов». Отмечалась важность восстановления именно «Императорского Сената», в персональном составе, действовавшем до марта 1917 г., причем игнорировался факт, что эти «сенаторы дореволюционного времени» ранее утвердили акты Николая II и Михаила Александровича. Не «предрешая» самого «имени», Марии Феодоровне предполагалось указать на «популярность» в Зарубежье и в России, в частности среди военных, Великого Князя Николая Николаевича (3).

Резолюции Съезда вырабатывались в контексте решения вопросов о Престолоблюстителе (26 июля 1922 г.) и затем – об Императоре Всероссийском (31 августа 1924 г.). Однако их реализация произошла, как известно, не по рекомендации Вдовствующей Императрицы и не по утверждению Правительствующего Сената, а исключительно по личной инициативе Великого Князя Кирилла Владимировича, самопровозглашение которого было осуждено как членами Дома Романовых, так и многими монархическими организациями. Основанием для самопровозглашения стали уверенность в невозможности спасения кого-либо из Семьи последнего Императора и Великого Князя Михаила Александровича, объявленное вследствие этого Кириллом Владимировичем «старшинство в Роде Царском» и неоспоримый принцип, что «Российские Законы о Престолонаследии не допускают, чтобы Императорский Престол оставался праздным после установленной смерти предшествующего Императора и Его ближайших Наследников». «В ознаменование памяти мученической гибели Государя Императора Николая Александровича и всей Его Августейшей Семьи» день 4/17 июля объявлялся «днем всеобщей скорби русских людей». Правда, при этом делалось указание, что «если окажутся названные Высочайшие Особы живы», Кирилл Владимирович «отказывается от принятой им Власти и признает Их Своими Государями». Право «старейшего Члена Дома Романовых» по мужской линии оставалось за Великим Князем Николаем Николаевичем, у которого не было детей – наследников. Только после кончины Николая Николаевича и Марии Феодоровны в 1929 г. о признании прав Кирилла Владимировича заявил и Архиерейский Синод во главе с митрополитом Антонием (Храповицким). Поведение Кирилла Владимировича во время Февральской революции, когда он, еще до отречения Государя 1 марта 1917 г., фактически первым среди Романовых заявил о своей верности Временному Комитету Государственной Думы (вместе с подчиненным ему Гвардейским Экипажем), многими осуждалось (4). Существовала и еще причина, препятствующая занятию Престола именно Кириллом Владимировичем. Его мать, Великая Княгиня Мария Павловна (герцогиня Мекленбург-Шверинская), была лютеранкой и перешла в православие лишь в 1908 г. (через 34 года после свадьбы). Кирилл был рожден от неправославной матери и, согласно статье 185 Основных законов Российской Империи, мог претендовать на Российский Престол лишь в случае отсутствия мужчин-наследников, рожденных от православных браков («Брак мужеского лица Императорского Дома, могущего иметь право на наследование Престола, с особою другой веры совершается не иначе как по восприятии ею православного исповедания»).

Правда, существовали свидетельства, опровергавшие данные обвинения. Полковник А. А. Делингсгаузен, не отрицая факта прибытия Гвардейского Экипажа к Государственной Думе, заявлял, что Великий Князь «не надевал красный бант». 27 февраля 1917 г. (Гвардейский флотский экипаж) «сохранял спокойствие и порядок». Кирилл Владимирович, с согласия Александры Федоровны, «предоставил свою часть, для охраны порядка в столице, в распоряжение Государственной Думы» и признал князя Г. Е. Львова в качестве нового председателя правительства. Но «по получении известия об отречении Государя Императора Кирилл Владимирович немедленно ушел в отставку и в июне 1917 г. отбыл вместе с семьей в Финляндию». Что касается вопроса о заключении брака, то в этом плане «Основные законы» толковались так, что православное вероисповедание необходимо «к моменту», когда Государь Император и Наследник Престола будут официально объявлены (в данном случае к 1924 г.).

Таким образом, в начале 1920-х гг. благодаря рейхенгалльским декларациям и многочисленным брошюрам, издаваемым Канцелярией Местоблюстителя, в Русском Зарубежье сложилось мнение о правомерности действий Великого Князя Кирилла Владимировича и, соответственно, незаконности актов Николая II и Великого Князя Михаила Александровича. Первым серьезным обоснованием этих двух по сути своей противоречивых тезисов стала брошюра сенатора Н. Корево «Наследование Престола по Основным Государственным законам». Написанная осенью 1921 г. и изданная в Париже в 1922 г., она нацелена была на обоснование законности действий Великого Князя Кирилла, провозгласившего себя носителем «легитимизма». К сожалению, и позднее, в период 1920–1970 гг., немалая часть мемуарной литературы, публицистики и историографии Русского Зарубежья, а затем и постсоветской России встала на точку зрения «незаконности» отречения, опираясь исключительно на аргументацию Корево. Сенатор, большую часть книги посвятивший обоснованию прав Кирилла Владимировича, начинал изложение тезисом о «невозможности отречения». Вывод, сделанный сенатором, выглядел политической декларацией, соответствующей провозглашенным в Зарубежье легитимистским позициям: «… для возвращения Государства Российского к законной жизни следует вернуться на законную почву и, отринув появившиеся под насилием революции противные Основным Законам и неправильно именуемые манифестами акты и документы, восстановить законное преемство Законной Верховной Власти…» (6).

Ссылки на легальность и легитимность стали весьма популярны среди сторонников Кирилла Владимировича. Это вызвало несогласие с резолюциями Рейхенгалля, предусматривавшими определение Главы Царствующего Дома решением «старейшей» Государыни Императрицы Марии Феодоровны. Оспаривая решения съезда, «кирилловцы» апеллировали исключительно к тезису о «старшинстве в роде Царском» согласно «Основным законам». При этом они утверждали как порочность «революционного правотворчества» после февраля 1917 г., так и невозможность «престарелой» Императрице решать вопрос о Блюстителе Престола (7).

Одновременно с этим продолжалась «атака справа» на военные структуры, остатки Русской армии генерал-лейтенанта П. Н. Врангеля, твердо отстаивавшего принципы «непредрешения». В своем письме накануне нового, 1922 года председателю Высшего Монархического Совета Н. Е. Маркову 2-му Врангель отвечал, что «заветы Русской Армии» это – «освобождение Отечества, не предрешая форм его грядущего государственного бытия…» (8).

В течение 1921 г. в журнале «Двуглавый орел» стали публиковаться статьи, резко критикующие политический курс Белого движения, ставящие под сомнение весь смысл «белой борьбы», направленные на дискредитацию позиции Врангеля и всех его предшественников в 1917–1920 гг., уравнивание Белого движения и «революционного прошлого» 1917 года. Анализируя «причины неудач белых выступлений» в Сибири, на белом Юге, в Крыму, в данных статьях подчеркивалось: «…Народ не мог поверить в прочность белого дела Врангеля, ибо не было главного условия для успеха: за генералом Врангелем не было Русского Царя», «…Февральские академики революции со своим жалким временным правительством пали потому, что пытались ввести революцию в рамки закона, пали потому, что хотели узаконить само беззаконие. Колчак и Деникин, объявившие себя преемственными продолжателями дела временного правительства (это абсолютно не соответствовало действительности. – В.Ц.), также пали, не могли не пасть, ибо их дело было насквозь пропитано все тою же разлагающей керенщиной и интеллигентщиной, которые однажды уже погубили Россию…» Данные оценки стали типичны не только в эмигрантской публицистике 1920-х гг., но и перешли, совершенно не изменившись, в произведения некоторых современных российских исторических публицистов и писателей. Характерно, что критика Белого движения и белых армий исходила преимущественно от тех, кто либо косвенно участвовал в движении, либо участвовал кратковременно и не занимал в период 1917–1920 гг. каких-либо влиятельных должностей в белых государственных структурах. Характерно и то, что одним из первых активных критиков военного руководства Белого движения (на рейхенгалльском съезде) стал генерал от инфантерии И. И. Мрозовский, отказавшийся в феврале 1917 г. «подавить бунт» в Москве, несмотря на имеющиеся полномочия (он занимал должность командующего Московским военным округом), и передавший свою власть без сопротивления городской думе (9).

Из этих предпосылок следовал еще один тезис, высказанный на страницах все того же «Двуглавого орла»: «Монархисты по-прежнему оставались верными своему законному Императору, а изданный от Его Имени акт отречения признавали ничтожным, ибо акт исходил из неволи и не был законным манифестом Императора… с той минуты, как не стало в России законного Царя, не стало и закона…» (10).

Начнем с того, что недопустимо считать правомерным мнение о некоей «правовой безграмотности» Государя, издающего незаконные акты и создающего прецедент нарушения законов в будущем. Нельзя также признать наличие у него некоего «плана» по нейтрализации «заговорщиков» посредством собственного отречения и проведенного «социологического опроса» командующих фронтами о готовности к вооруженному подавлению «бунта». Отречение с заведомой целью сделать его впоследствии недействительным (получается, что другого способа по борьбе с «заговором», кроме «незаконного отречения» с целью его последующей отмены, не существовало) становится неким «спектаклем», правда, не сыгранным до конца. Нельзя принять мысль о «намеренном» нарушении Государем законов. Можно ли вообще говорить, что Государь «нарушает», а не «изменяет» законодательство? Сомнительность подобных тезисов, когда речь идет об акте важнейшего государственного значения, очевидна.

Для Государя непреложным оставался завет его отца – Императора Александра III, считавшего, что сын должен выслушивать мнение всех советников, но окончательные решения обязан принимать самостоятельно, соблюдая принцип «самодержавия».

Рассматривая правовую основу акта отречения Государя, прежде всего, нельзя утверждать, что акт отречения есть следствие насилия, обмана и иных форм принуждения в отношении Государя. «Акт отречения, как явствует из обстановки подписания этого акта… не был свободным выражением Его воли, а посему является ничтожным и недействительным», – утверждали многие «русские монархисты». Но данный тезис опровергается не только многочисленными свидетельствами очевидцев, собственными записями Государя в дневнике, но и официальным текстом т. н. «прощального слова» к армии, написанного Николаем II 8 марта 1917 г. и изданного начальником штаба Верховного Главнокомандующего генерал-адъютантом М.В. Алексеевым в форме приказа № 371. В нем, в полном осознании совершенного, получают закономерное развитие основные положения акта об отречении, свидетельствуется о фактической преемственности власти от Государя к Временному правительству: «В последний раз обращаюсь к вам, горячо любимые мною войска. После отречения Мною за себя и за сына Моего от Престола Российского власть передана Временному правительству, по почину Государственной Думы возникшему. Да поможет ему Бог вести Россию по пути славы и благоденствия… Кто думает теперь о мире, кто желает его, тот – изменник Отечества, его предатель… Исполняйте же ваш долг, защищайте доблестно нашу великую Родину, повинуйтесь Временному правительству, слушайтесь ваших начальников, помните, что всякое ослабление порядка службы только на руку врагу…» (11).

Ни дневниковые записи Государя, ни свидетельства тех, кто находился рядом с ним в эти дни или вел переговоры по телеграфу, не содержат фактов принуждения или какого бы то ни было давления (фраза о «пяти револьверах, приставленных к виску» Николая II принадлежала, как известно, Л. Д. Троцкому). «Уместно самым категорическим образом отвергнуть и опровергнуть все слухи о том, что командированными лицами производились какие-то насильственные действия, произносились угрозы, с целью побуждения Императора Николая II к отречению», – вспоминал председатель IV Государственной Думы М. В. Родзянко. Эта же позиция заявлялась киевским отделением монархического «Правого Центра», 18 мая 1918 г. отметившего: «Акт об отречении, написанный в высшей степени богоугодными и патриотическими словами, всенародно устанавливает полное и добровольное отречение». «Объявлять, что это отречение лично исторгнуто насилием, было бы в высшей степени оскорбительно прежде всего к особе Монарха, кроме того, совершенно не соответствует действительности, ибо Государь отрекался под давлением обстоятельств, но тем не менее совершенно добровольно».

Примечательна и оценка известных «телеграмм командующих фронтами» (повлиявших на решение Государя) в воспоминаниях генерал-квартирмейстера Штаба Верховного Главнокомандующего Ю.Н. Данилова (очевидца отречения): «И Временным Комитетом Членов Государственной Думы, Ставкой и Главнокомандующими фронтами вопрос об отречении… трактовался во имя сохранения России и доведения ею войны до конца, не в качестве насильственного акта или какого-либо революционного «действа», а с точки зрения вполне лояльного совета или ходатайства, окончательное (!) решение по которому должно было исходить от самого Императора. Таким образом, нельзя упрекать этих лиц, как это делают некоторые партийные деятели, в какой-либо измене или предательстве. Они только честно и откровенно выразили свое мнение, что актом добровольного отречения Императора Николая II от Престола могло быть, по их мнению, обеспечено достижение военного успеха и дальнейшее развитие русской государственности.

Если они ошиблись, то в этом едва ли их вина…» (12).

Конечно, следуя конспирологической логике «заговора» против Николая II (в задачу монографии не входит рассмотрение и оценка действий высших военных и гражданских чинов, а также депутатов Государственной Думы и министров в дни Февральской революции в Петрограде), можно предположить, что насилие все же могло быть применено к Государю в случае его категорического отказа от отречения (13). Но добровольное решение Николая Александровича отречься от Престола исключило возможность принуждения.

«Утром пришел Рузский и прочел длиннейший разговор по аппарату с Родзянкой. По его словам, положение в Петрограде таково, что теперь министерство из Думы будто бессильно что-либо сделать, т. к. с ним борется соц. – дем. партия в лице рабочего комитета. Нужно мое отречение. Рузский передал этот разговор в Ставку, а Алексеев всем Главнокомандующим. К 2,5 часа пришли ответы от всех. Суть та, что во имя спасения России и удержания армии на фронте в спокойствии нужно решиться на этот шаг. Я согласился…»

«Нет той жертвы, которой я не принес бы во имя действительного блага и для спасения России» – эти слова дневниковых записей Государя и его телеграмм от 2 марта 1917 г. лучше всего объясняли его отношение к принятому решению.

Таким образом, акт отречения следует признать выражением свободной воли Государя. Напомним еще раз текст великого и трагического акта: «… В эти решительные дни в жизни России почли МЫ долгом совести облегчить народу НАШЕМУ тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего достижения победы и в согласии с Государственною Думою признали МЫ за благо отречься от Престола Государства Российского и сложить с СЕБЯ Верховную власть. Не желая расстаться с любимым Сыном НАШИМ, МЫ передаем наследие НАШЕ Брату НАШЕМУ Великому Князю МИХАИЛУ АЛЕКСАНДРОВИЧУ и благословляем ЕГО на вступление на Престол Государства Российского. Заповедуем Брату НАШЕМУ править делами государственными в полном и ненарушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях, на тех началах, кои будут ими установлены, принеся в том ненарушимую присягу. Во имя горячо любимой родины призываем всех верных сынов Отечества к исполнению своего долга перед ним, повиновением Царю в тяжелую минуту всенародных испытаний и помочь ЕМУ, – вместе с представителями народа, вывести Государство Российское на путь победы, благоденствия и силы. Да поможет Господь Бог России…»

Другими аргументами «недействительности» отречения выдвигались: невозможность отречения в системе российского государственного права, а также невозможность отречения за другого члена Дома Романовых (тем самым оспаривался факт отречения Николая II за Наследника Престола, Великого Князя Алексея Николаевича). Для подтверждения данного тезиса Корево давал свое толкование текста Свода Основных законов. Его основной аргумент – прецептивный характер законов о наследии Престола. Этот особый характер, по убеждению сенатора, подтверждала статья 39: «Император или Императрица, Престол наследующие, при вступлении на оный и миропомазании, обязуются свято наблюдать законы о наследии Престола». Корево делал вывод о невозможности изменения данных законов в силу того Высшего Закона, соблюдения особой Божественной благодати, которая давалась русским Царям и Царицам при вступлении на Престол и при совершении Помазания на Царство, Венчания на Царство. От Царской семьи требовалось клятвенное соблюдение всех законов, и, нарочито, правил о Престол онаследовании.

В российской правовой системе, в отличие от конституционных норм многих других государств, сочетались традиции Православной государственности и нормы государственного права. Юридические и нравственные принципы совмещались, в частности, в соблюдении обета, даваемого при Помазании на Царство. Отречение от Престола Государя и тем более отречение за Наследника, по мнению Корево, становилось, прежде всего, нарушением обета о неизменности законов о Престолонаследии. «С религиозной точки зрения отречение Монарха – Помазанника Божия – является противоречащим акту Священного Его Коронования и Миропомазания; оно возможно было бы лишь путем пострига…» (14).

На самом деле существо законов не искажалась Государем ни в правовом, ни в нравственном, ни в «прецептивном» отношении. Отречение от Престола как правовой акт предусматривалось статьей 37-й Свода Основных Законов: «При действии правил… о порядке наследия Престола, лицу, имеющему на оный право, предоставляется свобода отрещись от сего права в таких обстоятельствах, когда за сим не предстоит никакого затруднения в дальнейшем наследовании Престола». Статья 38-я подтверждала: «Отречение таковое, когда оно будет обнародовано и обращено в закон, признается потом уже невозвратным». Толкование этих двух статей до 1917 и 1921 гг. не вызывало сомнений. В курсе государственного права, написанном знаменитым российским правоведом профессором Н.М. Коркуновым и считавшимся базовым учебным курсом по данной дисциплине в Российской Империи в начале XX в. (курс выдержал 5 изданий), отмечалось: «Может ли уже вступивший на Престол отречься от него? Так как Царствующий Государь, несомненно, имеет право на Престол, а закон предоставляет всем, имеющим право на Престол, и право отречения, то надо отвечать на это утвердительно…» Аналогичный принцип толкования Основных Законов приводился также в курсе государственного права, написанном не менее известным российским правоведом, профессором Казанского университета В. В. Ивановским: «По духу нашего законодательства… лицо, раз занявшее Престол, может от него отречься, лишь бы по причине этого не последовало каких-либо затруднений в дальнейшем наследовании Престола».

Правда, в эмиграции, в 1924 г., приват-доцент юридического факультета Московского университета М.В. Зызыкин, признавая, как и Корево, особый, сакральный смысл исполнения статей законов о Престолонаследии, разграничил в своей книге «отречение от прав на Престол», которое (по его толкованию) возможно для представителей Царствующего Дома еще до начала Царствования, от «отречения от Престола», которым не обладают уже Царствующие. Но подобное разграничение права вообще от правоисполнения достаточно условно, поскольку Царствующий Император отнюдь не исключается из Царствующего Дома, а вступает на Престол именно потому, что имеет на него право, которое и сохраняет за собой в течение всего Царствования (15).

Ссылки на отсутствие права отречения в акте Императора Павла I (5 апреля 1797 г.), установившего порядок Престолонаследия в Доме Романовых, некорректны по той причине, что данный акт предусматривал только порядок наследования в его роде. При этом акт Павла I предусматривал отречение наследников от чужого Престола для занятия Престола Российского. То есть отречение не исключалось, а просто не предусматривалось в данном конкретном акте. Это же отречение от «иного Престола» уже царствующего на «ином Престоле» лица сохранилось и в статье 35-й Свода Основных Государственных Законов. После 1906 г. статьи главы о «наследии Престола», как будет показано далее, уравнивались по статусу со всеми остальными главами, статьями, примечаниями Основных законов и, таким образом, могли изменяться в установленном процессуальном порядке.

Неразрешимых «затруднений в дальнейшем наследовании Престола» отречение Государя не должно было создать, поскольку Великий Князь Михаил Александрович считался Наследником Престола еще до момента рождения цесаревича Алексея Николаевича. Наследники Михаила должны были продолжить династию в случае оставления им Престола. По точной оценке современного историка Дома Романовых А. Н. Каменского, «Манифест и телеграмма стали по существу законными документами тех лет и письменным указом об изменении закона о Престолонаследии. Этими документами автоматически признавался и брак Михаила II с графиней Брасовой. Тем самым автоматически граф Георгий Брасов (сын Михаила Александровича – Георгий Михайлович. – В.Ц.) становился Великим Князем и Наследником Престола Государства Российского».

Нельзя забывать и о том, что на момент составления и подписания акта об отречении Государь не мог знать о намерениях своего младшего брата в отношении Престола.

Отказываясь от собственного безоговорочного понимания «прецептивного характера» законодательства «О порядке наследия Престола», Корево признавал, что «свобода отречения предоставляется данному Члену Императорского Дома лишь лично за себя, без предоставления Ему права отрещись за наследников своих» (16). Действительно, история не знает фактов отречения одних членов Царствующего Дома за других, если только эти действия не имели насильственного характера по отношению к тем, кого лишали прав престолонаследия, не вызывались утратой ими дееспособности или не диктовались соображениями государственной безопасности. Отречение могло считаться абсолютно неправомерным в случае, если оно совершалось бы за совершеннолетнего, полностью право- и дееспособного члена Царствующего Дома или Наследника Престола. Принцип наследования старшим сыном Царствующего Императора безоговорочно устанавливала статья 28-я: «Наследие Престола принадлежит прежде всех старшему сыну царствующего Императора, а по нем всему его мужескому поколению».

Но Государь отрекался за своего сына Алексея, достигшего в феврале 1917 г. лишь 12 с половиной лет (совершеннолетие наступало в 16 лет). Государь не нарушал законов, а действовал в полном соответствии со статьей 199-й, согласно которой «попечение о малолетнем лице Императорской Фамилии принадлежит его родителям; в случае же кончины их или иных, требующих назначения опеки, обстоятельств попечение как о личности, так и об имуществе малолетнего и управление его делами вверяется опекуну». Несовершеннолетний Цесаревич не мог и не имел права единолично издавать каких-либо законодательных актов (в том числе о принятии Престола или отречении от оного). По оценке депутата III и IV Государственной Думы, члена фракции «Союза 17 октября» Н. В. Савича, «Цесаревич Алексей Николаевич был еще ребенком, никаких решений, имеющих юридическую силу, он принимать не мог. Следовательно, не могло быть попыток заставить его отречься или отказаться занять Престол» (17). И хотя 199-я статья не говорит об отречении как таковом, совершенно очевидно, что слова «попечение о личности» и «управление делами» относятся и к настоящему государственному статусу несовершеннолетнего Наследника, а не касаются исключительно воспитательных вопросов.

Как свидетельствуют источники, первоначальный текст акта об отречении соответствовал варианту, полностью предусмотренному Основными Законами, а именно: «В тяжелую годину ниспосланных тяжких испытаний для России Мы, не имея сил вывести Империю из тяжкой смуты, переживаемой страной перед лицом внешнего врага, за благо сочли, идя навстречу желаниям русского народа, сложить бремя врученной нам от Бога власти. Во имя величия возлюбленного русского народа и победы над лютым врагом призываем благословение Бога на сына Нашего, в пользу которого отрекаемся от Престола Нашего. Ему до совершеннолетия – регентом брата Нашего Михаила Александровича» (18). Тем самым Наследник вступал бы на Престол при регентстве Михаила Романова. Данная процедура могла полностью вписаться в законодательную систему Российской Империи. Но Государь отказался от нее после консультаций с профессором С.П. Федоровым, заявившим о неизлечимости болезни Наследника (гемофилия), и принял решение об отречении за сына («я не могу расстаться с Алексеем… раз его здоровье не позволяет, то я буду иметь право оставить его при себе»). Показательно, что даже после подписания акта отречения Государь пытался вернуться к легитимной схеме управления, подготовив текст телеграммы, в котором он снова заявлял «о своем согласии на вступление на Престол Алексея» (телеграмма была принята, но не была опубликована генералом Алексеевым ввиду того, что по телеграфу уже был разослан текст предыдущего акта). Нельзя, однако, утверждать, что возможная скоропостижная кончина единственного сына Государя до достижения им совершеннолетия не стала бы тем самым «затруднением в дальнейшем наследовании Престола», о котором предупреждала статья 37-я, и не вызвала бы большей смуты и «борьбы за Престол», чем та, которая ожидалась в феврале 1917 г. (19).

Аналогии с гражданским правом (опекун не мог отказаться от наследства, передаваемого наследнику), во-первых, несостоятельны по причине различной природы права (гражданское и государственное право разнятся в своих объектах и субъектах) и, во-вторых, не применимы к акту отречения Николая II. Действительно, правовая основа опекунства, согласно Основным Законам, предусматривала возможность «правительства и опеки» (то есть главы власти и главы семьи) в «одном лице совокупно или же раздельно». При первоначальном варианте отречения от Престола «правительство» передавалось Михаилу Александровичу, а опекуном становился бы Николай II. В этом случае он оставался членом Дома Романовых, а не носителем верховной власти. Еще 1 августа 1904 г., после рождения Цесаревича, Николай II Высочайшим Манифестом утвердил: «На случай кончины Нашей, прежде достижения Любезнейшим Сыном Нашим… совершеннолетия, назначили Правителем Государства до Его совершеннолетия, Брата Нашего Великого Князя Михаила Александровича». И хотя 30 декабря 1912 г. этот Манифест был отменен (в частности, по причине неравного (морганатического) брака Михаила Романова), акт отречения в первоначальной редакции должен был бы восстановить статус Михаила в качестве Правителя Государства.

Противники отречения за Наследника склонны были уравнять акт отречения Николая II с фактом его кончины (20). Приводилась ссылка на статью 44 Основных Законов, согласно которой «… по кончине Его (Государя Императора. – В.Ц.) правительство государства и опека над лицем Императора в малолетстве принадлежат отцу или матери». Также, согласно статье 200 «каждому лицу Императорского Дома предоставляется, на случай своей кончины, назначить опекуна к остающимся после него малолетным его поколения, и если духовное о том распоряжение при жизни завещателя утверждено Государем, то оное долженствует быть исполнено в полной его силе». По статье 201-й: «Когда завещание умершего не было утверждено при жизни его Самим Императором или завещания такового вовсе не окажется, то попечение над оставшимися его поколения принимает Император на Себя, и в таком случае опекун назначается Высочайшею властию».

Но Николай Александрович Романов был жив и как член Царствующего Дома, и как, условно говоря, «физическое лицо». По статье 141-й: «Кончина Особ Императорского Дома означается так же, как и рождение их, в родословной книге». Акт отречения никоим образом не мог быть приравнен к кончине.

Следует учитывать то, что акт отречения за себя и за сына был единым и утверждался в качестве официально последнего и единого акта Царствующего Императора. Тем самым не нарушалась и 43-я статья, согласно которой «назначение Правителя и Опекуна, как в одном лице совокупно, так и в двух лицах раздельно, зависит от воли и усмотрения Царствующего Императора…». Николай II прецедентно, единолично разрешал вопрос и о Правителе, и об опекуне: он стал уже не нужен, так как Алексей Николаевич Романов также утрачивал свой статус Наследника Цесаревича.

Единственной, хотя и весьма неопределенной, правовой перспективой могло бы стать обжалование решения своего отца самим Цесаревичем и заявление о своих правах на Престол согласно степени родства. Но и подобное гипотетическое положение могло бы возникнуть не ранее совершеннолетия Алексея Николаевича Романова (то есть в 1920 г.) и лишь в том случае, если бы «Основные законы» не были бы к этому моменту пересмотрены Учредительным Собранием или преемником Престола Михаилом Александровичем Романовым, как это предусматривалось отречением Николая II.

Но решение Государя об отречении было правомочным не только в контексте соответствия нормам законов о Престолонаследии. Он мог принимать такие решения и в соответствии со своим статусом Главы Государства. Несмотря на то что Российская Империя после Высочайшего Манифеста 17 октября 1905 г. развивалась уже как «думская монархия», статья 4-я Основных Законов гласила: «Императору Всероссийскому принадлежит верховная самодержавная власть». Важнейшее условие для существования и развития «думской монархии» предусматривалось статьями 7-й, согласно которой законодательная власть разделялась Императором с законодательными учреждениями – «Государь Император осуществляет законодательную власть в единении с Государственным Советом и Государственною

Думою», – и 44-й, гласившей, что «никакой новый закон не может последовать без одобрения Государственного Совета и Государственной Думы и восприять силу без утверждения Государя Императора». При этом и Государственная Дума, и Государственный Совет уравнивались в своих законодательных правах согласно статье 65-й Основных Законов: «Государственный Совет и Государственная Дума пользуются равными в делах законодательства правами». Российскому «парламенту» принадлежало право запросов и законодательной инициативы (статья 65-я): «Государственному Совету и Государственной Думе… предоставляется возбуждать предположения об отмене или изменении действующих и издании новых законов».

Но, несмотря на это нововведение, статья 8-я наделяла Государя правом законодательной инициативы и исключительным правом пересмотра Основных Законов: «Государю Императору принадлежит почин по всем предметам законодательства. Единственно по Его почину Основные государственные законы могут подлежать пересмотру в Государственном Совете и Государственной Думе». Законодательная инициатива Государя в отношении Основных Законов подтверждалась и статьей 65-й: «Почин пересмотра которых (Законов. – В.Ц.) принадлежит единственно Государю Императору».

Статья 10-я устанавливала безусловный приоритет власти Государя в системе исполнительной власти: «Власть управления во всем ее объеме принадлежит Государю Императору в пределах всего Государства Российского. В управлении Верховном власть Его действует непосредственно (то есть не требует согласования с какими-либо структурами. – В.Ц.); в делах же управления подчиненного определенная степень власти вверяется от Него, согласно закону, подлежащим местам и лицам, действующим Его именем и по Его повелениям». Особое значение имела 11-я статья. Она позволяла Государю издавать нормативные акты единолично: «Государь Император в порядке Верховного управления издает, в соответствии с законами, указы для устройства и приведения в действие различных частей государственного управления, а равно повеления, необходимые для исполнения законов». Данные акты также могли приниматься единолично, хотя и не должны были менять существа Основных Законов. Верховное управление обеспечивало значительную степень независимости власти Императора. Устанавливалась градация нормативных актов. «Законы» действительно требовали предварительного обсуждения в Думе или Совете (порядок их обсуждения утверждала 3-я глава «О законах»), но «указы и повеления», издаваемые «в порядке верховного управления», никакого обсуждения не требовали и лишь «скреплялись» председателем Совета министров или «подлежащим министром». Помимо этого, Государю принадлежало единоличное право издания внешнеполитических актов и «верховное начальствование над всеми сухопутными и морскими вооруженными силами Российского государства» (на практике это реализовалось в принятии Государем Верховного Главнокомандования в 1915 г.).

Правовая специфика «указов и повелений», издаваемых «в порядке верховного управления», довольно полно рассматривалась Н. М. Коркуновым. Он отмечал, что подобные акты (особенно указы и повеления, имевшие «чрезвычайный» характер) имели законодательный характер и, следовательно, не могли оспариваться как «нарушения» принципов государственного права.

Таким образом, «верховная самодержавная власть» сама по себе делала Государя высшим носителем и единственным источником права при издании определенных категорий законодательных актов. Акт отречения от Престола вполне соответствовал статусу акта, издаваемого в «порядке верховного управления», поскольку он не менял системы власти, утвержденной Основными Законами, он сохранял монархический строй. Но даже и при этом Государь выразился о своем отречении – «в согласии с Государственною Думою», как бы разделяя правовую ответственность за это свое решение. Иное дело, что акт так и не приобрел окончательного нормативного статуса. Учитывая, что события, связанные с Царствующим Домом, оформлялись как «Манифесты», можно предположить, что акт получил бы именно такое значение (как его и называли «неформально» после февраля 1917 г.).

Особую правовую природу имели нормы, относившиеся к статусу Царствующего Дома. Четко устанавливалось (статьи 24-я и 25-я Основных Законов), что постановления Свода Законов, относящиеся к порядку престолонаследия, о совершеннолетии Государя, о правительстве и опеке, о вступлении на Престол и о священном короновании и миропомазании, «сохраняют силу законов основных», а «Учреждение о Императорской Фамилии» (статьи 125–223 Основных Законов), «сохраняя силу законов основных, может быть изменяемо и дополняемо только лично Государем Императором в предуказываемом им порядке».

Применительно к статусу Императорского Дома отмечалось следующее прецедентное право: истолкование законов в применении к каждому частному случаю принадлежит Царствующему Монарху, который по закону издает «Высочайшее повеление о внесении в родословную Императорского Дома и, таким образом, окончательно устраняет возможность каких-либо в будущем о том сомнений и споров». Как указывалось выше, при отречении за Цесаревича Государь безусловно ориентировался, в частности, на статьи «Учреждения» (в отношении «опеки и правительства» при несовершеннолетии Наследника) и, следовательно, имел полное право их прецедентного, единоличного изменения.

Составляя и подписывая акт об отречении, Государь не нарушал и формального порядка издания. Отречение было скреплено подписью «подлежащего министра». Министр Императорского Двора генерал-адъютант граф Б. В. Фредерикс являлся как раз таким министром, поскольку все акты, касавшиеся «Учреждения об Императорской Фамилии», акты, имевшие отношение к Престолонаследию, скреплялись именно им. Ни карандашная подпись Государя (впоследствии защищенная лаком на оригинальном экземпляре), ни цвет чернил или графита не делали акта недействительным, не меняли его сути. Все варианты текстов телеграмм, передаваемых в Ставку, все пометы, поправки на них делались Государем также карандашом. 3 марта, карандашом, Государь написал пункты «гарантии» для себя и своей семьи от Временного правительства. Карандашом, «на обрывке бумаги», по-французски, был написан черновой вариант декларации Временного правительства от 7 марта и др. Напечатанный текст отречения, который считался нередко неким «Манифестом» (так называли его в прессе того времени), представлял собой лишь согласованный со Ставкой (где составлялась «основа» текста) «рабочий» вариант, перепечатанный с трех телеграфных бланков. На основании этого текста нужно было затем издать «Манифест», уже в надлежащей форме, с соответствующим заглавием – «Божией Милостию Мы, Николай Второй Император и Самодержец Всероссийский…» и даже не факсимильной подписью, а напечатанным «стандартным» текстом – «на подлинном Собственною Его Императорского Величества рукою подписано: Николай» (или же иной по статусу Акт «верховного управления»). В делопроизводственной практике Российской Империи было принято подписывать лишь первые экземпляры «рабочих» вариантов (нередко даже единственные из всех). Степень исполнительной и организационной дисциплины, обоюдного доверия была в XIX – начале XX в. значительно большей, чем в настоящее время. Многократных контрассигновок, заверяющих подписей и печатей, тем более если речь шла о «рабочих» текстах, не требовалось.

Тот факт, что в прессе был опубликован, по сути, «рабочий» вариант, без заглавия и подписи в соответствующей форме, стало не следствием намерения сделать отречение «недействительным», а следствием сложившихся в Петрограде «революционных условий», в частности – поведения типографских служащих и депутатов образованного Петроградского Совета, отказавшихся печатать Манифест и требовавших «полного свержения самодержавия» и «низложения» Михаила Александровича (21).

«Шапка» акта, написанная на имя Начальника Штаба Главковерха генерала Алексеева, объясняется тем, что к моменту отречения Совет министров фактически перестал существовать. Еще 27 февраля 1917 г. председатель Совета министров князь Н. Д. Голицын прислал телеграмму Государю о коллективной отставке правительства (формально она не была принята Государем). Председатель Государственного Совета И. Г. Щегловитов был арестован революционерами. Отправлять акт Государственной Думе, также формально прервавшей свою сессию по указанию Государя, не вписывалось в логику законодательства. В этой ситуации Николай II использовал свои полномочия Верховного Главнокомандующего и оказавшийся единственно работоспособным в то время аппарат Ставки. Согласно «Положению о полевом управлении войск в военное время» именно начальник штаба был «ближайшим сотрудником» Главковерха. Согласно статье 45-й, «все распоряжения Верховного Главнокомандующего, объявляемые начальником штаба словесно или письменно, исполняются как повеления Верховного Главнокомандующего». При передаче подписанного акта отречения генерал Алексеев сделал важную отметку: «Настоящую телеграмму прошу срочно передать во все армии и начальникам военных округов по получении по телеграфу Манифеста, каковой должен быть передан во все армии и, кроме того, напечатан и разослан в части войск». Данное указание из Ставки предполагало обязательную публикацию акта в форме Манифеста. Но этого не произошло. Акт с отметкой генерала Алексеева был опубликован на страницах «Русского Инвалида» (военной газеты), тогда как в Собрании узаконений и распоряжений Правительства текст акта Николая II был опубликован уже без отметки генерала Алексеева (22).

Итак, с точки зрения формального права отречение Государя не может быть признано незаконным. Как отец несовершеннолетнего Наследника и Царствующий Император он отрекся за Цесаревича (ст. 199). В соответствии с установившейся правовой практикой им были подписаны также указы Правительствующему Сенату о назначении Наместника Кавказа и командующего Кавказским фронтом Великого Князя Николая Николаевича Верховным Главнокомандующим, а председателем Совета министров – главы Земско-городского Союза князя Г. Е. Львова (причем для четкого соблюдения формы на указах было поставлено время – 14 часов 2 марта 1917 г., что предшествовало времени отречения – 15 часов 2 марта 1917 г.). Перед этим Государь дал согласие на назначение командира 25-го армейского корпуса генерал-лейтенанта Л. Г. Корнилова командующим Петроградским военным округом (по телеграфному запросу Председателя Временного Комитета Государственной Думы М.В. Родзянко). Таким образом, можно было говорить и о сохранении власти Дома Романовых, и о сохранении общего порядка управления, и о правопреемственности, к которой стремился Государь. Правда, форма данных актов не соответствовала принятой, поскольку скреплялись они все тем же графом Фредериксом (единственным членом Совета министров, бывшим вместе с Государем), хотя уже не относились к его компетенции.

Не отличавшийся консервативной репутацией Михаил Александрович Романов во главе государства, авторитетный военачальник Великий Князь Николай Николаевич Романов во главе вооруженных сил, либеральный, готовый к компромиссам председатель Совета министров и популярный, но «волевой» генерал во главе столичного округа… Подобное сочетание руководителей военной и гражданской власти, как казалось многим, наилучшим образом обеспечивало необходимое для победы «единство фронта и тыла». Очевидно, отрекавшийся от Престола Государь также верил в прочность подобной военно-политической комбинации. В своей телеграмме Великому Князю Михаилу Александровичу он обращался к нему как к «Его Императорскому Величеству» и отмечал, что «события последних лет вынудили меня решиться бесповоротно на этот крайний шаг. Прости меня, если им огорчил тебя и что не успел предупредить… Горячо молю Бога помочь Тебе и нашей родине» (23).

Последующие перемены, в случае принятия власти Великим Князем Михаилом Александровичем, могли происходить только в рамках полномочий законодательной и исполнительной власти, при неизменной монархической форме правления, носителем которой оставался Царствующий Дом Романовых. Сохранялась и система представительной власти, причем вполне вероятной представлялась перспектива усиления ее полномочий (чего требовала известная декларация Прогрессивного блока: «Создание объединенного правительства из лиц, пользующихся доверием страны и согласившихся с законодательными учреждениями»).

Для понимания последующей специфики формирования и эволюции политического курса Белого движения нужно отметить, что роль проводников предфевральских перемен 1917 г. играли межпартийные и надпартийные коалиционные объединения. Можно считать подобной структурой Прогрессивный блок (хотя он и не имел законодательно оформленного статуса). Другими объединениями, также выходившими за пределы ограниченных партийных рамок, следует считать масонские ложи, связывавшие в своем составе разных политиков (от социал-демократов до монархистов). Их роль, несомненно, была немалой в подготовке в 1916–1917 гг. «заговора элиты» против власти Государя Императора («пожертвовать монархом, но спасти монархию»). Однако впоследствии на смену Прогрессивному блоку и масонским ложам пришли другие коалиционные объединения, и «братья» нередко становились непримиримыми оппонентами (показательна судьба Керенского, Львова, Авксентьева). Политические коалиционные блоки возникали, как будет показано далее, на протяжении всей истории Белого движения в России, а их участников объединяла отнюдь не принадлежность к масонству.

Еще в конце 1916 г. деятели парламентского Прогрессивного блока рассчитывали на «дворцовый заговор», целью которого было «отречение самого Николая II и передача власти при малолетнем Императоре Алексее регенту – брату Царя

Михаилу». По свидетельству А. Ф. Керенского, во время «секретных заседаний блока… практически вырабатывалось положение о правах регента, регентского совета, об образовании правительства, ответственного перед народным представительством, намечался даже личный состав первого парламентского кабинета России (многие из этого состава оказались членами Временного правительства после падения монархии)…» (24).

Действительно, в самом начале революционных событий подобная модель управления казалась наиболее оптимальной для удовлетворения запросов оппозиции при сохранении основ политической власти. 1 марта Государь согласился на утверждение Манифеста об «ответственном министерстве»: «… Я признал необходимым призвать ответственное перед представителями народа Министерство, возложив образование его на председателя Государственной Думы Родзянко из лиц, пользующихся доверием страны». Но уже 2 марта вариант такого «ответственного министерства» перестал удовлетворять парламентскую и тем более революционную оппозицию, и в политическую «повестку дня» встал вопрос об отречении Государя в пользу Цесаревича при регентстве Михаила Романова, с сохранением при этом условии «ответственного министерства».

Государь сперва принял предлагаемый проект, но, как известно, после консультаций о состоянии здоровья Наследника изменил свое решение в пользу Михаила.

Своеобразный вариант политической модели предлагался, кстати отметить, бывшими в Петрограде Великими Князьями Павлом Александровичем, Михаилом Александровичем, Кириллом Владимировичем. В проекте «Манифеста» 1 марта (т. и. «Манифест Великих Князей»), переданном Родзянко, Великие Князья предусматривали некое сочетание «ответственного министерства» с созданием нового представительного Собрания при сохранении власти самого Николая II. Текст проекта, который предполагался к утверждению Государем, декларировал: «… в твердом намерении переустроить Государственное Управление в Империи на началах народного представительства, Мы предполагали приурочить введение нового Государственного строя ко дню окончания войны… События последних дней, однако, показали, что правительство, не опирающееся на большинство в законодательных учреждениях, не могло предвидеть возникших волнений и властно их предупредить… Осеняя себя крестным знамением, мы представляем Государству Российскому конституционный строй и повелеваем продолжать прерванные Указом Нашим занятия Государственного Совета и Государственной Думы и поручаем председателю Государственной Думы немедленно составить Временный кабинет, опирающийся на доверие страны, который в согласии с Нами озаботится созывом законосовещательного (не законодательного. – В.Ц.) Собрания, необходимого для безотлагательного рассмотрения имеющим быть внесенным правительством проекта новых Основных Законов Российской Империи». Законодательная инициатива в этом случае передавалась правительству, сформированному на основе соглашения с законодательными палатами, но в дальнейшем «законосовещательное Собрание» призывалось пересмотреть Основные Законы и, очевидно, окончательно утвердить в России «парламентарную монархию». В ходе переговоров с Петроградом Государь первоначально согласился с данным проектом, оговаривая свое непосредственное руководство военным, морским министерствами, а также Министерством иностранных дел. Этот проект, по замыслу Великого Князя Павла Александровича, должен был «сохранить конституционный Престол Государю» и в то же время «исчерпывал все требования народа и Временного правительства», тогда как «регентство Миши» (Великого Князя Михаила Александровича) представлялось гораздо более опасным. Правда, Великий Князь Кирилл Владимирович в письме к Павлу Александровичу 2 марта отмечал, что «Миша… прячется и только сообщается секретно с Родзянко». Кирилл Владимирович объяснял, что сам он «все эти тяжелые дни был один, чтобы нести всю ответственность перед Ники и Родиной, спасая положение, признавая новое правительство (приведя к Таврическому дворцу матросов Гвардейского Экипажа. – В.Ц.)» (25).

Но и в случае реализации акта отречения Государя в той форме, как это было окончательно решено 2 марта 1917 г., Российская Империя становилась «парламентарной монархией». Об этом прямо свидетельствовала фраза: «Заповедуем Брату Нашему править делами государственными в полном и ненарушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях, на тех началах, кои будут ими установлены». По словам члена ЦК кадетской партии, управляющего делами Временного правительства, редактора кадетского официоза «Речь» В. Д. Набокова, «могло бы быть создано не Временное Правительство, формально облеченное диктаторской властью и фактически вынужденное завоевать и укреплять эту власть, а настоящее конституционное правительство, на твердых основах закона, в рамки которого вставлено бы было новое содержание».

Показательно свидетельство начальника Петроградского охранного отделения К. И. Глобачева. По его словам, «уже после переворота» (Октябрьского) бывший министр юстиции Н. А. Добровольский говорил ему, что «указ об ответственном кабинете был подписан Государем и находился у Добровольского в письменном столе; он должен был быть обнародован через Сенат, на Пасху (т. е. уже в апреле 1917 г. – В.Ц.)». По оценке современников, монархистов, «Император Николай II был исключительно подходящий человек для роли конституционного монарха. Умный, с большой памятью, гибкий, мягкий и обладающий необыкновенной выдержкой, он фактически довел страну до небывалого развития; Россия, если ее не втянули бы в войну, оставаясь Единой, Неделимой при условии введения необходимой децентрализации, сегодня могла быть при том же Императоре Николае II самой могущественной и счастливой Империей всех времен. Царская Семья же останется в истории этики на недосягаемом пьедестале…» (26).

Совершенно иную правовую природу и, как оказалось, совершенно иные политико-правовые последствия повлек за собой акт Великого Князя Михаила Александровича 3 марта 1917 г. Согласно Основным Законам, Великий Князь обязан был подчиняться Главе Царствующего Дома и, следовательно, не мог отказаться от принятия Престола без чрезвычайных причин. Несмотря на то что статья 220-я утверждала, что «каждый Член Императорского Дома обязуется к лицу Царствующего, яко к Главе Дома и Самодержцу, совершенным почтением, повиновением, послушанием и подданством», а статья 222-я предупреждала: «Царствующий Император, яко неограниченный Самодержец, во всяком противном случае имеет власть отрешать неповинующегося от назначенных в сем законе прав (т. е. имел право единолично «отрешать» и от прав наследования. – В.Ц.) и поступать с ним яко преслушным воле монаршей», Михаил Романов счел возможным не принимать Престол.

Здесь нужно учитывать еще один принципиально важный правовой момент. В написанном Михаилом акте не было слов, свидетельствующих именно об «отказе» от Престола, а говорилось лишь об отсрочке вступления на Престол и о его принятии в соответствии с волей Учредительного Собрания. В цитированной выше книге графа Каменского отмечалось: «По акту происходит на самом деле лишь наделение Временного правительства Верховной Властью от законного Императора Михаила II Всероссийского». «Отречения никакого не было, а был отказ от принятия Власти в связи с наделением им же, Императором Российским Михаилом II, Верховной Властью Временного правительства». Отказ от принятия Престола как таковой становился бы уже абсолютной правовой новацией, ни с чем не сравнимым прецедентом. Но на это не решился ни Михаил Александрович Романов, ни окружавшие его 3 марта политики и правоведы. Известный в Зарубежье тезис о том, что «безвольному» Михаилу ради сохранения монархии нужно было бы отречься в пользу следующего по старшинству члена Дома Романовых, «более волевого и решительного» (то есть Великого Князя Кирилла Владимировича), не может считаться правомерным, поскольку нельзя отрекаться от не принятого еще Престола. Поэтому вполне правомерно употреблять термин «непринятие Престола», использовавшийся правоведами – участниками Белого движения (например, бывшим прокурором Московской судебной палаты, сенатором Н. Н. Чебышевым).

В тезисе о представительном Собрании получала, таким образом, дальнейшее развитие идея законосовещательного органа, высказанная еще в «Манифесте Великих Князей». Власть Великого Князя получала бы поддержку представительной власти, что в условиях роста беспорядков и начинающейся революции было существенно необходимым. Считалось, что при занятии Престола Цесаревичем из-за его «малолетства» революционные деятели не посмели бы лишить его власти насилием. По словам Гучкова, «маленький Алексей… являлся бы не только символом, но и воплощением монархической власти, и нашлось бы немало людей, готовых умереть за маленького Царя».

Сторонниками сохранения монархии при условии вступления на Престол нового Императора были военные. Генерал Алексеев в течение всего дня 3 марта безуспешно пытался связаться с Петроградом, отправлял телеграммы на имя Львова и Родзянко, настаивая на незамедлительной публикации акта отречения Государя и скорейшего объявления о присяге новому Императору, Михаилу I: «Необходимо скорейшее объявление войскам Манифеста вновь вступившего на Престол Государя для привода войск к присяге. Прошу… содействовать скорейшему сообщению мне текста означенного Манифеста», «прошу о скорейшем сообщении в Ставку текстов, которые могли бы быть представлены на подписание отказавшегося от Престола Государя», «промедление в присылке текста присяги и задержка в приведении к присяге войск приведет к катастрофе», «для спасения России надо принять все меры для сохранения в армии дисциплины и уважения к власти».

Ссылка на статью 54-ю не случайна. Она предусматривала издание Манифеста о вступлении на Престол: «В Манифесте о восшествии на Престол возвещается вместе и законный Наследник Престола, если лицо, коему по закону принадлежит наследие, существует». Вместо этого единственным документальным свидетельством факта передачи власти Михаилу Александровичу продолжала оставаться телеграмма с карандашной подписью Государя. Сохранение формального порядка преемственности власти (издание Манифеста и присяга) были чрезвычайно важны для фронта и тыла.

По мнению Алексеева, «хотя бы непродолжительное вступление на Престол Великого Князя сразу внесло бы уважение к воле бывшего Государя и готовность Великого Князя послужить своему Отечеству в тяжелые, переживаемые им дни… на армию это произвело бы наилучшее, бодрящее впечатление…». Решение Михаила Романова, с точки зрения генерала, было роковой ошибкой, гибельные последствия которой для фронта сказались в первые же недели марта 1917 г. В представленном князю Львову докладе (14 марта) Алексеев отмечал, что если в армии «большинство преклоняется перед высоким патриотизмом и самопожертвованием Государя, выразившимся в акте отречения», то «манифест в. кн. Михаила Александровича встречен с недоумением и вызвал массу толков и даже тревогу за будущий образ правления». «Нервное отношение к событиям чувствуется в 3-м кавалерийском корпусе (корпус под командованием генерала от кавалерии Ф. А. Келлера. – В.Ц.), где передачу Престола Великому Князю Михаилу Александровичу склонны понимать как вручение регентства до совершеннолетия Великого Князя Алексея Николаевича, которого считают законным наследником» (27).

Но для Михаила Александровича более важной становилась «всенародная поддержка» в той форме, насколько ее могла обеспечить представительная структура. В акте Михаила Романова это еще не созванное Собрание наделялось уже учредительно-санкционирующими правами. Если акт об отречении Николая II существенно усиливал полномочия законодательных палат, но при этом сохранял монархическое устройство («призываем всех верных сынов Отечества… повиновением Царю… помочь Ему, вместе с представителями народа, вывести Государство Российское на путь победы, благоденствия и славы…»), то акт Михаила Романова создавал прецедент пересмотра Основных Законов еще не существующей государственной структурой – российской Конституантой: «Принял я твердое решение в том лишь случае восприять верховную власть, если такова будет воля великого народа нашего, которому надлежит всенародным голосованием, чрез представителей своих в Учредительном собрании, установить образ правления и новые основные законы Государства Российского…» В акте провозглашалось и новое избирательное законодательство, по существу, т. н. «четыреххвостка» (всеобщее, прямое, равное и тайное голосование). По оценке депутата Государственной Думы В. А. Маклакова: «Законным было только отречение Николая… моментом, предрешившим крушение России, было отречение Михаила. До него, до Февральских дней все было исправимо. После сего остановить ход событий было уже нельзя… в отречении Михаила сказался кульминационный пункт торжества революции, т. е. отход от легальных путей, сход с рельсов… дело в упразднении конституции, в уничтожении всякой легальной основы для дальнейшей государственной деятельности». Примечательна в этой связи и оценка Маклаковым необходимых действий генерала Корнилова в августе 1917 г.: «Если бы Корнилов попытался остановить революцию, он должен был бы возвратиться к «законности». Законность кончилась с отречением Великого Князя Михаила, и поэтому необходимо было бы вернуться к этой исходной точке. Он (Корнилов. – В.Ц.) должен был бы опереться на акт отречения Императора Николая II, который был последним законным актом, и восстановить монархию…». Еще категоричнее высказывался, уже в Зарубежье, С. П. Мельгунов: «Преступным актом 3 марта все было скомпрометировано: Манифест явился сигналом восстания во всей России» (28).

Совершенно беспрецедентным было и решение передать власть не существовавшим структурам, а новообразованным. Если возможность «отсрочки» принятия Престола в ожидании поддержки со стороны всенародного представительного Собрания диктовалась Великому Князю Родзянко и Львовым, то очевидно, что передача власти Временному правительству стала результатом усилий «кадетских юристов» (по выражению Родзянко) В.Д. Набокова и «осторожного и тонкого специалиста по государственному праву» масона Б.Э. Нольде, редактировавших акт Михаила Романова («… прошу всех граждан Державы Российской подчиниться Временному правительству, по почину Государственной Думы возникшему и обеспеченному всею полнотою власти впредь до того, как созванное в возможно кратчайший срок, на основе всеобщего прямого равного и тайного голосования, Учредительное собрание своим решением об образе правления выразит волю народа…») (29).

По мнению ортодоксальных сторонников «самодержавной модели», акт Михаила представлял собой «самый необычайный, самый незаконный, самый невероятный документ, известный в истории». Эмигрантский писатель И. П. Якобий отмечал: «Не отрекаясь от Престола, а лишь временно отказываясь от «восприятия» верховной власти, Великий Князь парализовал на неопределенный срок всякую возможность не только реставрации, но хотя бы предъявления другим лицом права на Престол, который вакантным еще не мог почитаться».

Тем не менее «невероятность» акта Михаила Александровича еще не означала факта отсутствия власти в новой, послефевральской России. По оценке Якобия, «в акте заключалось указание на недействительность существующих основных законов – что превышало права не только Великого Князя, но и царствующего Монарха, – и впервые признавалась законная власть самозваного Временного правительства… официально до сих пор шла речь об ответственном министерстве, и первый его председатель, князь Львов, был назначен Высочайшим Указом. Об этом в акте Великого Князя нет ни слова: под эгидой Члена Царствующего Дома законное все же Правительство Львова превращается в революционное; цепь престолонаследия прерывается, основные законы отменяются, и самый акт, подписанный Великим Князем, является свидетельством о смерти Императорской России».

Слова фразы о «всей полноте власти» Временного правительства принадлежали Набокову. Он же написал и сам текст акта, лишь подписанный Михаилом. Набоков признавался в своих воспоминаниях: «Мы не видели центра тяжести в юридической силе формулы, а только в ее нравственно-политическом значении». Тем не менее именно актом Михаила Романова, составленным «кадетскими юристами», была продекларирована власть Временного правительства: «Акт… подписанный Михаилом, был единственным актом, определившим объем власти Временного правительства и вместе с тем разрешившим вопрос о формах его функционирования, – в частности (и главным образом), вопрос о дальнейшей деятельности законодательных учреждений». Изначально правительство должно было стать лишь авторитетным коалиционным «кабинетом», ответственным перед законодательными палатами. После акта «считалось установленным, что Временному правительству принадлежит в полном объеме и законодательная власть» (30).

Но сам Великий Князь считал свое решение вполне оправданным. Он формально не отказался принять Престол, но в то же время смог избежать, как ему казалось, ненужного кровопролития, неизбежного в случае «подавления революции». С другой стороны, его собственная жизнь также подвергалась опасности со стороны непримиримых противников монархии. По воспоминаниям Н. Могилянского, 11 марта на завтраке у Великого Князя Георгия Михайловича Михаил сказал: «Я очень обязан тем, кто отговорил меня. Ведь в случае моего согласия было бы страшное кровопролитие… Я не хотел быть виновником капли русской крови…» Об опасности гражданской войны Великий Князь вспоминал неоднократно (31).

По оценке депутата Н. В. Савича, Великий Князь своим актом «передавал как бы всю власть целиком Временному правительству, делал его совершенно независимым от Думы, освобождал его от необходимости какого-либо с ней общения и сотрудничества в деле управления страной. Текст Государя вводил у нас не только конституционное, но и парламентарное правление, текст В. К. Михаила, написанный лицами, приглашенными для того Временным правительством, вводил режим «самодержавной» олигархии, передавал полноту власти небольшому числу лиц, ни перед кем не ответственных, ни на какие реальные силы в стране не опирающихся…» (32).

Данное замечание Савича весьма точно в части оценки сложившейся власти Временного правительства. Сразу же после прекращения сессии Государственной Думы (по указу Государя от 26 февраля 1917 г.) ее сеньорен-конвент (Совет старейшин, или Президиум) принял решение «не расходиться, депутатам оставаться на своих местах». Сеньорен-конвент имел право, позволявшее ему сохранять легальный статус – он мог действовать на постоянной основе, даже в перерыве между сессиями. От лица сеньорен-конвента стал действовать Временный Комитет Государственной Думы, образованный на частном совещании ее депутатов в полуциркульном зале Таврического дворца днем 27 февраля. С фразы депутата – члена кадетской фракции и члена «Прогрессивного блока» масона Н. В. Некрасова – «у нас теперь власти нет, а потому необходимо ее создать», фактически началось формирование новой политической модели управления. Наиболее простым путем стало бы создание нового правительства с полномочиями «ответственного министерства», о чем представители сеньорен-конвента (Родзянко, Некрасов, Савич, И. И. Дмитрюков) прежде вели переговоры с Великим Князем Михаилом Александровичем и с председателем Совета министров князем Голицыным. Эти переговоры повлияли, в частности, на издание «Манифеста Великих Князей». Но данный вариант был отклонен Государем, еще надеявшимся в те дни (27–28 февраля) на возможность оперативного подавления «беспорядков в столице» (с этой целью в Петроград с «чрезвычайными полномочиями» направлялся генерал-адъютант Н. И. Иванов) (33).

Наиболее радикальные действия во время частного совещания 27 февраля предлагались представителем Петроградского Совета В. И. Дзюбинским: или стать верховной властью сеньорен-конвенту, или, игнорируя указ Государя о перерыве сессии, объявить Думу Учредительным Собранием. Однако и эти предложения были отвергнуты. По мнению Родзянко, «председателю Государственной Думы оставить Государственную Думу без главы, приняв в свои руки власть исполнительную, представлялось тоже совершенно невозможным, так как Дума была временно распущена и выбирать ему заместителя было невозможно». Член ЦК кадетской партии князь Д.А. Шаховской внес предложение: «Раз Дума распущена, но сеньорен-конвент имеется, он может выбрать членов комитета, которым и передаст власть». Поддержанное Родзянко и большинством собравшихся на частное совещание депутатов, данное предложение стало основой для последующих действий думцев. Сразу же после голосования сеньорен-конвент сформировал Временный Исполнительный Комитет Государственной Думы (12 депутатов во главе с Родзянко). Наряду с возникшим «по инициативе масс» Петроградским Советом он стал первой властной структурой в начинавшейся «русской смуте». В выпущенной листовке Комитет заявлял, что он «при тяжелых условиях внутренней разрухи, вызванной мерами старого правительства, нашел себя вынужденным взять в свои руки восстановление государственного и общественного порядка…». От имени Комитета велись переговоры с Государем. Явочным порядком Временный Комитет осуществлял контроль за транспортом, продовольственным снабжением, начал формирование милиции, назначил своих комиссаров в министерства и государственные учреждения (34).

Следуя логике правопреемства, именно Временному Комитету следовало взять на себя «полноту власти». Но этого сделано не было. После отречения Государя и непринятия власти Михаилом Романовым сосредоточение всех полномочий у представителей лишь одной законодательной палаты не представлялось возможным: Николай II назначал председателем правительства князя Львова, бывшего только лишь депутатом I Государственной Думы. Активный участник революционных событий А. И. Гучков был в тот момент членом Государственного Совета. Председатель Думы предлагал осуществить оптимальный, по его мнению, вариант «ответственного министерства» перед Думой как «носительницей Верховной власти», но активные сторонники этого лозунга в разгаре «борьбы с самодержавием» неожиданно отказались от него. Родзянко приводил в своих воспоминаниях целый ряд аргументов «кадетских юристов», утверждавших необходимость установления единоличной власти, не связанной с Думой: «… события, сопровождавшиеся революционными эксцессами, могли бы потребовать принятия экстраординарных мер, и необходимость в этом случае санкций Государственной Думы… с их точки зрения, тормозила бы только планомерную деятельность Правительства, направленную к упорядочению дела войны и внутренней жизни» (35). В то же время Временный Комитет не стал устраняться от назначения правительства и огласил свой состав «первого общественного кабинета».

5 марта 1917 г. была опубликована декларация за подписью Родзянко, перечислявшая основные намерения кабинета министров во внутренней политике и объявлявшая его персональный состав. В него вошли только четверо думцев – членов Временного Комитета (Н. В. Некрасов, А. И. Коновалов, А. Ф. Керенский, П.Н. Милюков). Родзянко, Шульгин, С. И. Шидловский, Дмитрюков, М.А. Караулов, В.Н. Львов, В. А. Ржевский, Б. А. Энгельгардт, Н.С. Чхеидзе на тот момент оказались вне правительственных структур. Так, после утверждения состава кабинета можно было говорить лишь о частичной персональной преемственности от Думы, с которой считались все меньше. 10 марта правительство решило именоваться Временным, «впредь до установления постоянного представительства» (36).

Временное правительство утвердило за собой принцип единоличного правления, возглавив (хотя и временно) вертикаль власти, традиционно принадлежавшей одному лицу – представителю Дома Романовых. Вплоть до событий 25–26 октября 1917 г. правительство считалось носителем верховной и законодательной и исполнительной власти, правда, в неформальном статусе «самодержавной олигархии».

Но в этом была и слабость новой власти. На это обращал внимание Милюков, бывший вместе с Гучковым единственным сторонником незамедлительного принятия Престола Михаилом Романовым: «Представители… «Думы третьего июня», в сущности, решили вопрос о судьбе монархии. Они создали положение, дефективное в самом источнике, – положение, из которого должны были развиться все последующие ошибки революции. В общем сознании современников этого первого момента новая власть, созданная революцией, вела свое преемство не от актов 2 и 3 марта, а от событий 27 февраля…» «Если бы династия удержалась на троне, власть и ее престиж были бы сохранены», – отмечал Милюков в беседе с Набоковым. Вместо этого, по мнению лидера кадетской партии, власть становилась не легально прочной, а революционно созданной и революционно сменяемой.

Складывалась парадоксальная ситуация, делавшая Временное правительство заложником собственной власти. Чем больше полномочий у него формально сосредотачивалось, тем меньшей оказывалась поддержка со стороны других политических сил и структур. Легальность действий становилась в ущерб легитимности. Осенью 1917 г., в связи с очевидной тенденцией концентрации власти у одного лица (а это становилось неизбежным в условиях усугубления военного и политического кризисов), усиливалась и ответственность носителя этой власти. Керенский, становясь фактически носителем высшей гражданской и военной власти, становился и единственным в стране толкователем законов, «правовым гарантом». А это, увы, не соответствовало ни его качествам государственного деятеля, ни даже его политическому и правовому опыту (кругозор адвокатуры еще не мог гарантированно обеспечить законность каждого принимаемого решения). Это выразилось, в частности, в поспешном объявлении генерала Корнилова «мятежником» и в произвольном провозглашении в России республиканского строя.

С Милюковым соглашался и Родзянко: «… роковая ошибка князя Львова как Председателя Совета Министров и всех его товарищей заключалась в том, что они сразу же… не пресекли попытку поколебать вновь созданную власть, и в том, что они упорно не хотели созыва Государственной Думы как антитезы Совета Рабочих и Солдатских Депутатов, на которую как носительницу идеи Верховной власти Правительство могло бы всегда опираться и вести борьбу с провозглашенным принципом «углубления революции»…» (37).

Тем не менее нельзя считать представителей первого (во всяком случае) состава Временного правительства некими «узурпаторами власти», «самозваными правителями» и т. д. Их власть была временной, их деятельность была подотчетна будущему Собранию, они не имели права предрешать «основных вопросов государственного строя», но принципу правопреемственности они вполне соответствовали. И этот принцип они обязаны были сохранить.

Иное дело, насколько сами представители Временного правительства оценивали «возложенную» на них единоличную власть. «Мы для Вас – Государь Император», – с такими словами обращался к министру иностранных дел П. Н. Милюкову Керенский. В первых же актах Временное правительство декларировало свои полномочия и, не смущаясь, использовало термины, характерные для революционного времени. В воззвании к «Гражданам Российского Государства», написанном членами ЦК кадетской партии Ф. Ф. Кокошкиным и М. М. Винавером 4 марта, торжественно заявлялось: «Свершилось великое. Могучим порывом русского народа низвергнут старый порядок. Родилась новая свободная Россия. Великий переворот (характерный термин. – В.Ц.) завершает долгие годы борьбы…» Далее содержалось краткое изложение противостояния «власти» и «народа» от Манифеста 17 октября 1905 г. до февраля 1917-го. Гарантом «конституционных свобод» признавалась Государственная Дума. Способ образования новой власти по принципу «народного суверенитета» определялся следующими словами: «единодушный революционный порыв народа, проникнутого сознанием важности момента, и решимость Государственной Думы создали Временное правительство, которое и считает своим священным и ответственным долгом осуществить чаяния народные и вывести на светлый путь свободного гражданского устроения…». Основная часть воззвания была посвящена обещаниям созыва Учредительного Собрания, но одновременно с этим провозглашались и гарантии «установления норм, обеспечивающих всем гражданам равное, на основе всеобщего избирательного права, участие в выборах органов местного самоуправления…».

В декларации от 12 марта Временное правительство провозглашало, что к нему «перешла полнота власти», и гарантировало соблюдение правопреемственности в отношении системы управления и по финансовым обязательствам. Новая власть должна была строиться в «духе правового государства»: «… Решительно отбросив приемы управления прежней власти, угнетавшей народ (т. е. бюрократические, без согласия с «общественностью». – В.Ц), Временное Правительство видит свой долг в безостановочном осуществлении всех задач государственного управления. Проникаясь при этом духом правового государства, где права каждого твердо охраняемы и где каждый неуклонно исполняет свои обязанности, и памятуя, что колебание основ государственного хозяйства во время войны грозило бы Отечеству неисправимыми бедствиями, Временное Правительство заявляет, что оно приняло к непременному исполнению все возложенные на государственную казну при прежнем правительстве денежные обязательства…»

Несмотря на выраженную «революционность» решений Временного правительства, основа его повседневной административно-управленческой работы отчасти копировала установившуюся в Российской Империи практику принятия решений. 9 марта был утвержден порядок издания законодательных актов, повторявшийся и позднее, в практике многих белых правительств, в том числе Российского правительства в Омске в 1919 г. Дела «законодательного порядка» (законодательные постановления) первоначально требовалось издавать коллегиально, подписанные «всеми членами» правительства (то есть при достижении «единогласия»). Но с 11 мая законодательные постановления (кроме «постановлений особой важности») могли вступить в силу уже при подписи министра-председателя и «подлежащего министра». Дела, «требующие разрешения в порядке верховного управления» (указы), изначально достаточно было скреплять подписью только Председателя. Дела, «разрешаемые властью отдельных министров» (распоряжения), могли заверяться лишь подписями соответствующих министров. Статус «товарищей министра» (решение от 7 марта 1917 г.) предполагал «замену министров в заседаниях Совета министров во всех случаях», за исключением принятия «актов законодательного характера». Так был создан первый в условиях революции прецедент совмещения законодательной и исполнительно-распорядительной власти в одной структуре.

Показательно, что концентрация власти Временным правительством находила понимание и у отрекшегося Государя. В дневниковых записях Николая II имеются такие указания: «В составе правительства совершились перемены: кн. Львов ушел и председателем Сов. Мин. будет Керенский, оставаясь вместе с тем военным и морским мин. И имея управление еще Ми. Торг, и Пром. Этот человек положительно на своем месте в нынешнюю минуту, и чем больше у него будет власти, тем будет лучше» (запись от 8 июля). «Сегодня наконец объявлено Врем. Правительством, что на театре военных действий вводится смертная казнь против лиц, изобличенных в государ. измене. Лишь бы принятие этой меры не явилось запоздалым» (запись от 13 июля). «Новое Временное Правительство образовано с Керенским во главе. Увидим, пойдет ли у него дело лучше? Первейшая задача заключается в укреплении дисциплины в армии и поднятии ее духа, а также в приведении внутреннего положения России в какой-нибудь порядок!» (запись от 25 июля) (38).

В отношении актов Николая II и Михаила Романова необходимо было довести до конца формальную процедуру их легализации – утверждение актов Правительствующим Сенатом и принесение новой присяги. Согласно статье 38-й, «отречение таковое, когда оно будет обнародовано и обращено в закон, признается потом уже невозвратным». Именно поэтому требовалось закрепление правового статуса актов Правительствующим Сенатом. Со стороны Сената существенных затруднений не возникало. Согласно официальному сообщению 5 марта, на заседании 1-го департамента министр юстиции Керенский (по статусу ставший и генерал-прокурором Сената) передал обер-прокурору П.Б. Врасскому оба акта (в их «черновом», рабочем варианте). Далее, «рассмотрев предложенный на его обсуждение вопрос, Правительствующий Сенат определил распубликовать оба акта в «Собрании узаконений и распоряжений правительства» и сообщить об этом указами всем подчиненным Сенату должностным лицам и правительственным местам. Оба акта приняты Сенатом для хранения на вечные времена». Определение 1-го департамента Сената подтверждало исключительный характер власти Временного правительства: «Временное правительство волею народа облечено диктаторской властью, самоограниченной его собственной Декларацией и сроком до Учредительного Собрания» (39).

Правда, судя по интервью сенатора, профессора Э.Н. Берендтса, опубликованному в апреле 1922 г., во время разгоравшегося в Зарубежье конфликта вокруг самопровозглашения Престолоблюстительства Кириллом Владимировичем акты Николая II и Михаила Романова были названы недействительными. «Мы все были согласны, что монарх лично за себя мог отречься от Престола, но что устранение им от Престола Наследника, хотя бы и несовершеннолетнего, и передача Престола Великому Князю Михаилу Александровичу – акты незаконные. Однако от мысли отказать в издании указа об отречении решено было уклониться, ибо Государь и Наследник находились в Царском Селе, в среде восставших войск, и большинство сенаторов опасалось, что признание отречения незаконным могло бы привести к избиению всей Царской Фамилии…»

Несмотря на отмеченное Берендтсом спустя пять лет несоответствие актов Основным Законам, заседание 5 марта завершилось четким, официальным обращением сенаторов к Керенскому: «Сенат решил издать требуемый указ (акты Государя и Великого Князя. – В.Ц.) и просит Вас передать Временному Правительству, что он будет поддерживать Временное Правительство во всем, что будет содействовать укреплению законности в России». 9 марта на заседании полного состава 1-го департамента Временное правительство принесло присягу. Акты отречения от власти и принятия временной власти окончательно получили правовое оформление и юридическую силу (40).

Не была проигнорирована Временным правительством и присяга. Согласно российскому законодательству и древней православной традиции присяга приносилась при вступлении на Престол Императора в православных, приходских храмах или в «церквах исповедания». Тезисы о нарушении присяги одним лишь генералитетом (например, генералами Л. Г. Корниловым, А. И. Деникиным, вице-адмиралом А. В. Колчаком), о «борьбе за власть генералов», пока «Император молился», нельзя признать сколько-нибудь обоснованными уже потому, что присяга приносилась всеми «подданными Российской Империи мужеского пола», а не только военными или государственными служащими. Статьи 55-я, 56-я и примечание к статье 56-й отмечали: «Верность подданства воцарившемуся Императору и законному Его Наследнику, хотя бы он и не был наименован в манифесте, утверждается всенародною присягою», «Каждый присягает по своей вере и закону», «Примечание 1. Правительствующий Сенат, напечатав клятвенное обещание по установленной форме, рассылает оное в потребном числе экземпляров ко всем вообще, как военным, так и гражданским начальствам, сообщая о том и Святейшему Синоду для сообразного с его стороны распоряжения. (А). – Каждый приводится к присяге своим начальством в соборах, монастырях или приходских церквах, по удобности; находящиеся же под стражею, но еще не осужденные к лишению прав, приводятся к присяге начальством тех мест, где они содержатся. (Б). – Иноверцы, где нет церкви их исповедания, приводятся к присяге в присутственном месте, при членах оного. (В). – Каждый присягнувший на верность подданства, если он писать умеет, подписывает печатный лист, по коему он присягал. Листы сии в последствии доставляются от всех начальств и ведомств в Правительствующий Сенат… Примечание 2. К присяге приводятся все вообще подданные мужеского пола, достигшие двенадцатилетнего возраста, всякого чина и звания». Подлинными «изменниками присяге» считались всегда представители революционных партий и организаций, за что они и подлежали уголовной ответственности.

При отречении принесение новой присяги было необходимо для сохранения правопреемственности. Не случайно по настоянию В. В. Шульгина Николай II к фразе «Заповедуем Брату Нашему править делами государственными в полном и ненарушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях, на тех началах, кои будут ими установлены» добавил слова «принеся в том ненарушимую присягу» (41). Таким образом, передача власти Временному правительству санкционировалась Государем и призывом к принесению новой присяги.

От прежней присяги Государь своих подданных освобождал.

Новый текст присяги был составлен в нескольких вариантах. Первоначальный вариант утверждал существо новой власти, подчеркивал ее «демократический характер»: «По долгу члена Временного правительства, по почину Государственной Думы возникшего, обязуюсь и клянусь перед Всемогущим Богом и своей совестью служить верой и правдой народу Державы Российской, свято оберегая его свободу и права, честь и достоинство и нерушимо соблюдая во всех действиях и распоряжениях моих начала гражданской свободы и гражданского равенства и всеми предоставленными мерами мне подавляя всякие попытки прямо или косвенно направленные на восстановление старого строя». Также министры клялись выполнить свой долг по обеспечению проведения выборов во Всероссийское Учредительное Собрание: «Клянусь принять все меры для созыва в возможно кратчайший срок, на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования, Учредительного Собрания, передать в руки его всю полноту власти, мною совместно с другими членами правительства временно осуществляемую, и преклониться перед выраженною сим Собранием народною волею об образе правления и основных законах Российского государства». Для военнослужащих слова верности Государю и Наследнику были заменены клятвой на служение «Отечеству» («обещаюсь перед Богом и своей совестью быть верным и неизменно преданным Российскому Государству, как своему Отечеству. Клянусь служить ему до последней капли крови, всемерно способствуя славе и процветанию Русского Государства. Обязуюсь повиноваться Временному Правительству, ныне возглавляющему Российское Государство, впредь до установления образа правления волею народа при посредстве Учредительного собрания»). Но на практике, подтверждая опасения генерала Алексеева, процесс принятия присяги затянулся. Если Временное правительство принесло присягу в Сенате 9 марта, то некоторые военные управления, тыловые гарнизоны присягнули только в конце марта. Присягнувшие Временному правительству члены Дома Романовых (Великие Князья Николай Николаевич, Кирилл и Борис Владимировичи, Дмитрий Павлович) приносили присягу, занимая те или иные должности на военной службе.

Характерную оценку прежней присяги давал министр торговли и промышленности в последнем «царском» Совете министров князь В.Н. Шаховской, арестованный в первые дни революции вместе с другими министрами. На вопрос Керенского к нему и к бывшим министру финансов П. Л. Барку и премьеру Голицыну, «признают ли они Временное правительство», Шаховской ответил за всех: «Мы присягали на верность Императору Николаю II. Раз Его Величество ныне отрекся от Престола, то этим самым Он освободил нас от присяги. Поэтому я не вижу оснований для отказа признать образовавшееся новое Правительство». Голицын и Барк подкивнули одобрительно…» По оценке подчиненного Шаховского, члена Совета министра торговли и промышленности И. Окулича, «в Министерстве я не знаю ни одного человека, который бы не хотел честно работать на пользу Отечества при Временном правительстве». Тем более совершенно необоснованно мнение об «измене присяге» генерал-лейтенанта Л. Г. Корнилова, когда им по прямому указанию Временного правительства 7 марта был осуществлен домашний арест Царской Семьи (а по существу, установление ее охраны под контролем штаба Петроградского военного округа в целях защиты от возможного самосуда со стороны «революционного» Царскосельского гарнизона).

Примечательно, что официальная пресса сразу же после заявления о «лишении свободы Александры Феодоровны» сообщала: «Вопрос об отъезде Николая II и Александры Феодоровны в Англию решен окончательно. Ждут только выздоровления детей…» (42).

В условиях продолжающейся войны важнейшим делом становилась победа над врагом. Ради блага Родины, а по существу, ради этой победы отрекался от Престола Государь. Ради победы он призывал своих поданных, солдат и офицеров, принести новую присягу.

После актов Николая II и его младшего брата фактически ставились под сомнение безоговорочные права на Престол у всего Дома Романовых. Последовали публичные заявления об отказе от своих прав других членов Царствующего Дома. Отказ заключался в ссылке на прецедент, созданный Михаилом Александровичем Романовым – вернуть свои права на престол только в случае их подтверждения на всенародном представительном Собрании.

Лучше всего эту позицию выразил Великий Князь Николай Михайлович, ставший инициатором сбора «заявлений» от представителей Дома Романовых. В письме Керенскому от 9 марта он отмечал, что ему удалось «получить согласие на отказ от Престола и на отдачу удельных земель от Великих Князей Кирилла Владимировича (легко), от Великого Князя Дмитрия Константиновича (туго) и от князей Гавриила и Игоря Константиновичей (очень легко). Телеграмма, которую я сварганил для брата Александра, вам известна от М. И. Терещенко».

Текст, составленный самим Великим Князем Николаем Михайловичем, гласил: «Относительно прав наших и, в частности, моего на Престолонаследие я, горячо любя свою родину, всецело присоединяюсь к тем мыслям, которые выражены в акте отказа Великого Князя Михаила Александровича». Развивая тезис о подчинении Временному правительству, Великий Князь готов был отказаться и от собственности Императорской Фамилии: «Что касается до земель удельных, то, по моему искреннему убеждению, естественным последствием этого означенного акта эти земли должны стать общим достоянием государства».

В течение марта на имя Львова и Керенского поступали телеграммы от представителей Дома Романовых. Великий Князь Николай Николаевич дважды утверждал о своей верности Временному правительству. В телеграмме от 9 марта он заявлял: «Сего числа я принял присягу на верность Отечеству и новому государственному строю. Свой долг до конца выполню, как мне повелевают совесть и принятые обязательства». В приказе по армии, получив от Николая II назначение на должность Главковерха, Великий Князь повторял основные идеи «прощального слова Государя к армии»: «Установлена власть в лице нового правительства. Для пользы нашей Родины я, Верховный Главнокомандующий, признал ее, показав тем пример нашего воинского долга. Повелеваю всем чинам славной нашей армии и флота неуклонно повиноваться установленному правительству через своих прямых начальников. Только тогда Бог даст нам победу».

Из «Владимировичей» (детей Владимира Александровича Романова, сына Императора Александра II) 11 марта телеграмму прислал Борис Владимирович: «Присягнув Временному правительству и сдав должность походного атамана… всегда готов явиться Временному правительству». Как уже отмечалось, Кирилл Владимирович был одним из авторов «Манифеста Великих Князей» и фактически заявил о поддержке происходящих событий, приведя Гвардейский Экипаж к Таврическому дворцу еще 27 февраля. Даже после своей отставки до 1922 г. он не заявлял публичных протестов по поводу существа актов 2 и 3 марта. Сохранился и текст его письменного заявления, полностью повторявший «образец» Великого Князя Николая Михайловича.

«Константиновичи» (дети и внуки старшего сына Николая I, Константина) – Николай, Дмитрий, Гавриил и Игорь – приветствовали новый «режим», называя себя «свободными гражданами».

От лица «Михайловичей» (дети и внуки Михаила Николаевича, младшего сына Императора Николая I) выступил Великий Князь Александр Михайлович: «От имени великой княгини Ксении Александровны, моего и моих детей заявляю нашу полную готовность всемерно поддерживать Временное правительство». Братья Александра Михайловича, Великие Князья Сергей и Георгий, телеграфировали о своей поддержке Временного правительства в форме, повторявшей вариант Великого Князя Николая Михайловича.

Дальние ветви Дома Романовых также заявляли о лояльности новой власти. «Полное желание и готовность энергично поддерживать Временное правительство во славу и благо нашей дорогой Родины» выразил принц А. Г. Романовский – герцог Лейхтенбергский.

Сестра Императрицы Александры Федоровны, Великая Княгиня Елизавета Федоровна, отмечала: «Признавая обязательным для всех подчинение Временному правительству, заявляю, что и со своей стороны я вполне ему подчиняюсь» (43).

Подчеркнутая лояльность Временному правительству, к сожалению, не спасла Великих Князей, как и Царскую Семью, от последующих репрессий. Уже в 1917 г. Временное правительство, из-за опасений «контрреволюции справа», стало сужать правовой статус бывшего Царствующего Дома. Речь шла даже о лишении элементарных гражданских прав. Так, 4 июня на заседании «Особого Совещания для изготовления проекта положения о выборах в Учредительное Собрание» его членом, эсером М. В. Вишняком, было высказано предложение – лишить членов Царствовавшего Дома как пассивного, так и активного избирательного права. Данное предложение было узаконено в Положении о выборах в Учредительное Собрание (статья 10). Против этого выступали члены Совещания – кадеты, но, как и в большинстве случаев, в 1917 г. они не могли изменить решений быстро растущих социалистических партий (44).

Таким образом, события февраля – марта, связанные с актами 2 и 3 марта, несмотря на их беспрецедентный характер, получили все-таки «легальное оформление». Временное правительство, как бы к этому ни относиться, стало «верховной властью». В этом и состояло отличие от акта разгона Всероссийского Учредительного Собрания, санкционированного уже не Правительствующим Сенатом, а III Всероссийским съездом Советов, утверждавшим совершенно новую, лишенную связи с дореволюционным законодательством, правоприменительную практику. По воспоминаниям председателя Московской судебной палаты, председателя правления «Всероссийского Союза юристов», министра юстиции деникинского правительства В.Н. Челищева, «вопрос о форме правления не имеет первостепенной важности, а важно то, чтобы народ сам решил бы этот вопрос, т. е. важен лозунг борьбы против захватчиков власти (большевиков. – В.Ц.) во имя прав народа устраивать свою судьбу. Для меня эта точка зрения был неоспорима не потому только, что я разделял учение о суверенитете народа, а потому главным образом, что она опиралась на акты, уже оформившие революцию, придавшие событиям переворота (февральского) законное оформление».

Следует учитывать также ту разницу, которую в политико-правовом контексте событий начала XX столетия имели понятия «переворот» и «бунт». Например, в оценке министра юстиции Российского правительства С. С. Старынкевича и в квалификационном решении Правительствующего Сената от 23 ноября 1917 г., дающем оценку действиям Петроградского Совета и Военно-революционного комитета, которые привели к «низложению» Временного правительства (подробнее об этом – в следующих разделах), отмечалось: «Сенат признал, что восстание так называемых коммунистов есть бунт; это не есть переворот, который создает в конечном итоге новую жизнь, творит новые ее формы… это результат деятельности захватчиков власти». Термин «низложение» в политико-правовом контексте того времени означал именно «насильственный характер» по отношению к тем или иным структурам власти.

Следует также помнить, что акты Николая II и Михаила Романова весной 1917 г. не воспринимались в обществе как нарушение основ российского законодательства. Подтверждением этого, в частности, служит позиция вооруженных сил. Выражая по сути своей охранительное начало, военная среда не стала еще полем для политической борьбы. Стремительная «политизация» армии начнется позднее. Подавляющее большинство, включая и высший командный состав, не стремилось к каким бы то ни было конституционным переменам в условиях продолжающейся тяжелейшей войны. Призыв Государя к выполнению прежде всего своего долга перед Отечеством (а не перед Царской Семьей), очевидно, останавливал многих военных, готовых к «подавлению внутреннего врага». Настроения армии нужно учитывать при анализе формирования российского Белого движения. По оценке генерала Головина, «армия защитила бы монарха», однако «сдерживающим началом для всех явились два обстоятельства: первое – видимая легальность обоих актов отречения, причем второй из них, призывая подчиниться Временному Правительству, «облеченному всей полнотой власти», выбивал из рук монархистов всякое оружие, и второе – боязнь междоусобной войной открыть фронт. Армия тогда была послушна своим вождям. А они – генерал Алексеев, все Главнокомандующие – признали новую власть».

Нельзя не согласиться с этим утверждением. Нельзя забывать о том, что слова Государя «измена», «трусость» и «обман», а также весьма резкая («такая гадость») оценка им акта Михаила Александровича стали известны спустя годы, когда были опубликованы дневники Николая II. Все официально известные, опубликованные на тот момент документы свидетельствовали об осознанном решении Императора, а интимные записи личного дневника, очевидно, не могли (и не могут) считаться свидетельствами, имеющими юридическую силу и правовые последствия. Хотя и в них Государь свидетельствовал о сознательном выборе совершенного им акта.

Головин обращал внимание и на существенное ослабление легитимистских настроений в армейской среде: «Несмотря на всю разноречивость внешних проявлений солдатских настроений, одно может считаться несомненным: доверие к бывшему царскому правительству было окончательно подорвано и внутреннее единство традиционной формулы «за Веру, Царя и Отечество» было разрушено. Царь противопоставлялся Отечеству… Дезорганизация, наблюдаемая в тылу, недостаток в снабжении, расстройство транспорта, озлобленная критика правительства во всех слоях интеллигенции, с другой стороны – отталкивание общественных сил самим правительством, министерская чехарда и самое ничтожество выдвигаемых на эти посты лиц – все это широко проникало в гущу солдатской массы и атрофировало в ней всякое чувство доверия и уважения к правительственной власти. Мистический ореол Царской Власти был разрушен» (45).

Многие современники и позднейшие исследователи событий 1917 г. считали, что акты Николая II и Михаила Романова инициировали явочные изменения в политико-правовом статусе существовавших государственных структур, законодательной и исполнительной властей, делали все более востребованными нормы уже не формального, а фактического права. Так, в 1918 г. В. Д. Набоков, работая над рукописью своих воспоминаний в Крыму, отмечал: «Никакие законы не могут устранить или лишить значения самый факт отречения или помешать ему. Это есть именно факт, с которым должны быть связаны известные юридические последствия». В том же смысле оценивал «правовое поле», создаваемое событиями февраля – марта, сенатор Корево: «Эти акты революционного времени… не могут быть рассматриваемы легитимистами иначе как с точки зрения свершившегося факта. Силою факта же, еще до переворота в октябре 1917 г., сметено было то Временное правительство, по почину Государственной Думы возникшее, коему подчиниться призывал Великий Князь Михаил Александрович и, в приказе по армии, 8 марта 1917 г., № 311, отрекшийся Император (имелся в виду первый состав Временного правительства князя Львова. – В.Ц.)\ установилось новое Временное правительство, в котором из членов первого осталось очень мало лиц. Утратилось, таким образом, и преемство революционного Временного правительства. Сметено было затем и Учредительное Собрание, и возник факт Российской Социалистической Федеративной Советской Республики». Безусловно, наибольшие нарекания вызывал именно акт Михаила Романова, поскольку им создавался прецедент не коррекции существующих Основных Законов, а введения новых (46).

Тем не менее, согласно вышеперечисленным нормативным критериям, нельзя признать акты отречения и непринятия власти принадлежащими сугубо «фактическому праву». Для «верноподданных» Российской Империи после февраля оставалось два важнейших обязательства перед «старой властью», обязательства, освященные ее авторитетом. Это – доведение «войны до победного конца» и созыв Учредительного Собрания. И любой «верноподданный» и перед законом, и перед собственной совестью должен был сделать все от него зависящее, чтобы исполнить свой гражданский долг. Отказ от его исполнения, какими бы мотивами он ни объяснялся (революционными или консервативными), мог расцениваться не только как «измена России», но и как «измена Государю», его «последней воле». Правда, впоследствии многими признавался единственно правильным или «выбор Зубатова» (самоубийство), или «выбор Келлера» (отказ от присяги «новой власти» и отставка). И все-таки неоспоримость подобных действий в условиях продолжавшейся войны и «углубления революции» сомнительна. Не нужно забывать, что граф Келлер, отказавшись присягать Временному правительству, никак не препятствовал принесению новой присяги чинами подчиненного ему 3-го конного корпуса, а в своей телеграмме отрекшемуся Государю заявлял об «удовлетворении» при известии о «перемене образа управления», «даровании России ответственного министерства» и о «возвращении к нам… нашего старого Верховного Главнокомандующего Великого Князя Николая Николаевича».

Когда же оба «обязательства» оказались отвергнуты Октябрьской революцией 1917-го и окончательно уничтожены в январе и марте 1918 г. (после разгона Учредительного Собрания и заключения сепаратного Брестского мира), российская контрреволюция – Белое движение – продолжала их соблюдать. Они были приняты в измененной форме, но с неизменным содержанием (лозунги «непредрешения» и «верности союзникам»).

Возвращаясь к проблеме прецептивного толкования Основными Законами права отречения от Престола, нельзя не отметить, что в данном случае можно говорить о серьезном, но и закономерном расхождении между формально-правовой и духовно-нравственной сторонами данного акта. Формально-правовое толкование законности или незаконности отречения никоим образом не исключало и не умаляло нравственного подвига Государя. Участники тех далеких событий – не бездушные субъекты и объекты права, не «заложники монархической идеи», а живые люди. Совершенно ясно, что решение Государя оправдывалось не только опасениями ослабления фронта в случае снятия частей для подавления «беспорядков» в Петрограде (ни одна из частей с фронта не была отправлена в «бунтующую» столицу). Шла «Вторая Отечественная война», ради победы в которой можно было принести любые жертвы. Что было важнее – соблюдение обетов, даваемых при венчании на Царство? Или сохранение стабильности, порядка, столь необходимых для победы на фронте, в чем его убеждали прибывшие из Петрограда члены Государственной Думы? Для Государя стала очевидной невозможность «переступить через кровь» во время войны. Он не желал удерживать Престол насилием, не считаясь с количеством жертв. Смиренно, а потому и добровольно отрекся он от верховной власти. Можно ли также упрекать Государя как правителя и отца в его опасениях оставлять Престол в «мятежной столице» Цесаревичу, обремененному страшной болезнью? «В последнем православном Российском монархе и членах его Семьи мы видим людей, стремившихся воплотить в своей жизни заповеди Евангелия. В страданиях, перенесенных Царской Семьей в заточении с кротостью, терпением и смирением, в их мученической кончине в Екатеринбурге в ночь на 4/17 июля 1918 года был явлен побеждающий свет Христовой веры подобно тому, как он воссиял в жизни и смерти миллионов православных христиан, претерпевших гонение за Христа в XX веке». Так оценивался нравственный подвиг Государя в определении Освященного Юбилейного Архиерейского Собора Русской Православной Церкви о соборном прославлении новомученников и исповедников Российских XX века (13–16 августа 2000 г.).

Своим отречением Государь не только сохранял монархический принцип, жертвуя собой. Отречение не давало возможности развернуть, под формально понятым лозунгом «борьбы с изменой», террор в тылу. Отречение не позволяло и сторонникам «революционных преобразований» сделать Престол марионеточным, а то и вовсе ликвидировать монархию под лозунгом «борьбы с самодержавием». Отречение обращалось к гражданской совести русского народа, призывало к сплочению в борьбе с внешним врагом и к демократическому решению внутренних дел.

Эти же мотивы недопустимости «переступить через кровь» руководили и Великим Князем Михаилом Александровичем. Нужно твердо помнить, что отречение от Престола самого Николая II и принятое им решение об отречении за Цесаревича никоим образом не меняло формы правления. Отрекаясь, Государь не мог предположить непринятия Престола своим братом на следующий же день и фактического крушения монархического строя в России. Жертвуя собой ради любви к Отечеству, Государь ожидал того же и от своих подданных. И даже после акта Михаила Романова, в своем «прощальном слове» к армии, он призывал к выполнению прежде всего воинского, гражданского долга, необходимого для победы. Отречение произошло, его нельзя отменить, но нужно выполнять «завет Императора». Нужно «продолжать войну до победного конца». Эта убежденность примиряла с отречением и вдохновляла тех, кто не соблазнился «революционными завоеваниями», не поверил в спасительное для страны «углубление революции». Тех, кто составил позднее основу контрреволюционного сопротивления – Белого движения.

Для понимания духовно-нравственной оценки отречения Государя весьма показательно обращение к пастве г. Омска 10 марта 1917 г. епископа Омского и Павлодарского Сильвестра (Ольшевского), возглавлявшего в 1918–1919 гг. Временное Высшее Церковное управление на Востоке России, духовника Верховного Правителя России адмирала А. В. Колчака (см. приложение № 3).

Что касается будущего Белого движения, то для него существенно важным становился именно акт непринятия Престола Михаилом Романовым. Принятие власти представителем Царствующего Дома в зависимости от воли будущего всероссийского представительного Собрания со всей очевидностью выдвигало на уровень высшей власти принцип «непредрешения». Российская Конституанта должна была бы, следуя логике государственного права, установить форму правления, установить форму административно-территориального устройства, полномочия органов власти и высшего носителя этой власти. В законодательной практике Конституанта должна была, по сути, утвердить лишь первый том Основных законов, предоставив дальнейшую политико-правовую деятельность будущим органам власти и управления. Таким образом, принцип «непредрешения» сложился отнюдь не в политической программе Белого движения, а стал органическим, естественным продолжением актов Николая II и Михаила Романова, своеобразным политическим «завещанием» Дома Романовых России. Последующая деятельность по утверждению российского законодательства принадлежала бы уже (используя аналогии с Великой французской революцией) не Конституанте, а Легацианте (законодательному собранию). Даже ортодоксальные монархисты заявляли, что «Основные Законы» уже радикально изменены «фактом революции», «нельзя только идти на уступки в вопросе о порядке русского Престолонаследия» (47).

Важнейшая составляющая политического курса Белого движения заключалась в стремлении восстановить прерванную политико-правовую традицию, вернуться к состоянию 3 марта, несмотря на то что удаленность от этой даты росла с каждым днем. «Замыкая круг» правопреемственности, следовало отказаться от политического наследия периода «углубления революции», выполнить обязательства перед Антантой, взятые Россией во время Первой мировой войны, восстановить нарушенные «революционным творчеством» основы правосознания, созвать представительное Собрание и определить курс внутренней и внешней политики.

Именно такое понимание «белой борьбы» и принципа «непредрешения» делало ее осмысленной и целенаправленной, придавало ей характер не только военного, но и политико-правового «противостояния большевизму».

В случае же признания полной неправомерности актов 2 и 3 марта 1917 г. «белая борьба» становилась хотя и героической, но совершенно абсурдной (а потому и «обреченной») борьбой за некую «синюю птицу» абстрактной «Единой, Неделимой России». Но если подобная оценка встречалась в воспоминаниях некоторых участников Белого движения (особенно среди военных), то это отнюдь не свидетельствовало о «бессмысленности» сопротивления, не подрывало его сути.

Безусловно, в условиях санкционированного актом 3 марта «непредрешения» было сложно утвердить официально какой-либо определенный политический лозунг, в том числе и лозунг возрождения монархии. Провозгласить монархический или республиканский лозунг можно было лишь на уровне всенародного, всероссийского Собрания (подобно Земскому Собору 1613 г.). Провозглашение его в отдельных регионах, отдельными правителями или правительствами признавалось недопустимым. Даже Приамурский Земский Собор (1922 г.) провозглашал монархический лозунг только в рамках собственных, «региональных» норм. Это же относилось и к вопросу о принципах государственного устройства. Поэтому упреки части эмиграции в «нежелании» лидеров Белого движения провозгласить восстановление монархии не могли считаться оправданными.

Актуальность данного положения была важна и с точки зрения споров между «соборянами» (сторонниками восстановления монархии посредством акта Учредительного Собрания – Земского Собора) и «легитимистами» (сторонниками восстановления прав старейшего представителя Дома Романовых на основании «нелегитимности» акта отречения). Представители Белого движения в период 1917–1922 гг. могут считаться первыми «соборянами» в деле возрождения монархической традиции.

Правда, это не противоречило и основному тезису легитимистов, согласно которому «Престол не должен быть вакантным». Беспрецедентное прежде «непринятие Престола» Михаилом Александровичем делало верховной властью ее временных носителей, но из его акта отнюдь не следовало отрицание прав Дома Романовых на Престол. Михаил Александрович оставался фактическим «Престолоблюстителем» и был таковым до своей кончины, после которой «Престолоблюстительство» переходило к следующему по старшинству члену Дома Романовых (если он не был лишен прав на Престол).

Но «Престолоблюстительство» никоим образом не означало и не могло означать безоговорочного «возглавления Государства Российского». Чтобы наступила данная, вторая ступень восстановления монархической государственности, требовалось уже «соборное утверждение» (во многом по аналогии с местоблюстительством Патриаршего Престола и последующим избранием Патриарха).

Для политико-правовой характеристики 1917 г. и последующих событий гражданской войны следует учитывать и чрезвычайно возросшую в это время популярность принципа т. и. «народного суверенитета». Его сторонники исходили из тезиса об утверждении формы правления посредством «народного волеизъявления» (через представительные органы власти). Последователями данного принципа были и большевики, выдвигавшие идею «советовластия» как наиболее демократическую, с их точки зрения, форму управления. И совершенно напрасно искать в этом принципе выражение «многомятежного человечества хотения» (оценка Учредительного Собрания Зызыкиным). Созыв Всероссийского Учредительного или Национального Собрания или Всероссийского Земского Собора (название не меняло сути) предполагал прежде всего осознанный отказ от революционной смуты, покаяние и примирение, наступление «гражданского мира» и прекращение «гражданской войны». Должно произойти подлинное преображение России, общества, народа. На этом основании и можно будет строить новый государственный порядок. В этом процессе и произойдет подлинное «согласие и примирение».

В этом отношении весьма показательна оценка актов 2 и 3 марта генерал-лейтенантом М. К. Дитерихсом, официально объявившим о необходимости восстановления монархии в России на Приамурском Земском Соборе. В одном из писем, написанном в разгар «легитимистских дискуссий», 6 мая 1924 г., он указывал: «Я получаю сейчас брошюры, даже целые книжки дорогого издания, с подробным разбором основных законов и определением юридических прав тех или других из Членов Дома Романовых на прародительский Престол. Если бы эти монархисты стояли на правильной и прочной почве национальной идеологии, то они не выказывали бы себя такими слепцами. Ведь с того момента, как Император

Николай II отрекся от Престола и своим актом изменил самодержавные основные законы Павла на конституционные положения, а мы все, во главе со всей плеядой Великих Князей, приняли его отречение и санкционировали отпад от самодержавных принципов, основные законы Императора Павла потеряли всякую свою силу на веки вечные, и члены Дома Романовых утратили всякие права на престолонаследие по принципам основных законов». «Раньше чем думать об избрании Царя, надо проникнуться всем существом мистическим актом «обирания» и подходить к делу восстановления монархии в России с чистейшей совестью в смысле полного отказа от узурпаторства прав народа в этом деле. Иначе мы не добьемся видеть Россию снова Великой, Самодержавной, Христовой державой, так как и Бог не попустит изменения, и единственный проявитель его воли на земле – народ – не примет нас».

«Если бы современные монархисты глубоко и горячо исповедовали религию русского национального монархизма, то молились бы они теперь, со всем пылом и страстностью, не о восстановлении царя, а о возрождении к монархизму народа».

Таким образом, принципы народного, общественного, соборного призвания оставались неизменными в программных установках Белого движения, наполняя лозунг «непредрешения» значительным духовным, нравственным содержанием. Но и лозунг «непредрешения» не оставался неизменным. «Требования времени», происходившие перемены в экономике, политике, в общественной жизни, оказались настолько глубоки, что «непредрешение» стало невозможно реализовать во всем и везде. Даже в теоретических спорах о восстановлении в России монархического строя не было убежденности в необходимости восстановления именно «самодержавной власти», в ее политико-правовом понимании, и «унитарной Империи». Уже цитированный выше Рейхенгалльский съезд в итоговой резолюции провозглашал восстановление норм Основных Законов только применительно к «восстановлению монархии, возглавляемой законным Государем из Дома Романовых». С точки зрения формы правления монархия предполагалась парламентарной: «… залог благоденствия, силы и самого бытия России заключается в действенном единении Царя со своим народом в лице избранников широких слоев населения». Аналогичные основания содержал, например, «Высочайший рескрипт» Кирилла Владимировича (6 ноября 1924 г.): «обеспечение всему населению России действительного участия в государственной жизни», «соглашение с народностями, отпавшими от России и получившими за время смуты особое государственное устройство, об установлении взаимоотношений с Россией», «разграничение основными законами круга ведомства центральной и местной власти на основаниях, обеспечивающих мирное сожительство всех слоев населения». Позднее, в 1928 г., Кирилл Владимирович предполагал даже сохранение советской вертикали как органической части «новой русской народной монархии»: «непременное и постоянное участие народных представителей в законодательстве и управлении Империи мыслится Мною как краеугольный камень новой монархической России». Переизбранные на основе представительства от социальных групп и различных организаций, «советы сельские, волостные, уездные, губернские и областные или национальные, увенчанные периодически созываемыми Всероссийскими Съездами Советов – вот что способно приблизить Русского Царя к народу и сделать невозможным какое-либо средостение в виде всесильного чиновничества или иного, пользующегося особыми преимуществами сословия…» (48).

Объективности ради следует отметить также, что именно те, кто непосредственно участвовал в событиях, связанных с отречением Государя (генерал Алексеев, Гучков, Шульгин, Родзянко), оказались «родоначальниками» российской контрреволюции. Именно контрреволюции, которая пока еще не стала антибольшевистским и еще менее Белым движением. По образной оценке генерала Головина, с весны 1917 г. «отсутствие какого-либо реставрационного оттенка в истоках Русской контрреволюции показывает, что эти истоки оказались лежащими не в пластах наших правополитических группировок, а в пластах нашей либеральной интеллигенции. Будучи всегда государственно настроенной, несмотря на свою малую приспособленность к борьбе, она, силой самой жизни, выделила из себя те наиболее действенные соки, в которых и начался бродильный процесс, создавший первые противодействующие разрушительной стихии революции силы…» (49).

Возвращаясь к политико-правовой стороне проблемы февраля 1917 г., нужно учитывать, что Верховная Самодержавная власть, обеспеченная Основными Законами и в рамках «думской монархии», сделала обычной практику единоличного принятия решений. Это соответствовало национальным монархическим традициям и в то же время позволяло опираться на «парламентарные структуры», разделявшие с Государем ответственность в издании определенных категорий законодательных актов. Необходимо отметить, что модель верховной власти, утвержденная Основными Законами, во многом повторялась при восстановлении системы управления Российским правительством адмирала Колчака, с тем отличием, что и законодательная, и исполнительная власть осуществлялась одним правительством, без участия представительных учреждений. В политическом курсе Белого движения это соответствовало идее «единоличной национальной диктатуры». Лишь к концу 1919 г. данная модель стала трансформироваться с учетом необходимости разделения власти между различными государственными структурами. Такой же принцип – объединение высшей законодательной и исполнительной власти – взяло на себя Временное правительство. Сохранившиеся в постфевральской политической системе структуры Государственной Думы и Государственного Совета оказались невостребованными. С одной стороны, это должно было усилить власть Временного правительства, но с другой – существенно ослабляло его поддержку со стороны «общественных сил», требовавших «участия во власти».

Россия вступала в новую эпоху. Революционные перемены неизбежно должны были столкнуться с контрреволюционным противодействием…

* * *

1. Двуглавый орел. Берлин, № 11, 1 (14) июля 1921 г., с. 19–20.

2. Двуглавый орел. Берлин, № 9, 1 (14) июня 1921 г., с. 3.

3. Гершельман А. С. Эмиграция // Верная Гвардия. М., 2008, с. 521–524.

4. Обращение Представителя Августейшего Блюстителя Престола // Русское дело. Белград, № 175, 21 сентября 1922 г.; Как погибала Россия. Письмо М.В. Родзянко по поводу обращения Великого Князя Кирилла Владимировича // Русское дело. Белград, № 192, 13 октября 1922 г.

5. ГА РФ. Ф. 5912. Оп. 1. Д. 279. Лл. 10–11; Гершельман А. С. Указ, соч., с. 575, 621; Савин И. В. После исхода. Парижский дневник. 1921–1923 гг. М., 2008, с. 260; а также: Назаров М.В. Кто наследник Российского Престола? М., 1996. Здесь и далее в настоящем разделе – ссылки на статьи Основных Государственных Законов (Собрание

Узаконений, 1906 г., отд. 1, № 98), а по вопросам Престолонаследия – на Полное Собрание законов Российской Империи (Собрание Третье. № 5868, 23 марта 1889 г.).

6. Корево Н. Наследование Престола по Основным Государственным Законам. Париж, 1922, с. 12–15, 43. Памятка русского монархиста. Несколько возражений и ответов по вопросам законопослушного движения. Берлин, 1927, с. 16–17, 21–23; Кокошкин М. Крестовый поход. Шанхай, 1930, с. 19–20.

7. Открытое письмо рядовых Русских людей, вынесших на плечах своих германскую войну и антибольшевистское движение, членам Парижского Монархического совещания. Мюнхен, 1921, с. 14, 18–19.

8. Даватц В. Годы. Очерки пятилетней борьбы. Белград, 1926, с. 54–55.

9. Статьи Н. Тальберга, Н. Маркова 2-го, Г. В. Немировича-Данченко, С. Толстого-Милославского и др. в журнале Двуглавый орел. Берлин, № 3, 1 (14) марта 1921 г.; № 9, 1 (14) июня 1921 г.; № 10, 15 (28) июня 1921 г.; № 20, 15 (28) ноября 1921 г.; № 17, 1 (14) октября 1921 г.; Из российских публицистов конца XX столетия данные оценки повторялись В. В. Кожиновым, О. А. Платоновым, С. Г. Кара-Мурзой и их последователями: Кожинов В. Правда сталинских репрессий. М., 2007, с. 46–50; Платонов О. А. Терновый венец России. М., 2000; Кара-Мурза С. Г. Гражданская война 1918–1921 гг. – урок для XXI века. М., 2002.

10. Двуглавый орел. Берлин, № 1, 14 (27) сентября 1920 г., с. 2, 4; Памятка русского монархиста. Несколько возражений и ответов по вопросам законопослушного движения. Берлин, 1927, с. 28–29;

11. Памятка русского монархиста, с. 3; Мельгунов С.П. Судьба Императора Николая II после отречения. Париж, 1951, с. 39–40.

12. ГА РФ. Ф. 9427. Varia. Оп. 1. Д. 126. Л. 17; Родзянко М.В. Государственная Дума и февральская революция // Архив русской революции. Берлин, 1922, т. VI, с. 61; см. также опубликованные свидетельства: сборник – Отречение Николая II. Воспоминания очевидцев. Л., 1927, а также: Савич С. С. Отречение от Престола Николая II // Отечество. Архангельск, 10 января 1919 г.; 11 января 1919 г.; 12 января 1919 г.; Демидов И. Три революционера // Дни. Берлин, № 219, 21 июля 1923 г.; Данилов Ю.Н. Великий Князь Николай Николаевич. Париж, с. 306.

13. Из воспоминаний Л. if. Гучкова. Заговор // Последние новости. Париж, № 5647, 9 сентября 1936 г.; № 5651, 13 сентября 1936 г.; Данилов Ю.Н. Указ, соч., с. 314–316; Дневники Императора Николая II. М., 1991, с. 625.

14. Корево Н. Указ, соч., с. 28.

15. Коркунов Н. М. Государственное право. СПб., 1901, т. 1. с. 230; Ивановский В. В. Государственное право. Казань, 1908, с. 388; Зызыкин М.В. Царская власть и Закон о Престолонаследии в России. София, 1924.

16. Каменский А. Н. Император Михаил II. От Петербурга до Харбина. Пермь – Москва, 1994–2005, с. 19; Корево Н. Указ, соч., с. 30.

17. Савич Н.В. Воспоминания. СПб., 1993, с. 220.

18. Отречение Николая II. Воспоминания очевидцев. Л., 1927, с. 109–110, 222.

19. Мордвинов А. А. Последние дни Императора. // Отречение Николая II. Воспоминания очевидцев. Л., 1927, с. 109–110; Кокошкин М. Указ, соч., с. 13.

20. Набоков В.Д. Временное правительство и большевистский переворот. Лондон, 1988, с. 27.

21. Согласно воспоминаниям профессора Ю.В. Ломоносова, «бумагу об отречении» неоднократно пытались изъять и уничтожить. Ломоносов Ю. В. Воспоминания о мартовской революции. Стокгольм – Берлин, 1921, с. 57–60; Кокошкин М. Крестовый поход. Шанхай, 1930, с. 5; Изместьев Ю.В. Россия в XX веке. Нью-Йорк, 1990, с. 205–206; ГА РФ. Ф. 523. Он. 2. Д. 23. Л. 48; Коркунов ИМ. Указ и закон. СПб., 1894, с. 16–19, 32–33.

22. Русский инвалид. Петроград, № 56, 5 марта 1917 г.; Собрание узаконений и Распоряжений Правительства, издаваемое при Правительствующем Сенате. Петроград, № 54, 6 марта 1917 г., Отдел 1, ст. 344.

23. Документы к «Воспоминаниям» генерала А. С. Лукомского // Архив русской революции. Берлин, 1921, т. III, с. 264–265; Телеграмма Николая II Михаилу Александровичу Романову // Новый журнал. Нью-Йорк, № 149, 1982.

24. Керенский А. Ф. Революция 1917 года // История России, Иркутск, 1996, с. 383–384. Подробнее о политической роли масонства, его участии в событиях февраля 1917 г. см.: АврехА.Я. Масоны и революция. М., 1990, а также Яковлев Н. 1 августа 1914. М., 2003.

25. Документы к «Воспоминаниям» генерала А. С. Лукомского // Архив русской революции. Берлин, 1921, т. III, с. 258–259; ГА РФ. Ф. 5881. Он. 2. Д. 366. Лл. 14–15; Данилов Ю. Н. Указ, соч., с. 364; Романовы в первые дни революции // Красный архив, т. 5 (24), 1927, с. 208–209.

26. ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 2100а. Л. 5; Набоков В.Д. Указ, соч., с. 28; Э.Г. фон Валь. Значение и роль Украины в вопросе освобождения России от большевиков на основании опыта 1918–1920 гг. Таллин, 1937, с. 61–62.

27. Чебышев Н. Н. Близкая даль. Париж, 1933, с. 178–179; Из воспоминаний А. И. Гучкова. Временное правительство // Последние новости. Париж, № 5658, 20 сентября 1936 г.; Верховное Командование в первые дни революции // Архив русской революции, т. XVI. Берлин, 1925, с. 279–288; Изместьев Ю.В. Россия в XX веке. Нью-Йорк, 1990, с. 149–150; Каменский А. Н. Указ, соч., с. 19.

28. Совершенно лично и доверительно. Б. А. Бахметев – В. А. Маклаков, переписка. 1919–1951 гг. Под ред. О. В. Будницкого, т. 3. М., 2002, с. 164, 370–371; Маклаков В. А. Из воспоминаний. Нью-Йорк, 1954. Мельгунов С.П. Мартовские дни 1917 года. Париж, 1961, с. 357.

29. ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 2100а. Л. 7; Собрание Узаконений и Распоряжений Правительства, издаваемое при Правительствующем Сенате. Петроград, № 54, 6 марта 1917 г., ст. 345.

30. Якобий И. П. Император Николай II и революция. 1938, с. 195–196; Набоков В.Д. Указ, соч., с. 32–33.

31. Могилянский Н. Свидание и разговор с Великим Князем Михаилом Александровичем // Русская мысль. Прага, 1922, кн. VI–VII, с. 266–267; Родзянко М.В. Указ, соч., с. 62.

32. Савин Н.В. Воспоминания. СПб., 1993, с. 224–225.

33. Савин Н.В. Указ, соч., с. 199–200; Шаховской В.Н. Sic transit Gloria mundi (так проходит мирская слава). Париж, 1952, с. 201–202.

34. Вестник Временного правительства. Петроград, № 1, 5 марта 1917 г.; Савин Н.В. Указ, соч., с. 224; Керенский А. Ф. Указ, соч., с. 389; Частное Совещание членов Государственной Думы // Воля народа. Прага, № 153, 15 марта 1921 г.

35. Родзянко М.В. Указ, соч., с. 72.

36. Собрание узаконений и распоряжений Правительства, издаваемое при Правительствующем Сенате. Петроград, № 63, 19 марта 1917 г., ст. 368.

37. Милюков П.Н. История второй русской революции. София, 1921, т. 1, вып. 1, с. 55–56; Родзянко М.В. Указ, соч., с. 70; Набоков В.Д. Указ, соч., с. 108.

38. Там же. с. 48–49, 101; Русский инвалид, Петроград, № 58, 8 марта 1917 г.; № 62, 12 марта 1917 г.; Речь, Петроград, № 100, 30 апреля 1917 г.; Временное Правительство после Октября // Красный архив, т. 6, 1924, с. 199–200; Дневники Императора Николая II. М., 1991, с. 642–643, 645.

39. Русский Инвалид. Петроград, № 58, 8 марта 1917 г.

40. Берендтс Э. Н. Из воспоминаний старого сенатора (Заседания 1 Департамента Правительствующего Сената 5 и 9 марта 1917 г.) // Жизнь. Ревель, № 3, 22 апреля 1922 г.

41. Шульгин В. В. Подробности отречения. Речь. Петроград, № 57, 8 марта 1917 г.

42. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 410. Л. 1; Петроградские ведомости. Петроград, № 43, 16 марта 1917 г.; Русский Инвалид. Петроград, № 61, 11 марта 1917 г.; Шаховской В.Н. Указ, соч., с. 208.

43. Русский инвалид. Петроград, № 64, 15 марта 1917 г.; Головин Н. Н. Военные усилия России в мировой войне, т. II. Париж, 1939, с. 180; Романовы в первые дни революции // Красный архив, т. 5 (24), 1927, с. 208–209.

44. Положение о выборах в Учредительное Собрание (с приложением Наказа, расписания числа членов Учредительного Собрания и постановлений Временного правительства). Пг., 1917.

45. ГА РФ. Ф. 6611. Оп. 1. Д. 1. Л. 315; Правительственный вестник. Омск, № 57, 31 января 1919 г.; Головин Н.Н. Военные усилия России в мировой войне, т. II. Париж, 1939, с. 180–181.

46. Набоков В.Д. Указ, соч., с. 26; Kopeeo Н. Указ, соч., с. 28–30.

47. Омские епархиальные ведомости. Омск, № 12, 19 марта 1917 г.; Памятка русского монархиста, с. 20–21.

48. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 298. Лл. 1—22; Двуглавый орел. Берлин, № 9, 1 июня 1921 г., с. 3–9; Кокошкин М. Указ, соч., с. 26–29.

49. Головин Н.Н. Указ, соч., с. 91.

Глава 2

Формирование первоначальных элементов Белого движения. Выступление генерала Корнилова и его значение в становлении военно-политической программы Белого движения (весна – лето 1917 г.)

Политическая программа Белого движения создавалась во многом на основе опыта развития российской государственности начала XX столетия и попыток восстановить прерванную событиями февраля связь между политическими системами Российской Империи и России, «освобожденной от большевизма». После отречения Государя Императора Николая II и Великого Князя Михаила Александровича от Престола для всех последующих политических образований основными были вопросы их легитимности и легальности, обоснование (как об этом говорилось в предыдущем разделе) правового и политического фундамента контрреволюции.

Большое значение в этом имел фактор преемственности, о котором, например, говорил на Уфимском Государственном Совещании председатель поволжского Комитета Членов Учредительного Собрания В. К. Вольский. Напомнив собравшимся об отречении В. Кн. Михаила Александровича в пользу Учредительного Собрания, он предостерег от игнорирования этого факта: «… ведь и само Учредительное Собрание явилось не только как один из величайших актов Российской революции, оно явилось формально преемственным… Формальным актом, который предшествовал ему, явился акт отрекшегося от Престола Великого Князя Михаила Александровича, акт о созыве Всероссийского Учредительного Собрания на основе всеобщего, прямого и тайного избирательного права, созыв которого был поручен Временному правительству. Таким образом, юридическая преемственность организации власти предшествовала Учредительному Собранию, и ясно, что и той власти, которая должна создаваться теперь, должна предшествовать государственная преемственность. Разрыв преемственности будет актом, который ослабит самую силу государственной власти…» (1).

Но принципиальная позиция создания представительной власти и новой государственной власти после марта 1917 г. должна была строиться на прочном основании всенародного избрания. Идеи плебисцитарного права, «прямой демократии» доминировали на протяжении не только всего 1917 г., но периодически заявлялись в программных положениях Белого движения в 1918–1922 гг. Это относилось и к лозунгу «непредрешения» основных политических вопросов (в том числе и о форме правления) до созыва «представительного собрания», «избранного народом».

Всероссийское Учредительное Собрание не только решало бы вопрос о форме правления, возрождении династии или создании республики. Оно становилось высшим санкционирующим органом, что соответствовало и российским историческим традициям (в белой прессе неоднократно отмечалась связь Учредительного Собрания с Земским Собором 1613 г.), и политическому опыту периода «думской монархии». Именно поэтому идея созыва представительного органа (правда, уже под названием Национальное Учредительное Собрание) оставалась центральной во всех политических программах белых режимов.

Одним из главных критериев легальности власти для того времени считался фактор законности передачи ее от одной государственной структуры к другой, впредь до окончательного утверждения властной модели представительным Собранием. Это стало одной из причин того, что многие органы исполнительной власти после марта 1917-го назывались Временными (Временное Сибирское правительство, Временное правительство Северной области, Временное Приамурское правительство). Проблему организации власти обосновывали работавшие в составе белых правительств правоведы, специалисты по государственному и гражданскому праву (П. В. Вологодский, Г. К. Гинс, Г. Г. Тельберг, С. С. Старынкевич, Ю.В. Ключников, В. А. Рязановский, В.Н. Челищев, Н.Н. Чебышев, К. Н. Соколов, В. А. Степанов и др.). Разумеется, в условиях гражданской войны было очень сложно соблюдать принципы правовой системы. Тем не менее стремление к этому наблюдалось постоянно.

Но эволюционный принцип легальности власти, основанной на правопреемстве, противоречил концепциям, вызванным захватом власти большевиками и «второй русской смутой», т. е. «революционному правосознанию» и «политической целесообразности». Конфликт этих элементов социально-правовой культуры решающим образом повлиял на эскалацию гражданской войны в России. По высказыванию депутата Учредительного Собрания Н. В. Фомина на заседаниях того же Уфимского Государственного Совещания, «законов революционного времени нет, есть законы старые, есть законы в проекте…». А будущий управляющий делами Уфимской Директории эсер А. Н. Кругликов правомерно заметил, что «в период переустройства Государственное право не откристаллизовано в закон и находится в процессе творчества. Но есть средняя политическая линия, известное право-созидание которой присуще всякой власти. Даже диктатура должна признавать правовые нормы и отвергать изжитые законы. Новая власть будет опираться на писаные нормы с одной стороны и на творимые – с другой». Этот тезис с полным основанием можно отнести к правотворческой составляющей Белого движения (2).

Весной 1917 г. основной политико-правовой статус Временного Всероссийского правительства определялся подготовкой проведения выборов в Учредительное Собрание и обеспечением его работы. Несмотря на провозглашение «полноты власти» и правопреемственности, Временное правительство не отказывалось от необходимости корректировки тех или иных законодательных актов, приведения их в соответствие с «требованиями времени». В этом отношении весьма важной становилась роль Юридического Совещания, созданного при правительстве с целью предоставления «предварительных юридических заключений по мероприятиям Временного правительства, имеющим характер законодательных актов». В него вошли имевшие опыт политико-правовой деятельности В. А. Маклаков (член II–IV Государственной Думы, присяжный поверенный, член московской коллегии адвокатов), М. С. Аджемов (член II–IV Государственной Думы, помощник присяжного поверенного Московской окружной судебной палаты, специалист по уголовному праву), Н. И. Лазаревский (магистр государственного права, автор ряда работ по государственному праву в Российской Империи), Ф.Ф. Кокошкин (приват-доцент кафедры государственного права Московского университета, член I Государственной Думы, исследователь проблем конституционного права), А.Я. Гальперн (присяжный поверенный), Б. Э. Нольде (магистр международного права, юрисконсульт Министерства иностранных дел, член Палаты арбитражного суда в Гааге), В. Д. Набоков (сенатор, преподаватель уголовного права в Училище правоведения в Петрограде). Возглавил Совещание Кокошкин. В большинстве своем члены Юридического Совещания занимали ведущее положение в кадетской партии, что давало основание Нольде называть совещание «быстро спевшейся коллегией» кадетских юристов. В составе Совещания также работали правоведы, будущие активные участники Белого движения: К. Н. Соколов (занимался разработкой разделов «Основных законов», относившихся к «организации администрации», «Совета министров»), С. А. Котляревский (разработка проблем «международных сношений, договоров»), В.М. Гессен («гарантии прав гражданской свободы», «подданство, натурализация»), профессор административного права, сенатор В.Ф. Дерюжинский (разделы «организация судов», «Сенат»).

Однако «апрельский кризис» и перемены в составе правительства привели не только к смене отдельных министров, но и к корректировке политического курса (различия в мартовской и майской правительственных декларациях). На смену приоритетам «правопреемственности» и «формального права» пришли приоритеты «фактического» права, «революционного правосознания». В период «двоевластия» наиболее приемлемой считалась модель коалиционных структур, основанных на участии в работе правительства представителей советской вертикали и различных политических партий. Временное правительство все более заявляло о себе как о структуре, наделенной полнотой как исполнительной, так и законодательной власти, претендующей на статус «единоличного правления». Данный процесс усилился после отставки князя Львова и утверждения Керенского в должности главы правительства.

Провал июньского наступления русской армии и попытка вооруженного антиправительственного восстания в июле 1917 г. инициировали поиск новых вариантов укрепления власти. Созыв Московского Государственного Совещания в августе предполагал получение «кредита доверия» правительству как со стороны ведущих партий, так и от различных государственных и общественных организаций – земского и городского самоуправлений, кооперации, Русской православной церкви, военных, финансовых, торгово-промышленных «Союзов», командования армии и флота. При невозможности проведения полноценных выборов этот вариант представительства ограничился делегированием депутатов от отдельных общественно-политических и государственных структур. Такую форму организации власти стали впоследствии определять как «общественный сговор». Распорядительное бюро Совещания, созданное при Московской городской думе, включало 2500 человек, прибывших на заседания. В их число входили: от составов всех 4 Государственных Дум – 488 человек, от «крестьян» – 100, от советов рабочих и солдатских депутатов – 129, «городов» – 147, земского и городского союзов – 118, торгово-промышленных организаций и банков – 150, «технических организаций» – 99, «трудовой интеллигенции» – 83, армии и флота – 117, духовенства и духовных организаций – 24, национальных групп – 58, продовольственных комитетов – 90, сельскохозяйственных обществ – 51, кооперативов – 313, профессиональных союзов – 176, комиссаров Временного правительства – 33, представителей военного ведомства – 16, представителей союзных армий – 3, чинов судебных установлений, представителей министерств Временного правительства – 15 человек (3). Государственное Совещание имело важное значение еще и потому, что на нем впервые после февраля 1917 г. была апробирована модель: Правительство плюс Совещание, созываемое на основе максимально широкого представительства «левых» и «правых» партий, общественно-политических, хозяйственно-экономических структур, но лишенное законодательных полномочий. Таким образом, предполагалось, с одной стороны, получить «общественную поддержку» Временного правительства, формально объединявшего полномочия законодательной и исполнительной власти и нуждавшегося в дополнительном санкционировании своих действий. С другой стороны, любые решения созываемого Совещания носили сугубо рекомендательный характер и не затрагивали «суверенности» Временного правительства.

Данная модель управления – правительство в коалиции с созываемым им представительным совещанием – проявлялась впоследствии и в Белом, антибольшевистском движении. Ее введение объяснялось современниками как «суррогат представительства» при отсутствии законодательной власти в привычных формах парламентской демократии, при невозможности проведения выборов в условиях военных действий.

Период июля – августа 1917 г. – весьма важный этап в истории становления российской контрреволюции. Это время можно считать периодом формирования его основ, синтеза военных и политических методов управления и первичных элементов программы. Это было время деятельности второго и третьего коалиционных кабинетов Временного правительства, по программе своей уже отличавшихся от первого, постфевральского состава, который еще мог претендовать на частичную преемственность от «царской власти» (через посредство акта назначения его председателя князя Львова указом Государя). В это же время состоялось назначение на должность Верховного Главнокомандующего генерала от инфантерии Л. Г. Корнилова. По воспоминаниям А. И. Деникина, после провала июньского наступления «мужественное прямое слово, твердый язык, которым он, в нарушение дисциплины, стал говорить с правительством, а больше всего решительные действия – все это чрезвычайно подняло его авторитет в глазах широких кругов либеральной демократии и офицерства; даже революционная демократия увидела в Корнилове последнее средство, единственный выход из создавшегося отчаянного положения» (4).

«Революционная демократия» в лице Б. В. Савинкова (управляющий военным министерством) и М. М. Филоненко (комиссар при Верховном Главнокомандующем) рассчитывала с помощью Корнилова укрепить власть Временного правительства, покончить с «безответственным влиянием большевиков» на армию и тыл. Эти намерения в целом поддерживал и сам Керенский, стремившийся к упрочению своего премьерского статуса. По словам Савинкова, «Керенский принципиально высказался за необходимость твердой власти в стране, и, таким образом, открывалась возможность попытаться поднять боеспособность армии» (5).

Все настойчивее заявляла о себе новая политическая сила, также выдвигавшая Корнилова в качестве своего лидера, – «контрреволюция справа», по определению Керенского. Эта политическая сила опиралась на некоторые организации либерального лагеря, остатки монархических структур и военные союзы. Синтез именно этих элементов стал в 1917 г. основой будущего Белого движения.

Политические партии, несмотря на открывшиеся перспективы для работы, связанные с подготовкой и проведением выборов в Учредительное Собрание, нередко уже не успевали отражать всей противоречивости политического положения в России после февраля 1917 г. Востребованность же политических программ и активных действий стремительно нарастала. По свидетельству князя Ухтомского, адъютанта Корниловского ударного полка, «так как после отречения монарха революционная борьба свелась к борьбе за оставленную им власть… все, волей или неволей, должны были в ней участвовать. Офицерам казалось, что в первую очередь надо объединиться вокруг одной из партий. Остановили свой выбор на конституционно-демократической партии». Избранный офицерами-корниловцами оргкомитет отправил обращение в ближайший к фронту Киевский отдел кадетской партии, запросив «литературу, указания и кого-либо из ответственных деятелей… Но из Киева был получен ответ, где говорилось, что ЦК партии пересматривает в настоящее время свою программу и потому ничем не может помочь…».

Действительно, в официальных резолюциях кадетов в июле – августе 1917 г. отсутствовали ориентиры на организацию политической работы в армии, перспективы и важность которой они, в отличие от большевиков и эсеров, явно недооценивали. Основное внимание кадетов занимали вопросы государственного устройства (формы федерации), аграрно-крестьянской программы и подготовки к выборам в Учредительное Собрание. Во время работы 9-го съезда партии (23–28 июля 1917 г.) лишь в качестве «дополнения» к партийной программе были приняты тезисы «Об организации армии и флота», написанные будущим членом деникинского Особого Совещания В. А. Степановым. В них основное внимание уделялось будущей организационной структуре армии: президент Российской республики – в качестве «верховного вождя армии и флота», отмена корпоративного статуса гвардии и Генерального штаба, территориальная система комплектования, строевой ценз и др. (6).

Развитие политических процессов в послефевральской России объективно выдвигало на ведущие позиции такие межпартийные и надпартийные общественно-политические структуры, из которых многие строились не на формальном членстве, а на основе личных контактов, совместной работы в Государственной

Думе или в Государственном Совете, в прессе, земском и городском самоуправлениях. Определенную роль играл и такой специфический фактор, как участие ряда членов этих объединений в масонских ложах. Правда, в постфевральской России необходимость «тайного» членства теряла свою актуальность. Многие из этих коалиционных структур просуществовали недолго, не более нескольких месяцев, но некоторые впоследствии стали «общественной» опорой Белого движения, участвуя в работе белых правительств, разработке политических программ, организации белого подполья на территории Советской России.

Процедура регистрации общественно-политических структур после февраля 1917 г. была существенно упрощена. Согласно Постановлению Временного правительства «О собраниях и союзах» от 12 апреля 1917 г., «все без исключения российские граждане имеют право, без особого на то разрешения, образовывать общества и союзы в целях, не противных уголовным законам». «Общества и союзы» могли «объединяться с другими обществами и союзами» (так создавались обширные политические коалиции) и обладали полнотой прав юридического лица (могли «приобретать и отчуждать недвижимое имущество, образовывать капиталы, вступать в обязательства»). Лишь в случае нарушения уголовного законодательства данные структуры ликвидировались «по решению суда».

В середине мая вступили в силу новые «Правила о регистрации товариществ, обществ и союзов». Для регистрации в особые отделения, создаваемые при местных окружных судах, предоставлялся только устав, отклонявшийся «в том случае, если устав не соответствовал требованиям действующих законов». Упрощенная процедура позволяла быстро (регистрация занимала не больше месяца) учреждать новые общественно-политические структуры, даже монархические, если в уставе не содержалось, например, «призывов к свержению новой власти» и «возврата к старому строю».

Бывшие дворянские собрания, например, преобразовывались в «Общества родословной книги». По воспоминаниям члена Симбирского окружного суда кадета С.П. Руднева, ему «удалось очень быстро зарегистрировать» уставы Союза сельских хозяев, Союза домовладельцев, Союза торгово-промышленного, Союза служащих правительственных учреждений, а также Союза мелких торговцев и промышленников. Последний проявлял наибольшую активность, и «если бы раньше и длительно велась работа по объединению этого мещанства, подлинного мелкого буржуа, то не так-то легко взяли бы верх разные рабочие профессиональные союзы… также Союзы под опытным и влиятельным руководством могли бы стать силою, с которой не так-то легко справились бы Советы рабочих депутатов…».

Из общественных организаций, ставших позднее элементами Белого движения, в 1917 г. достаточно активно работали Союз сельских хозяев и возобновивший свою деятельность Всероссийский Союз земельных собственников (образован при непосредственном участии Совета объединенного дворянства еще в 1907 г.). Союз собственников был «открыт» и для крестьян, причем руководство рассчитывало на существенное пополнение состава организации за счет зажиточных отрубников и хуторян-землевладельцев, заинтересованных в сохранении «порядка» в деревне. Они продолжали взаимодействовать и на местном уровне, составляя «оппозицию» советам крестьянских депутатов и земельным комитетам. В июле и сентябре 1917 г. в Москве прошли съезды Союза земельных собственников. Были избраны Главный Совет (во главе с одним из основателей партии прогрессистов, председателем Саратовской губернской земской управы Н.Н. Львовым) и Бюро Союза (во главе с бывшим членом Государственного Совета, помощником П.А. Столыпина – В. И. Гурко). Низовые ячейки Союза выдвигали кандидатов на выборах земского и городского самоуправлений по новому законодательству Временного правительства, готовились к выборам в Учредительное Собрание. Делегации от Союза участвовали в работе Московского Государственного Совещания (25 делегатов, из числа которых 15 – крестьяне-собственники) и Совета Республики (Предпарламент).

На заседаниях Главного Совета и Пленума Главного Совета Союза (29–31 июля 1917 г.) в выступлениях докладчиков отмечались проблемы, связанные с произвольно осуществляемым крестьянскими советами и комитетами законом Временного правительства от 12 июля о запрете частных земельных сделок и передаче всех земельных правоотношений под контроль земельных комитетов (т. н. «закон Чернова»). В разрешении данных проблем большое значение имела работа создаваемых Союзом юридических секций местных губернских и уездных отделений, осуществлявших не только консультации по земельному и гражданскому законодательству, но и обжаловавших «самочинные» действия нарушителей прав собственников в судах и органах прокурорского надзора. Союз намеревался обжаловать «закон Чернова» в Сенате при поддержке члена Юридического Совещания В. А. Маклакова. Высказывались также пожелания работать в тесном контакте с местными отделениями Союза домовладельцев. На сентябрьском съезде с докладами выступали бывшие министры земледелия А. В. Кривошеин и А. А. Риттих, жестко критиковавшие аграрную политику Временного правительства, проекты «социализации земли».

Показательно, что руководство Союза земельных собственников не только оценивало пути решения тех или иных земельных проблем, но и активно критиковало политику Временного правительства. В итоговом докладе на Пленуме Совета Союза Львов выступил с речью, в которой наметил основные перспективы общественно-политической работы Союза, связанные с возможным участием в выборах в Учредительное Собрание. Деятельность организации следовало вывести за рамки сугубо земельно-правовых отношений: «Необходимо создать одно большое течение в русской жизни – течение патриотическое и государственное, надо объединить все честные и здравомыслящие силы России в борьбе против разрушительных начал социалистических течений… необходимо организовать широкий, смелый напор против социалистических партий для спасения России». Анализируя проблемы современного политического положения, Львов отметил как историческую обусловленность февральских событий (когда монархисты «не хотели революции, а лишь добивались сдвинуть власть с ее позиции самозащиты и направить ее к защите государства… монархист Родзянко вынужден был протянуть руку революции»), так и ошибочность непринятия Престола Великим Князем Михаилом Романовым («в момент переворота организованными оказались лишь организованные революционные группы в лице рабочих депутатов… Временное Правительство было вынуждено отказаться от мысли вступления на Престол Михаила Александровича и допустить уничтожение власти во всей России»). Львов отмечал: «Защищая собственность, мы защищаем государственность, но наша задача, забыв свои интересы, – создать силу, объединенную любовью к своей отчизне и ненавистью к врагам ее, которые готовы пожертвовать Россией, кто из-за торжества революции, а кто из-за немецких денег. Россия хочет жить для себя, а не для Петербурга, и Россия добьется для себя истинной свободы, а не фиктивной свободы, выражающейся в деспотизме социализма». Закономерностью стало поэтому активное участие многих деятелей Союза, его руководителей (Гурко, Кривошеин, Львов) в Белом движении, в разработке идеологии его правого политического сектора (Правый Центр, Совет Государственного Объединения России).

Общественная критика «углубления революции» шла и со стороны учрежденной 7 июня 1917 г. Лиги русской культуры. Лига издавала журналы «Русская свобода» и «Русская мысль». В ее Временный Совет вошли Струве, Родзянко, Савич, Шульгин, Карташев, епископ Уфимский Андрей (Ухтомский). Учредителями состояли известные философы и писатели Н.А. Бердяев, С.Н. Булгаков, С. Л. Франк. Из известных либеральных политиков в Лиге состояли В. А. Маклаков, Н.Н. Львов, С. А. Котляревский. Практически все они участвовали позднее в формировании политического курса российского Белого движения. Обращения «К русским гражданам» и «К русской молодежи» должны были усилить идеологию российской государственности, противостать «классовой ограниченности русской революции» (7).

Но «опора на общественность» лишь тогда становилась прочной, когда «власть» и «общественность» действовали сообща. После отставки с поста военного министра А. И. Гучков начал работу «по объединению в борьбе с анархией здоровых элементов страны и армии». По его инициативе и при поддержке директоров Русско-Азиатского и Петроградского международного банков – А. И. Путилова и А. И. Вышнеградского – было образовано Общество экономического возрождения России. Гучков вспоминал впоследствии: «Мы поставили себе целью собрать крупные средства на поддержку умеренных буржуазных кандидатов при выборах в Учредительное Собрание, а также для работы по борьбе с влиянием социалистов на фронте. В конце концов, однако, мы решили собираемые нами крупные средства передать целиком в распоряжение генерала Корнилова для организации вооруженной борьбы против совета р. и с. депутатов». Тесно связанным с организацией Гучкова – Путилова был Республиканский Центр, возглавляемый инженерами П.Н. Финисовым и К. В. Николаевским, и т. н. Совет Московских общественных деятелей (структура, объединявшая в своих рядах различных политических деятелей и некоторых военных). В Совете большим авторитетом пользовались члены Комитета Государственной Думы. По организации и направленности работы Совет можно было бы считать преемником Комитета, особенно после официального закрытия последнего. В свою очередь, в 1918 г. Совет Московских общественных деятелей стал основой для формирования коалиционных, межпартийных объединений – Правого Центра и Всероссийского Национального Центра. К сожалению, секретная документация Республиканского Центра, равно как и Совета Московских общественных деятелей, оказалась уничтожена, а архив Республиканского Центра бесследно исчез после кончины Николаевского в Париже в 1936 г.

Совет ставил себе в заслугу инициативу созыва Московского Государственного Совещания в августе 1917 г. Политический авторитет Совета поддерживался благодаря участию в его работе известных политиков и военных (Родзянко, Милюкова, генералов Алексеева, Юденича, Корнилова). Причем именно в Совете пытались преодолеть традиционное отчуждение военных и политических сфер. На его первом совещании 8—10 августа, прошедшем в т. и. «словесной аудитории» Московского университета, выступали с докладами члены Союза офицеров и Республиканского Центра. На втором, гораздо более многочисленном, прошедшем в большом зале кинотеатра «Унион» 12 октября 1917 г., выступали генералы Брусилов и Рузский, делегат Черноморского флота Ф. И. Баткин. Членами Совета были известный правовед, профессор П. И. Новгородцев, философ Н. А. Бердяев, бывший редактор «Правительственного вестника» в 1913–1916 гг. князь С. Д. Урусов, бывший товарищ министра внутренних дел Временного правительства С. М. Леонтьев, сотрудник газеты «Русские Ведомости» А. С. Белевский (Белоруссов). Председателем Совета был избран Родзянко, а товарищем председателя стал генерал Алексеев. Итогом работы первого совещания стало издание специального сборника, в котором содержалось обращение к Временному правительству, написанное Милюковым: «… правительство, сознающее свой долг перед страной, должно признать, что оно вело страну по ложному пути, который должен быть немедленно покинут… правительство должно немедля и решительно порвать со служением утопиям, которые оказывали пагубное влияние на его деятельность…». Важно отметить, что уже во время первого заседания Совета многие его участники, ставшие позднее идеологами Белого движения, отмечали главные тенденции политического развития. П. Б. Струве проводил одну из любимых своих параллелей со Смутным временем: «Сейчас в России есть также два вида или две породы людей, которые были в грозное смутное время XVII века: прямые и кривые. Одни стоят за Российское государство, за его оборону, за его целость и честь; другие – в темной воде политической смуты и хозяйственной разрухи производят захваты и разрушают господство права, подрывают народное согласие, мощь вооруженной силы и, наконец, подрывают народное хозяйство». Об опасности революционной идеологии эсеровской партии говорил И. А. Ильин. Генерал Алексеев отстаивал идею важности сохранения вооруженных сил: «В ряду прочих факторов армия имеет громадное значение для будущего России. Будет армия драться, будет она одерживать победы – Россия спасена; будет продолжаться бегство – и, быть может, не будет России» (8).

Второй, хотя и немногочисленной в то время, составляющей «контрреволюции» были монархисты. Не имея возможности работать легально, они действовали через структуры, объединявшие военных и политиков (Союз воинского долга, возглавляемый полковником Ф.В. Винбергом) и не провозглашавшие открыто монархических принципов. По словам Винберга, «под флагом официальных лозунгов собиралась, объединялась и сплачивалась известная группа офицеров, связанных общностью убеждений и чувств, переживаемых в страшную годину бедствий нашей несчастной Родины». Из Союза «вышло на патриотическую работу, монархическим принципом проникнутую, много честных, даровитых, полезных, идейных людей». В 1917 г. большинство монархистов поддерживало Корнилова в его намерениях установить в стране режим единоличной власти, рассматривая ее как один из этапов к восстановлению монархии. Правда, сам генерал относился к этим планам весьма осторожно. По свидетельству генерала Деникина, когда Гучков, уже после своей отставки, пытался убедить Корнилова в необходимости переворота с целью возведения на Престол Великого Князя Дмитрия Павловича, то генерал заявил, что «ни на какую авантюру с Романовыми не пойдет». В те дни применительно к планам «монархической реставрации» термин «авантюра» звучал достаточно убедительно.

Действительно, никаких сколько-нибудь серьезных попыток восстановления монархии не делалось, хотя уже летом 1917 г. в общественных настроениях наблюдался рост симпатий к «порядку» и «единоличной власти», ассоциировавшейся с возвратом к монархии. В условиях ожидавшегося созыва Учредительного Собрания формула «непредрешения» устраивала многих сторонников восстановления монархии. «Монархическое знамя оставалось свернутым» ради возможностей легальной работы. Ее эффективность не исключалась даже в постфевральской России. По свидетельству Маркова 2-го, «в то время наша работа состояла в собирании осколков дотла разгромленного Союза Русского народа и в посильном создании новой организации монархистов. Пока Императорская Семья находилась в Царском Селе, никаких планов насильственного их освобождения мы не составляли… уже потому, что по этому вопросу имели определенное и несомненное сведение, что Государь Император на такие действия своего соизволения не даст…. Вопрос о насильственном освобождении Государя и Его семьи до сентября 1917 г. серьезно у нас не поднимался. И всякий здравомыслящий человек понимает, что в тогдашней обстановке войны и революции подобное освобождение, если бы оно даже удалось в Царском Селе, неизбежно привело бы к новому и опаснейшему пленению, ибо вывезти их из России без прямого содействия Англии было явно невозможно…» (9).

Наконец, третьей составляющей будущего Белого движения стали сугубо военные организации, из которых выделялся Всероссийский Союз офицеров армии и флота. Ухтомский справедливо называл его «делом рук Алексеева и офицеров Генерального Штаба». Его руководство составили офицеры-генштабисты – полковники Л.Н. Новосильцев (сокурсник Корнилова еще по Михайловскому артиллерийскому училищу и член кадетской партии, депутат 1 и IV Государственной Думы), В. И. Сидорин (будущий командующий Донской армией ВСЮР), С. Н. Ряснянский (будущий начальник разведотдела штаба Добровольческой армии), Д.А. Лебедев (будущий начальник штаба Ставки адмирала Колчака в 1919 г.). Генерал Алексеев стал почетным председателем Союза.

В ходе Учредительного съезда Союза в Ставке Алексеев и его в то время начальник штаба генерал-лейтенант А. И. Деникин выступили с докладами, которые, по оценке генерала Головина, можно было бы считать своеобразным «психологическим истоком русской контрреволюции». На съезде выступали также члены ЦК кадетской партии П.Н. Милюков, Ф. И. Родичев,А. И. Шингарев, известный монархист В.М. Пуришкевич. Алексеев говорил о «падении воинского духа Русской Армии», но отмечал и отсутствие в стране «той мощной власти, которая заставила бы каждого гражданина нести честно долг перед Родиной». Показательно, что в частной переписке, в своем дневнике Алексеев в июне – июле 1917 г. еще более пессимистично оценивал способности Керенского («фигляр-министра») и на посту военного министра, и на посту премьера: «Керенский не умеет стать выше партийного работника той партии, из которой он вышел; он не имеет силы отрешиться от ее готовых рецептов; он не понимает того, что армия в монархии и республике должна существовать на одних и тех же законах организации и бытия, он мечтает о сохранении в армии «завоеваний революции»; «будем снова болтаться между тремя соснами и искать путь, который ведет к созданию какой-то фантастической «революционной» армии», «… или Керенский печально сойдет со сцены, доведя Россию до глубокого военного позора в ближайшее время, или он должен будет очнуться, излечиться от своего самомнения и сказать себе, что время слов прошло, что нужна палка, власть, решимость».

Для понимания политических взглядов Алексеева необходимо учитывать, что, несмотря на все контакты (весьма эпизодичные) с представителями «общественности» в 1916 г., т. н. «переписку с Гучковым» (так и не начавшуюся, за исключением безответного письма самого Гучкова), генерал-адъютанта не без оснований подозревали как сторонника «контрреволюции» и «реакции». Родзянко в своем письме к главе правительства князю Львову (18 марта 1917 г.) давал весьма недвусмысленную характеристику бывшему начальнику штаба Государя: «Вспомните, что генерал Алексеев являлся постоянным противником мероприятий, которые ему неоднократно предлагались из тыла как неотложные; дайте себе отчет в том, что генерал Алексеев всегда считал, что армия должна командовать над тылом, что армия должна командовать над волею народа и что армия должна как бы возглавлять собою и правительство, и все его мероприятия; вспомните обвинение генерала Алексеева, направленное против народного представительства, в котором он определенно указывал, что одним из главных виновников надвигающейся катастрофы является сам русский народ в лице своих народных представителей. Не забудьте, что генерал Алексеев настаивал определенно на немедленном введении военной диктатуры (очевидно, имелся в виду проект, предложенный Государю 15 июня 1916 г. и предусматривавший введение должности «верховного министра государственной обороны», обладавшего верховной властью «во всех внутренних областях Империи». – В.Ц.). Для меня генерал Алексеев является почетным и достойным всякого уважения, доблестным, честным и преданным Родине воякою, который не изменит своему делу, но поведет его лишь в тех пределах, в какие оно укладывается точным соотношением с его миросозерцанием».

Временный Комитет Государственной Думы на своем заседании 19 марта 1917 г. признал, что «предыдущая деятельность генерал-адъютанта Алексеева, последовательно в роли начальника штаба Главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта, Главнокомандующего армиями Западного фронта и, наконец, начальника штаба Верховного Главнокомандующего, а равно его отношение к вопросам внутренней политики, свидетельствующее о непонимании им настоящего момента, не дают уверенности в возможности успешного осуществления им задач Верховного командования армиями», и рекомендовал Временному правительству заменить Алексеева генералом Брусиловым. И хотя формальная отставка произошла позднее, подобное «давление», несомненно, сыграло не последнюю роль в смещении Алексеева с поста Главковерха (10).

Но эти требования «твердой руки», насущно необходимой «во имя завещанной Государем победы над врагом», стали основой будущей идеологии Белого движения, выдвигавшейся прежде всего российским офицерством. Эти требования вполне разделял и почетный председатель Союза офицеров, и многие общественно-политические структуры, зарождавшиеся в конце весны – начале лета.

По воспоминаниям полковника Ряснянского, «в начале апреля 1917 г… на фронте было спокойно, и обычная оперативная работа была небольшая, но свободного времени не было, так как появилась новая отрасль работы – политическая…». Достаточно четко «политическое кредо» выражалось в декларации об образовании Всероссийского Союза офицеров армии и флота: «…2 марта в России пала старая власть. Вместе с ней пала и старая организация страны. Перед гражданами России встала первейшая и неотложная задача организовать страну на началах свободы, равенства и братства, чтобы из хаоса революции не ввергнуть государство на путь разложения и анархии… На командный состав и на корпус офицеров выпала тяжелая задача видоизменить, в тяжелый период военных действий, организацию армии в духе начал, выдвинутых революцией, не нарушая, однако, основ военной организации…». Влиянием «революционного времени» можно было объяснить пункт декларации, согласно которому «в число членов Союза не могут быть приняты бывшие офицеры отдельного корпуса жандармов и бывшие офицеры полиции».

Майский съезд в Ставке утвердил устав Союза офицеров, его руководящие структуры. Дальнейшая деятельность Союза продолжалась уже в сфере «установления общности работы с национально настроенными группами – политическими, общественными и промышленно-торговыми». «Взаимоотношения Офицерского Союза с указанными кругами мыслились в следующей форме: Союз дает физическую силу (офицерские кадры. – В.Ц.), а национальные и финансовые круги – деньги и оказывают, где нужно, политическое влияние и на руководство».

К середине лета Союз имел уже обширную сеть на фронте: «…не было армии, в которой бы не было нескольких его отделений». Далее предполагалось открыть отделения Союза во всех военных округах и крупных городах. Создание этих «союзных» структур предполагало не только пропаганду в духе укрепления армии и борьбы с анархией в тылу, но и прием новых членов, а также поиск информации об антиправительственной деятельности социалистических партий, прежде всего большевиков. Собиралась информация о тех армейских комитетах, которые, по мнению членов Союза, «наносили вред» боеготовности фронта. Таким образом, определяющей чертой деятельности Союза становилась «борьба с внутренним врагом».

Члены Главного Комитета установили контакты с известными политиками: П.Н. Милюковым, В. А. Маклаковым (до его отъезда в Париж), П.Б. Струве, Н.В. Савичем и др. Далеко не последнюю и вполне самостоятельную роль сыграл Союз офицеров накануне «корниловщины». По свидетельству Ряснянского, «группа образовавшихся из состава Главного Комитета отдела Союза офицеров при Ставке, всего в составе 8—10 человек (во главе ее стоял полковник Сидорин. – В.Ц.), и занявшаяся конспиративной деятельностью, поставила себе ближайшей задачей организовать среди офицеров группу верных идее Национальной России. Вождем, за которым предполагалось идти, был генерал Корнилов. Корнилову об этом ничего не было сказано». При этом «… часть членов Главного Комитета образовала группу, вошедшую в связь с некоторыми другими организациями… Конспиративные группы того периода представляли собой небольшие группы, главным образом офицеров, ничем не связанных и даже враждовавших между собою… но все они были антибольшевистскими и антикеренскими…». Именно из этих групп предполагалось организовать мобильные офицерско-юнкерские отряды, с помощью которых захватить центральные учреждения Петрограда и арестовать Петроградский Совет (11).

Еще раньше, 30 марта 1917 г., в Петрограде прошло учредительное собрание Военной лиги (председатель – генерал-майор Федоров). Целью Лиги провозглашалось оказание «всемерного содействия и самой широкой поддержки к охранению, закреплению и усилению боеспособности Российских армии и флота», а также «обслуживание лишь профессиональных интересов дела государственной обороны, исключая из сферы своей деятельности политику как таковую». Но в условиях «разложения армии и тыла» участие в политике становилось неизбежным. В воззвании «Офицеры и солдаты!» заявлялось: «Свобода, завоеванная внутри страны, отнюдь не обеспечена от опасности извне. И борьба с этой внешней опасностью – с занесенным над нами прусским стальным молотом – во много раз серьезнее и тяжелее, чем с тем царизмом, который всеми единодушно признан давно прогнившим».

Среди учредителей Лиги были будущие деятели Белого движения: полковник Лебедев (он состоял и в Союзе офицеров), капитан 1 ранга Б. А. Вилькицкий. Лига издавала газету «На страже», закрытую, как и сама Лига, после выступления генерала Корнилова (12).

В описываемый период формировались заново и продолжали свою начавшуюся еще до февраля 1917 г. работу Союз георгиевских кавалеров (председатель – капитан Скаржинский), Союз увечных воинов, Союз бежавших из плена (председатель – полковник Крылов). Преимуществами подобных структур было то, что они, имея легальный статус юридических лиц, обладая хорошей военной организацией и дисциплиной, имели разветвленную сеть в тылу, чего не хватало Союзу офицеров и Военной лиге. Союз георгиевских кавалеров располагал организованной «дружиной», участвовавшей в разоружении частей Петроградского гарнизона, выступивших против Временного правительства 3–5 июля 1917 г.

Налаживалось взаимодействие и между различными организациями и союзами. 31 июля и 7 августа 1917 г. состоялись совместные заседания Союза и Лиги, на которых было принято решение о создании т. н. Союза народной обороны, в который, помимо двух вышеназванных организаций, могли бы войти также Союз георгиевских кавалеров, союз «Честь Родины», Союз добровольцев народной обороны, Союз «Армия чести», добровольческая дивизия, батальон свободы, Общество 1914 года. Сопоставляя различные источники, можно отметить также слаженную работу Республиканского Центра и Союза офицеров, действовавшего не только через Ставку, но и через военный отдел Республиканского центра во главе с вице-адмиралом А. В. Колчаком (до его отъезда в САСШ в июле 1917 г.) и полковником Л.П. Десиметьером. По сведениям полковника Новосильцева, с Колчаком в июле нелегально встречался Милюков. О своей конспиративной работе с будущим Верховным Правителем писал В. В. Шульгин. Считалось, что командировка Колчака в Америку вызвана подозрениями Керенского в отношении нелегальной деятельности популярного флотоводца. Благодаря персональному представительству осуществлялась координация планов военных союзов: полковники Сидорин (Союз офицеров) и Винберг (Союз воинского долга) входили в состав военного отдела Центра. Существовали контакты Центра с Союзом Георгиевских кавалеров, Союзом бежавших из плена (его члены – нижние чины – пользовались своим «статусом», получая информацию из солдатской секции Московского совета). В случае объявления Петрограда на военном положении (по плану Ставки) и при вооруженном выступлении большевиков, опиравшихся на Петроградский Совет, члены военных организаций должны были захватить Смольный, арестовать противников Корнилова и поставить Временное правительство перед необходимостью «смены курса» (13).

В отличие от взаимодействовавших между собой военных организаций, у военных и «гражданских» деятелей уже в данный период проявились расхождения в оценке перспектив «контрреволюции». П. Н. Милюков от лица кадетской партии категорически отказывался предоставлять политическую поддержку Главковерху в том случае, «если его выступление будет иметь насильственный и кровавый характер». Лидер кадетов отказался и от контактов с Республиканским Центром. В то же время члены ЦК партии Ф.А. Родичев и князь П. Д. Долгоруков не исключали необходимости расширения контактов с военными (14).

Финансирование Союза офицеров осуществлялось Обществом экономического возрождения России. Был открыт счет в Русско-Азиатском банке, на который перечислялись пожертвования Общества. Предоставление денег членам Союза офицеров – полковникам Сидорину, Десиметьеру и Пронину – проходило в форме выдачи чеков на получение наличных как под личную ответственность Путилова, так и по согласованию с членами Правления Гучковым и Белоцветовым (15).

10 августа 1917 г., накануне Московского Государственного Совещания, по инициативе М.В. Родзянко состоялась частная встреча членов Комитета Государственной Думы и представителей Союза офицеров (П. Н. Милюкова, В. А. Маклакова, И. Шингарева, С. И. Шидловского, Н.В. Савича, Л.Н. Новосильцева) на квартире у московского городского комиссара, члена ЦК кадетской партии Н.М. Кишкина. Показательно, что эта встреча стала первой крупной политической акцией после начала работы Совета Московских общественных деятелей. На этой встрече полковники Новосильцев и Пронин выступили с докладами по «программе Корнилова» и заявляли о необходимости «общественной поддержки» генерала. По воспоминаниям Савича, эти доклады производили впечатление «неожиданно наивных и по-детски необдуманных… Нам стало ясно, что все, решительно все в этой авантюре не продумано и не подготовлено, есть только болтовня и добрые намерения». Милюков и князь Г. Н. Трубецкой выступали от кадетской партии, говоря о важности и в то же время о невозможности военной диктатуры без массовой поддержки. После этих выступлений можно было бы поверить, что кадеты поддерживают Корнилова. Об ошибочности подобной уверенности говорил Новосильцеву Маклаков: «Я боюсь, что мы провоцируем Корнилова». В то же время отсутствие официальной поддержки не обошлось без неофициальных встреч. По прибытии Корнилова на Александровский вокзал с приветственной речью выступил Родичев. С Главковерхом встречались Юренев и Милюков.

О поддержке Корнилова заявили и другие военные объединения. 13 августа Корнилову было вручено обращение, подписанное 10 организациями (Военная лига, Союз Георгиевских кавалеров, Союз воинского долга, Союз «Честь Родины», Союз добровольцев народной обороны, Добровольческая дивизия, Батальон свободы, Союз спасения Родины, Общество 1914 года, Республиканский Центр). Считалось, что все они входили в военную секцию Республиканского Центра (16).

Таким образом, по оценке Деникина, летом 1917 г. множество официальных и неофициальных контактов, встреч с политиками и военными «создавало иллюзию широкого, если не народного, то общественного движения, увлекавшего Корнилова роковым образом в центр его». В результате «… суровый и честный воин, увлекаемый глубоким патриотизмом, не искушенный в политике и плохо разбиравшийся в людях, с отчаянием в душе и с горячим желанием жертвенного подвига, загипнотизированный и правдой, и лестью, и всеобщим томительным, нервным ожиданием чьего-то пришествия, – искренне уверовал в провиденциальность своего назначения. С этой верой жил и боролся, с нею же и умер на высоком берегу Кубани» (17).

На прошедшем 12–15 августа Московском Государственном Совещании во многих докладах говорилось о военном, политическом и экономическом кризисе после июльского выступления большевиков в Петрограде и провала июньского наступления на фронте.

Накануне Московский Совет общественных деятелей принял резолюцию, в которой отмечалось: «Драгоценные завоевания русской революции, давшие России свободу, равенство и надежды на широкие социальные реформы, подвергаются самой серьезной опасности. Глубокое расстройство охватило все части народного организма и грозит гибелью родине… во всей стране нет власти, ибо органы ее на местах исчезли в первые дни революции, а заменившие их временные самочинные организации (прямое указание на структуры Советов, которые в политическом «лексиконе» контрреволюции обозначались этим термином. – В.Ц.), на долю которых выпало сохранение порядка, не обеспечивают населению самых основных условий охраны личной и имущественной безопасности. В стране нет суда и закона, ибо то и другое заменено усмотрением тех же организаций… Правительство, сознающее свой долг перед страной, должно признать, что оно вело страну по ложному пути, который должен быть немедленно покинут во имя спасения родины и свободы… Только такое Правительство, которое не признает этих всенародных задач партийными, может остановить страну на краю гибели и твердою рукою вывести ее на путь спасения. Таким беспартийным Правительством может быть лишь то, которое решительно порвет со всеми следами зависимости от каких бы то ни было комитетов, советов и других подобных организаций».

Об укреплении «порядка и дисциплины» в армии, уважении к офицерству и «вреде комитетов» говорил генерал Алексеев. Об ответственной, независимой от влияния Советов и политических партий деятельности правительства говорил Маклаков. Перефразируя Керенского, говорившего, что «нет родины без свободы», он призывал «ставить Родину выше свободы». Гучков вспоминал об апрельском кризисе и нерешительности правительства в борьбе с «анархией»: «наша теперешняя власть больна тем, что ее нет», «так называемая революционная демократия исключила из своего состава многие и многие элементы нашей, в сущности, демократической страны». Заметный резонанс вызвало выступление донского атамана генерала Каледина. От имени всех казачьих войск он призвал к полному устранению политики из армии, объединению фронта и тыла на основе военных порядков, восстановлению власти командиров, ликвидации армейских советов и комитетов (18).

Таким образом, накануне выступления генерала Корнилова наметилось формирование военно-политической организации, действующей, однако, в рамках легальности. В процессе государственного устройства не исключалась возможность использования аппарата Временного правительства после его «очередной» реорганизации. Технически это было несложно, так как к августу Временное правительство сменило уже третий состав. В политическом плане это означало отказ от «углубления революции» и, по сути, полный разрыв с советами рабочих и солдатских депутатов.

Сам Корнилов изначально не стремился к единоличной власти, допуская вариант Директории, построенной на основе разделения военной и гражданской ветвей власти. Летом 1917 г. цель будущего вероятного диктатора заключалась в достижении социально-политического компромисса с Временным правительством. Позднее эта «средняя линия» станет доминантой в политической программе Белого движения, что отразится и в лозунге «непредрешения». Но если в условиях гражданской войны эта линия была оправданна из-за отсутствия общероссийской легитимной власти, то в 1917 г. «средняя линия» вела к расколу между правительством и армией.

Сущность «корниловской программы» периода июля – августа сводилась к трем основным положениям, связанным исключительно с условиями ведения войны: применение смертной казни в тыловых частях, милитаризация транспорта и заводов, выполняющих военные заказы, четкое определение полномочий комитетов и комиссаров и сужение их прав при расширении дисциплинарной власти офицерства. Корнилов не был безоговорочным сторонником военной диктатуры, но в условиях войны и распада армии он считал необходимым сосредоточить у себя как Верховного Главнокомандующего максимально возможный объем полномочий. Еще при вступлении в должность Главковерха Корнилов заявил, что он несет «ответственность перед собственной совестью и всем народом», утверждая этим свою независимость от «безответственных политических течений».

В наиболее развернутой форме первая «программа» была изложена в докладной записке от 10 августа, для обсуждения которой Корнилов специально приезжал в Петроград на заседание правительства. В ней весьма умеренно проводилось обоснование необходимости укрепления военной дисциплины с правом обжалования солдатами «несправедливых» взысканий в суде, восстановления авторитета офицеров, контроля над комитетами и комиссарами, созидательное начало в их работе отделялось от негативных, разрушающих факторов. «… В настоящее время без комиссаров обойтись в армии нельзя», «не может быть и речи об уничтожении комитетов». Но комиссарами должны быть «честные и желающие работать демократы», они «должны являться полномочными представителями Временного правительства, а не каких-либо общественных, политических и профессиональных организаций». А комитеты «смогут при правильном направлении их деятельности послужить могучим средством для внедрения в воинские массы дисциплины и гражданского сознания». Следовало только законодательно определить и утвердить их полномочия. Важными для фронта признавались вопросы санитарного обеспечения, продовольственного снабжения и даже культурно-просветительные мероприятия в виде открытия «школ грамотности», «запрещения карточной игры и распития спиртных напитков». Заключительная часть записки посвящалась милитаризации промышленности и транспорта. Лейтмотивом записки Корнилова было утверждение важности властных, оперативных решений: «указанные мероприятия должны быть проведены в жизнь немедленно с железной решимостью и последовательностью» (19).

На Государственном Совещании доклад Корнилова выглядел довольно умеренным, не производил впечатления политической декларации, хотя был насыщен фактами убийств офицеров, мародерства и дезертирства, страшной правдой деморализации фронта. В целом суть доклада совпадала с вышеупомянутой докладной запиской: правительство должно взять на себя «решимость и твердое непреклонное проведение намеченных мер» по «оздоровлению фронта и тыла» «во имя победы» (20).

Еще до выступления 3-го конного корпуса на Петроград в Ставке Главковерха обсуждались возможные варианты переустройства власти, выработанные при непосредственном участии Савинкова и Филоненко. Речь шла не только об изменении состава правительства с целью «усиления» премьера. Проект единоличной диктатуры Верховного Главнокомандующего (им мог быть и Корнилов, и Керенский) был отвергнут по причине «недемократичности». Проект Директории («малого военного кабинета») во главе с Керенским и в составе Корнилова, Савинкова и Филоненко считался наиболее подходящим в сложившейся обстановке, поскольку сочетал в себе возможности оперативного руководства и, как казалось, пользовался «общественной популярностью» (21).

Третий проект предполагал создание коалиционного правительства, т. н. Совета народной обороны. На заседании в Ставке 25 августа обсуждался предварительный состав Совета. В нем должны были участвовать такие известные военные и политики, как адмирал А. В. Колчак (управляющий морским министерством), Г. В. Плеханов (министр труда), А. И. Путилов (министр финансов), С. Н. Третьяков (министр торговли и промышленности), И. Г. Церетели (министр почт и телеграфов). Предполагалось даже введение в правительство «бабушки русской революции», Е. К. Брешко-Брешковской. Председателем Совета, фактически премьер-министром, стал бы Корнилов, а его заместителем – Керенский. Савинков и Филоненко рассчитывали на портфели военного министра и министра иностранных дел соответственно. В качестве «представительного фундамента» выдвигался план созыва Чрезвычайной Государственной Думы, в составе депутатов от 1-го до 4-го созывов, а также представителей от политических партий, казачества, торгово-промышленников и духовенства. Возможно, что этот вариант, при известной договоренности между Корниловым и Керенским относительно поста премьера, мог реализоваться с наибольшей эффективностью (22).

Рассматривался и проект объявления Петрограда на военном положении в связи с приближением немецких войск к столице после падения Риги. Временное правительство 21 августа утвердило решение о выделении Петроградского военного округа в прямое подчинение Ставке, за исключением самой столицы. Подобное решение позволяло ввести в действие «Правила о местностях, объявляемых состоящими на военном положении», согласно которым власть принадлежала уже не гражданским, а военным чинам (23). Впоследствии данная модель устройства власти неоднократно применялась в годы гражданской войны на территориях белых правительств (благодаря объявлению Кубанского Края прифронтовой территорией в зоне Кавказской армии ее командующий, генерал-лейтенант П.Н. Врангель, арестовал оппозиционных депутатов Кубанской Рады).

Корнилов же получал бы полноту власти согласно привычному для каждого военачальника «Положению о полевом управлении войск в военное время» и при этом не нуждался бы в поддержке Временного правительства. Новым правительством оказался бы Совет народной обороны, поскольку его председателем становился Корнилов. 25 августа в Ставке, уже без согласования с Керенским, был заготовлен приказ о введении в Петрограде осадного положения и обсуждался вариант триумвирата Керенский – Корнилов – Савинков как высшей формы управления страной до созыва Учредительного Собрания. От имени Керенского в Совещании участвовали Савинков и шурин Керенского (брат Ольги Керенской) полковник В. Л. Барановский. Генерал-квартирмейстер Ставки, будущий начальник штаба ВСЮР генерал-майор И. П. Романовский согласовал с ними границы Петроградского генерал-губернаторства, в котором предполагалось ввести военное положение. 27 августа была отправлена телеграмма на имя Савинкова за подписью генералов Корнилова, Лукомского и Романовского: «Прошу объявить Петроград на военном положении 29 августа» (24).

Но ни одному из этих планов не суждено было осуществиться. Единоличным диктатором решил стать сам Керенский. Ход конфликта Керенский – Корнилов достаточно хорошо описан в историографии. Трудно назвать его конфликтом двух моделей управления, как это пытался обосновать Керенский. В любом случае тенденция к «укреплению власти» была очевидна и для Керенского, и для Корнилова. Здесь уместно было бы говорить только о том, кто именно будет возглавлять эту модель «сильной власти». Так или иначе, но результатом подавления «корниловщины» стало учреждение 26 августа 1917 г. Директории во главе с ми-нистром-председателем.

Выступление генерала Корнилова не стало неожиданным для членов Союза, однако оказать ему должную поддержку «союзное» офицерство не смогло, прежде всего по причине отсутствия должной координации центрального и местных звеньев. Ряснянский категорически отрицал факт непосредственного участия Союза в действиях Главковерха, однако это отнюдь не означало, что Союз не готовился оказать активную поддержку в случае более тщательной подготовки.

Борьба с т. н. «Корниловским мятежом» определила не только конфликт между Ставкой и правительством, не только усилила позиции левых радикалов-болыпе-виков, но и серьезно осложнила взаимодействие военной и гражданской властей в перспективе дальнейшего развития Белого движения. Но главной трагедией «борьбы с корниловщиной» стал, по оценке генерала Головина, «окончательный разрыв внутри той силы, которая вырабатывалась инстинктом самосохранения государственного организма для борьбы против дальнейшего действия разрушительных сил революции…». «Керенский подрывал веру солдатского лагеря в патриотические намерения офицерства. Корнилов окончательно подрывал в офицерстве идею Временного правительства, его хотя бы некоторую легитимность. 26 августа предрешило 26 октября 1917 года» (25).

* * *

1. Уфимское Государственное Совещание. Протоколы // Русский Исторический архив, сб. 1, Прага, 1929; с. 107.

2. Там же. с. 147.

3. Нольде Б. Э. Набоков в 1917 г. // Архив русской революции. Берлин, 1922, т. VII, с. 12; Государственное Совещание. М. – Л., 1930; Дело народа. Петроград, № 126, 13 августа 1917 г.; На страже. Орган Военной Лиги. Петроград, № 1, 14 (27) августа 1917 г.

4. Деникин А. И. Очерки русской смуты. Париж, 1921, т. 1, вып. 2, с. 171.

5. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 608а. Л. 31.

6. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 175. Лл. 1–3; Речь. Петроград, № 127, 28 июля 1917 г.

7. Вестник Временного правительства, № 53 (99), 13 (26) мая 1917 г.; Руднев С. 77. При вечерних огнях (воспоминания). Харбин, 1928, с. 39–40, 43, 60–62; Союз земельных собственников в 1917 году // Красный архив, т. 2 (21), М. – Л., 1927, с. 99—121; Речь. Петроград, 20 августа 1917 г.

8. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 604. Лл. 4, 7, 6, 55; Ф. 6422. Оп. 1. Д. 8. Лл. 39–39 об.; Генерал Л. Г. Корнилов и А. Ф. Керенский (беседа с П.Н. Финисовым) // Последние новости. Париж, 27 февраля 1937 г., № 5818; Виноградский Н.Н. Совет общественных деятелей в Москве. 1917–1919 гг. // На чужой стороне, т. IX. Берлин-Прага, 1925; Руднев С.П. Указ, соч., с. 65–67; Гучков А. И. Из воспоминаний // Последние новости, № 5668, 30 сентября 1936 г.; Отчет о Московском совещании общественных деятелей 8—10 августа 1917 г. М., 1917, с. 135; Мысли современников революции // Белый архив. Т. 2–3, Париж, 1928, с. 247–248.

9. Винберг Ф.В. В плену у обезьян, Киев. 1918, с. 101–103; Деникин А. И. Об «исправлениях» истории // Последние новости, № 5713, 14 ноября 1936 г.; Мельгунов С.П. Судьба Императора Николая II после отречения, Париж. 1951, с. 183–184; 187–188.

10. Головин Н.Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Ч. 1, кн. 1, с. 90–91; Из дневника генерала М.В. Алексеева // Русский исторический архив, с. 24, 36; Генерал Алексеев и Временный Комитет Государственной Думы // Красный архив, т. 2. М. – Л., 1922, с. 284–286.

11. ГА РФ. Ф. 5881. Он. 2. Д. 604. Л. 4, 7, 40, 55, 63, 73–74; Вакар Н. Заговор Корнилова (по воспоминаниям А. И. Путилова) // Последние новости. Париж, № 5784, 24 января 1937 г.; Сидорин В. И. Заговор Корнилова (письмо в редакцию) // Последние новости. Париж, № 5817, 26 февраля 1937 г.

12. Военный листок. Петроград, № 1, 22 апреля 1917 г.; На страже. Петроград, № 1, 14 (27) августа 1917 г.; № 2–3, 28 августа (10 сентября) 1917 г.

13. Финисов 77. Я. Указ. соч. // Последние новости, Париж, 27 февраля 1937 г., № 5818; Последние новости. Париж, 6 марта 1937 г., № 5825; Протоколы допроса адмирала Колчака Чрезвычайной следственной комиссией в Иркутске в январе – феврале 1920 г. // Архив русской революции, т. X. Берлин, 1923, с. 237; ГА РФ. Ф. 5827. Оп. 1. Д. 54. Лл. 1–2; Нестерович-Берг М.А. В борьбе с большевиками. Париж, б. г., с. 17–18; На страже. Орган Военной Лиги. Петроград, 14 (27) августа 1917 г.; Денисов С. В. Белая Россия. Нью-Йорк, 1937, с. 25–26.

14. Милюков И Н. По поводу сообщения П. Н. Финисова // Последние новости, 6 марта 1937 г., № 5825.

15. Финисов П.Н. Указ, соч.; Путилов А. Заговор генерала Корнилова (Ответ моим критикам) // Последние новости. Париж, 20 марта 1937 г. № 5839.

16. ГА РФ. Ф. 6422. Он. 1. Д. 8. Лл. 39–39 об.; Ф. 5881. Он. 1. Д. 541. Л. 197; Деникин А. И. Очерки русской смуты, т. 2. Париж, 1922, с. 31; Савич Н.В. Воспоминания. СПб., 1993, с. 249–250; Головин Н.Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Ч. 1, кн. 1, с. 19; Виноградский Н.Н. Краткий очерк возникновения и деятельности Московских совещаний и «Совета общественных деятелей» // Красная книга ВЧК, М., 1922, т. 2, с. 65–67; Его же. Совет общественных деятелей в Москве. 1917–1919 гг. // На чужой стороне, т. IX. Берлин-Прага, 1925, с. 91–93.

17. Деникин А. И. Указ, соч., т. II, с. 33; т. I, вып. 2, с. 195.

18. Головин Н.Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Ч. 1, кн. 1, с. 19; ГА РФ. Ф. 6422. Он. 1. Д. 8. Лл. 41–43; Ф. 5881. Он. 1. Д. 541. Л. 201; Ф. 5881. Он. 1. Д. 541. Л. 201; На страже. Орган Военной Лиги. Петроград, 14 (27) августа 1917 г.

19. К истории корниловщины // Красная летопись, № 1 (10), 1924, с. 207–217.

20. Государственное Совещание. М. – Л., 1930, с. 63–65; с. 116–117; 204–205; Русское Слово. Москва, № 186, 15 (28) августа 1917 г.; Мысли современников революции // Белый архив, т. 2–3. Париж, 1928, с. 247–249.

21. Дело генерала Л. Г. Корнилова. М., 2003, т. 1, с. 175–177.

22. Там же, с. 230.

23. Свод законов Российской Империи, т. 2. СПб., 1892, с. 254–259; Положение о полевом управлении войск в военное время. Пг, 1914, ст. 1–3.

24. Дело генерала Корнилова, т. 1, с. 230; Из материалов по истории выступления Корнилова // Донская волна, № 15, сентябрь 1918 г., с. 15–16.

25. Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Ч. 1, кн. 2, 1937, с. 36–37, 42–43, 45.

Глава 3

Колебания политического курса Временного правительства в период сентября – октября 1917 г. Использование представительных структур в системе государственного управления (Временный Комитет Государственной Думы, Демократическое Совещание, Временный Совет Российской Республики). Положение общественно-политических структур, поддерживавших выступление генерала Корнилова

Осень 1917 г. – важный этап в формировании российской контрреволюции и Белого движения. Подавив «контрреволюцию справа», Временное правительство не получило необходимой поддержки своих действий со стороны политических сил, заинтересованных в «твердой власти». В условиях противостояния с Советами правительству приходилось часто «менять курс», что не способствовало политической стабильности и оказало влияние на его скорое падение 25 октября 1917 г.

Но еще за два месяца до «низложения» правительства решением II Всероссийского съезда Советов рабочих и солдатских депутатов Керенский и его окружение совершили ряд действий, серьезно ослабивших их политико-правовой статус.

Два принципиально важных правовых момента содержал акт 1 сентября 1917 г. «Провозглашение Российской Республики и образование Совета пяти», подписанный Керенским и визированный министром юстиции А. С. Зарудным (сын сенатора, одного из авторов судебной реформы 1864 г.). Во-первых, в этом документе безапелляционно утверждалось: «… Считая важным положить предел внешней неопределенности государственного строя, памятуя единодушное и восторженное признание республиканской идеи, которое сказалось на Московском Государственном Совещании, Временное правительство объявляет, что государственный порядок, которым управляется Российское государство, есть порядок республиканский, и провозглашает Российскую Республику…»

Во-вторых, подчеркивалась идея «срочной необходимости принятия немедленных и решительных мер для восстановления потрясенного государственного порядка». Исходя из этого, Керенский обратился к совершенно беспрецедентной для российской политико-правовой истории форме власти (если только не усматривать аналогов в XVIII веке). Временное правительство передавало «полноту своей власти по управлению пяти лицам из его состава, во главе с министром-председателем». Был создан Совет пяти, или Директория (используя модную в то время терминологию Великой французской революции). В то же время в декларации намечалась перспектива создания «в течение ближайших дней» нового правительства, построенного (как и предшествующие составы) на коалиционном представительстве: «Временное Правительство будет стремиться к расширению своего состава путем привлечения в свои ряды представителей все тех элементов, кто вечные и общие интересы Родины ставит выше временных и частных интересов отдельных партий или классов» (1).

Легальность данного акта была спорной. Второй коалиционный состав Временного правительства, от имени которого делалось данное заявление, прекратил свою работу после отставки, вызванной выступлением генерала Корнилова, еще 26 августа и не мог принимать какие-либо законодательные решения, тем более столь значимые, как решение о форме правления. Не говоря уже о том, что нарушался основной правовой вопрос о власти, вставший вследствие акта Великого Князя Михаила Александровича и заявлений, сделанных в первых декларациях Временного правительства в марте. Ссылка на волю Московского Государственного Совещания августа 1917 г. была спорной по той причине, что это собрание не носило и не могло носить «учредительно-санкционирующего» характера. В условиях еще сохранявшегося летом территориального и, хотя и в меньшей степени, социального единства только избранное, полноправное Всероссийское Учредительное Собрание могло бы стать структурой, способной решить основные государственные вопросы, обозначить направления дальнейшего политического курса. Да и не было «восторженного признания республиканской идеи» на августовском Совещании, большая часть докладов которого касалась текущих проблем внутренней и внешней политики. Форма публикации акта «провозглашения Республики» также вызывала нарекания. В «Собрании узаконений Временного правительства» он опубликован не был, хотя не существовало препятствий к его публикации в надлежащем виде (как это было, например, с актом отречения Николая II).

Реакция на это действие была позитивной со стороны социалистических партий, традиционно выступавших за введение в России республиканской формы правления. Кадеты, не отрицавшие возможности провозглашения республики Учредительным Собранием, возражали против единоличного решения Керенского по этому вопросу, называя его «пустой фразой». «Мы считали, – вспоминал Набоков, – совершенно неправильным установление формальной квалификации того временного строя, который установился в дни переворота и должен был дожить до Учредительного Собрания». Еще категоричнее высказывался по этому вопросу Пуришкевич, называвший решение Керенского «наглым и грубым», «олигархическим актом, увенчавшим дело упразднения народной воли», которую могло выразить только Учредительное Собрание. Таким образом, патетический возглас Керенского 3 марта, после отказа Великого Князя Михаила Александровича от принятия Престола: «Верьте, Ваше Императорское Высочество, что мы донесем драгоценный сосуд Вашей власти до Учредительного Собрания, не расплескав из него ни одной капли», остался, по существу, лишь эмоциональным «жестом» (2).

Сам же Великий Князь, формально сохранявший статус восприемника Престола и фактически окончательно утративший его после вышеназванного акта Керенского, спокойно отнесся к этому, записав 2 сентября 1917 г. в своем дневнике: «Сегодня проснулись при объявлении России Республикой. Не все ли равно, какая будет форма правления, лишь бы был порядок и справедливость в стране». А вскоре после «корниловских дней» Великий Князь «по инициативе местных революционных войсковых организаций» и Гатчинского совета р. и с. депутатов был арестован в своем дворце в Гатчине (3).

«Предрешение» формы правления единоличным актом Керенского подчеркивало все более утверждавшуюся законодательную практику «революционного времени», при которой легальными и легитимными признавались не принципы правопреемства или формального нормотворчества, а принципы «политической целесообразности». Именно этот фактор позднее оценивался многими идеологами Белого движения как одно из главных отличий политико-правовой деятельности Временного правительства (и затем советской власти) от политико-правовых действий белых правительств и правителей, постоянно стремившихся отмечать правопреемственные принципы своего политического курса.

Вообще, споры о соотношении республиканского и монархического принципов правления шли на протяжении всей «русской Смуты» 1917–1922 гг. Правда, после февраля, во время всеобщего «упоения свободой», вопрос о сохранении преемства монархического принципа и об утверждении его Учредительным Собранием отражался, пожалуй, лишь в немногочисленных публикациях в южнорусской кадетской прессе. Например, «Ростовская Речь» (будущий официоз белого Юга) называла Великого Князя Михаила Александровича «верховным вождем борющейся России», когда он сможет «восприять верховную власть» от Учредительного Собрания (4). Из представителей ЦК наиболее последовательно монархический принцип отстаивался Милюковым и академиком С. Ф. Ольденбургом (будущим министром народного просвещения во Временном правительстве). Но кадеты, выражавшие позицию приверженцев «конституционной монархии», очень скоро отказались даже от формального сохранения своих программных положений. На VII съезде партии, прошедшем 25–28 марта в Петрограде, почти безоговорочно было принято решение, зафиксированное еще 13 марта в Постановлении Пленума ЦК: «предложить съезду изменить и. 13 программы партии в том смысле, чтобы вместо парламентской монархии признать необходимость демократической республики» (5).

Примечательна аргументация отказа от монархической традиции, высказанная председателем Юридического Совещания при Временном правительстве, членом ЦК партии Ф. Ф. Кокошкиным. Ссылаясь на свой спор с профессором-историком В. И. Герье, сторонником конституционной монархии, по поводу «13-го пункта», Кокошкин отметил одну принципиально важную для понимания политической сущности т. н. «кадетизма» черту: «монархическая форма правления… есть для нас не цель, а только средство, при помощи которого мы в данный момент рассчитывали наикратчайшим путем приблизиться к осуществлению наших политических идеалов, тех принципов, которые мы кладем в основу нашей программы», и далее: «Вся сила монархии заключается в ее преемственности, в непрерывности традиций, но как раз этой преемственности монархии более нет. Речь могла бы идти не о продолжении существующей монархии, а о ее восстановлении, о реставрации, и никакая партия, которая сколько-нибудь связана с демократическими принципами, не может ставить своей целью реставрацию». «Теперь в России как будто бы нет ни одной партии, которая не была бы республиканской», – вторил докладчику известный философ Н. О. Лосский (6).

Помимо кадетов, за Учредительное Собрание и республиканскую форму правления высказывались также представители 1-го Всероссийского торгово-промышленного съезда, оговаривая при этом, что «Учредительное Собрание должно быть созвано в такой срок, который обеспечит действительное участие в выборах всего населения страны… и не будет влечь за собой последствий, пагубных для дела государственной обороны и народного хозяйства» (7).

Что же касается левых, социалистических партий, то к общепринятому лозунгу «Долой самодержавие» в марте 1917 г. добавился лозунг «Да здравствует Республика», нередко с прилагательным «советская».

Позиции военных, в принципе, не могли расходиться с общепризнанными идеологическими схемами. В лучшем случае следовало оставаться на принципах «непредрешения» и «невмешательства армии в политику». Взгляды самого Корнилова на форму правления в России довольно объективно охарактеризовал член ЦК кадетской партии и министр путей сообщения П. П. Юренев: «Я не мог бы сказать, что он был республиканец, но для него был ясен вред, причиненный России последним представителем династии. Он считал, что с династией покончено раз навсегда. Но когда его спрашивали, а что, если Учредительное Собрание изберет монарха, – он отвечал: я подчинюсь и уйду. Созыв Учредительного Собрания он считал неизбежным и безусловным требованием. В общем, Корнилова можно назвать сторонником демократии из любви к народу; но демократии, ограниченной благоразумием» (8). «Проведя большую часть своей сознательной жизни на окраинах России, в борьбе за ее величие, счастье и славу, ему некогда было размышлять о преимуществах того или иного политического строя. Генерал Корнилов был государстволюбцем, для которого понятие «Россия» имело мистическое, почти божественное значение. Он служил монархии, Романовым – лишь постольку, поскольку царь олицетворял для него идею Великой России» – так писал о своем командире князь Ухтомский (9).

Преждевременное единоличное решение Керенского относительно формы правления провоцировало явочное, «фактическое» правотворчество в области форм государственного устройства. Работавшая в Екатеринодаре в сентябре 1917 г. Юго-Восточная конференция (в составе делегаций от южнорусских казачьих войск и «вольных народов степей и гор Северного Кавказа») заявила о переходе к федеративному устройству будущей России. «Упрекнув Временное Правительство в присвоении не принадлежащих ему прав, конференция тут же объявила от имени казачества (конечно, тоже без полномочия на это), что оно (казачество) мыслит Россию «единой, неделимой федеративной республикой» (10). Вслед за провозглашением федерации 5 октября кубанская Войсковая Рада учредила структуры краевого самоуправления («Временные положения о высших органах власти на Кубани») и заявила о своих суверенных политических и экономических правах на землю, недра в крае, на осуществление социально-культурной деятельности, проведение земельной и продовольственной политики. Временное правительство не признавало правомочными решения Рады, требуя их отмены, хотя последняя и утверждала эти «положения» как «временные», до созыва Всероссийского Учредительного Собрания.

Таким образом, начинался «парад суверенитетов», ставший закономерной реакцией на слабость центральной власти. А после захвата власти большевиками сепаратизм окраин бывшей Империи и распад единого государственного пространства еще более усугубился.

Еще одним решением, также нарушавшим правопреемственность от дофевральской системы, стало постановление Временного правительства (в связи с предстоящими выборами в Учредительное Собрание, от 6 октября 1917 г.) о роспуске IV Государственной Думы и прекращении полномочий выборных членов Государственного Совета. Хотя формально ликвидировались полномочия Государственной Думы, уже истекшие в сентябре 1917 г., но одновременно с этим должен был прекратить легальную работу Временный Комитет Государственной Думы. Так упразднялся один из существенных элементов прежней системы, не только ставший своеобразным «передатчиком власти» от Думы к Временному правительству, но и, в той или иной форме, претендовавший на осуществление реальной власти. По оценке бывшего главы Русского народного Союза имени Михаила Архангела, члена Думы В. М. Пуришкевича, «худо ли, хорошо ли была избрана Государственная Дума, пережившая мартовский переворот 1917 года и сама принимавшая в нем участие, но как-никак она все же имела за собой народные выборы, выражала народную волю и с честью и достоинством делала это в тяжелые годы войны». «Грубейший государственный переворот» Керенского упразднил Государственную Думу как «единственное оставшееся государственное учреждение, законно и по известным правилам избранное всеми губерниями и областями государства» (11).

Значение Временного Комитета Думы нельзя недооценивать. Его «частные совещания» после февраля и до августа 1917 г. играли роль своеобразных индикаторов, отражавших политические настроения целого ряда влиятельных групп и отдельных политиков, не входивших в структуры Временного правительства и советской вертикали. Родзянко как председатель Комитета уже с марта 1917 г. стремился подчеркнуть значение руководимой им структуры и даже добился от кн. Г. Е. Львова обещания возобновить сессию Государственной Думы 27 апреля, в 11-ю годовщину «рождения российского парламентаризма». Ряд депутатов высказывали предложения о возобновлении работы Думы в качестве «регулярно действующего народного представительства». Подобный вариант придавал бы власти Временного правительства определенную легитимность. Одним из наиболее убежденных сторонников сохранения властного статуса за думскими структурами был Н. В. Савич. В своих «Воспоминаниях» он подчеркивал важность восстановления полномочий Думы, опиравшейся на свой авторитет «народного избрания», и приводил истолкование акта об отречении Николая II в пользу создания в России «чисто парламентарной формы правления» (12).

Однако вместо открытия очередной (хотя бы и заключительной) сессии Думы в «апрельский юбилей» состоялось лишь «торжественное собрание» наличных депутатов палаты 1—4-го созывов. Совершенно очевидно, что здесь сыграло роль нежелание думцев, ставших в одночасье министрами, делиться полнотой власти со своими недавними коллегами. По оценке Савича, «этим решением заседание утрачивало характер легальной сессии законодательного учреждения, превращалось в простой митинг членов всех Государственных Дум, причем в одну кучу соединялись и те депутаты, кои еще принадлежали к юридическому действующему законодательному учреждению, и те, полномочия коих давно истекли, у одних почти пять, у других шесть или семь лет тому назад». «Государственная Дума умерла, да здравствует Учредительное Собрание» – эти слова депутата М. И. Скобелева (меньшевика, будущего министра труда в первом коалиционном составе Временного правительства) стали лейтмотивом выступлений многих депутатов (13). Выступая на этом «похоронном обеде» (так называл это совещание Савич), Родзянко тем не менее отмечал, что нельзя «ограничиваться рамками обычного чествования», а нужно оценить политический курс власти, имея на то право «избранных народом представителей всех оттенков политической мысли и политических убеждений». Ставший военным министром, бывший председатель III Государственной Думы в 1910–1911 гг. Гучков более четко определял ближайшие задачи «символов представительной власти»: «Мы – народное представительство, ибо за нами страна с теми многоразличными общественными течениями, настроениями, верованиями, интересами, из которых слагается народная жизнь великой страны. Мы лишены права законодательствовать, но… мы обязаны предоставить слово и дать выход голосу общественного мнения и народной совести».

Еще будучи министром, Гучков стал одним из первых критиков политического курса Временного правительства, предупреждавших об опасности «слабости власти»: «В тех условиях двоевластия, даже многовластия, а потому и безвластия, в которые поставлена страна, она жить не может… только сильная государственная власть, единая в себе и единая с народом, опирающаяся на высокий моральный авторитет и народное доверие, а потому пользующаяся свободно и смело всей санкцией и всеми атрибутами, присущими самой природе государственной власти, может создать тот могучий жизненный творческий центр, в котором заключается все спасение страны». Вообще, по воспоминаниям члена кадетской партии князя В. А. Оболенского, состав депутатов «сильно поправел» (14).

На частном совещании членов Государственной Думы 18 июля Родзянко предупреждал, что «катастрофа в тылу повлечет за собой гибель армии, а гибель армии есть гибель России. Путь один – твердая и суровая власть. Иначе вместо народной власти создастся другая, беспощадная к тем свободам, которые завоеваны русской революцией». А на Государственном Совещании 14 августа бывший председатель Думы настойчиво напоминал Временному правительству о важности сотрудничества с депутатским корпусом Государственной Думы, упрекал его за игнорирование «думского опыта»: «…Трагизм русской революционной власти заключался именно в том, что вышедшая из народа, народного представительства государственная власть Временного правительства, она не пошла рука об руку с народным представительством, не только не пошла с ним рука об руку, но, отстранив его, никогда не хотела принять в сотрудничество этого единственного в России, законного вполне и всенародного представительства… отводя от себя работу народного представительства, государственная наша власть вынуждена была подпасть под влияние классовых организаций (имелись в виду Советы р. и с. д.), и хотя она и боролась с их мощным влиянием, но не всегда оказывалась победительницей. И в этом… кроется, мне кажется, первая причина того ряда ошибок, о которых так откровенно и прямо говорило нам в своих докладах Временное правительство…» (15).

Керенский, ведущий заседание, оборвал своего недавнего председателя, напомнив о «регламенте», и отказал Родзянко в намерении зачитать резолюцию членов Временного Комитета Государственной Думы.

Возможно, что одной из причин, повлиявших на решение Керенского прекратить работу Государственной Думы и Государственного Совета, стали попавшие в прессу материалы допроса бывшего депутата I Государственной Думы А. Ф. Аладьина по «делу Корнилова». Аладьин предлагал генералу опереться именно на частные совещания членов Государственной Думы, создав на их основе «представительный орган» (16).

Так или иначе, но отказ от сотрудничества с Думой не способствовал укреплению легального статуса Временного правительства. Уже в Зарубежье в одном из писем к Бахметеву (16 сентября 1927 г.) Маклаков так оценил эти решения Керенского: «Если первое правительство подвело под себя фундамент назначения Государственной Думой, то позднее с исчезновением Думы исчезла и эта фикция. Последнее правительство просто за собственной подписью объявило о своем вступлении во власть. Никто не мог бы сказать, откуда оно получило эту власть. А фактически все знали, что власть создавалась по соглашению с партиями, с центральными комитетами и что члены правительства считали себя ответственными перед этими партиями. Было невозможно в это время выделять правительство как самодовлеющую силу, власть которой основывалась бы на преемственности от законной власти, как это мы иногда представляли себе относительно Совещания послов и Белых правительств. Правительство, ответственное и несамостоятельное, связанное с общественными организациями, в значительной степени ими поглощалось» (17).

Позднее, на белом Юге и в Зарубежье, бывшие председатели III и IV Государственной Думы, многие бывшие депутаты выступали с проектами восстановления властной преемственности в Белом движении именно от Государственной Думы и Государственного Совета. Но ив 1917 г. Временный Комитет Государственной Думы пытался восстановить свой властный статус, сотрудничая с другими общественно-политическими и военными структурами на основе созданного при его участии Московского Совета общественных деятелей.

Представительный фундамент был необходим власти, и Временное правительство в нем нуждалось не меньше (если даже не больше) будущих белых правительств, эволюционировавших от единоличной диктатуры к диктатуре, опиравшейся на фундамент «представительства». Но применительно к осени 1917 г. понятие «народное представительство» имело подчас очень широкое толкование. Если Керенский и Зарудный считали вполне достаточным некую «волю» Московского Государственного Совещания для того, чтобы решить вопрос о форме правления в России, то и в остальном считалось возможным и необходимым – не дожидаться итогов избирательной кампании в Учредительное Собрание, а незамедлительно сформировать модель власти, при которой «диктаторское» Временное правительство сможет найти поддержку со стороны «общественности», причем желательно – «демократической общественности».

Усиление концентрации власти после создания Директории (председатель – А. Ф. Керенский, министр внутренних дел А. М. Никитин, министр иностранных дел М. И. Терещенко, военный и морской министры – генерал-майор А. И. Верховский и контр-адмирал Д. В. Вердеревский) не исключало возможности создания нового коалиционного правительства. Подавление «корниловщины», «контрреволюции справа» хотя и стимулировало Керенского к осуществлению «диктаториальных» полномочий, тем не менее Директория имела возможности для осуществления варианта т. н. «коллегиальной диктатуры». К тому же рост авторитета советской власти, возобновление легальной деятельности партии большевиков, подготовка к выборам в Учредительное Собрание и общая обстановка в стране уже не позволяли игнорировать «представительный фундамент» как фактор власти. С инициативой разработки в Юридическом Совещании проекта создания особого «национального представительства» выступил Терещенко.

Тенденция укрепления власти в условиях «переходного периода от самодержавия к демократии» отразилась и в проекте закона «Об организации временной исполнительной власти при Учредительном Собрании», разработанном Комиссией Юридического Совещания по составлению проекта Основных законов под руководством Н.И. Лазаревского. Существо предполагаемых временных мер заключалось в установлении временного (около года), единоличного и фактически безответственного правления Президента, призванного решить насущные проблемы внутренней и внешней российской политики. Согласно проекту, утвердить который предстояло российской Конституанте, «впредь до установления основных законов Российской республики» считалось необходимым «возложить» исполнительную власть на «Временного Президента Российской республики», избираемого Учредительным Собранием. Президент имел право законодательной инициативы и мог выступать перед Конституантой с необходимыми «устными объяснениями». Президент издавал законы, принимаемые Учредительным Собранием, в соответствующем порядке (через Правительствующий Сенат) и единолично издавал «указы об устройстве, составе и порядке действий правительственных учреждений, за исключением учреждений судебного ведомства». Вместе с ним исполнительную власть осуществлял Совет министров, назначаемый Президентом, но подотчетный Учредительному Собранию. Если «запросы» могли направляться в Совет министров, то Указы и распоряжения Президента лишь скреплялись председателем Совмина или соответствующим министром. Конституанта сохраняла за собой характерный парламентский принцип запросов, направляя их Совету министров, однако «лично к Временному Президенту» запросы не предъявлялись. Президент считался «верховным Главнокомандующим всеми вооруженными силами Российской республики» и «руководил внешними сношениями Российской Республики», но подписание международных договоров осуществлялось с санкции Учредительного Собрания (18).

Нетрудно заметить определенное сходство данного законопроекта с правовым статусом Совета министров периода Российской Империи, на что обращал внимание еще советский историк-государствовед Н. П. Ерошкин (Император обладал законодательной инициативой, издавал акты в порядке «верховного управления», руководил внешней политикой и вооруженными силами) (19). Нельзя также не отметить сходства с правовым статусом Российского правительства в Омске в 1918–1919 гг. (в порядке издания законов, ответственности министров). Как будет показано далее, статусные позиции Верховного Правителя России и Совета министров по т. н. Конституции 18 ноября 1918 г. также носили временный характер и были призваны обеспечить «успокоение страны», своевременный созыв Учредительного Собрания и принятие основных законов Российского государства. Политико-правовые модели политического устройства в данном случае вполне совпадали. Принципиальная разница заключалась лишь в том, что у омского Совета министров в 1918–1919 гг. вообще отсутствовала какая-либо форма ответственности перед представительной властью.

В 1917 г. вера в позитивное влияние представительных структур была весьма велика. Осенью продолжалась практика их созыва. 14 сентября начались заседания Демократического Совещания (1500 делегатов), созванного на основе представительства беспартийной, «нецензовой» общественности: Советы рабочих и солдатских депутатов, крестьянских депутатов, профсоюзы, кооперативы, земельные комитеты, Союз железнодорожников, действующая армия и флот, почтово-телеграфные служащие, казачество, Крестьянский Союз, союз учителей, национальные организации, городское и земское самоуправление. Но временные, нерегулярные представительные собрания считались уже недостаточными. Бывший министр юстиции, член народно-социалистической партии Зарудный (соавтор Керенского по акту 1 сентября) предложил создать постоянно действующий законосовещательный орган на основе Демократического Совещания. Из состава Совещания на основе куриального представительства от общественных организаций был сформирован Демократический Совет. Тем не менее общим изъяном и Совета, и Совещания признавалось отсутствие в их составе «цензовых элементов» (термин «буржуазия» стремились не употреблять) (20).

Большинство же политиков было убеждено в необходимости привлечения «цензовиков» к работе, даже несмотря на их потенциально «правые взгляды». Представители социалистических партий устами своих лидеров, меньшевиков И. Г. Церетели и А. Н. Потресова, также заявляли о коалиции с «цензовыми» ради сохранения единства страны и армии перед угрозой наступления немецких войск. Провозглашался приоритет общегосударственных интересов над классово-партийными (упрек, который обычно адресовали действиям большевиков). Наиболее близкими «цензовыми» структурами признавались различные торгово-промышленные организации, с представителями которых Керенский встречался накануне Демократического Совещания. Наиболее приемлемым для представительства интересов «цензовиков» считался бывший министр торговли и промышленности в 1-м и 2-м составах Временного правительства – А. И. Коновалов (21).

13 сентября и. о. управляющего министерством юстиции, член ЦК трудовой народно-социалистической партии А. А. Демьянов предложил Керенскому проект создания «постоянного съезда представителей народа при Временном правительстве». Появился новый термин – «предпарламент». Создание этого органа считалось необходимым осуществить «волей» Временного правительства и по тому принципу, который оно само сочтет нужным (на этом основании был окончательно отвергнут вариант создания «предпарламента» только на основе Демократического Совещания).

22—23 сентября прошли совещания Керенского с представителями Демократического Совещания и «цензовиками». Практически во всех выступлениях высказывались предложения по созданию нового правительства на основе коалиции «социалистических» и «цензовых» элементов и формированию совещательного «предпарламента» на той же основе. Один из обсуждавшихся вариантов представительства: ⅔ – из состава Демократического Совещания, которое «приглашает» остальную ⅓ – из цензовых элементов и делегатов от органов местного самоуправления, которые дополняются представителями советов на пропорциональной основе («паритетное представительство трудовых и цензовых групп»). Споры вызывали вопросы перераспределения полномочий Предпарламента и правительства: контроль за работой правительства со стороны Предпарламента, подача запросов, законодательная инициатива, консультативные функции и т. д. Итогом совещаний стало упразднение Директории и формирование последнего коалиционного кабинета Временного правительства, а также создание «Совета Российского Государства» (термин, предложенный В.Д. Набоковым), позднее, учитывая предрешенный вопрос о форме правления, названного Временным Советом Российской Республики, или, кратко, Советом Республики (22).

Новая правительственная декларация, опубликованная 25 сентября 1917 г., провозглашала, что Совет Республики создается лишь для содействия правительству: «… В целях общения между правительством и страной будет создан Временный Совет Российской Республики из представителей всех слоев населения, каковой Совет должен иметь своим назначением оказать Правительству содействие в его законодательной и практической деятельности». Избранный и начавший свою работу Демократический Совет должен был целиком войти в состав Совета Республики (23). Предварительный проект закона о Предпарламенте составлялся Демьяновым, а окончательный – членом ЦК кадетской партии, масоном, участником Юридического Совещания, специалистом по уголовному праву М. С. Аджемовым. Он взял за основу законодательные положения по статусу Государственной Думы («Учреждение Государственной Думы»), однако полномочия Совета были в рамках этих положений существенно ограничены. 27 сентября, отвергнув предлагавшиеся варианты, связанные с ограничением полномочий Временного правительства, считая, что «правительство имеет суверенную власть до Учредительного Собрания и никому своего суверенитета… уступить не может», Аджемов передал проект на рассмотрение Юридического Совещания. Но Совет Республики обсуждал только дела, «вносимые на обсуждение особым постановлением Временного правительства», а поэтому заключения Совета носили, по существу, не решающий, но консультативный характер, и правительство по-прежнему принимало решения единолично. Совет получал право обращения с запросами в соответствующие министерства. Данные запросы должны были рассматриваться в недельный срок, но могли и игнорироваться министерствами «по соображениям государственной безопасности». Правительство могло прерывать сессии Совета.

28 сентября 1917 г. Юридическое Совещание обсудило проект Аджемова и приняло его «в целом», предоставив Предпарламенту право «подготовительной разработки законодательных вопросов», но при этом ограничив характер законотворческой деятельности Предпарламента исключительно совещательными функциями. 30 сентября проект был предварительно рассмотрен в Министерстве юстиции и утвержден на заседании правительства. 3 октября положение о Совете Республики было утверждено на заседании правительства. Численность Совета (с учетом входивших в него 388 членов Демократического Совещания) увеличилась до 555 человек – 167 членов Совета Республики, «назначенных» правительством, пополнили его состав. 34 места получили представители «торгово-промышленного класса», 75 мест – кадетской партии и остальные – 70 мест – такие организации, как Союз земельных собственников, Союз домовладельцев и др. Совет московских общественных деятелей, например, был представлен в Предпарламенте 15 членами. Одним из обязательных условий представительства Союзов был их всероссийский характер, заключавшийся в наличии региональных отделений. «Местные» союзы (создаваемые в отдельных городах, губерниях и уездах) в Предпарламенте не представлялись. Примечательно, что обслуживать Совет должны были канцелярия бывшей Государственной Думы и ее приставская часть, а заседания проходили в бывшем здании Государственного Совета – в Мариинском дворце в Петрограде (24).

Председателем Совета стал авторитетный социалист, бывший министр внутренних дел 2-го «коалиционного» состава Временного правительства, член ЦК партии эсеров Н. Д. Авксентьев. Большинство обсуждавшихся вопросов касалось, прямо или косвенно, положения на фронте и в тыловых гарнизонах, по которым «цензовики» занимали позицию, принципиально не отличавшуюся от тезисов, озвученных еще на Московском Государственном Совещании. Участие «цензовиков» в «реальной политике», хотя бы в законосовещательной структуре, представлялось многим перспективной возможностью для того, чтобы не только усилить свое влияние на правительственный курс, но и добиться объединения «всех государственно настроенных элементов», «контактов между всеми несоциалистическими группами», «установления твердой внутренней политики». Актуальной представлялась необходимость противостояния советской власти, о чем высказался Аджемов: «Главный вопрос заключается в том, удастся ли Предпарламенту выдержать репутацию, сумеет ли он дать отпор Советам рабочих и солдатских депутатов…» «Нельзя сомневаться в том, что Совет Республики и советы депутатов противопоставлены друг другу». Его поддерживал Оболенский: «… в правительстве возникла мысль противопоставить Советам, до созыва запоздавшего Учредительного Собрания, какой-либо суррогат народного представительства. Этот суррогат и был создан в виде Предпарламента». Милюков надеялся создать в Предпарламенте работоспособный «цензовый блок», с помощью которого можно было бы ограничить влияние «левых партий», особенно большевиков. Руководящую роль в Совете и в сеньорен-конвенте (Совете старейшин) играли эсеры и меньшевики (большевистская фракция ушла после первого же заседания Совета). Совет старейшин, по замечанию Набокова, можно было назвать «синедрионом», поскольку «подавляющая часть его состава были евреи», а «из русских были только Авксентьев, Пешехонов, Чайковский» и сам Набоков.

Итог подвели «Биржевые ведомости», отмечавшие: «Как бы ни относиться принципиально к этому суррогату парламента, раз признана настоятельная необходимость создать орган общения Временного правительства с населением, хотя бы при помощи более чем несовершенного представительства, то правы те, которые настаивали, чтобы этот орган был и создан и созван Временным правительством… как бы велик ни был авторитет Демократического совета или Центрального исполнительного комитета Советов в глазах отдельных групп и классов населения, это все-таки организации без определенных функций, лишенные общенародного характера, государственно-правовой санкции, а следовательно, и общенационального значения».

В Предпарламенте работало 12 комиссий, председательство в которых поручалось представителям «социалистических организаций», а товарищами числились представители «цензовиков». В комиссии по обороне ведущее место занимали генерал Алексеев и войсковой старшина А. И. Дутов, а товарищем председателя был Шингарев. В комиссии по иностранным делам работал П.Б. Струве. Важно отметить, что Струве и Алексеев (а также Н.А. Бердяев и В. В. Шульгин) были проведены в качестве делегатов от Совета общественных деятелей. Товарищем председателя комиссии по выработке мер для борьбы с анархией и контрреволюцией числился Винавер. Набоков, бывший товарищем председателя в комиссии по иностранным делам, назвал создание коалиционного правительства с участием кадетов, открытие Совета Республики «последней попыткой противопоставить нечто растущей волне большевизма» (25).

С позиций формирования политического курса Белого движения создание Совета Республики можно считать первым опытом создания модели управления, при которой единоличная власть пыталась опереться на относительно широкий представительный фундамент. Позднее подобная модель будет неоднократно практиковаться с целью достижения легитимности белых диктатур на подконтрольных им территориях.

Совет Республики начал работу 5 октября 1917 г., но уже днем 25 октября 1917 г. был «низложен» действиями Петроградского военно-революционного комитета, как и Временное правительство.

Что же касается многочисленных общественно-политических и военных структур, составлявших реальную или потенциальную основу будущего Белого движения, то после «подавления корниловщины» многие из них либо оказались под запретом (Союз офицеров), либо отошли от легальной работы (Военная лига, Союз воинского долга и др.). Остававшиеся легальными возможности противодействия «социалистическим экспериментам» советской власти и деструктивным действиям Временного правительства концентрировались главным образом вокруг генерала Алексеева, ставшего, правда на несколько дней, начальником штаба Главковерха Керенского, а также осуществившего арест Корнилова и ставшего членом Предпарламента. Возможно, именно эти обстоятельства способствовали ему, бывшему начальнику штаба Главковерха, в создании «Алексеевской организации», ставшей основой будущей Добровольческой армии.

Считая первоначальным планом создания организации наброски в записной книжке Алексеева от 18–20 октября 1917 г., нельзя не отметить наличие в них характерного для конспиративной работы разделения на пятерки-«звенья» (5 офицеров, 50 солдат), состав которых подбирался офицерами «на свою ответственность» из своих подчиненных («10 солдат своей части, георгиевских кавалеров», «исключительно добровольцев»). Звенья объединялись в роты, а роты – в полк. Но, с другой стороны, «организация» повторяла принципы создания ударных подразделений из наиболее боеспособных солдат и офицеров, формально продолжавших «оставаться в составе своих полков». «Организация» декларировала «отсутствие партий», «отказ от политики», и поэтому военная составляющая в ней сразу стала преобладать над политической, хотя план Алексеева и предусматривал создание при «организации» специальной «политической части» (позднее воплощенной в Политической канцелярии во главе с полковником Я.М. Лисовым). Финансирование предполагалось как в форме «сбора средств», так и за счет «самообеспечения» (одно из звеньев-«пятерок» составляло «кооператив») (26).

Первоначальный сценарий выступления «Алексеевской организации» мало чем отличался от плана «Союза офицеров» в канун выступления Корнилова: «При неизбежном новом восстании большевиков, когда Временное Правительство окажется неспособным его подавить, выступить силами организации, добиться успеха и предъявить Временному Правительству категорические требования к изменению своей политики». Показательно, что ударные батальоны еще в дни «корниловского выступления» были готовы к защите Ставки и по инициативе командира 1-го ударного революционного полка полковника В. Манакина еще 27 августа 1917 г. настаивали на незамедлительном созыве в Могилеве «съезда командиров всех ударных частей и частей смерти» (27).

Осенью 1917 г. Алексеев продолжал активно использовать свои личные знакомства со многими ведущими российскими политиками, легальными (Предпарламент) и запрещенными структурами, вынужденными прекратить свою деятельность («Республиканский Центр»). На заседании Совета Республики 10 октября 1917 г. Алексеев критиковал правительственную политику за частую смену командного состава и настаивал на «немедленном возвращении в ряды армии офицеров, обвинявшихся по подозрению в контрреволюционности». Несмотря на то что уже 31 августа Керенским был опубликован приказ, запрещавший «политическую борьбу в войсках», самочинные «заарестования начальников» и «смещения и устранения от командных должностей начальствующих лиц», без санкции следственных властей или прокурорского надзора, революционное беззаконие в армии и на флоте стремительно нарастало (28). После «подавления корниловщины» в армии были произведены «проверки благонадежности» и в отставку было отправлено около 15 тысяч офицеров и более 20 чинов высшего командного состава. Алексееву приходилось заботиться о трудоустройстве офицеров, ставших безработными. В письме к Родзянко он отмечал: «Если Москва и Петроград соберут по 200.000 р., мы обеспечены и протянем руку помощи не только привлеченным, но и некоторым выброшенным на улицу офицерам в связи с делом Корнилова. Таких много… нам нужно образовать комитет для сбора и передачи средств». Алексеев договорился о приеме группы уволенных офицеров на фабрику «1-го Российского товарищества воздухоплавания» с ее директором С. С. Щетининым (губернатор Екатеринославской губернии в 1919 г.).

Для прикрытия подпольной работы использовались также благотворительные и медицинские организации. Алексеев реорганизовал существовавшее в Петрограде, основанное еще в 1880 г., общество «Белый Крест» (его возглавила супруга генерала) и структурное подразделение Общества борьбы с туберкулезом «Капля молока». Переводить средства и пожертвования этим и подобным организациям было гораздо проще, чем непосредственно финансировать боевые политические формирования. Социальная направленность их работы не должна была вызывать подозрений. «Белый Крест», одновременно с переездом Алексеева из Петрограда в Ростов-на-Дону, открыл здесь свое отделение и с начала ноября располагал уже лазаретом, перевязочным пунктом, складом обмундирования и «отделением пропаганды», работая совместно с «Алексеевской организацией». Даже после занятия Ростова красногвардейцами в феврале 1918 г. «Белый Крест» не только продолжал снабжать Добровольческую армию медикаментами и бельем, но и отправлял в ее ряды офицеров и юнкеров, готовил антибольшевистское восстание. «Капля молока» была «одновременно и питательным пунктом, и нелегальным управлением «этапного коменданта» – члена Правления «Общества», полковника П. А. Веденяпина, направлявшего добровольцев из Петрограда «лечиться на минеральных водах» (29).

Республиканский Центр, эффективно осуществлявший взаимодействие военных, политиков и коммерсантов, получил серьезный удар после ликвидации т. н. «Корниловского мятежа». Приход к власти большевиков, проведение декретов о запрете кадетской партии, национализации банков и другие распоряжения нового правительства существенно ограничили возможности политической оппозиции. В условиях начинавшейся гражданской войны для продолжения антисоветской, антибольшевистской работы, координации ставших нелегальными военно-политических и деловых кругов требовалось создание новых организаций, ориентированных почти исключительно на подпольную работу. В условиях «борьбы с корниловщиной» уцелели небольшие полковые объединения, хотя и немногочисленные, но достаточно сплоченные, менее вовлеченные в «публичную» политическую активность по сравнению, например, с «Союзом офицеров». Они действовали в Гвардии, кавалерийских полках, артиллерийских бригадах, военных училищах, в большей степени сохранивших (в отличие от армейской пехоты) свой кадровый состав и особую «корпоративную этику».

Так, еще весной 1917 г. генерал-майор П. Н. Врангель, прибыв с фронта в Петроград, принял активное участие в создании «военной организации в столице, располагающей хотя бы небольшими военными силами и могущей выступить в нужную минуту». По его инициативе среди гвардейских офицеров стала формироваться группа, готовая поддержать военное командование в случае «анархических выступлений». Врангелю удалось привлечь кадры в организацию, созданную на основе стрелкового полка 1-й гвардейской дивизии, возглавляемую бывшим однополчанином полковником А. П. Пален. Связь со Ставкой осуществлял назначенный ординарцем Корнилова поручик П. Шувалов. Однако недостаток контактов с другими военными союзами привел к тому, что в момент выступления Корнилова петроградская гвардейская организация оказалась не готовой оказать содействие продвигавшимся к столице частям 3-го корпуса генерал-лейтенанта А. М. Крымова (30).

Известны также офицерская организация Гвардии в Измайловском полку под руководством капитана И. Д. Парфенова и Гвардии в 3-й артиллерийской бригаде. Накануне выступления Корнилова усилилась активность полулегальных флотских организаций («ОН» – «Организация Непенина» и «ОК» – «Организация Колчака»), пользовавшихся легальным прикрытием Союза офицеров флота (31).

Еще одним «неформальным» центром военно-политического противоборства объективно суждено было стать тюрьме в г. Быхов, где находились военные, обвиняемые в подготовке «государственного переворота» под руководством Корнилова. В сентябре здесь была написана т. н. «Быховская программа», составленная арестованными. Она существенно отличалась от той, с которой Корнилов выступал месяцем раньше, надеясь на взаимодействие с правительством Керенского (32).

Победа в войне, укрепление дисциплины в армии и порядок в тылу по-прежнему оставались в этом документе, но первые же пункты программы выдвигали обязательные условия для этого – «установление правительственной власти, совершенно независимой от всяких безответственных организаций, – впредь до Учредительного Собрания, установление на местах органов власти и суда, независимых от самочинных организаций». Так победа в войне неразрывно связывалась с проблемами государственной политики. Последний (6-й) пункт программы провозглашал: «Разрешение основных государственно-национальных и социальных вопросов откладывается до Учредительного Собрания». Головин очень точно определил «Быховскую программу» как «основу Белого движения» (33). В ней был четко сформулирован тезис о непредрешении, а также определен курс на создание военно-политической основы государственной власти, необходимой и единственно возможной для победы в войне и созыва Учредительного Собрания. «Быховская программа» стала впоследствии сущностью «Конституции генерала Корнилова».

Немаловажно также остановиться на отношении Временного правительства к советам рабочих и солдатских депутатов, советам крестьянских депутатов. Выше уже отмечалось их именование «самочинными организациями», как по политико-правовой терминологии того времени именовались организации, возникшие «снизу», «по воле масс», и что не всегда носило уничижительный смысл. С 10 марта, с момента начала работы контактной комиссии, призванной согласовывать действия правительства и Совета (от Петросовета переговоры вел Ю.М. Стеклов (Нахамкес)) единоличная власть правительства, столь категорично декларируемая его представителями, постоянно оспаривалась Петроградским Советом, считавшим свои полномочия не менее легитимными. Политика правительства поддерживалась Советом по принципу «постольку-поскольку». Способом разрешения противоречий признавалось создание коалиционного состава правительства посредством вхождения в его состав представителей советской власти. Но создание коалиций с советскими и одновременно с цензовыми элементами признавалось неэффективным и Лениным, и Керенским. Еще меньшей была готовность к компромиссам со стороны военных и правых политиков. На Московском Государственном Совещании атаман донского казачества генерал Каледин заявлял, что «для спасения Родины» «все советы и комитеты должны быть упразднены как в армии, так и в тылу, кроме полковых, ротных, сотенных и батарейных, при строгом ограничении их прав и обязанностей областью хозяйственных распорядков». Оглашенная тогда же декларация депутатов IV Государственной Думы требовала «сохранения полной независимости» правительства от решений «исполнительных комитетов советов и т. п. организаций, не выражающих мнения и воли всего народа», предполагала, что органы самоуправления «должны заменить все местные организации, созданные явочным порядком и присвоившие себе власть управления».

Во время работы Демократического Совещания в сентябре 1917 г. делегаты советов входили в его состав в качестве представителей «общественных организаций». Неизбежное противостояние Совета Республики и Петроградского Совета р. и с. д. осенью 1917 г. предвидел Аджемов. «При создании Совета республики сговаривавшиеся стороны… преследовали совершенно определенную цель – укрепление Временного правительства в его борьбе с большевизмом», – писал Набоков. Сугубо «общественный», а не «государственный» характер советов неоднократно подчеркивался и на страницах эсеровской печати, осуждавшей проведение II Всероссийского съезда Советов в разгар подготовки к выборам в Учредительное Собрание. Учитывая происходившую осенью 1917 г. муниципальную избирательную кампанию, программа последнего состава Временного правительства предполагала, что после завершения муниципальных выборов полномочия «самочинно возникших общественных организаций и их исполнительных комитетов прекращаются». Советы на местном уровне должны были передать полномочия земскому и городскому самоуправлению. Хотя не исключалась и возможность создания на основе советской вертикали общественных организаций, «с помощью которых можно будет провести в жизнь решения Учредительного Собрания» (34).

Несомненно, что отсутствие государственно-правового, властного статуса у советов, намерение Временного правительства «избавиться» от советской вертикали после «подавления корниловщины» и после проведения выборов в органы местного самоуправления и Учредительного Собрания были не последними причинами, побудившими руководство РСДРП (б) к вооруженному выступлению 25 октября 1917 г. и к формально-декларативной «передаче власти в руки Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов», не дожидаясь созыва и решений Учредительного Собрания относительно формы правления в России.

Завершая тему о политико-правовых особенностях периода 1917 г., нельзя обойти вниманием три принципиально важных решения, утвержденных Всероссийским Учредительным Собранием «первого созыва». Ранним утром 6 января 1918 г., за несколько минут до прерывания работы Конституанты, начальником охраны Таврического дворца матросом Железняковым были приняты первые положения «Проекта основного закона о земле», внесенного фракцией эсеров. Он в целом повторял основные положения декрета о земле, принятого II Всероссийским съездом Советов («право частной собственности на землю в пределах Российской республики отныне и навсегда отменяется», распоряжение землей переходит к органам местного самоуправления и центральных органов республики, частные права на землю, недра, леса и воды осуществлялись «только в порядке пользования», а отчуждение «в народное достояние» земель, лесов и недр должно было проходить «без выкупа»). Было решено начать переговоры о мире и «созвать международную социалистическую конференцию в целях достижения всеобщего демократического мира» (сепаратные мирные переговоры исключались). Наконец, были предрешены и формы политического правления и государственного устройства: «Государство Российское провозглашается Российской демократической федеративной Республикой, объединяющей в неразрывном союзе народы и области в установленных федеральной Конституцией пределах, суверенные» (35).

В политическом курсе российского Белого движения эти решения практически не озвучивались. Решение аграрного вопроса происходило в других положениях и правовых нормах. Тем более не могло получить поддержки безоговорочное утверждение федеративной и республиканской форм правления. Совершенно очевидно, что несогласие с этими решениями (помимо неприятия условий выборов и насильственного разгона) стало одной из основных причин того, что политики и военные в Белом движении отказывались признать и восстановить полномочия российской Конституанты «первого созыва».

* * *

1. Вестник Временного правительства, 3 сентября 1917 г.

2. Речь. Петроград, № 208, 5 сентября 1917 г.; Нольде Б. Э. В. Д. Набоков в 1917 г. // Архив русской революции. Т. VII. Берлин, 1922, с. 8; Набоков В.Д. Указ, соч., с. 124; Пуришкевич В. М. Республика или монархия. Издание Главного Совета Всероссийской Народно-Государственной партии. Ростов-на-Дону, 1919, с. 15–16.

3. День. Петроград, № 153, 2 сентября 1917 г.

4. Ростовская Речь. Ростов-на-Дону, № 60, 5 марта 1917 г.

5. ГА РФ. Ф. 5881. Он. 1. Д. 541. Лл. 164–165.

6. Съезды и конференции конституционно-демократической партии, т. 3, кн. 1, 1915–1917 гг. М., 2000, с. 369–370, 382.

7. Русские ведомости. Петроград, № 64, 21 марта 1917 г.

8. Юренев 77.77. Временное правительство в августе 1917 г. // Последние новости, Париж, № 1211, 3 апреля 1924 г.

9. ГА РФ. Ф. 5881. Он. 2. Д. 175. Л. 4.

10. Скобцов Д.Е. Три года революции и гражданской войны на Кубани. Париж, б. г., кн. 1, с. 53–54.

11. Пуришкевич В. М. Республика или монархия. Издание Главного Совета Всероссийской Народно-Государственной партии. Ростов-на-Дону, 1919, с. 14, 15.

12. Савич Н.В. Воспоминания. СПб., 1993, с. 224–225.

13. Там же, с. 228–231.

14. Вестник Временного правительства. Петроград, № 42 (88), 28 апреля (11 мая) 1917 г., № 43 (89), 29 апреля (12 мая) 1917 г.; ГА РФ. Ф. 5881. Он. 1. Д. 541. Лл. 198–199.

15. Государственное Совещание. М., 1930, с. 104–107; Мысли современников революции // Белый архив, т. 2–3. Париж, 1928, с. 249.

16. Новое время. Петроград, 3 октября 1917 г.

17. В. А. Маклаков – Б. А. Бахметеву, 16 сентября 1927 г. // Совершенно лично и доверительно, т. 3, с. 347.

18. Учредительное Собрание. Россия. 1918. М., 1991, с. 30–31.

19. Ерошкин Н.П. История государственных учреждений дореволюционной России. М., 1968, с. 331.

20. Речь. Петроград, 22 сентября 1917 г.

21. Милюков П.Н. История второй русской революции, т. 1, вып. 3. София, 1923, с. 52; День. Петроград, № 152, 1 сентября 1917 г.; 20 сентября 1917 г.

22. Милюков П.Н. Указ, соч., с. 55; День. Петроград, № 168, 20 сентября 1917 г.; № 169, 21 сентября 1917 г.; Дело народа. Петроград, № 161, 22 сентября 1917 г.; № 163, 24 сентября 1917 г.

23. День. Петроград, № 174, 27 сентября 1917 г.; Речь. Петроград, 26 сентября 1917 г.

24. Речь. Петроград, 23 сентября 1917 г.; 26 сентября 1917 г.; 28 сентября 1917 г.; 4 октября 1917 г.; Вестник Временного правительства. Петроград, 3 октября 1917 г.

25. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 541. Л. 210; День. Петроград, № 179, 3 октября 1917 г.; Речь. Петроград, 7 октября 1917 г.; 8 октября 1917 г.; Биржевые ведомости. Петроград, № 201, 29 сентября 1917 г.; Гессен И. В. В двух веках. Берлин, 1937, с. 201; Набоков В.Д. Указ, соч., с. 142–143.

26. Росс Н. Г. Ударные части в русской армии (весна и лето 1917 г.) // Грани, № 146, 1987, с. 213–215; Алексеева-Борель В.М. Дневники, записи, письма генерала Алексеева и воспоминания об отце // Грани, № 125, 1982, с. 171–173.

27. Алексеева-Борель В. М. Указ, соч., с. 174; Манакин В. Ударные батальоны 1917 года (наброски и воспоминания) // Донская волна, № 20, 28 октября 1919 г., с. 12–13.

28. День. Петроград, № 153, 2 сентября 1917 г.; Дело народа. Петроград, № 177, 11 октября 1917 г.

29. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 449. Лл. 1–3; Кавтарадзе А. Г. Военные специалисты на службе республики Советов. 1917–1920 гг. М., 1988, с. 32.

30. Врангель П.Н. Записки, ч. 1. // В кн.: Белое дело. Летопись белой борьбы, т. V. Берлин, 1926, с. 33–34, 48.

31. Голеевский М. Материалы по истории гвардейской пехоты и артиллерии в гражданскую войну. Ловеч, 1922, с. 9—10; Лукин А. «ОН – РВ – ОК» (тайные морские организации) // Последние новости, № 5813, 22 февраля 1937 г.

32. Деникин А. И. Очерки Русской Смуты, т. 2, с. 14, ч. 1, с. 199.

33. Головин Н.Н. Указ, соч., ч. 1, кн. 2, с. 135–136.

34. Государственное Совещание. Указ, соч., с. 75, 164; Речь. Петроград, 24 сентября 1917 г.; День. Петроград, 3 октября 1917 г.; Дело народа. Петроград, № 173, 6 октября 1917 г.; Набоков В.Д. Указ, соч., с. 115–116; 143; Малиновский И. Три генерала на Московском Государственном Совещании //Донская волна, № 12, 26 августа 1918 г., с. 5–7; Новосильцев. За кулисами Государственного Совещания // Донская волна, № 13, 2 сентября 1918 г., с. 4.

35. Учредительное Собрание. Россия. 1918. М., 1991, с. 158–160.

Глава 4

Возникновение первых «центров сопротивления» советской власти накануне и после октября 1917 г.

После «низложения» Временного правительства и провозглашения на II Всероссийском съезде Советов новой (советской) формы правления 25–26 октября 1917 г. вопрос о власти ставился уже по-иному. С начала ноября 1917 г. участники зарождающегося Белого движения были вынуждены перейти к новым способам действий. Продолжался, прежде всего, поиск легальных методов борьбы с «большевиками-узурпаторами». Здесь использовались сохранившиеся структуры легальной власти, в частности Ставка Главковерха и Правительствующий Сенат. В начале ноября о необходимости дать правовую оценку действиям большевиков заявил товарищ министра юстиции Демьянов. С точки зрения правовой интерпретации принципиальных оценок со стороны Сената не последовало. Уголовный департамент, например, был против вынесения каких-либо оценок новой власти. Однако на состоявшихся совещаниях департаментов Правительствующего Сената от 6 и 23 ноября 1917 г., созванных по инициативе первоприсутствующего 1-го департамента П.Б. Врасского (он же председательствовал во время заседания Сената 5 марта 1917 г., утверждавшего акты Николая II и Михаила Александровича Романова), а также сенаторов 1-го департамента С. М. Зарудного, Н. С. Таганцева и обер-прокурора 1-го департамента М. П. Старицкого, Петроградский военно-революционный комитет и Совет народных комиссаров были квалифицированы как «самочинные организации, возникновение и способы действий которых заслуживают сурового осуждения». Общее собрание Сената, проведенное под председательством старейшего сенатора, первоприсутствующего 2-го департамента В. И. Тимофеевского, единогласно утвердило: «Преступные действия лиц, именующих себя народными комиссарами, свидетельствуют, что они не останавливаются перед применением насилия над учреждениями и лицами, стоящими на страже русской государственности…» «Не признавая законной силы за распоряжениями какой бы то ни было самочинной организации», Сенат готовился «неуклонно исполнять, впредь до Учредительного Собрания и образования власти в стране, возложенные законные обязанности, доколе к тому представляется какая-либо возможность, о чем дать знать всем подчиненным местам и лицам указами». Аналогичные призывы-требования выдвигались сенаторами по отношению ко всем органам судебной вертикали снизу доверху. И хотя, по воспоминаниям профессора М.П. Чубинского, «наборщики сенатской типографии отказались набирать» определение Сената, в его «летописях вписаны: открытое признание большевистской власти узурпаторской и преступной и призывы к неподчинению этой власти и исполнению своего служебного долга каждым, доколе это исполнение окажется возможным» (1).

Аппарат Ставки Верховного Главнокомандующего вполне мог стать центром средоточия антибольшевистских частей – прежде всего т. н. «национальных» (Польского корпуса полковника И.Р. Довбр-Мусницкого, Чехословацкого корпуса), ударных подразделений Западного и Юго-Западного фронтов под командованием подполковника В. К. Манакина, собранных в Могилеве в начале ноября, и целого ряда отдельных воинских подразделений, разбросанных по линии фронта и в ближайшем тылу (1-я и 3-я Финляндские стрелковые дивизии, отдельные казачьи части и др.).

Формально генерал Духонин не намеревался «заниматься политикой», однако положение, сложившееся в стране после 25 октября, так или иначе обязывало «участвовать» в политике. Ставку (как и Москву) намеревались сделать в качестве новой столицы, где под защитой «верных правительству войск» можно было бы составить новое правительство (в случае необходимости перевести Ставку в Киев). По воспоминаниям комиссара Ставки В. Б. Станкевича, «большие прения вызывал вопрос о попытке образовать в Ставке правительство. Большинство общеармейского комитета, ряд членов делегации и я настаивали на принятии такого решения, так как оно создало бы действительный центр борьбы за власть. Об этой идее говорилось не только абстрактно, но назывались конкретные имена. Комитет единодушно настаивал на кандидатуре Чернова в качестве главы Правительства». По свидетельствам полковника Манакина, «в Ставке, ко времени моего приезда, был еще генерал Врангель… он к этому времени… с благословения Дитерихса, Вырубова (помощника начальника штаба по гражданской части. – В.Ц.) и Духонина, работал над проектом организации Русской Народной армии, во главе которой должен был стать Вырубов и которую предполагалось создать из ударных частей». Параллельно с этой армией, состоявшей из «сознательных защитников», предполагалось создать подразделения в тылу (по аналогии с ополченскими дружинами и «волонтерами тыла»), которые могли отправляться на фронт лишь в случае необходимости. Показательно, что все эти проекты исходили из необходимости сохранения «воинских комитетов», содействие которых признавалось важным для «правильного проведения в массу сознательного понятия о гражданской свободе» и вообще для «мероприятий, направленных к поднятию боеспособности армии».

Действия против «мятежных» большевиков должны были координироваться в четырехугольнике Могилев (Ставка), Псков (штаб Северного фронта), Луга, Гатчина (дислокация 3-го конного корпуса генерал-майора П.Н. Краснова, местропребывание Главковерха Керенского) и Петроград (Комитет спасения Родины и революции). 27 октября за подписью генерала Духонина была разослана телеграмма, требовавшая «немедленного прекращения насильственных большевистских действий, отказа от вооруженного захвата власти, безусловного подчинения действующему в полном согласии с полномочными органами демократии Временному правительству, единственно могущему довести страну до Учредительного Собрания – Хозяина Земли Русской». Фраза «действующая армия силой поддержит это требование» означала фактически санкцию на начало вооруженного сопротивления. Примечательно, что Ставка действовала в полном контакте с представителями большинства фронтовых и армейских исполнительных комитетов, также заявивших о непризнании «захвата власти большевиками».

С 28 октября непосредственное руководство отправкой войск осуществлял генерал-квартирмейстер Ставки генерал-лейтенант М. К. Дитерихс. В телеграфном распоряжении № 7975 командирам корпусов Северного и Западного фронтов он предписывал, в частности, «командировать в Царское Село и Витебск исключительно лишь вполне надежные части с представителями полковых, дивизионных и корпусных комитетов», «установить связь с местом нахождения Главковерха и доложить ему об отданных распоряжениях». Все телеграфные сообщения проходили под его непосредственным контролем. Основные трудности возникли тогда, когда по пути следования эшелонов с верными Временному правительству войсками начинались выступления местных гарнизонов и отрядов красной гвардии (Орша, Витебск, Смоленск, Вязьма, Киев, Минск), вследствие чего «военная помощь» не смогла дойти своевременно до Москвы и Петрограда. Правительственные войска волей-неволей втягивались в локальные «военные действия», и общий план Ставки по блокированию большевистских центров оказался сорванным. Координацией отправки войск занимался также его родственник генерал-майор В. Л. Барановский (генерал-квартирмейстер штаба Северного фронта). Его телеграммы и распоряжения были достаточно самоуверенны («большевизм распадается, изолирован, и как организованной силы его нет уже и в Петрограде», «меня не покидает уверенность, что вся большевистская затея рухнет в ближайшее время, и я лишь скорблю о том, что А.Ф. (Керенский. – В.Ц.) слишком добр и не сумеет надлежаще расправиться с этой преступной бандой шпионов и предателей»). Но в конечном итоге и шурин Керенского был вынужден признать невозможность отправки значительных военных подкреплений к Гатчине и Царскому Селу, на поддержку корпуса генерала Краснова.

Необходимость сохранения Ставки как легального аппарата для организации антибольшевистского сопротивления отмечали и участники открывшегося в Могилеве 26 октября т. н. Чрезвычайного Совещания общественных и политических организаций, созванного под председательством и. д. губернского комиссара Временного правительства эсера Г. И. Певзнера. Его состав отражал специфику социального, профессионального, национального состава Могилева и губернии. В состав Совещания и созданного на нем Комитета общественной безопасности (во главе с Певзнером) вошли представители городского самоуправления и губернского земства, кооперативных объединений Могилева и губернии, губернской продуправы, Союза почтово-телеграфных служащих, кадетов, эсеров, энесов, Бунда, еврейских народной и рабочей-социалистической партий, польского Сейма и Белорусского комитета, а также от губернского Совета крестьянских депутатов. Несмотря на намерения создать Комитет на «паритетных началах» из цензовых и из социалистических элементов.

После того как Керенский не смог выполнять полномочия Главковерха (в условиях отказа казаков корпуса генерала Краснова продолжать движение на Петроград) и его бегства из Гатчины обязанности Верховного Главнокомандующего принял на себя генерал-лейтенант Н. Н. Духонин. Об этом им было официально объявлено в приказе от 1 ноября 1917 г. Отмечая, что между войсками генерала Краснова и петроградским гарнизоном заключено перемирие, «дабы остановить кровопролитие гражданской войны», Духонин вместе с тем констатировал, что Керенский как Главковерх «оставил отряд, и место его пребывания в настоящее время не установлено». Закономерно опираясь на статьи Положения о полевом управлении войск, Духонин заявлял о своем вступлении в должность. Начальником штаба Духонина стал Дитерихс. В приказе отмечалось, что Ставка становится, по существу, структурой «оперативно-технической», а не политической и переводит свою работу в сугубо фронтовую сферу, так как «в настоящее время между различными партиями происходят переговоры для сформирования Временного правительства».

Отказавшись вести переговоры о сепаратном мире по требованию Совнаркома, Духонин не исключал возможности оказания вооруженного сопротивления отправленным из Петрограда воинским эшелонам под командованием прапорщика Крыленко. 12 ноября начальнику 1-й Финляндской стрелковой дивизии предписывалось «вооруженной силой воспрепятствовать вооруженному конвою прапорщика Крыленко». Дивизия объявила о своем «нейтралитете», но комитет ее ударного батальона принял самостоятельное постановление. Комитет заявил Штабу Главковерха о «предложении всех сил на борьбу с анархией и захватом власти большевиками» (см. приложение № 4). Ударники, совместно с ЦИК революционных батальонов во главе с матросом С. Рыбасом, заявили о готовности оказать вооруженное сопротивление отрядам Крыленко даже в том случае, если никто их не поддержит. Однако генерал Духонин запретил ударным батальонам начинать «братоубийство», предписав им покинуть Могилев и походным порядком отправиться на Дон. Манакин считал виновным в данном решении не столько самого генерала Духонина, сколько Дитерихса, который «вместо того, чтобы поддержать Духонина морально и заставить его решиться на какой-нибудь твердый поступок, стоял рядом с ним… гипнотизируя Духонина, что выхода нет».

В принципе, Ставку готов был поддержать даже Могилевский Исполком Совета рабочих и солдатских депутатов, а также Губернский Исполком Совета крестьянских депутатов, заявившие о признании «безусловно ничтожным» приказа прапорщика Крыленко о роспуске Общеармейского комитета «как противоречащего основным принципам демократии».

Но не только с Советами и различными общественными организациями поддерживал контакты Духонин. Как известно, именно благодаря его распоряжению все «Быховские узники», во главе с генералом Корниловым, были освобождены из-под ареста и отправились на Дон. 8 ноября в письме начальнику штаба Ставки генералу Дитерихсу генерал Алексеев, находившийся в это время в Новочеркасске, писал о тех перспективах, которые имело бы Белое движение при опоре на помощь сохранявшейся еще системы управления войсками. Необходимо было перевести на Дон и Кубань «надежные части» и боеприпасы, а также широко оповестить союзные державы об отношении к совершившемуся перевороту. В частности, Алексеев обращал внимание на возможность использования чехословацких воинских частей как основы антибольшевистского сопротивления: «Все чешско-словацкие полки… охотно свяжут свою судьбу с деятелями спасения России. Некоторые связи установлены; в скором времени они получат дальнейшее развитие. Если Вы можете оказать содействие к переводу под тем или другим предлогом, то положите прочное начало к созданию здесь реальной силы… Если бы можно было рассчитывать на перемещение чехословаков, то командирование от них офицеров было бы полезно для изучения условий расположения». Алексеев особенно подчеркивал необходимость сделать Ставку последним оплотом «легальной власти», считал важным использовать аппарат Ставки для формирования добровольческих частей (под видом отделений офицерских союзов, увечных воинов и т. и.). Создавая в это время структуры будущей Добровольческой армии, генерал Алексеев подчеркивал, что «в вопросах организационных нужно соглашение» со Ставкой, «совместная разработка планов» (2).

Однако ни Правительствующий Сенат, распущенный декретом Совнаркома, ни ликвидированная после убийства генерала Духонина Ставка не смогли стать «легальными» антибольшевистскими центрами общероссийского значения. Последними официальными инстанциями в системе управления, действовавшими после октября 1917 г. и «пережившими» годы гражданской войны, оказались российские посольства в иностранных государствах. Именно они пользовались фактическим признанием правительств иностранных государств, вплоть до формального признания последними советской власти в 1920-е гг. Дипломатический корпус не подвергался существенным изменениям после февраля 1917 г., сохраняя консервативные настроения (особенно посольство в Риме). Послом в Париже до сентября 1917 г. оставался А. П. Извольский. Родной брат В.Д. Набокова, К.Д. Набоков, оставался поверенным в делах в Лондоне. Посол в Вашингтоне Ю.А. Бахметев добровольно ушел в отставку, отказавшись признать Временное правительство, в апреле 1917 г. и был заменен своим однофамильцем Б. А. Бахметевым. Не менялся и состав консулов. Показательно, что бывший министр иностранных дел России С. Д. Сазонов занимал позднее аналогичную должность в составе Российского правительства Колчака, бывший товарищ министра иностранных дел А. А. Нератов занял должность управляющего ведомством иностранных дел в Особом Совещании на белом Юге, а министр иностранных дел врангелевского Правительства Юга России П. Б. Струве в 1917 г. возглавлял экономический департамент МИДа. Общее для политической жизни России 1917 года стремление к взаимодействию с общественными организациями отразилось в секретной телеграмме главы МИДа М. И. Терещенко, призывавшей дипломатов к сотрудничеству с различными общественными комитетами русских эмигрантов (в годы гражданской войны эта работа станет одной из основных в деятельности российских посольств и консульств).

Сменив Извольского на посту посла во Франции, В. А. Маклаков уже 27 октября телеграфировал своим коллегам в Лондон, Рим и Вашингтон: «Насильственное свержение Временного правительства, нарушив законную преемственность власти в России, поскольку такая преемственность может существовать в революционное время, выдвинуло вопрос о том, может ли правительство, которое будет создано этим новым переворотом, считаться всенародным, общепризнанным правительством России, подобно правительству, образовавшемуся после отречения Николая II. Я считаю, что таковым никоим образом не могло бы считаться правительство, составленное из большевиков». Тем самым и в позиции дипломатов фактор преемственности имел определяющее значение (хотя позднее Маклаков в переписке с Бахметевым эту правопреемственность оспаривал). Правительство, «вышедшее из бунта», никогда бы не могло, по мнению Маклакова, считаться законным. И хотя 17 ноября большевистским наркоминдел Л.Д. Троцким было подписано распоряжение, лишавшее российских дипломатов соответствующих полномочий, посольский корпус оставался неизменным на протяжении почти всей гражданской войны, не признавая каких-либо актов советской власти как «власти узурпаторов».

В то же время нельзя не отметить, что ведущим был все-таки не столько фактор «узурпации власти», сколько последовавшие за ним отказы от союзнических обязательств перед Антантой и подготовка к сепаратному миру с Германией. По оценке юрисконсульта МИДа Г. Н. Михайловского (будущего сотрудника управления иностранных дел Особого Совещания на белом Юге России), «чиновники дипломатического ведомства выступали против большевиков не потому, что они узурпировали власть (Февральская революция тоже была узурпацией, фактически всеми признанной), а потому, что политика сепаратного мира с Германией нами трактовалась как измена интересам России». Этот же фактор «измены» подчеркивался и в телеграмме Набокова Маклакову 6 ноября, считавшего, что власть большевиков способна лишь ускорить момент, когда «наши союзницы – великие державы Европы и Америки станут смотреть на нас и обращаться с нами, как некогда мы обращались с Персией или Кореей».

Посол в Дании, барон М. фон Мейендорф, телеграммой от 6 ноября предлагал «ввиду анархии в Петрограде и временного отсутствия объединяющего центра для русского представительства… возбудить вопрос о возложении на одного из начальников посольств общего руководства всеми русскими посольствами и миссиями за границей». Позиции Маклакова и Мейендорфа стали основополагающими для определения статуса российских диппредставительств. Было решено продолжать работу «без всяких контактов с Петроградом» в ожидании формирования законного всероссийского правительства. На протяжении всей гражданской войны российские посольства (особенно во Франции, Великобритании и США) пытались выполнять функции центров, координирующих отношения белых правительств с союзниками.

Фактическое создание координирующего центра в Зарубежье было связано с образованием Совещания послов в составе дуайена (старейшины) российского дипкорпуса, посла в Италии М.Н. Гирса, Набокова, посланника в Испании М. А. Стаховича и посланника в Швейцарии И.Н. Ефремова. Совещание не носило формального характера и с 1918 г. фактически вошло в состав Русского Политического Совещания в Париже. Позднее, в 1921 г., подобный орган, претендовавший на статус выразителя правопреемства, был создан в виде Совета послов под руководством Гирса (3).

Говоря о формировании антибольшевистских «центров сопротивления», безусловно, нельзя забывать о структурах местного самоуправления, земствах и городских управах, а также создаваемых при их непосредственном участии коалиционных общественных структурах. Реформа местного самоуправления являлась одним из основных направлений во внутриполитическом курсе Временного правительства еще до созыва Учредительного Собрания: уже в первой же правительственной декларации (3 марта 1917 г.) говорилось о «выборах в органы местного самоуправления на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования». Местному самоуправлению передавались также полномочия по охране правопорядка: «замена полиции народной милицией с выборным начальством, подчиненным органам местного самоуправления».

Вся губернская и уездная вертикаль власти передавалась местному самоуправлению. Телеграфным распоряжением премьера князя Львова от 5 марта губернаторы и вице-губернаторы временно отстранялись от исполнения своих обязанностей, и их полномочия переходили к председателям уездных и губернских земских управ, получавших наименования правительственных (губернских и уездных соответственно) комиссаров. Именно «земские деятели» считались «единственными представителями организованной общественности», на которых могло опереться правительство. Вскоре после этого МВД санкционировало создание при земских управах т. н. Общественных Исполнительных комитетов на губернском, уездном и волостном уровнях. Данные структуры строились на основе представительства самых разнообразных общественных организаций, состояли из «новых лиц, пользующихся доверием местного населения», и выполняли «роль общественно организующих местных центров, с которыми согласуют свою деятельность местные комиссары Временного правительства». В них входили также представители военных структур (начальники гарнизонов, представители окружных штабов), кооперации, продовольственных комитетов, технических, благотворительных, научных обществ и союзов. Именно эти комитеты стали после прихода к власти большевиков основными центрами, объединявшими и координировавшими усилия по организации «сопротивления перевороту» со стороны «общественности» (4).

21 мая и 9 июня Временное правительство утвердило законодательные акты, составившие основу земской реформы: «О производстве выборов уездных и губернских земских гласных» и «О волостном земском управлении». 17 июня был принят закон о введении земских учреждений в Архангельской губернии, Сибири и Степном крае (5). В этих регионах «молодое земство» активно включилось в политическую жизнь в годы гражданской войны. 26 июля было принято постановление «О порядке выборов волостных гласных на основе пропорциональной системы». При этом уездная земская управа могла сама выбрать пропорциональную или мажоритарную систему голосования. Пропорциональная система, предполагавшая голосование за «списки кандидатов», основывалась на представительстве политических партий или общественных объединений. Именно эта система стала основой избирательной кампании в Учредительное Собрание, она признавалась достаточно демократичной, позволявшей строить земское самоуправление на основе прежде всего всесословного, но в то же время партийного представительства. Что же касается мажоритарной системы (мало изменившейся за годы гражданской войны в различных антибольшевистских регионах), то она во многом напоминала «многоименную систему выборов», принятую, например, в муниципалитетах Великобритании. Избиратели сами вписывали в бюллетени фамилии тех, кого они желали избрать, а избранными считались те, кто получал более половины голосов. Считалось, что мажоритарная система более всего соответствовала интересам сословных групп, в частности крестьянства, поддерживавшего только «знакомых» для него кандидатов.

Принципиально важным в новой земской системе было создание волостного «уровня» самоуправления. Система голосования основывалась на принципах общепризнанной «четыреххвостки». Активное и пассивное избирательное право уравнивалось в том отношении, что избирать и быть избранными могли все проживавшие или работавшие в волости на данный момент, все цензы, за исключением возрастного, упразднялись. Избираемые таким образом земства становились образцом, первым опытом широкой представительной демократии, способствовавшей, по признанию сторонников земской реформы, дальнейшему росту политического опыта местного населения, особенно накануне выборов в Учредительное Собрание. Еще в июне Временное правительство поручило составить списки избирателей, используя которые следовало провести выборы и органов местного самоуправления, и Учредительного Собрания. 24 августа было принято постановление о сохранении избирательных участков, созданных при выборах органов местного самоуправления, для использования их при проведении выборов Учредительного Собрания (6).

Выборы в земства проходили в августе – декабре, но наиболее активно – в октябре 1917 г. По окончании выборов предполагалось полностью заменить земствами советы рабочих и солдатских и советы крестьянских депутатов. Эти «самочинные организации» должны были «сдать дела» новообразованным земствам. Объективно условия сложились так, что структуры земско-городского самоуправления стали первыми центрами противодействия большевикам и левым эсерам, опиравшимся на советские структуры. Петроградская городская дума выступила 24 октября против действий Петроградского военно-революционного комитета с призывом «объединиться вокруг думы как полномочного представительного органа, избранного на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования». В ночь с 25 на 26 октября в здании городской думы был создан «Всероссийский Комитет спасения родины и революции» в составе: по три представителя от городской думы, ВЦИКа советов рабочих и солдатских депутатов первого состава (избранных на I съезде Советов), ВЦИКа советов крестьянских депутатов, фронтовой группы съезда советов, фракций эсеров и меньшевиков съезда Советов, Центральных Комитетов партий меньшевиков, бунда, эсеров, «Единства», трудовой народно-социалистической партии, военного Совета при военном министерстве, Центрофлота и Временного Совета Российской Республики. 26 октября из состава общественных организаций Комитет поддержали Всероссийский Союз учителей, Союз увечных воинов, Союз георгиевских кавалеров, союзы банковских служащих и служащих Министерства финансов, ЦК старост служащих фабрик и заводов, союз железнодорожников, Союз почтово-телеграфных служащих. В его состав вошли также гласные районных дум Петрограда, земских собраний Петроградской губернии. Кадетская партия была представлена В.Д. Набоковым, графиней С. В. Паниной и князем

B. А. Оболенским. Возглавил Комитет бывший председатель Совета Республики Авксентьев (7). Через представителей Бюро Комитета было установлено взаимодействие с военными структурами: штабом Петроградского военного округа во главе с полковником Г. П. Полковниковым, назначенным на должность Командующего армией Спасения Родины и революции, с военными училищами и школами прапорщиков. В обращении Исполкома Всероссийского съезда военных училищ и школ прапорщиков говорилось: «в течение семи месяцев… вы с честью и великим мужеством и самоотвержением повсюду несли на своих плечах тяжелое бремя борьбы с анархией и охраны истинной свободы и великих завоеваний революции». Заканчивалась резолюция характерным призывом: «сплотитесь все вокруг Петроградской Городской Думы и Всероссийского Комитета Спасения Родины и революции. Боритесь с захватчиками, противостойте им со всем мужеством разлагающему влиянию безвластия». Координатором конспиративной работы Комитета стал член кадетской партии, офицер Сумского гусарского полка А. А. Виленкин (в будущем – активный член «Союза защиты Родины и свободы»). Это позволило подготовить 27–28 октября 1917 г. выступление юнкеров Владимирского и Николаевского инженерного училищ совместно с частями 3-го конного корпуса, наступавшими от Гатчины, с целью ликвидировать «большевистский переворот». В Бюллетене № 1 Петроградского Комитета Спасения предписывалось «оказывать всемерную поддержку комиссарам и офицерам, исполняющим боевые приказы командующего армией Спасения Родины и Революции полковника Полковникова и его помощника подполковника Краковецкого, арестовывая всех комиссаров так называемого военно-революционного комитета». Воинским частям Петроградского гарнизона предлагалось незамедлительно отправиться в здание Николаевского инженерного училища, а «всякое промедление будет рассматриваться как измена революции и повлечет за собой принятие самых решительных мер (каких, правда, не уточнялось. – В.Ц.)». Показательно, что, несмотря на формально социалистический состав Комитета, выступление юнкеров поддержали члены монархических Общества русской географической карты В. М. Пуришкевича и ушедшего в подполье Союза воинского долга. В выступлении юнкеров участвовал герцог C. Лейхтенбергский (8).

Аналогичную позицию заняла Московская городская дума. По инициативе ее председателя, члена ЦК партии эсеров О. С. Минора, 25 октября дума призвала «все московское население» объединиться «для защиты Временного правительства». Городской управе поручалось образовать Комитет общественной безопасности (первоначальное наименование – Комитет спасения Родины и революции), в который вошли гласные думы, губернского земского собрания, представители Викжеля (Всероссийского Исполнительного комитета железнодорожников),

Московского военного округа и Союза почтово-телеграфных служащих. Комитет общественной безопасности, возглавляемый городским головой эсером В. В. Рудневым и командующим Московским военным округом полковником К. И. Рябцевым, формально руководил боевыми действиями во время городских боев 26 октября – 3 ноября. Решительность московских настроений (в отличие от Петрограда) демонстрировал приказ Рябцева по округу № 1482 от 24 октября, гласивший, что «никакие погромы, никакая анархия не будут допущены… в Москве они будут раздавлены верными революции и народу войсками беспощадно. Сил на это достаточно». В телеграмме в Ставку Главковерха Руднев подчеркивал, что «попытки предотвратить гражданскую войну привели только к усилению позиции большевиков», поэтому «Комитет принял решение: опираясь на вооруженную силу, попытаться сломить большевиков».

Общественная поддержка антибольшевистских сил в Москве была достаточно ощутимой. Существенную помощь Комитету оказал Совет объединенных домовых комитетов, создававший вооруженную домовую охрану, входившую в состав добровольческих антибольшевистских отрядов. Поддержку Комитету общественной безопасности пытались оказать также члены Совета общественных деятелей, находившиеся в здании Александровского военного училища (Н. Н. Щепкин, С. А. Котляревский, П.Н. Новгородцев, секретарь Совета И.Н. Сахаров). Члены Совета составили делегацию к генералу Брусилову, призывая его встать во главе военных и гражданских властей (генерал, прямо не отказываясь «принять командование», сослался на то, что он может сделать это только по приказу Временного правительства). Подразделения революционных батальонов волонтеров тыла пытались сосредоточить в Москве представители Центрального Исполнительного Комитета революционных батальонов (Аристов и Люби). После окончания вооруженного сопротивления Ценикревбат и работавший совместно с ним Областной Московский комитет по формированию Добровольческой армии еще публиковали объявления в газете «Утро России» о записи добровольцев-волонтеров в своем здании на Тверской улице (дом № 34). Неофициально предполагалась их последующая отправка в распоряжение формировавшихся антибольшевистских центров на Юге России.

Активность общественных организаций и городского самоуправления отличалась от позиции официальных структур. Подразделения московской городской милиции, несмотря на распоряжения помощника городского головы П. Филатьева, объявили нейтралитет. Оказалось, что представители Временного правительства (комиссар московской милиции А. Н. Вознесенский, губернский комиссар А. А. Эйлер) имели гораздо меньший авторитет, чем Комитет. Посредничества правительственных комиссаров оказалось достаточно лишь для связи со Ставкой, которую они извещали об отсутствии «руководства» воинскими частями, верными Временному правительству. Московский Комитет использовал прямую телеграфную связь со Ставкой и требовал оперативной отправки войск с фронта. По приказу генерала Духонина в Москву были отправлены части 3-й гвардейской кавалерийской дивизии и батальон ударников из Брянска. Духонин и Дитерихс предполагали также обеспечить продвижение к Москве эскадронов 17-го драгунского Нижегородского полка и еще нескольких ударных батальонов с Западного фронта, однако данные подразделения оказались задержаны в Орше и Калуге, где их использовали местные Комитеты для противодействия советской власти.

Одновременно с этим по центральным и южным городам России рассылались телеграммы, извещавшие о необходимости признания властных полномочий Комитета общественной безопасности. Эту работу вело специально созданное Информбюро Комитета в составе Руднева, товарища военного министра поручика В. В. Шера и члена городской управы инженера Л. К. Рамзина (9). Сравнительно широкая система демократического представительства, повсеместная готовность к поддержке Временного правительства сделали земско-городское самоуправление фактически единственным носителем «законной власти».

Именно петроградское городское самоуправление впервые в истории российской гражданской войны выступило с идеей созыва Земского Собора. Всероссийский Земский Собор был созван по инициативе петроградского городского головы Г. И. Шрейдера из представителей земских и городских самоуправлений. Но к 9 ноября (дате открытия Собора) в столицу прибыло лишь 80 депутатов из Петроградской, Новгородской, Тверской, Московской (в частности, Руднев и Минор), Владимирской и Нижегородской губерний. После этого Шрейдер решил именовать Собор «Совещанием представителей местного самоуправления». Главной идеей Земского Собора стала попытка организации власти на основе выборных всеобщим, равным и тайным голосованием земских и городских структур. Подобная структура должна была осуществить тесный контакт власти и общества, по сути своей противостоящий советской системе представительной демократии. В своих выступлениях 9 и 10 ноября Шрейдер подчеркивал: «Когда отсутствует центральная власть, местные самоуправления, избранные на основе всеобщего голосования, являются единственными законными органами, которые полномочны при решении вопроса о власти… единственной законной властью до Учредительного Собрания». Он убеждал депутатов Собора в «необходимости объединиться, выявить свою волю и бросить в страну лозунги, которые могли бы вывести Россию из того ужасного положения, в котором она очутилась благодаря насилию большевиков». Минор и Руднев повторяли тезисы Шрейдера, добавляя, что в Москве ради защиты суверенных прав Учредительного Собрания не остановились и перед военным сопротивлением большевикам. Полномочия местного самоуправления подтверждали также оставшиеся на свободе представители Временного правительства. Избежавший ареста товарищ министра внутренних дел А. Богуцкий в телеграмме губернским комиссарам заявлял: «Все городские и земские самоуправления, являющиеся ныне единственными органами государственной власти, должны противопоставить самое энергичное сопротивление». Итогом работы Земского Собора стало принятие нескольких постановлений и обращений к «гражданам России» с призывом игнорировать распоряжения Совета народных комиссаров. Утверждение постановлений о незаконности Совнаркома стало формальной причиной для распоряжения Петроградского военно-революционного комитета о закрытии «Комитета спасения» и городской думы (10).

Всероссийский Комитет спасения Родины и революции стремился к максимально возможной пропаганде сопротивления большевикам – захватчикам власти. В первом номере бюллетеня были опубликованы воззвания «К солдатам», «К рабочим Петрограда», «Балтийскому флоту». Основное содержание этих обращений сводилось к призывам не подчиняться распоряжениям Петроградского Совета и военно-революционного комитета. При том, что выступление большевиков оценивалось как «авантюрное», «преступное», «насильственное», призывы о безусловном «подчинении Временному правительству и товарищу Керенскому» были лишь со стороны военных организаций, Ставки Главковерха и РСДРП меньшевиков-оборонцев. РСДРП объединенцев выдвигала тезис о необходимости «реконструкции Временного правительства» на началах «образования однородного социалистического правительства». Тезисы об «организации однородного Правительства, состоящего из представителей всех социалистических партий революционной демократии», разделяли также Союз почтово-телеграфных служащих, Всероссийский учительский союз и, что особенно важно, Общеармейский Комитет при Ставке Главковерха (11).

И в Москве, после окончания «кровавой недели», продолжались заседания городской думы. Стремление к созданию единого координирующего центра выразилось в создании здесь Всероссийского Земско-Городского Объединения. Его учредителями выступали А. И. Астров и Н. В. Макеев. Основной его задачей провозглашалась «борьба с большевиками и воссоздание демократических земств и городских управлений, образованных по закону Временного правительства». Позднее структуры объединения возобновили свою работу на белом Юге (12).

Комитеты, аналогичные петроградскому и московскому, создавались в Пскове (Комитет спасения революции), Пензе (Совет спасения революции), Харькове (Комитет спасения революции), Оренбурге (Комитет спасения Родины и революции), Вятке (Верховный совет по управлению губернией), Калуге (Комитет спасения революции), Иркутске (Комитет общественных организаций, Комитет защиты родины и революции) и многих других городах (13). В полном соответствии с предписаниями Богуцкого и по самостоятельной интерпретации своего статуса, эти комитеты объявляли себя «единственными полномочными органами власти, постановления которых обязательны для всех граждан». Следуя данной установке, земские и городские структуры объявляли «незаконными» распоряжения военнореволюционных комитетов и «большевизированных» советов. При своевременной и четкой координации действий комитетов их действительно возможно было противопоставить «захватчикам власти». Но на практике подобная «деятельность» земско-городского самоуправления прекращалась запретами со стороны местных большевистско-левоэсеровских военно-революционных комитетов, так как в их распоряжении имелась, как правило, реальная сила в виде отрядов красной гвардии, большевистски настроенных солдат местных гарнизонов.

Тем не менее деятельность многих «Комитетов спасения революции», «Комитетов общественной безопасности», ведущих преемственность от постфевральских Общественных Исполнительных комитетов, оказалась реальной попыткой стать, в условиях начинавшейся гражданской войны, своеобразными «центрами притяжения» для всех противников «большевистского переворота». Главное требование комитетов сводилось к «ликвидации большевистской авантюры», восстановлению полномочий Временного правительства, но, как правило, уже реорганизованного (в «новом составе»). Следует признать, что данные структуры могли объединить максимально возможное количество общественных элементов, настроенных против т. н. «контрреволюции слева», и создать действенную общественную поддержку исполнительной власти, восстановив «снизу» вертикаль управления, усеченную после ареста Временного правительства.

Нельзя не отметить, что в ряде случаев земско-городское самоуправление устанавливало коалиции с местными советами (как правило, там, где большевики не пользовались еще преобладанием), принимало на себя полномочия региональной законодательной и исполнительной власти. 20 ноября в Симферополе губернский съезд городского и земского самоуправления сформировал Совет народных представителей, в Благовещенске было созвано Амурское областное земское собрание, в Чите, вместе с представителями советов, начал работать Народный Совет, ставший высшей властью в Забайкалье (14).

Однако существенным изъяном в начавшемся «антибольшевистском сопротивлении» стало отсутствие сколько-нибудь прочных контактов земско-городского самоуправления, общественных союзов и объединений с военной средой и, соответственно, ее поддержки. У советов и военно-революционных комитетов такая «сила» была в виде многочисленных отрядов красной гвардии или «распропагандированных» запасных частей местных гарнизонов. Военные организации эсеровской партии были немногим сильнее аналогичных «военок» у большевиков. Подобная слабость контактов земско-городского самоуправления с антибольшевистскими военными структурами, военным подпольем была очевидным следствием «подавления корниловщины», во время которой «демократическая общественность» отказалась от поддержки «реакционных военных». Лишь там, где «комитеты» координировали свои действия с военными (Петроград, Москва, Оренбург, Иркутск, Калуга), был достигнут, хотя и временный, успех, и «триумфального шествия советской власти» не состоялось. Но развить этот первоначальный успех оказалось невозможно как по причине обоюдной отчужденности «военных» и «гражданских», так и по причине слабости военных организаций осенью 1917 г. Проблема нередко заключалась в том, что формально обладающие властью структуры военных округов не обладали фактической военной силой (части гарнизонов подчиняли себе военно-революционные комитеты), а имевшие влияние подпольные и полулегальные военные структуры, уцелевшие после «разгрома корниловщины», не торопились поддерживать Временное правительство.

Пример «кровавой недели» в Москве доказал, что в условиях, когда «Комитет» и штаб округа не смогли организовать оперативного, действенного сопротивления, фактическим боевым и политическим центром становилась не городская дума, а Александровское военное училище. В училище работала группа членов Совета общественных деятелей во главе со Щепкиным и Новгородцевым. Начальники подразделений юнкеров, а также офицеры-добровольцы, оказавшиеся в эти дни в Москве, действовали по собственной инициативе, нередко даже вопреки указаниям «комитета» и штаба округа (например, продолжали боевые действия во время т. н. «перемирия» 29 октября 1917 г.). Один из организаторов боевых отрядов т. н. «белой гвардии» (впервые в начинавшейся гражданской войне было использовано это название) полковник Л. Н. Трескин, не получая полномочий со стороны командующего Московским военным округом полковника Рябцева, называл себя «начальником гарнизона» г. Москвы. Начальник штаба Московского военного округа полковник К. К. Дорофеев (член Центрального правления Союза георгиевских кавалеров) взял на себя организацию добровольческих офицерско-юнкерских отрядов. Но и в Москве немало военных отказалось участвовать в боевых действиях (например, отклонивший предложения «возглавить сопротивление» генерал Брусилов). Но вот Совет офицерских депутатов, также располагавшийся в здании Александровского училища, придерживался тактики «прекращения кровопролития», чем вызывал большое недовольство со стороны «радикальных» военных. «Непротивление» Рябцева сыграло в его жизни роковую роль. Проживая в 1919 г. в Харькове, он был арестован после вступления туда Добровольческой армии и убит «при попытке к бегству».

В Калуге после ликвидации городского совета фактическая власть сосредоточилась не у городской думы, а у начальника гарнизона, которым объявил себя командир расположенного в городе Нижегородского драгунского полка полковник Брант (затем эту должность занимал его заместитель полковник Петин).

В Иркутске, после ареста красногвардейцами губернского комиссара И. А. Лаврова, «нейтралитета» окружного офицерства, вся «защита и охрана революционных завоеваний и гражданских свобод» оказалась под руководством военных (фактически возглавившего юнкеров Иркутского военного училища полковника Д. Г. Лисученко и атамана Иркутского казачества генерал-майора П. П. Оглоблина). Однако в результате ожесточенных боев 21–30 декабря действия антибольшевиков были сломлены, и военные структуры перешли на нелегальное положение (15).

Как уже отмечалось, немаловажной для формирования антибольшевистского движения в конце 1917 г. стала позиция различных общественных организаций, выражавшаяся в их участии в вышеназванных Комитетах и в самостоятельных заявлениях и действиях. Показательна в этом отношении позиция юридических союзов, однозначно выразивших свое отношение к происходящим событиям. Всероссийский Союз судей, зарегистрированный в Петрограде в начале октября 1917 г., включал в себя «по два представителя и по одному кандидату от каждой группы: сенаторов, членов Палаты, членов суда и судебных следователей». 12 ноября собрание Союза судей под председательством сенатора М.П. Чубинского, «выслушав информационные сообщения всех представленных групп судебных деятелей, а также делегатов от кандидатов на судебные должности и от канцелярских чиновников… единогласно вынесло резолюцию, предлагающую всем судебным деятелям держаться стойко и, исполняя свой долг, не подчиняться узурпаторам и насильникам и охранять, по мере сил, закон и правду».

На тех же позициях стояли зарегистрированный в Москве Всероссийский Союз юристов и Московское Юридическое общество. Формально Союз юристов включал в свой состав всех «юристов по образованию» и призван был «объединить адвокатуру, магистратуру, прокуратуру» (однако чины судебного ведомства, за исключением мировых судей, прокурорского надзора, в силу особой корпоративности, не принимали участие в работе Союза). На собрании в богословской аудитории Московского университета 25 ноября выступали будущие участники Белого движения юристы Н. И. Астров, В. Н. Челищев, Н. В. Тесленко. Они «всесторонне рассматривали происшедший переворот и квалифицировали его как акт преступного насилия, как тяжкое государственное преступление». «Соответствующая резолюция была принята собранием без единого возражения».

«Контрреволюционность» российских юристов очень хорошо отметил в своем секретном докладе член французской военной миссии полковник Пишон: «Юристы и бывшие судебные деятели в ноябре совершенно порвали с большевизмом, так как юридические принципы новой власти ни в какой мере не представлялись приемлемыми. Этих людей обрабатывать нам (союзникам. – В.Ц.) не придется: они сами, когда наступит время, к нам придут. Не следует забывать в этом отношении, что здесь, как и у нас (во Франции. – В.Ц.), значительное число адвокатов являются профессиональными политическими деятелями».

Позиции учащихся мужских и женских гимназий, прогимназий, реальных и коммерческих училищ должна была выражать созданная в марте 1917 г. Организация средних учебных заведений Петрограда (ОСУЗ), имевшая наибольшее влияние в гимназической среде. Члены ОСУЗ, учащиеся старших классов создали свои фракции в партиях кадетов и эсеров. В октябре 1917 г. они не только официально осудили «большевистский переворот», но и участвовали в выступлении юнкеров, а после его подавления поддерживали акции сторонников созыва Учредительного Собрания, помогали работе петроградского антисоветского подполья (16).

Что же касается самого Временного правительства, то в октябрьские дни оно не показало ни организаторских возможностей, ни военной решимости. Противоречивость, «бестолковость», «отсутствие элементарного государственного смысла» (оценка правительства П. Б. Струве в выступлении в Совете Республики 20 октября) были налицо. Хотя еще 13 октября, исходя из статей В. И. Ленина в газете «Рабочий путь» («штрейкбрехерское» заявление Л. Б. Каменева и Г. Е. Зиновьева в газете «Новая жизнь», которое считалось первой информацией о восстании, было опубликовано 18 октября) и информации от членов ВЦИКа Советов р. и с. д., правительство на «частном совещании» решило «в случае выступления большевиков подавить его, не останавливаясь ни перед какими мерами, вплоть до применения вооруженной силы». Но при этом делалась весьма самоуверенная оговорка, что «раз план большевиков совершенно разоблачен, то весьма вероятно, что они не решатся выступить». Переговоры с представителями Петроградского Совета р. и с. д. должны были вестись на уровне уполномоченных от правительства и от ВЦИКа. Уже в этом сказалась ошибка правительства, допустившего «утечку информации» о своих намерениях и вступившего в переговоры с представителями ВРК 21–23 октября.

20 октября было опубликовано предписание министра юстиции П. Н. Малянтовича прокурору Петроградского окружного суда об аресте Ленина и о начале расследования его деятельности, которое поручалось следователю по особо важным делам П. А. Александрову. Этот следователь уже вел дело «о событиях 3–5 июля 1917 г.» – о предыдущей попытке «вооруженного антиправительственного выступления в Петрограде» (17). Одновременно с этим Малянтович намеревался прекратить следствие по делу об июльском выступлении и освободить всех еще содержавшихся в тюрьме большевиков. На свободу вышел Л.Д. Троцкий, бывший товарищем Малянтовича по партийной социал-демократической работе еще в годы первой русской революции. Арестованным предъявлялись обвинения по статье 108-й Уголовного уложения – «способствование неприятелю в его военных или иных враждебных против России действиях» и по закону Временного правительства от 6 июля 1917 г., наказывавшей «за публичный призыв к неисполнению законных распоряжений правительства». Проявить власть попытались и военные. 24 октября распоряжением по Петроградскому военному округу предусматривалось, что «все, выступающие вопреки приказу с оружием на улицу, будут преданы суду за вооруженный мятеж», но военной силы для реализации этой угрозы явно не было. За «распространение воззвания с призывом не повиноваться властям и деятельность, направленную против власти», Керенским было возбуждено уголовное дело против Военно-революционного комитета. Расследование по все той же статье 108-й Уголовного уложения («государственная измена») поручалось следователю по особо важным делам Б. Гудвиловичу. Выступив утром 24 октября в Совете Республики, Керенский заявил, что «те группы и партии, которые осмелились поднять руку на свободную волю русского народа, подлежат немедленной, решительной и окончательной ликвидации», и потребовал «немедленного содействия всех партий и групп, представленных в Совете Республики» (18).

25 октября Керенский решил перейти к еще более радикальным, с его точки зрения, мерам. Снова, как и при подавлении «корниловщины», он заявил о своих диктаторских полномочиях. В Пскове, в штабе Северного фронта, им был подписан приказ от имени Верховного Главнокомандующего (он занял эту должность после ареста Корнилова). Приказ № 314 ясно обозначал угрозу власти со стороны на этот раз «контрреволюции слева»: «Наступившая смута, вызванная безумием большевиков, ставит государство наше на край гибели, требует напряжения всей воли, мужества и исполнения долга каждым для выхода из переживаемого Родиной нашей смертельного испытания…» Далее премьер-Главковерх, выступая в качестве носителя высшей военной и гражданской власти в стране, заявлял: «… в настоящее время, впредь до объявления нового состава Временного правительства, если таковое последует, каждый должен оставаться на своем посту и исполнять свой долг перед истерзанной Родиной…».

Следует отметить фразу о предстоящем возможном формировании нового кабинета (уже пятого по составу с марта 1917 г.). При смене правительства Керенский, вероятно, рассчитывал усилить исполнительную вертикаль, опираясь на свои полномочия главы военной власти. Единоличные решения допускались в пределах полномочий Верховного Главнокомандующего и вполне могли относиться к судьбе Временного правительства в случае объявления Петрограда на военном положении (именно этот вариант власти пытался осуществить в августе 1917 г. Корнилов). В то же время слова: «приказываю всем начальникам и комиссарам во имя спасения Родины сохранить свой пост, как и я сохраняю свой пост Верховного Главнокомандующего, впредь до изъявления воли Временного правительства Республики», можно расценить как проявление приоритета гражданской власти над военной, что, в общем, соответствовало статусу Временного правительства, утвержденному еще в марте 1917 г. В любом случае попытка «усиления власти» (хотя и запоздалая) для противодействия «безумию большевиков» была налицо.

Как и «прощальный» приказ Государя по армии в марте 1917 г., и последний приказ Корнилова, приказ Керенского призывал к сохранению боеспособности армии: «Необходимо сохранить во что бы то ни стало боеспособность армии, поддерживать полный порядок, охраняя армию от новых потрясений, и не колебать взаимное полное доверие между начальниками и подчиненными». Другим своим приказом, написанным в Гатчине 27 октября, Керенский от имени министра-председателя Временного правительства предписывал «всем частям Петроградского военного округа, по недоразумению и заблуждению примкнувшим к большевикам, немедленно вернуться к исполнению долга». Но при этом в приказах Керенского не содержалось прямых указаний на необходимость именно вооруженного подавления «большевистского бунта». Сдержанность в возможности применения оружия отчасти объяснялась возможной сдачей Главковерху «взбунтовавшихся» частей Петроградского гарнизона. 30 октября Керенский также от имени «министра-председателя» «предлагал» «никаких предложений и распоряжений, исходящих от лиц, именующих себя народными комиссарами или комиссарами военно-революционного комитета, не исполнять, ни в какие сношения не вступать, а в правительственные учреждения не допускать».

Резко обличая «темную кучку невежественных людей, руководимых волей и деньгами Императора Вильгельма», с призывом к «гражданам, солдатам и доблестному казачеству Петроградского гарнизона» высылать депутатов для переговоров выступил командир 3-го конного корпуса, в расположение которого прибыл Керенский, генерал-майор П. Н. Краснов. 27 октября 1917 г. приказом Керенского № 146 будущий донской атаман получил назначение на должность «Командующего всеми вооруженными силами Российской Республики Петроградского округа на правах командующего армией». В приказе от 25 октября Краснов предписывал направить в распоряжение Полковникова полки 1-й Донской дивизии. Его же приказ-призыв от 27 октября отмечал: «Временное правительство, которому вы присягали в великие мартовские дни, не свергнуто, но насильственно удалено со своих постов». В частном телеграфном сообщении в адрес Комитета Спасения Родины и революции Краснов был более конкретен: «Завтра в 11 час. выступаю на Петроград. Буду идти, сбивая и уничтожая мятежников… Прибытие в Петроград вполне зависит от активности верных присяге войск гарнизона».

Однако, не без влияния известных призывов Викжеля «о прекращении междоусобной войны», тон приказов Краснова становился все более сдержанным. 31 октября в Гатчине он заявил, что «кровопролитие не является задачей наших действий» и следует начать переговоры на условиях обоюдного освобождения пленных (прежде всего арестованных министров Временного правительства) и восстановления «законного правительства». Этот принцип восстановления власти подтверждало и телеграфное распоряжение Керенского от 31 октября: «Озабоченное скорейшим восстановлением обороноспособности армии и законной жизни в стране, правительство готово приостановить подавление восстания силой оружия и ликвидировать мятеж путем переговоров Временного правительства в полном составе с руководящими общественными организациями и партиями о воссоздании законной революционной власти в стране» (на основе «социалистической коалиции») (19).

В самом Петрограде после отъезда Керенского представителями верховной власти оставались: исполняющий обязанности министра-председателя министр торговли и промышленности А. И. Коновалов, полковник Полковников и назначенный Керенским 25 октября генерал-губернатором Петрограда министр государственного призрения Н. М. Кишкин. Полковников стал проявлять активность уже после 25 октября, а накануне «низложения» правительства он лишь констатировал в телеграмме в Ставку то, что «положение в Петрограде угрожающее… идет планомерный захват учреждений, вокзалов, аресты. Никакие приказы не выполняются… Временное правительство подвергается опасности потерять полностью власть…». Примечательно, что Коновалов пытался, хотя и безуспешно, созвать в Зимнем дворце (для «поддержки» правительства) представителей общественных организаций и Совета Республики, вынужденного прекратить свою работу по решению Петроградского военно-революционного комитета. Кишкину предоставлялись «исключительные полномочия по водворению порядка в столице и защите Петрограда от всяких анархических выступлений, откуда бы они ни исходили, с подчинением ему военных и гражданских властей». Очевидно, при выборе кандидатуры Кишкина в качестве «диктатора Петрограда» учитывался его, хотя и небольшой, опыт административной работы в должности комиссара Временного правительства в Москве, а также его контакты с общественностью (по линии сотрудничества с Московским Советом общественных деятелей). Но наделение Кишкина «чрезвычайными полномочиями» запоздало, авторитетом у военных он не пользовался и мог занимать лишь пассивную, оборонительную позицию. «Продержаться 48 часов, и подоспеют идущие к Петрограду войска» – слова министра иностранных дел Терещенко хорошо передавали настроение Временного правительства в последние часы легальной работы. Однако надежды правительства не оправдались. Показательны настроения, отразившиеся в телеграфной переписке комиссара Северного фронта Войтинского с графом П.М. Толстым, начальником политотдела военного министерства. На требования штаба округа отправить войска в столицу Войтинский требовал ответа от Петрограда: «Что касается до применения вооруженной силы, то этот вопрос сводится опять все к тому же: является ли эта мера актом самозащиты смелых людей, группирующихся вокруг Керенского, или же здесь демократия отстаивает определенным методом свое положение от посягательств… Если в Петрограде вы политически изолированы, то никакими усилиями не удастся создать вам поддержку на фронте» (20).

После ареста министров Временного правительства в ночь на 26 октября на свободе оставались: Керенский, выехавший в Москву министр продовольствия С.Н. Прокопович, освобожденный вместе с министром труда К. А. Гвоздевым после кратковременного допроса в Смольном 25 октября. Пока Керенский под Петроградом намеревался действовать, опираясь на свои полномочия Главковерха, в Москве начались попытки создания всероссийской «гражданской» власти. В Москве с Прокоповичем вели переговоры Комитет общественной безопасности и Совет общественных деятелей. Сделать Москву «филиальным отделением правительства» намеревались и оставшиеся на свободе товарищи (заместители) арестованных министров Временного правительства. Переезд в Москву формально предполагался еще в начале октября, в связи с высадкой немецкого десанта на Моонзундских островах и его приближением к столице. По воспоминаниям бывшего московского городского головы Н.И. Астрова, московские гласные-кадеты, во главе с бывшим в Москве товарищем министра финансов А. Г. Хрущевым, предложили министру «образовать в Москве, которая еще вела борьбу с большевиками, новое Временное правительство, которое было бы возглавлено Прокоповичем как единственным представителем упраздненного Временного Правительства. Этим была бы сохранена традиция власти». Показательно, что полномочия даже одного министра считались достаточными для обеспечения «традиции власти». Помимо Хрущева, в Москве находились также товарищ министра вероисповедания, член Совета общественных деятелей Котляревский и товарищ министра торговли и промышленности инженер Райский.

Возможности поддержки Временного правительства, хотя бы даже и в форме кабинета, составленного из товарищей министров, были достаточно перспективны. 25 октября председатель Донского правительства М. П. Богаевский отправил в Москву одного из членов Совета общественных деятелей П. Соколова с поручением «собрать там товарищей министров, по сведениям с Дона, укрывшихся в Москве, предложить им, чтобы они объявили себя Временным правительством и немедля телеграфировали бы атаману (Каледину. – В.Ц.), и тогда полки будут присланы в Москву и займут главные ж. д. магистрали».

Однако Прокопович «категорически отклонил это предложение». После 25 октября поддержка правительства кадетами стала вполне определенной. ЦК кадетской партии 27 октября выпустил воззвание, в котором говорилось о «насильниках-большевиках», захвативших власть, о том, что «сделана предательская попытка прервать преемственность власти, берущей свое начало от первых дней революции, и вместо правительства, признанного всей страной, навязать стране волю ничтожного меньшинства». Завершалось воззвание призывом восстановить «законную и преемственную власть, созданную Революцией» (21).

В тот же день, 27 октября, в ряде газет было опубликовано воззвание Временного правительства, в котором опровергалось сообщение Петроградского военно-революционного комитета и заявлялось, что власть будет передана только Учредительному Собранию, тогда как «армия и народ» призывались «ответить на безответственную политику большевиков». 28 октября с призывом к губернским и уездным земельным комитетам не допускать исполнения декрета о земле выступил Главный земельный комитет при Временном правительстве. Центром, взявшим на себя правительственные полномочия, стало Совещание товарищей министров, т. н. Малый Совет Временного правительства, во главе с товарищем министра юстиции А. А. Демьяновым. В своих воспоминаниях он отмечал, что после ареста министров именно Малый Совет «сделался единственным представителем законной Российской власти, хотя и низвергнутой».

По мнению советских исследователей 1920-х гг. (М. Флеер), данная структура, озабоченная собственной легитимностью, «задним числом» утвердила (а по существу, сфальсифицировала) особый журнал заседаний (№ 157а от 17 августа 1917 г.), согласно которому «в деловых заседаниях» товарищи министров получали право, «в случае отсутствия кого-либо из министров», «пользоваться решающим голосом», а «в политических заседаниях» могли участвовать «с решающим голосом в отсутствие соответствующих министров» управляющие и временно управляющие министерствами. «Присутствовать», но не «участвовать» (то есть не принимать решений) в «политических заседаниях» могли также представитель Юридического Совещания, начальник кабинета МИД, директор Петроградского телеграфного агентства. Предположения о фальсификации журнала все-таки сомнительны, учитывая, что в условиях ареста и исчезновения большинства министров преемственность в любом случае переходила бы (до созыва Учредительного Собрания) к любому из представителей Временного правительства (хотя бы даже и к товарищам министров).

Т. н. «подпольное Временное правительство» стало собираться на квартире Демьянова, а затем в доме члена ЦК кадетской партии графини Паниной. Освобождавшиеся из Петропавловской крепости министры-социалисты присоединялись к работе «комитета» (министры – кадеты и «цензовики» оставались под арестом). Малый Совет пытался осуществить «управление министерствами за отсутствием министров» и санкционировал саботаж большевистского Совнаркома чиновниками. Попытки Малого Совета наладить контакт с Комитетом спасения, однако, закончились неудачно. На заседания Совета приглашались сопредседатель Комитета эсер А. Р. Гоц и председатель Совета Республики Авксентьев, но никто из них не явился. Намерения Демьянова «объединить» все три организации (Совет министров, Комитет спасения Родины и революции и Совет Республики) как «выразительниц русской общественности» столкнулись с желанием

Комитета действовать автономно. Подобная позиция «общественности» по отношению к «чиновникам» низложенного правительства объясняется тем, что Комитет стремился стать единственным носителем власти, отчего и объявлял себя «всероссийским». Большое влияние в нем имели социалисты (Гоц, Шрейдер), поддерживавшие провозглашенную ЦК эсеровской партии программу о создании «однородного социалистического министерства без большевиков и цензовиков» для реализации планов «социализации земли» через посредство земельных комитетов и «скорейшего мира без аннексий и контрибуций на основе широкого самоопределения народов». Другим вариантом, выдвигаемым представителями Викжеля во время работы т. и. Общедемократического Совещания по организации власти, было создание «ответственного перед Парламентом» правительства, во главе с Черновым, на основе представительства от Советов и от Московской и Петроградской городских дум, профсоюзов, Викжеля, Союза почтово-телеграфных служащих (Почтеля) и «всех социалистических партий, от народных социалистов до большевиков включительно». Данный вариант обсуждался на заседаниях т. и. Общедемократического Совещания по организации власти.

Ясно, что такая программа, принципиально не отличавшаяся от большевистской (особенно в отношении «земельного вопроса»), не могла разделяться представителями прежнего состава правительства. В конце концов и Комитет Спасения отказался от идеи создания власти на основе коалиции с большевистской партией, подтвердив «насильственный характер переворота» и призвав «все города, земства, крестьянские, рабочие, армейские и другие революционные и демократические организации» «не признавать большевистского правительства и бороться с ним», а также «образовывать местные комитеты спасения родины и революции, которые должны объединить все демократические силы для содействия Всероссийскому Комитету Спасения». Малый Совет как осколок правительства коалиции с кадетами не устраивал многих социалистов. Комитет, как и большинство структур земско-городского самоуправления, считал себя полноценной местной властью и, возможно, предполагал сформировать правительство на основе собственных полномочий, причем среди представителей местного самоуправления властный авторитет подпольного правительства и общественного «комитета» не противопоставлялись. В резолюции земского собрания Петроградского губернского земства выражалось: «Протестуя против захвата большевиками государственной власти и отказываясь работать с назначенными ими «народными комиссарами», впредь до восстановления деятельности Временного правительства, служащие земства отдают себя всецело в распоряжение Комитета спасения Родины и Революции и продолжают свою работу для населения Петроградской губернии, выражая вместе с тем надежду, что, несмотря на внесенную большевистским заговором дезорганизацию, Комитет Общественного Спасения или Временное Правительство примут все меры к тому, чтобы Учредительное Собрание состоялось в назначенный законом срок» (22).

Малый Совет до конца ноября еще пытался восстановить правительственные полномочия, тогда как Керенский после провала попытки привести войска 3-го конного корпуса к Петрограду через министра внутренних дел А. М. Никитина прислал письмо, датированное 1 ноября 1917 г., содержащее отказ о снятии с себя звания министра-председателя Временного правительства (правда, при этом он продолжал считать себя членом Временного правительства). Данное письмо было кратким по форме, написано от руки, на обычном листе бумаги, но объявляло, по существу, идею правопреемственности: «Слагая с себя звание министра-председателя, передаю все права и обязанности по этой должности в распоряжение Временного правительства». В ответ на это Малый Совет постановил «освободить согласно заявлению Министра-Председателя Временного правительства и Верховного Главнокомандующего (хотя об отставке с поста Главковерха Керенский не просил. – В.Ц.) всеми вооруженными силами Государства Российского» (23). Отказ Керенского и возвращение в Петроград Прокоповича, в силу «цепочки преемственности», сделали последнего формальным председателем правительства, в должности которого он и был утвержден подпольным правительством 5 ноября, с «оставлением его министром продовольствия». В отличие от Москвы, в Петрограде бывший член ЦК кадетской партии известный масон Прокопович сразу же заявил о своем намерении «издавать приказы». Реальным «приказом» стало лишь заявление об открытии Учредительного Собрания 28 ноября в Таврическом дворце, но реализовать данное решение было, разумеется, невозможно.

Совершенно очевидно, что эффективность «сопротивления большевикам» напрямую зависела от координации действий Совета и Комитета. По свидетельству князя Оболенского, Кишкин из Зимнего дворца вплоть до момента ареста информировал думу о положении дел по телефону (что опровергает, кстати, мнение о полной изоляции Зимнего дворца после занятия отрядами Военно-революционного комитета телефонной станции). Несмотря на оппозицию социалистической части Комитета, Малому Совету все-таки удалось добиться проведения нескольких совместных заседаний, главными участниками которых стали, помимо Демьянова и Прокоповича, меньшевик Ф.И. Дан и энес Л.М. Брамсон. Комитет спасения в середине ноября все же признал полномочия Малого Совета, что позволило объединить финансовые возможности правительства и общественное влияние Комитета, прежде всего, при проведении саботажа чиновников.

Саботаж как средство противодействия советской власти не мог продолжаться долго. Накануне выступления большевиков, 20 октября, прошла очередная выдача жалованья служащим министерств, что позволяло без особых затруднений проводить акции саботажа, но через месяц, в условиях контроля Наркомфина за банковскими счетами, возможности выплаты денежных пособий саботажникам ограничились. Вооруженное сопротивление в Петрограде после подавления юнкерского выступления 28–29 октября также становилось бесперспективным. 9 ноября был запрещен Комитет спасения. Из-за боязни антисоветских выступлений, вызванной распоряжением «подпольного» правительства относительно открытия Учредительного Собрания, утром 28 ноября были арестованы видные деятели кадетского ЦК (графиня С. В. Панина, Ф. Ф. Кокошкин, А. И. Шингарев и князь П. Д. Долгоруков). Вечером того же дня был издан декрет Совнаркома «Об аресте вождей гражданской войны против революции», устанавливающий, что «члены руководящих учреждений партии кадетов как партии врагов народа подлежат аресту и преданию суду революционных трибуналов». Местные органы советской власти обязывались установить «особый надзор» за кадетскими группами. Распоряжением Совнаркома от 29 ноября аннулировались удостоверения членов Всероссийской по делам о выборах в Учредительное Собрание комиссии (Всевыборы) у членов комиссии от кадетской партии (М. М. Винавера, В. М. Гессена, Б.Э. Нольде, В. А. Маклакова, В.Д. Набокова). Всевыборы стала одним из легальных антибольшевистских центров, учрежденных Временных правительством для подготовки и проведения избирательной кампании в российскую Конституанту. Все сведения с мест, требовавшие отступления от избирательного права, должны были санкционироваться Временным правительством. После его низложения участники Всевыборов также отказались признать законной властью Совнарком, заявив, что «Всероссийская Комиссия постановила безусловно игнорировать Совет народных комиссаров, не признавать его законной властью и ни в какие отношения с ним не вступать» (24).

В этой ситуации наметился раскол и без того неустойчивого антибольшевистского фронта в той форме, как он сложился в Петрограде в октябре – ноябре. 23 ноября был создан Союз защиты Учредительного Собрания на основе объединения партийных комитетов эсеров, меньшевиков и народных социалистов, небольшевистских фракций 1-го состава ВЦИКа, социалистических фракций городской и районной дум, делегатов от заводов и частей Петроградского гарнизона. «Однородно социалистический» состав Союза предполагал также «приглашение» в его состав кадетов и «несоциалистической общественности». На платформе «защиты Учредительного Собрания» удалось создать Объединенный комитет социалистических партий и демократических организаций. Таким образом, активность социалистов сосредотачивалась исключительно на предстоящей работе российской Конституанты. Действенных выступлений в защиту «запрещенных» кадетов, потерпевших к тому же очевидное поражение на выборах (за них проголосовало 4,7 % избирателей), социалистические партии не предпринимали. Правда, осуждались декреты советского правительства, вводившие цензуру, устанавливавшие ограничения на «свободу собраний», «митингов, шествий и демонстраций», а также начавшиеся переговоры с Германией, не обещавшие «всеобщего демократического мира» (25).

Декреты и распоряжения советской власти закономерно ограничивали возможности легальной антибольшевистской работы, вынуждали или «уходить в подполье», или менять формы работы. Уже 1 декабря на заседании Петроградской городской думы член ЦК кадетской партии А. В. Тыркова констатировала, что «Петроград политически проигран». По оценке князя Оболенского, «сознание ненужности пребывания в Петербурге, при постоянной опасности ареста, становилось у членов ЦК всеобщим, и многие стали разъезжаться, главным образом на Дон, где вокруг генералов Каледина и Корнилова сгруппировались разные общественные деятели, подготовляя вооруженную борьбу с большевиками». Одновременно с этим ЦК «пришлось заняться непривычной конспиративной работой по организации вооруженного сопротивления». В начале декабря 1917 г. в партии была создана военная организация во главе с бывшим начальником санитарного отряда Земско-Городского союза, депутатом IV Государственной Думы К. В. Герасимовым (в 1919 г. возглавлял военную работу петроградского отделения Национального Центра) и с бывшим комиссаром Временного правительства в Кронштадте В.Н. Пепеляевым (в 1918–1919 гг. – глава Восточного отдела партии, министр внутренних дел и последний глава Совета министров Российского правительства адмирала Колчака). Через Пепеляева и Герасимова осуществлялась связь с офицерским подпольем, был налажен контакт с формировавшейся на Дону Добровольческой армией. В течение декабря 1917 г. – января 1918 г. большинство членов кадетской партии переехало в Москву, где участвовало в работе Совета общественных деятелей и в организации Всероссийского Национального Центра. С весны 1918 г. их главная политическая деятельность проходила уже в регионах, контролируемых антибольшевистскими правительствами (26).

Стремление к активизации работы, понимание невозможности выйти за пределы бесконечных «заседаний» при отсутствии реальной власти и вооруженной силы побуждало и подпольное Временное правительство искать поддержку среди более «правых» (как считалось тогда) структур. В начале декабря Демьянов, следуя маршрутом многих участников антибольшевистского сопротивления в Петрограде, выехал на Дон для переговоров с атаманом Калединым. Глава донского казачества, не колеблясь, предложил представителю Временного правительства переезд на Дон. По свидетельству Демьянова, Каледин «сказал, что не желает ничего лучшего, как переезда Временного правительства в Новочеркасск, что он будет защищать правительство, как самого себя». Для правительства и Сената Каледин считал возможным выделить часть здания Новочеркасской судебной палаты. Однако при этом атаман отметил невозможность «стать в подчиненное положение» по отношению к Временному правительству в условиях формирования Юго-Восточного Союза, не исключая, правда, такой возможности в перспективе. Демьянов сообщил о своих переговорах Прокоповичу, однако ответа получено не было. Подпольное Временное правительство закончило свою деятельность в Петрограде, заявив о формальной передаче своих полномочий предстоящему Учредительному Собранию. 20 ноября Совнарком принял декрет о роспуске Петроградской городской думы и постановление об аресте всего состава подпольного Временного правительства. Возможностей для легальной антибольшевистской работы в столице практически не оставалось (27).

«Борьба с большевизмом» проходила и в форме создания новых центров сопротивления, опирающихся на органы местной (краевой, национальной) власти. Они обладали (до большевистского переворота) необходимой легальностью и легитимностью, были созданы на основе выборных органов (краевые и областные парламенты) и представляли различные политические структуры с полномочиями законодательной или исполнительной власти. Они же аккумулировали и потенциал земско-городских структур, поскольку в областные и краевые думы и правительства входили депутаты местного самоуправления, что показал опыт Сибири, Дальнего Востока, Урала. Так постепенно формировалось движение «автономизма», или «областничества», означавшее в условиях гражданской войны, по словам Управляющего делами колчаковского правительства Г. К. Гинса, не только «любовь к определенному району, горячее и искреннее стремление способствовать его экономическому и культурному расцвету», но и возможность создать на основе «здоровых клеточек распавшегося государственного организма» мощное антибольшевистское движение во всероссийском масштабе (28). Этот путь оказался более реальным и использовался до осени 1918 г., до момента созыва Уфимского Государственного Совещания и образования Всероссийского правительства.

Опора на местные органы власти придавала с политико-правовой точки зрения, устойчивость антибольшевистскому движению в условиях отсутствия единого центра. С другой стороны, эта позиция постоянно требовала равновесия интересов региональных властей и центрального военно-политического руководства, корректировки национальной политики. Эмоциональное возмущение «преступными», «захватными» действиями большевиков в отношении Временного правительства, стремление отстоять его права ценой отказа в признании советской власти и нередко вооруженного сопротивления «захватчикам»-большевикам быстро прошло. Состав и программа действий последнего Временного правительства не устраивали многих представителей региональной («областной») антибольшевистской оппозиции. И тем не менее «областничество» не противопоставлялось в качестве альтернативы будущему государственному единству и территориальной целостности России. Напротив, сбалансированная государственная модель, построенная при максимально возможном соблюдении интересов центра и регионов, могла бы стать наиболее оптимальным вариантом политического устройства не только в условиях противодействия жестко централизованной модели Советской России, но и для последующего развития российской государственности.

* * *

1. О «правовой квалификации» октября 1917 г.: ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 807. Лл. 152–193; Дело народа. Петроград, № 202, 7 ноября 1917 г.; Чубинский М.П. На Дону (из воспоминаний обер-прокурора) //Донская Летопись. 1923, № 1, с. 135, 337; Демьянов А. Записки о подпольном Временном правительстве // Архив русской революции. Берлин, 1922, т. VII, с. 42.

2. О реакции «военного командования» на события октября 1917 г.: ГА РФ. Ф. 5827. Оп. 1. Д. 26. Лл. 1–3; Октябрьский переворот и Ставка // Красный архив, т. 1 (8), 1925, с. 154, 161, 165; т. 2 (9), 1925, с. 161–162; Лелевич Г. Октябрь в Ставке. Гомель, 1922. с. 55, 77; Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1919 гг. Берлин, 1920, с. 286–287; Октябрь на фронте // Красный архив, т. 4 (23), 1927, с. 157–159; т. 5 (24), 1927, с. 79, Накануне перемирия // Красный архив, № 4 (23), 1927, с. 223; Письмо Генерала от Инфантерии М. В. Алексеева к генерал-лейтенанту М. К. Дитерихсу // Белое дело, Летопись Белой борьбы, т. I. Берлин, 1926, с. 77–82; Шинкаренко Н. Ударники Манакина // Донская волна, № 17, 7 октября 1918 г., с. 3–6; Манакин В. Последняя Русская Ставка // Донская волна, № 24, 25 ноября 1918 г., с. 11–13.

3. О реакции «дипломатического корпуса» на события октября 1917 г.: Из архива организаторов интервенции в России // Исторический архив, № 6, 1961, с. 61–62; Михайловский Г. 77. Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914–1920 гг. М., 1993, кн. 2, с. 41; Набоков К.Д. Испытания дипломата. Стокгольм, 1921, с. 187.

4. Вестник Временного правительства. Петроград, № 1 (46), 5 (18) марта 1917 г.

5. Веселовский Б. Земство и земская реформа. Пг., 1918, с. 48.

6. Вестник Временного правительства. Петроград, № 80, 15 июня 1917 г.; № 147, 6 сентября 1917 г.

7. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 541. Л. 223; Дело народа. Петроград, № 190, 27 октября 1917 г.

8. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 541. Лл. 227–228; Лелевич Г. Октябрь в Ставке. Гомель, 1922, с. 3–4; Заговор монархической организации В.М. Пуришкевича // Красный архив, т. 1 (26), 1928, с. 173–184; Дело народа. Петроград, № 193, 29 октября 1917 г.; Русская революция глазами петроградского чиновника // Грани, № 146, 1987, с. 264–265; За Родину и революцию. Петроград, № 1, 29 октября 1917 г.

9. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 145. Лл. 38–41; Д. 702. Лл. 1-28; Ф. 6611. Оп. 1. Д. 1. Л. 286; Бюллетень № 18 Ставки Верховного Главнокомандующего // Лелевич Г. Октябрь в Ставке. Гомель, 1922, с. 77; Мельгунов С.П. Московская неделя. Париж, 1953, с. 341–342, 363, 366–367; Соколов П. Последние защитники // Часовой, № 94–95, 1 января 1933 г., с. 31–34; Ставка и Московский комитет общественной безопасности в 1917 г. // Красный архив, т. 61, 1933, с. 27–57; Долгоруков П.Д. Великая разруха. Мадрид, 1964, с. 51–52.

10. Набоков В.Д. Указ, соч., с. 159–160; День. Петроград, № 205, 9 ноября 1917 г.; № 206, 10 ноября 1917 г.; № 207, 11 ноября 1917 г.

11. За Родину и революцию. Петроград, № 1, 29 октября 1917 г.; Лелеет Г. Указ, соч., с. 22.

12. ГА РФ. Ф. 6611. Оп. 1. Д. 1. Лл. 294–296; Астров НИ. Воспоминания // БФРЗ. Ф. 7. Д. 12. Лл. 79–80.

13. Псковская жизнь. Псков, 31 октября 1917 г.; Дело народа. Петроград, № 190, 27 октября 1917 г.; Дело народа. Петроград, № 193, 29 октября 1917 г.; Оренбургское земское дело. Оренбург, 10 ноября 1917 г.; и др.

14. Народная газета. Благовещенск, 24 ноября 1917 г.; Амурское эхо; Хабаровск, 19 декабря 1917 г.

15. О «контрреволюции» во время «кровавой недели» в Москве см.: ГА РФ. Ф. 6611. Оп. 1. Д. 1. Лл. 286–290; Трескина С. В. 50 лет верной службы ЛГв Волынского полка полковника Л.Н. Трескина Престолу и Отечеству. Монклэр, 1959, с. 9—17; Соколов П. Последние защитники // Часовой, № 94–95, 1 января 1933 г., с. 31–34; Одарченко Д. Как полонили Москву // Вестник Первопоходника, № 44, 1965, с. 11; Невзоров А. 4-я Московская школа прапорщиков // Военная быль. Париж, № 90, 1986, с. 20; Ставка и Московский Комитет общественной безопасности // Красный архив, т. 61, 1933, с. 56–57; Аросев А. Белогвардейские приказы и донесения // Октябрьское восстание в Москве. М., 1922, с. 84–85; Лавров И. А. На рубеже: кровавые декабрьские дни большевистской революции в Иркутске. Харбин, 1938, с. 91–93, 128–130.

16. ГА РФ. Ф. 5881. Он. 2. Д. 807. Лл. 160–162; Д. 282. Лл. 1-12; Ф. 6611. Он. 1. Д. 1. Лл. 295, 304; Доклад Пишона. Союзническая интервенция на Дальнем Востоке и в Сибири. ГИЗ, 1925, с. 37.

17. ГА РФ. Ф. 1826. Оп. 1. Д. 4. Лл. 18–35.

18. ГА РФ. Ф. 6611. Оп. 1. Д. 1. Лл. 284–285; Дело народа. Петроград, № 180, 14 октября 1917 г.; № 185, 20 октября 1917 г.; № 186, 21 октября 1917 г.; № 188, 25 октября 1917 г.; № 199, 4 ноября 1917 г.; Керенский А. Ф. Пролог гражданской войны // История России. Иркутск, 1996, с. 455–456.

19. Приказ генерала Краснова //Донская летопись. Белград, 1924, № 3, с. 355; Подготовка и наступление на Петроград // Красный архив, т. 5 (24), 1927, с. 205–207.

20. Октябрь на фронте // Красный архив, т. 4 (23), 1927, с. 149, 153, 156; Последние часы Временного правительства // Красный архив, т. 1 (56), 1933, с. 135–138; Набоков В.Д. Указ, соч., с. 156–157.

21. Соколов П. Последние защитники // Часовой, № 94–95, с. 31–32; Астров Н.И. Воспоминания // БФРЗ. Ф. 7. Д. 12. Лл. 83–84; Вестник партии народной свободы. Петроград, 1917, № 24–25, с. 24.

22. Дело народа. Петроград, № 193, 29 октября 1917 г.; Власть народа, Москва, № 15, 27 октября 1917 г.; Лелевич Г. Указ, соч., с. 16, 43; Демьянов А. Указ, соч., с. 36; Петроградский земский вестник, № 20, с. 247.

23. Временное Правительство после Октября // Красный архив, т. 6, 1924, с. 202–203.

24. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 541. Л. 218; Декреты советской власти. М., 1957, т. 1, с. 162; Набоков В.Д. Указ, соч., с. 169–170.

25. Бюллетень Всероссийского Союза защиты Учредительного Собрания. Петроград, № 1, 19 декабря 1917 г.; № 2, 20 декабря 1917 г.; № 4, 22 декабря 1917 г.; № 9, 30 декабря 1917 г.

26. Борман А. А. В. Тыркова-Вильямс, по ее письмам и воспоминаниям сына. Лувэн – Вашингтон, 1964, с. 145, 149; Стенографические отчеты заседаний Петроградской городской думы. 1 декабря 1917 г., т. 3. Лл. 445–446; ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 541. Лл. 799–800, 810; Памяти погибших. Париж, 1929, с. 133, 157.

27. Демьянов А. Указ, соч., 50–52; Декреты советской власти. Указ, соч., с. 138.

28. Гинс Г. К. Сибирь, союзники и Колчак. Поворотный момент русской истории. 1918–1920 гг. (Впечатления и мысли члена Омского правительства), т. 1, ч. 1. Пекин, 1921, с. 69–71; Обоснование необходимости автономии Сибири в составе России см., например: И. Серебренников. Об автономной Сибири. Иркутск, 1917, с. 8—10.

Глава 5

Первый опыт государственного строительства Белого движения. Возникновение и значение региональных антибольшевистских центров.

Роль казачества в этом процессе

Как было показано в предыдущем разделе, ни отдельные управленческие структуры, органы власти (Ставка, Сенат, аппарат российских посольств и дипломатических представительств), ни структуры представительной власти (земско-городское самоуправление и создаваемые при них Комитеты общественной безопасности) не оказались сколько-нибудь устойчивыми центрами антибольшевистского сопротивления. Для этого требовался не только «статус», но реальная экономическая и политическая база, территория, ресурсы, в том числе и в первую очередь – военные, опираясь на которые можно было бы начать и вести «борьбу с большевизмом». Такой базой применительно к концу 1917 г. оказались казачьи области, не признавшие советской власти, но и не заявлявшие о своем отделении от России. На Юге политической опорой для Белого движения объективно становились Донское, Кубанское и Терское казачьи войска, восстановившие в 1917 г. свое самоуправление. Еще 14 марта 1917 г. военный министр А. И. Гучков издал приказ № 134, предусматривавший реформирование системы гражданского управления казачества: «… законоположения, действовавшие в отношении гражданского управления казачьего населения, заключают в себе разного рода ограничения гражданских прав этого населения, причем правоограничения эти не только не имеют оправдания в сложившихся бытовых условиях, но и находятся в прямом противоречии с историческим прошлым казачества…». Приказом предусматривались «скорейшая отмена всех правоограничений казаков, не оправдывающихся особыми условиями их военной службы», и «реорганизация местного управления казачьими войсками на началах самого широкого самоуправления, как вполне отвечающего историческому прошлому казачьих войск». Правовая легитимность гарантировалась выборностью возрождаемых структур законодательной (Войсковые Круги, Краевая Рада) и исполнительной (Войсковые правительства) властей, а также войсковых атаманов.

В качестве основы этого реформирования предлагалось использовать, в частности, съезды «выборных от станиц» по примеру Уральского казачьего войска. Причины, по которым был использован опыт именно уральского казачества, заключались в наличии в этом войске отличного от других российских регионов порядка проведения выборов в Государственную Думу. Согласно гл. 6. «Положения о выборах в Государственную Думу», депутат от войска выбирается «избирательным собранием выборщиков от всех станиц войска. Выборщики эти избираются станичными сходами из числа членов станичных обществ войскового сословия по два от каждой станицы» (гл. 6, ст. 366). Главной основой создаваемой в казачьих областях системы управления, таким образом, становился принцип избрания, а не назначения. Съезды «выборных от станиц» обязаны были проводить предварительное обсуждение не только устройства центральной власти, но и местного казачьего самоуправления – «казачьих общин». Подобный «низовой демократизм» стал преобладающей чертой управленческих моделей российского казачества, проявившейся позднее, в условиях гражданской войны.

Одновременно с этим в военном министерстве началась работа над проектом примерного образца войскового самоуправления. К концу августа данный проект был разработан. Он предусматривал ограничение компетенции войсковых атаманов исключительно вопросами «чисто хозяйственными», тогда как «военные и войсковые» вопросы передавались в распоряжение военного округа. Предполагалось введение контроля над атаманами со стороны комиссаров Временного правительства. Тем самым летом 1917 г. в отношении казачьих войск начала проводиться политика их «включения» в состав федеративного Российского государства (1).

Помимо воссоздания управленческих структур, немалое значение имело также создание, в условиях массового «союзного» строительства, Союза Казачьих войск России. Эта организация изначально самоопределилась в качестве единой для всех казачьих войск России. Во время первого общеказачьего съезда (23–29 марта 1917 г.) делегаты от шести казачьих войск (донского, кубанского, терского, астраханского, оренбургского и уральского) поддержали приказ Гучкова о восстановлении казачьего самоуправления («все вопросы, касающиеся самоуправления Войск, должны разрешаться каждым Войском самостоятельно на местах»), заявили о «доведении страны до Учредительного Собрания» и о важности «указания ему… нужд и прав казачества». Для подготовки учредительного съезда был создан Временный Совет Союза Казачьих Войск, по принципу представительства от каждого из казачьих войск, соответственно с численностью войскового населения: 6 делегатов от Дона, 5 – от Кубани, 4 – от Терека и Оренбурга. Уральское, Сибирское и Забайкальское выдвигали по три делегата, а Семиреченское, Астраханское, Амурское и Уссурийское – по два. Нужно было сочетать интересы фронта и тыла. При выборах делегатов следовало, чтобы в него вошло «не менее одного от фронта». Сверх избранных от Войск 36 делегатов в Совет входили, в качестве «непременных членов», казаки – члены IV Государственной Думы, а также все члены оргбюро по созыву съезда. Новообразованное «иркутско-енисейское войско» приобрело статус, равный с остальными (в состав Совета был введен один делегат).

На съезде было утверждено несколько резолюций, наиболее важными из которых считались: «по земельному вопросу» (в которой все земли в пределах Войск признавались суверенной войсковой собственностью), по вопросу о военной службе (предлагалось перевести на государственное финансирование снаряжение и вооружение казаков). В резолюции «Об отношении к Совету р. и с. депутатов» признавалось, что он «должен содействовать Временному правительству в его работе по водворению и укреплению свободы в Российском Государстве».

Временный Совет, включавший в свой состав десять комиссий (в том числе военную, юридическую, финансово-экономическую, земельную, по подготовке казачьего населения к Всероссийскому Учредительному Собранию, по самоуправлению), разработал «Программу Союза». Было решено созвать Учредительный съезд Союза в мае 1917 г. Делегаты отправлялись на него все по тому же принципу представительства: от каждого из казачьих войск в зависимости от численности. Программа провозглашала в качестве основной цели «объединение Казачьих войск для выяснения их общих интересов и проведения необходимых реформ». Признавалось важным «укрепление нового государственного строя на началах декларации Временного правительства», «разработка норм и оснований, на которых должна быть построена будущая государственная и общественная жизнь казачьих войск», а также «подготовка казачества к Всероссийскому Учредительному Собранию» и «разработка неотложных реформ, касающихся казачьих войск до созыва Учредительного Собрания». Власть стремилась к сотрудничеству с Союзом, введя его представителей во все действовавшие при Временном правительстве совещательные комиссии, предоставляя возможность делегирования членов и в Московское Государственное Совещание и, позднее, в Совет Республики. Три представителя Союза официально работали в Ставке Главковерха. При непосредственном участии Союза правительством были приняты решения об упразднении должности походного атамана (в 1919 г. она будет восстановлена в белой Сибири), об увеличении вознаграждения за потерянное на войне имущество, о назначении на должности в казачьих структурах, исходя из принадлежности к соответствующему сословию. Финансирование постоянно действующих структур Союза происходило за счет специальных отчислений от каждого казачьего войска, в зависимости от численности населения и размеров территории (2).

На съезде 7—13 июня 1917 г. был окончательно сформирован Союз казачьих войск, во главе которого стал будущий оренбургский атаман, войсковой старшина А. И. Дутов. Если на первом съезде из представителей власти присутствовал только командующий Петроградским военным округом генерал Корнилов, то на втором съезде выступали Родзянко, Гучков, Керенский. Неоднократно выступали представители казачьих частей с фронта, зачитывались резолюции. Общим мотивом выступлений были призывы к власти незамедлительно «положить конец анархии», «создать единую, крепкую власть», «призвать всех к защите свободы». Совет Союза обратился к Керенскому с просьбой о переносе выборов в Учредительное Собрание на январь 1918 г., объективно объясняя это невозможностью проведения «правильных» выборов на фронте во время войны, а также «расстройством транспорта и почтово-телеграфных сношений, брожением на местах». Во время «июльских событий» в Петрограде Совет Союза во взаимодействии с командующим Петроградским военным округом генерал-майором П. А. Половцовым руководил действиями верных Временному правительству казачьих полков (3).

6 августа Союз казачьих войск заявил категорический протест против возможной отставки Корнилова и о «полном подчинении и всемерной поддержке герою, вождю армии генералу Корнилову и герою революции Керенскому». Одновременно с готовностью решительными мерами спасать Родину, честь армии и свободу народа» Союз отмечал, что он «совершенно отрицает право Совета р. и с. д. вмешиваться в дело реорганизации армии генералом Корниловым и командования ею». На Государственном Совещании Союз представляли 10 делегатов, решительно выступавшие против «развала фронта» (4). Во время т. н. «мятежа Ставки» Союз формально не заявил о своей поддержке действий Корнилова. Очевидно, этот фактор, а также стремление Керенского сохранить лояльность казачества по отношению к Временному правительству не привели к запрету его деятельности (в отличие от Союза офицеров), и после событий августа 1917 г. Союз оставался влиятельной политической силой, претендовавшей на представительство общеказачьих интересов.

В конце октября – начале ноября казачьи области заявили о своем отношении к советской власти. Принципиально важное для формирования Белого движения решение было принято 28 октября и опубликовано в т. н. «Донской декларации» 7 ноября 1917 г., когда донской атаман Каледин заявил, что ни он, ни Войсковое правительство «власть большевиков не признают Всероссийской властью». Донская область провозглашалась «независимой, впредь до образования общегосударственной, всенародно признанной власти». Эта «декларация» не предполагала «отделения», в отличие от ряда «государственных новообразований», заявивших о своем «стремлении к независимости» после прихода к власти большевиков (Финляндия, республики Прибалтики, республики Закавказья). Более того, Каледин говорил о готовности принять на Дону Временное правительство. Как отмечалось выше, именно это вызвало надежды Малого Совета на возможность продолжения своей работы на Дону. Кубанский атаман Филимонов не имел полномочий для единоличных деклараций об отношении к советской власти, и только в начале декабря 1917 г. Краевая Рада окончательно «стала на точку зрения непризнания советов» (5).

Атаман Дутов приказом по войску № 816 от 26 октября 1917 г. объявил о «преступности» захвата власти большевиками и готовности «в тесном братском союзе с правительствами других казачьих войск… оказать полную поддержку коалиционному Временному правительству (очевидно, имелся в виду отказ от принципа «однородно-социалистической» власти, декларируемого сторонниками свергнутого правительства А. Ф. Керенского. – В.Ц.)». Но из-за «прекращения сообщения и связи с Центральной Государственной властью» Войсковое правительство «временно, впредь до восстановления власти Временного правительства и телеграфной связи», приняло на себя власть в Войске.

До 8 февраля 1918 г. продолжала свою работу, не признавая советской власти, Войсковая управа Сибирского казачьего войска. 2-й Войсковой Круг Семиреченского казачьего войска 2 ноября 1917 г. постановил «не признавать советскую власть и принять Верховную власть в Семиреченской области на себя». Избранный войсковым атаманом 26 февраля 1918 г. генерал-лейтенант А. М. Ионов подтвердил это решение.

На Дальнем Востоке основные антисоветские центры были представлены амурским и уссурийским казачеством. 27 октября 1917 г. бывший член Государственной Думы, ставший атаманом Амурского казачьего войска, И.М. Гамов телеграфировал о полной поддержке Временного правительства и о готовности выступить на его защиту. Примечательно тесное взаимодействие земско-городского самоуправления и казачества. Полномочия Гамова подтвердил и Комитет общественной безопасности Амурской области, утвердивший его в должности председателя войскового правления, и Войсковой Круг. 11 декабря 1917 г. краевое земское бюро в Хабаровске приняло власть от комиссара Временного правительства А. Н. Русанова и выехало в Благовещенск. В январе 1918 г. 4-й Войсковой Круг подтвердил полномочия Войскового правительства на осуществление власти в Амурской области. Аналогичная позиция «доверия» Временному правительству и необходимости созыва Учредительного Собрания высказывалась Войсковым правлением и атаманом Уссурийского казачества, заявившего, что войско «в тесном единении со всеми казачьими войсками всемерно поддерживает все требования единственно законного Временного правительства». Войсковое правление и войсковой атаман осуществляли в Уссурийском казачьем войске полномочия исполнительной власти, однако после того, как атаманом стал генерал-майор И. П. Калмыков, многие решения (в частности, судебного порядка в отношении представителей советской власти) принимались им единолично, без согласования с войсковыми структурами. 18 ноября 1917 г., используя свой мандат комиссара Временного правительства по организации добровольческих частей на Дальнем Востоке, в Забайкалье, во главе формируемого Монголо-Бурятского полка, против советской власти выступил есаул Г. М. Семенов (6).

Таким образом, казачество, как считалось, могло обеспечить российскому Белому движению ожидаемую поддержку. На Дону формировались кадры будущей Добровольческой армии. Начинался «корниловский» период организации южно-русской белой власти. В уже упоминавшемся письме в Ставку генералу Дитерихсу генерал Алексеев признавал, что «юго-восточный угол России – район относительного спокойствия и сравнительного государственного порядка и устойчивости; здесь нет анархии, даже резко выраженной классовой борьбы, здесь естественные большие богатства, необходимые всей России; под покровом силы промышленно-экономической и порядка здесь именно надо создать сильную власть, сначала местного значения, а затем общегосударственного» (7).

Но скоро выяснилось, что для Войскового круга, несмотря на заявления донского атамана, «казачья политика» все-таки важнее решения общероссийских проблем. Круг не собирался «втягивать казачество в братоубийственную борьбу», и пополнение «Алексеевской организации» проходило почти нелегально. Единственной возможностью сохранить казачьи войска как потенциальный «оплот против большевизма» представлялось создание т. н. Юго-Восточного Союза, призванного объединить в границах федерации донское, кубанское, терское, астраханское казачество, а также горцев Северного Кавказа. В этом случае будущая белая армия могла легализоваться в составе вооруженных сил Союза. Территория Союза получала бы статус отдельного военного округа с общими штабными и организационными структурами. Такой проект дважды обсуждался генералом Алексеевым с представителями Союза во время его поездок в Екатеринодар, однако окончательного утверждения он не получил.

Образование Союза стало одним из звеньев в цепочке «областных суверенитетов». Еще 20 октября на конференции во Владикавказе был подписан договор об образовании Союза, хотя по отношению к Временному правительству не выражалось какой-либо оппозиции. В принятой 28 ноября 1917 г. в Екатеринодаре «Декларации объединенного правительства Юго-Восточного Союза казачьих войск, горцев Кавказа и вольных народов степей» отмечалось: «Гарантируя своим членам полную независимость их внутренней жизни, Союз обязуется содействовать им в подготовке их внутреннего устройства, как самостоятельных Штатов будущей Российской Демократической Федеративной Республики». На тех же позициях стояла Кубанская Краевая Рада, подтвердившая своей резолюцией от 20 декабря 1917 г., что «наиболее совершенной формой бытия Российского государства признается Российская Демократическая Федеративная Республика», как «единое государство» из «крепко спаянных между собою «федерирующихся областей», а Кубанский Край – один из «равноправных ее штатов» (8). Интересно, что подобная «апелляция» к опыту Северо-Американских Соединенных Штатов делалась тогда и сибирскими «областниками», что свидетельствует о популярности политической системы заокеанской державы в послефевральской России. Союз должен был объединить донское, кубанское, терское, астраханское казачьи войска. Предполагалось также вхождение в его состав Союза горцев Кавказа, яицкого и оренбургского казачества, «киргизского и калмыцкого народов» («вольных народов степей» – по определению учредительных документов).

Союзный договор 20 октября 1917 г., ставший своеобразной Конституцией Юго-Восточного Союза Казачьих Войск, Горцев Кавказа и Вольных Народов Степей, провозглашал свое действие до момента принятия Всероссийской Конституции Учредительным Собранием. Тем самым сохранялась идея «государственного единства», а будущая Россия представлялась «республикой», основанной на «федеративном устройстве». Определялось, что «каждый член Союза сохранял свою полную независимость в отношении своей внутренней жизни» и получал право «самостоятельно вступать в сношения и договоры, не противоречащие Конституции». Гарантировалось соблюдение всех гражданских, политических прав и свобод, провозглашенных после февраля 1917 г. Никаких ограничений местной власти в пользу союзной не было обозначено, что указывало на необходимость дальнейшего разграничения полномочий «центра» и «регионов», но уже после созыва Учредительного Собрания. «Союз» ставил своей целью «способствовать установлению наилучшего государственного строя, внешней безопасности и порядка в России». Высшая власть в «Союзе» принадлежала «народу в лице Законодательного Собрания», выборы в которое предполагалось провести в начале 1918 г. Временно «Союз» был возглавлен Объединенным правительством, составленным на основе представительства – по два министра от каждого члена «Союза», а четыре министра – от Союза горцев. В состав правительства входили многие будущие активные участники антибольшевистского движения: А. П. Епифанов и В. А. Харламов – от Донского Войска, В. К. Бардиж и И. Л. Макаренко – от Кубани, Г. А. Вертепов и атаман Н.А. Караулов – от терского казачества, А. М. Скворцов и князь (нойон) Д. Ц. Тундутов – от астраханского казачества. Г. Бамматов, Т. Чермоев представляли Дагестан, а П. Коцев и А. Намитоков – горцев Северного Кавказа. В ноябре 1917 г. о вхождении в «Союз» заявили представители земско-городского самоуправлений Черноморской и Ставропольской губерний. Формальным главой объединенного правительства стал член ЦК кадетской партии, председатель Донно-Кубанского комитета Всероссийского Земского союза – В. А. Харламов. Компетенция Объединенного правительства ограничивалась вопросами военными, финансовыми, путей сообщения, связи, а также торгово-промышленными и внешних сношений, при этом было установлено, что общие для всех участников Союза решения должны приниматься при условии подотчетности собственным краевым правительствам. Объединенное правительство приступило к работе в конце ноября 1917 г. в Екатеринодаре, однако за короткое время – до занятия области отрядами красной гвардии – было принято всего лишь решение о совместном контроле за работой проходящих по территории «Союза» железных дорог и об общей денежной эмиссии (9).

Несмотря на неосуществимость в конце 1917 г. – начале 1918 г., идея Юго-Восточного Союза оставалась популярной среди казачества и периодически становилась ведущей в политических проектах преобразований на белом Юге в 1918–1920 гг. По оценке главы Объединенного правительства, будущего главы Донского Войскового Круга В. А. Харламова, «в первые месяцы революции стихийно выражается стремление казаков к единению, и создается Союз Казачьих Войск, где выковывается общая казачья мысль, намечаются планы общеказачьего строительства в новых условиях жизни… Идея Юго-Восточного Союза не умерла с фактическим прекращением его существования в начале 1918 года. Каждая сессия Донского Войскового Круга выносила постановление о неотложной необходимости осуществления этой идеи. То же было на Кубани и на Тереке…».

В это же время возник подобный вариант создания автономного объединения Уральского, Оренбургского и Сибирского казачьих войск – т. н. Восточного Союза. К нему должны были присоединиться «вольные народы Башкурдистана и Казакстана», а также Туркестан. В перспективе намечалось объединение с Юго-Восточным Союзом.

Идеи федеративного устройства и широкого демократического представительства разделял также Всероссийский казачий съезд, утвердивший на пленарном заседании 13 ноября 1917 г. резолюцию, согласно которой «верховная власть должна быть сконструирована на принципе коалиции от здоровых организаций страны: а). Юго-Восточного Союза, б). Центральной Украинской Рады, г), представителей фронта, д). крестьянского союза, е). центрального исполкома эсеров и эсдеков первого состава, ж), кооперативов, з). представителей земств и городов и других подобных представительных организаций, имеющих общегосударственный характер». Созванное таким образом Совещание должно создать коалиционное правительство, которое, в свою очередь, «составит Совет Российской Республики и ответственное перед ним Министерство», которое будет работать до созыва Всероссийского Учредительного Собрания (10).

Что же касается отношений с «корниловским руководством», то только после того, как на границах Донской области стали собираться отряды красной гвардии и в самом Ростове власть едва не захватили местные большевики, Каледину пришлось согласиться с «легализацией» Белой гвардии. Правда, произошло это только после перехода большей части кадров Алексеевской организации из Новочеркасска в Ростов-на-Дону, который прежде формально не входил в территорию Войска. В Рождественские дни, 26 декабря 1917 г., было официально объявлено об образовании Добровольческой армии. В ее «Декларации», опубликованной 27 декабря (предполагаемое авторство принадлежало Б. В. Савинкову), заявлялось об общероссийских целях: «Дать возможность русским гражданам осуществить дело государственного строительства Свободной России, стать на страже гражданской свободы, в условиях которой хозяин земли Русской, ее народ, выявит через посредство Учредительного Собрания свою державную волю». Заявлялось и о том, что необходимо сделать в ближайшее время: «противостоять вооруженному нападению красных на юг и юго-восток России». Командующим Добровольческой армией, неофициальным распоряжением генерала Алексеева от 25 декабря, был назначен генерал Корнилов. Тем самым отмечалось первенствующее значение генерала Алексеева в иерархии Белого движения.

Первоначально официальный статус Добровольческой армии не выходил еще за рамки регионального характера. Ее кадры формально вошли в состав войск Ростовского округа под командованием генерал-майора А. М. Назарова. Затем окружное командование принял на себя генерал-лейтенант Я.Ф. фон Гилленшмидт и (с января 1918 г.) генерал-майор А. П. Богаевский.

Но уже тогда достаточно четко проявилась установка на то, что Добровольческая армия станет именно основой восстановления кадровой Российской армии. Не случайно среди первоначальных вариантов переименования «алексеевской организации» были такие: «Союз Возрождения армии», «Кадр для воссоздания армии». Ориентация прежде всего на военные традиции, на сохранение военной преемственности в значительной степени влияла в будущем на «политическое лицо» южнорусского Белого движения, политический курс, в котором «нужды фронта» получали приоритет перед «нуждами тыла».

В политическом плане нужно было учитывать сложившуюся в то время на Дону практику создания коалиционного правительства на основе «паритета казачьего и иногороднего населения». Входившие в состав армии монархисты никоим образом не обнаруживали своих политических идеалов. На встрече с представителями «общественности» Ростова-на-Дону 31 января 1918 г. генерал Алексеев заверял собравшихся в отсутствии «реакционных намерений». Результатом стало согласие правительства на легализацию Добровольческой армии в следующей форме: «… существующая в целях защиты Донской области от большевиков, объявивших войну Дону, и в целях борьбы за Учредительное Собрание Армия должна находиться под контролем Объединенного Правительства, и в случае установления наличности в этой Армии элементов контрреволюции таковые элементы должны быть удалены немедленно за пределы Области…». Разумеется, подобный «демократический статус» был лишь конъюнктурным прикрытием. Не случайно с точки зрения военно-юридических нормативов командование Добрармии провозглашало, что оно пользуется русскими воинскими уставами, изданными до 28 февраля 1917 г. (11).

Добровольческая армия изначально стремилась к фактической координации усилий различных антибольшевистских центров. В тактические планы генерала Алексеева входило становление именно Юго-Восточного центра, тогда как планы генерала Корнилова были более обширны. Для него более предпочтительным вариантом центра будущего всероссийского антибольшевистского сопротивления представлялись Сибирь и Туркестан. «В Сибирь я верю, Сибирь я знаю», – говорил генерал своим соратникам. Среди сибирских казаков имя Корнилова было очень популярно. Не менее перспективным представлялся пройденный «вдоль и поперек» Туркестан, где можно было бы рассчитывать на поддержку и текинцев Закаспия, и семиреченских казаков, и сослуживцев по Туркестанскому военному округу. В Ташкенте руководил антибольшевистским подпольем его родной брат – полковник Петр Корнилов. Знание Монголии и Китая гарантировало Белому движению прочный тыл (на что надеялись в 1920–1921 гг. атаман Семенов и барон Унгерн). Корнилов, отец которого был лично знаком со многими «областниками» еще с 60-х гг. XIX века, командировал в Сибирь своего бывшего сослуживца, генерала от инфантерии В.Е. Флуга, вручив ему текст «Конституции», письмо к Потанину и к представителям сибирского казачества и снабдив средствами из собственного, неподотчетного армейской казне, фонда. Флуг обязывался установить контакт с антибольшевистским подпольем и, по возможности, должен был содействовать организации правительства на основе ростовской программы. В случае развития Белого движения на Востоке вполне реальной представлялась перспектива создания объединенного фронта Юга России, Туркестана и Сибири. Но эти вполне реальные геополитические расчеты Корнилова, к сожалению, недооценили в 1918 г. ив последующие годы гражданской войны. Генерал Алексеев «сибирскому варианту» развития Белого движения не сочувствовал, поэтому командировке Флуга придавал «второстепенное» значение.

Показательно, что бывший начальник штаба Главковерха в августе 1917 г., первый начальник штаба Добровольческой армии генерал-лейтенант А. С. Лукомский отмечал, что Алексеев и Деникин «вели бы дело на Юге России, а Корнилов сумел бы лучше Колчака повести дело в Сибири». Действительно, шансов на успех у талантливого, решительного военачальника, «убежденного демократа», популярного среди казачества, сибирских земств и кооперативов, было немало. На Востоке России Корнилов мог восприниматься не только как «харизматический лидер», но и как военный стратег, неординарный политик.

Но помимо «сибирского варианта» сохранились свидетельства и других планов генерала. По воспоминаниям таврического губернского комиссара Временного правительства, будущего участника Ледяного похода Н. Н. Богданова, во время одного из совещаний генералитета и «общественных деятелей» «Корнилов долго отказывался взять на себя командование, указывая, что он тут (на Дону. – В.Ц.) не нужен, что он охотнее поедет на Кавказ и соберет остатки Дикой дивизии, говорил о фантастическом проекте поехать в Астрахань, собрав там отряд, двинуться вверх по Волге (прибывшие из Астрахани делегаты астраханского казачества убеждали Корнилова в целесообразности перехода через Ставропольскую губернию в низовья Волги, где его поддержали бы казаки и калмыки. – В.Ц.). Генерал Алексеев все время очень мягко его уговаривал… У Корнилова было много колебаний и впоследствии… Корнилов все время очень нервничал. Он то проявлял кипучую деятельность и входил во все детали, то бросал дело и относился безучастно…»

План «похода на Волгу», высказанный Корниловым, относился к числу проектов, реализация которых периодически предполагалась на протяжении всей истории южнорусского Белого движения. В январе 1918 г. генерал высказал уверенность в возможности «экспедиции на Царицын», по проекту, разработанному полковником А. В. Корвин-Круковским. Предполагалось отправить в город ударную офицерскую группу, участники которой, соединившись с местным подпольем, могли бы захватить Царицын и удерживать его до подхода основных сил белой армии. Однако от плана пришлось отказаться ввиду крайней малочисленности казачьих и добровольческих отрядов. Но «схема» «царицынской экспедиции» (выступление антисоветского подполья во взаимодействии с наступающими частями белых армий) часто использовалась позднее в 1918–1920 гг.

Однако положение Добровольческой армии, несмотря на обретение долгожданного легального статуса, оставалось сложным. В письме командующему Румынским фронтом генералу от инфантерии Д.Г. Щербачеву 21 января 1918 г. генерал Корнилов прямо заявлял, что «внутреннее состояние области… – не из легких. Большевистская пропаганда свила прочное гнездо в больших населенных пунктах и промышленных районах. Казачьи части, вернувшиеся с фронта, совершенно разложены и в достаточной мере восстановлены против Добровольческой армии. На Кубани положение примерно то же. Еще хуже обстоит дело на Тереке, где, помимо развития большевизма, положение в значительной мере осложняется борьбой казаков с горцами». Корнилов настаивал на отправке в Ростов и Новочеркасск добровольцев – офицеров и солдат, а также боеприпасов и денежных средств. Завершалось письмо оптимистично: «… после того, как Добровольческая армия окрепнет, что, вероятно, будет через 3–4 недели, представляется возможным распространить сферу ее влияния и вне пределов Дона…» (12).

Так общероссийские и региональные интересы были тесно взаимоувязаны на начальном этапе Белого движения, и это стало характерной чертой периода, предшествовавшего образованию Всероссийской власти на Государственном Совещании в Уфе осенью 1918 г.

* * *

1. Вестник Временного правительства. № 15 (61), 22 марта (4 апреля) 1917 г.; Положение о выборах в Государственную Думу. С разъяснениями Правительствующего Сената и Министерства внутренних дел. СПб., 1907, с. 21; На страже. Орган Военной Лиги. Петроград, № 2–3, 28 августа (10 сентября) 1917 г.

2. Русский инвалид. Петроград, № 81, 8 апреля 1917 г.; № 89, 17 апреля 1917 г.; Вестник Временного правительства. Петроград, № 33, 16 апреля 1917 г.; Вестник Союза Казачьих Войск. Петроград, № 1, 30 апреля 1917 г.; Греков А. Союз Казачьих Войск в Петрограде в 1917 году // Донская летопись. Вена, № 2, 1923, с. 241–242, 260–261.

3. Биржевые ведомости. Петроград, № 130, 8 июня 1917 г.; Русский инвалид, Петроград, № 143, 21 июня 1917 г.; Дело народа. Петроград, № 114, 30 июля 1917 г.; Половцов П. А. Дни затмения. Записки Главнокомандующего войсками Петроградского военного округа. Париж, б. г., с. 120–129.

4. На страже. Орган Военной Лиги. Петроград, № 1, 14 (27) августа 1917 г.

5. Денисов С. В. Белая Россия. Нью-Йорк, 1937, с. 19–20; 46–47.

6. Там же, с. 43–47, 51–52; ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 320. Лл. 24, 26–28; Акулинин И. Г. Оренбургское Казачье Войско в борьбе с большевиками. 1917–1920. Шанхай, 1937, с. 33–34; Тинский Г. Атаман Семенов, его жизнь и деятельность. Б.м., 1920, с. 6–7.

7. См. текст Конституции Юго-Восточного Союза Казачьих Войск, Горцев Кавказа и Вольных Народов Степей // Оренбургский казачий вестник, № 73, 8 ноября 1917 г.; Письмо Генерала от Инфантерии М.В. Алексеева к Генерал-Лейтенанту М.К. Дитерихсу // Белое дело. Летопись Белой борьбы, т. I. Берлин, 1926, с. 82; Харламов В. Юго-Восточный Союз в 1917 году // Донская летопись. Вена, № 2, 1923, с. 285–286; 289.

8. Тахо-Годи А. Революция и контрреволюция в Дагестане. Махачкала, 1927, с. 167; Скобцов Д.Е. Указ, соч., с. 53–54, 64.

9. Оренбургский казачий вестник. Оренбург, № 73, 8 ноября 1917 г. Харламов В. Указ, соч., с. 286.

10. Львов Ф. Учреждение Объединенного Совета Дона, Кубани и Терека (Историческая справка) // Донская летопись, № 1, 1923, с. 267–268; Харламов В. Указ, соч., с. 291–292; Акулинин И. Г. Указ, соч., с. 94–95; Лелевич Г. Указ, соч., с. 73.

11. Лукомский А. С. Воспоминания. Берлин, 1922, т. 1, с. 286; Материалы для истории Корниловского ударного полка. Составитель Левитов М.Н. // Париж, 1974, с. 107–108; Каклюгин К. Войсковой Атаман А. М. Каледин и его время // Донская летопись. Вена, 1923, № 2, с. 169–170; Зайцов А. 1918 год. Очерки по истории русской гражданской войны. Париж, 1934, с. 43–44.

12. ГА РФ. Ф. 6683. Оп. 1. Д. 15. Лл. 175–181; Ф. 5936. Оп. 1. Д. 69. Лл. 1–1 об.; Ф. 5881. Оп. 2. Д. 255. Лл. 98—100; Суворин А. Поход Корнилова. Ростов-на-Дону, с. 8; Флуг В.Е. Отчет о командировке из Добровольческой армии в Сибирь в 1918 году. // Архив русской революции. Берлин, 1923. Т. 9. С. 243–244.

Глава 6

Специфика и основные итоги начального периода формирования военно-политической структуры Белого движения в марте – декабре 1917 г.

Становление Белого движения в России происходило в русле борьбы с революционными тенденциями, стремительно нараставшими в период от «февраля» к «октябрю» 1917 года.

Опираясь исключительно на бюрократический аппарат, власть во время Февральской революции не смогла использовать потенциал общественной поддержки. Правые общественно-политические структуры (Союз русского народа, Русский народный союз имени Михаила Архангела и др.) либо находились в пассивной оппозиции существующей власти, либо ждали указаний «сверху». Из-за отсутствия должного взаимодействия правая общественность не смогла оказать своевременную помощь слабеющему самодержавию. Формировавшийся с конца 1916 г. в противовес «Прогрессивному блоку» т. н. «Консервативный блок» (во главе с бывшим министром внутренних дел, членом Государственного Совета Н.А. Маклаковым (родным братом будущего российского посла в Париже), выступавший за усиление роли Государственного Совета и исполнительной власти в противовес «думской оппозиции», так и не был создан. Бюрократическая вертикаль, состоявшая из множества чиновных инстанций (от квартальных надзирателей до генерал-губернатора Петрограда и военного министра), оказалась не в состоянии оперативно реагировать на быстро менявшуюся столичную обстановку и подавить революцию. Что касается упреков в адрес армии и генералитета на фронте в отсутствии должной поддержки царской власти, то их можно принять только после определения вины тех, кто, будучи в тылу, не смог или не захотел использовать имеющиеся у него возможности и полномочия для подавления революционных выступлений.

Факт смены режима и установления новой власти стал началом эпохальных событий в политической истории России после февраля 1917 г. Ожидалось, что «новая власть» будет построена «снизу», на основе «народного волеизъявления» и «народного суверенитета», а не одних лишь аппаратных комбинаций «сверху». Характерной особенностью 1917 г. была всеобщая эйфория от возникших «свобод» и новых возможностей общественно-политической деятельности. Избирательное право, основанное на «четыреххвостке», казалось универсальным способом решения всех социальных проблем. «При теперешнем культе народного избрания, – отмечали во Временном Комитете Государственной Думы, – назначение не укладывалось в понимание народа» (1). В этом отношении принципы «легитимности» стали ставиться выше принципов «легальности», а нормотворчество «фактическое» (praesumptio facti) стало преобладать над нормотворчеством «формальным» (praesumptio juris), основанным на принципах правопреемственности.

Лидер большевиков В. И. Ленин писал, что «азбучной истиной демократизма является положение, что на местах власть должна быть избираема самим народом…». С другой стороны, характерно его же отношение к Учредительному Собранию, высказанное им во время подготовки выборов. На заседании ВЦИК Ленин говорил: «Нам предлагают созвать Учредительное Собрание так, как оно было задумано. Нет-с, извините! Его задумывали против народа. Мы делали переворот (события 25–26 октября 1917 г. – В.Ц.) для того, чтобы иметь гарантии, что Учредительное Собрание не будет использовано против народа, чтобы гарантии эти были в руках правительства» (2).

В этих условиях «снизу», во многом – по собственной инициативе, стали формироваться и структуры контрреволюционного направления. Следует отметить, что в течение весны – осени 1917 г. речь могла идти именно о «контрреволюции», а не об «антибольшевизме». По словам князя В. А. Оболенского, революцию «приходилось принимать как свершившийся факт, но хорошего мы от нее не ждали, а потому с первого же дня стали в известном смысле контрреволюционерами».

Об этом же писал «защитник Корнилова» Терещенко Керенскому в сентябре 1917 г.: «Контрреволюция, хотя и не непременно монархическая, представляет единственную надежду спасти государство от развала» (3). В среде этих направлений российской политической жизни и стало формироваться российское Белое движение. При этом и контрреволюция не могла не считаться с изменившимися и меняющимися правоотношениями, с происходившими в стране переменами. Борьба с революцией требовала не громогласных запретов или слепых игнорирований, а делового и результативного противоборства. События лета 1917 г., периода подготовки «корниловщины», отражали стремление «верхов» (Временного правительства) к использованию в своих интересах «низовой», контрреволюционной инициативы. Показательна в этом отношении хронология выступлений в поддержку генерала Корнилова накануне Московского Государственного Совещания. 6 августа 1917 г. было опубликовано заявление Союза Казачьих Войск, протестовавших против возможной отставки Корнилова с поста Главковерха. 8 августа Союз Казачьих Войск открыто поддержал Союз георгиевских кавалеров.

7 и 9 августа с заявлениями о правильности политики Корнилова выступили Союз офицеров и Московское Совещание общественных деятелей. 11 августа Кокошкин заявил Керенскому, что уйдет в отставку с поста государственного контролера, если правительство не поддержит программу Корнилова (4).

Осенью 1917 г. все сильнее проявляется идея создания «суррогата представительства», необходимого для поддержки Временного правительства. Полученные после акта Михаила Романова единоличные полномочия (хотя бы только на «бумаге») оказывались явно недостаточными в условиях противостояния с советской властью. Система «представительств» станет характерной для всех белых режимов в последующий период гражданской войны. Из-за сложности проведения выборов использовался метод делегирования представителей от общественных организаций, от партий и от «цензовых элементов». Открывавшиеся по упрощенной процедуре, многие общественные организации имели возможность получить представительство в органах власти, принять участие в работе Государственного Совещания, а затем послать своих представителей в Совет Республики. Стремительно возраставшая во время революции активность структур земско-городского самоуправления, осознание своей «миссии» создателей новой российской «демократической государственности» способствовало сохранению подобной политической «самооценки» у многих деятелей «общественности» и в период гражданской войны, во время формирования и развития Белого движения. Как будет показано далее, именно эта «самооценка» стала основой для отношения к «военщине», составлявшей фундамент Белого дела, причиной взаимного недоверия «земщины» и власти.

В отношении эволюции права следует иметь в виду, что несмотря на целый ряд новаций и прецедентов, связанных с событиями февраля – марта 1917 г., говорить о тотальной, «революционной» ломке российской правовой системы именно в данный период не приходится. Сохранялась в целом система министерств и ведомств. Продолжали действовать еп согроге основные законы Российской Империи. Не отменялись, а лишь корректировались в сторону большей демократизации законодательные акты, относившиеся к деятельности местного самоуправления, правоохранительным органам и армии. Однако реформирование последних происходило особенно болезненно и совершенно не оправдывалось требованиями сохранения порядка в тылу и усиления боеспособности на фронте.

По мере приближения событий к октябрьскому восстанию большевиков государственная система все более деформировалась. Несколько раз менялся состав правительства. Были упразднены структуры Государственной Думы и Государственного Совета. Россия была объявлена Республикой. Керенский сосредоточил в своих руках полноту исполнительной, законодательной и – став Главковерхом – военной власти. Все больше и больше формальное право заменялось правом фактическим, или, как стало модно говорить, «революционным правотворчеством». Источником данных правоотношений становились уже не законы и подзаконные акты, а, по существу, «право силы», «захватное», «пулеметное» право.

Объективно политическая ситуация складывалась так, что различные общественные силы могли бы объединиться на общей, «контрреволюционной» платформе. Однако из-за взаимного недоверия, соперничества и подозрений объединиться против «углубления революции» во время выступления генерала Корнилова не удалось. Приход к власти большевиков активизировал реакционные структуры и их деятельность. На основе «антибольшевистского сопротивления» стали создаваться новые организации, опиравшиеся на идеи восстановления прерванной преемственности, «доведения страны до Учредительного Собрания», продолжалось формирование политического курса Белого движения, рост его политической активности. По оценке генерал-лейтенанта С. В. Денисова, «первые побеги этого движения надо отнести к тем дням, когда Генерал Корнилов поднял свой голос против Правительства, насаждавшего своим безволием анархию в стране» (5). Следует, однако, уточнить, что и «корниловское выступление», как было показано выше, имело свои временные предпосылки.

Но в первые дни после установления советской власти проявилась ошибка, ставшая позднее одной из основных причин поражения Белого дела, – очевидная недооценка своего политического противника. 10 ноября 1917 г., во время работы Земского Собора, выступая перед членами Петроградской городской думы, Церетели задавался вопросом: «Как бороться с захватчиками и авантюристами (большевиками. – В.Ц.)?» И сам же отвечал на него: «Эта задача наиболее легкая, ибо поражение большевиков обеспечено их собственной политикой. Ни один мыслящий человек не может сомневаться в том, что, увлекая за собой толпу, жаждущую чуда, эти люди, не будучи в состоянии творить чудес, сами себя погубят, и если бы надо было ждать только поражения большевиков, то мы могли бы ждать этого поражения, скрестив руки…»

«В это время все… ни минуты не верили в прочность большевистского режима и ожидали его быстрой ликвидации», – вторил своему политическому «союзнику» Набоков. Правда, выступая на том же заседании, он более реалистично оценивал причины популярности революционных идей большевиков: «Основное несчастье заключается в том, что в народе подорвана психология преемственности власти… В этом разрушении психологии власти повинны все, и в данный момент всякая попытка создать сильную власть разобьется об эту психологию народа. Учредительное Собрание может воссоздать психологию принятия власти народом…» (6).

И все-таки подобная недооценка мешала объединению в «борьбе с большевизмом» широкого спектра российских политических сил, сводила активную часть антибольшевистского фронта к границам Белого движения.

Характерное описание психологического восприятия правления Временного правительства давалось видными кадетами, Н.И. Астровым и В.Н. Челищевым. По мнению Астрова, «после разгрома Временного правительства в Зимнем дворце и заключения членов правительства в Петропавловскую крепость Россия оказалась в состоянии безвластия. В сущности, и при Временном правительстве всех его составов было не лучше. То же безвластие, та же беспомощность и растерянность. Разница лишь в том, что при существовании Временного правительства все же на местах старались не терять связи с ним, старались оказать ему поддержку, чтобы укрепить эту безвластную власть, все же на местах знали, что существует если не реальная сила, то символ, который, может быть, станет со временем реальностью. С исчезновением этого символа исчезало и психологическое состояние, которое создавало иллюзию некоторой государственной организованности. Но это, конечно, была только иллюзия, ибо государственные связи и скрепы слабели, рушились и исчезали…»

И все-таки «эпизод перехода власти к большевикам расценивался как временный зигзаг, который будет исправлен, выпрямлен Учредительным Собранием, этим барином, который приедет и все рассудит», – вспоминал Челищев (7).

* * *

1. Красный архив. 1926, № 2 (15), с. 40.

2. Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 32, с. 363–364; Поли. собр. соч., т. 35, с. 135.

3. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 541. Л. 276; Бьюкенен Д. Моя миссия в России: Воспоминания дипломата. Берлин, 1924, с. 134–135.

4. Керенский А. Ф. Дело Корнилова. М., 1918, с. 211; Кизеветтер А. Федор Федорович Кокошкин // Памяти погибших. Париж, 1929, с. 23–23.

5. Денисов С. В. Белая Россия. Нью-Йорк, 1937, с. 18.

6. День. Петроград, № 205, 11 ноября 1917 г.; Набоков В.Д. Указ, соч., с. 166.

7. Астров Н.И. Воспоминания // БФРЗ. Ф. 7. Д. 12. Лл. 82–83; ГА РФ. Ф. 6611. Оп. 1.Д. 1.Л. 291.

Раздел 3

Политическая программа Белого движения в условиях установления советской власти и первом этапе своего формирования (декабрь 1917 – ноябрь 1918 г.)

Глава 1

«Корниловский» и «деникинско-алексеевский» периоды военно-политического строительства на Юге России. Специфика управленческих моделей, политические программы, создание структур «общественной поддержки». Ярославское восстание (июль 1918 г.)

Прибытие на Дон генерала Корнилова и других «быховских узников», а также многих известных политиков-антибольшевиков поставило задачу их легализации посредством создания новых правительственных структур. Если генерал Алексеев как опытный стратег считал важнейшим условием успеха наличие поддержки со стороны различных общественных организаций, оценивал важность контактов с известными политическими деятелями, то Корнилов после августовского выступления рассматривал политические структуры как вспомогательные в условиях приоритета военной власти.

Но поскольку приходилось считаться с казачеством и политическим окружением Добрармии, то в качестве властной модели был утвержден вариант военно-политической коалиции, предполагавшейся еще в августе 1917 г. Был образован т. н. «триумвират» Каледин – Корнилов – Алексеев, в котором Каледин представлял интересы казачества и создававшегося Юго-Восточного Союза, Алексеев определял политический курс, а Корнилов стал командующим Добровольческой армией.

Вскоре сформировалось и первое белое правительство – Донской Гражданский Совет (по определению Деникина – «первое общерусское противобольшевистское правительство»). Его основой стали, как и в большинстве антибольшевистских центров того времени, структуры земско-городского самоуправления и общественные организации. Контакты городского самоуправления Нахичевани и Ростова с казачеством до начала 1917 г. не были достаточно прочны и не поощрялись администрацией. Сразу после февраля и до созыва Войскового Круга местное отделение военно-промышленного комитета и Новочеркасская городская дума создали Донской Исполнительный Комитет (по образцу коалиционных общественных Комитетов при городском самоуправлении) во главе с преподавателем Донского кадетского корпуса Е.А. Волошиновым. До выборов атамана Комитет заявлял о себе как о носителе верховной власти в области. Но и после избрания атамана Каледина Временное правительство сохраняло за собой властные полномочия в регионе. Согласно законопроекту об организации земства в Донской области, местное самоуправление подчинялось особо назначенному Правительственному Комиссару (им стал член кадетской партии, депутат II Государственной думы И. С. Воронков). Разграничение полномочий предполагалось следующим: Комиссар осуществлял «высшую правительственную власть», а атаман оставался только «высшим представителем казачьего сословия». Однако Войсковое правительство отказалось вводить земство согласно проекту Временного правительства.

В ходе подготовки выборов в Учредительное Собрание донское правительство заявило о поддержке кадетской партии. Кадеты получали на Дону традиционное преимущество на всех выборах в Государственную Думу, начиная с первого созыва, и 7 августа 1917 г. соглашение с партией было утверждено Малым Войсковым Кругом. Но после «корниловского выступления» Большой Круг в сентябре 1917 г. расторг соглашение, признав тем самым «контрреволюционный» характер кадетской партии. Тем не менее кадетская партия сохраняла значительное влияние в структурах городского самоуправления и среди общественных организаций.

Своего рода предшественником Гражданского Совета стал Донской Экономический Совет. По своему статусу он представлял собой «частную организацию», созданную на основе бывшего Ростовского областного отдела военно-промышленного комитета, во главе с Н. С. Парамоновым, основателем издательства «Донская Речь». Сопредседателем Экономического Совета был бывший председатель Московской губернской земской управы и первый командующий Московским военным округом – полковник М. А. Грузинов. По свидетельству Богданова, «в задачу Совета входила, помимо практических мероприятий по снабжению, также разработка для правительства законодательных предположений в области экономической и финансовой». В состав Совета входили юридический, фабрично-заводской, горнопромышленный, сельскохозяйственный, финансовый отделы и др. Генерал Алексеев поддерживал контакты с Экономическим Советом и, контролируя финансовые поступления в «кассу» Добровольческой армии, был весьма заинтересован в том, чтобы деятельность военно-промышленных комитетов, земско-городских структур Юга России координировалась бы через посредство Экономического Совета. С санкции генерала в январе 1918 г. при армии был создан Комитет снабжения под руководством ростовского городского головы, бывшего председателя областного Земского Союза кадета В.Ф. Зеелера. Его заместителем стал Богданов. Представители деловых кругов, входившие в состав московских организаций (Совет общественных деятелей, Московский центр) могли, по мнению Алексеева, оказать финансовую поддержку начинавшемуся «белому делу».

Корнилов более скептически оценивал перспективы сотрудничества с «буржуазией». По оценке А. Суворина, «такое финансовое ничтожество», как Федоров, могло не «привлечь», а, напротив, «оттолкнуть» необходимые капиталы. Тем не менее именно бывшему председателю правления Российского горнопромышленного общества, управляющему Министерством торговли и промышленности удалось стать впоследствии одной из ведущих фигур в политическом руководстве белого Юга (1).

Но если Экономический Совет сосредотачивался на преимущественно хозяйственной стороне жизни Донской области и снабжении Добровольческой армии, то Гражданский Совет должен был стать именно общественно-политической структурой. 9 января 1918 г. состоялось совещание Экономического Совета, на котором было решено создать Гражданский Совет. Функции Гражданского Совета были законосовещательными и должны были лишь создавать политическую опору триумвирату. Задача его деятельности определялась как «организация хозяйственной части армии, сношения с иностранцами и возникшими на казачьих землях местными правительствами и с русской общественностью, подготовка аппарата управления по мере продвижения вперед Добровольческой армии». По своему составу Совет был коалиционным, как бы представляя интересы каждого из триумвирата: либералы (П.Б. Струве, А. С. Белецкий (Белоруссов)), деятели кадетской партии (П.Н. Милюков, князь Г. Н. Трубецкой, представитель «Московского Центра» М.М. Федоров), представители казачества (глава донского правительства, помощник атамана М. П. Богаевский, крупный ростовский предприниматель Н. С. Парамонов, предоставивший свой особняк штабу армии, депутаты Круга П.М. Агеев и С.П. Мазуренко) и «революционной демократии» (Б. В. Савинков, бывший комиссар 8-й армии В. К. Вендзягольский).

Нетрудно заметить, что в учреждении Гражданского Совета получила дальнейшее развитие идея Совета народной обороны как органа с «громкими именами» (август 1917 г.). Предполагалось также приглашение в его состав социалистов Г. В. Плеханова и А. А. Аргунова, а также известной общественной деятельницы Е.Д. Кусковой (2).

В конце января 1918 г. была утверждена т. н. «Конституция» генерала Корнилова. По сути, это был первый развернутый проект политического курса Белого движения. В отличие от программ августа 17-го и «Быховской», в «Конституции» отсутствовали «военные» положения, основное ее содержание, по сути, – краткая копия деклараций Временного правительства. Корнилов лично составил все ее 14 пунктов (за исключением «аграрного», который «редактировал» Милюков), что опровергает мнение о его «политической безграмотности». «Конституция» включала, в частности, «уничтожение классовых привилегий, сохранение неприкосновенности личности и жилища, восстановление в полном объеме свободы слова и печати, всеобщее обязательное начальное образование»; «Сорванное большевиками Учредительное Собрание должно быть созвано вновь. Выборы в Учредительное Собрание должны быть проведены свободно, без давления на народную волю и по всей стране»; «Правительство ответственно в своих действиях только перед Учредительным Собранием, коему оно и передаст всю полноту государственно-законодательной власти. Церковь должна получить полную автономию в делах религии. Сложный аграрный вопрос представляется на разрешение Учредительного Собрания. Все граждане равны перед судом. За рабочими сохраняются все политико-экономические завоевания революции в области нормирования труда, свободы рабочих союзов, за исключением насильственной социализации предприятий и рабочего контроля, ведущего к гибели отечественной промышленности». Национальный вопрос решался так: «За отдельными народностями, входящими в состав России, признается право на широкую местную автономию при условии сохранения государственного единства».

Примечательно, что как в «Декларации» Добровольческой армии, утвержденной еще до разгона Учредительного Собрания, его правоустанавливающая роль не оспаривалась, так и в «Конституции» декларировалась необходимость Собрания как высшего учредительно-санкционирующего органа. Четко говорится о его «созыве вновь», предусматриваются новые выборы. По воспоминаниям М. Лембича, работавшего вместе с Корниловым над составлением программы, генерал считал, что «Учредительное Собрание, созванное в дни гражданской войны, выборы в которое производились неравномерно, не всюду и не свободно, не может являться выразителем истинной воли народной. Правительство спасения России, по водворении в стране порядка и законности, должно подготовить новые выборы, со строгим соблюдением выборных законов и правил, и тогда передать всю власть новому Учредительному Собранию».

Таким образом, можно говорить, что уже на рубеже 1917–1918 гг. происходил постепенный отказ от признания полномочий Конституанты, претендовавшей на роль «выразителя всероссийских интересов» в январе 1918 г. Позднее в программе Белого движения произойдет окончательный отказ от идеи возврата к Всероссийскому Учредительному Собранию «образца 1917 г.». Но принципы непредрешения, определенные постфевральскими событиями, оставались незыблемыми: «… Учредительное Собрание, как единственный хозяин Земли Русской, должно выработать основные законы русской конституции и окончательно сконструировать государственный строй…»

В «Конституции» безоговорочно декларировались два основополагающих принципа военно-политического курса Белого движения: «восстановление права собственности» и «восстановление Русской Армии на началах подлинной военной дисциплины». При этом новая армия переходила на новые принципы организации и комплектования: «… Армия должна формироваться на добровольческих началах (по принципу английской армии), без комитетов, комиссаров и выборных должностей…»

В отношении Германии Корнилов высказывался вполне определенно, называя «тевтонов» «врагами всего славянства». Исходя из этого, продолжение войны признавалось неизбежным.

«Конституция» признавала актуальность автономного устройства России: «Генерал Корнилов признает за отдельными народностями, входящими в состав России, право на широкую местную автономию, при условии, однако, сохранения государственного единства…» Не отвергая суверенных прав уже фактически сложившихся государственных новообразований, признавалась возможность их объединения вокруг будущего Российского государства: «…Польша, Украина и Финляндия, образовавшиеся в отдельные национально-государственные единицы, должны быть широко поддержаны Правительством России в их стремлениях к государственному возрождению, дабы этим еще более спаять вечный и нерушимый союз братских народов…»

Основные положения «Конституции» нашли отражение в последующих политических программах южнорусского Белого движения, но в 1918–1920 гг. они были скорректированы под влиянием условий, в которых оказалась Добровольческая армия, освободившая обширные районы Юга России (3).

Создавая систему управления на белом Юге, помимо политических программ, следовало озаботиться также обеспечением общественной поддержки. В конце 1917 г. большинство контрреволюционных общественных структур еще оставалось в столице. В Ростове и Новочеркасске в ноябре – декабре 1917 г. стали создаваться структуры Союза защиты Родины и свободы и Союза Возрождения России. Инициативу в создании обеих организаций проявлял прибывший в Ростов Савинков, заручившийся негласной поддержкой со стороны генерала Алексеева. Примечательно, что наименование «Союз защиты Родины и свободы» было предложено самим генералом в духе «революционного» времени (4). Алексеев поддерживал контакты с Москвой, Петроградом и Киевом. Связь с Москвой осуществлял Савинков, получивший от генерала полномочия для организации московского отделения Союза защиты. Именно оно стало весной – летом 1918 г. центральным звеном в Союзе, переняв его наименование и полномочия. Благодаря использованию «имени» Алексеева Савинкову удалось создать многочисленную военную организацию из офицеров (3–4 тысячи) во главе с полковником А. П. Перхуровым, также прибывшим с Дона. Московские кадеты и правые политики, несмотря на определенную «политическую антипатию» к бывшему «террористу», договорились о принятии Союзом защиты Савинкова политической программы Добровольческой армии.

Союз Возрождения России в большей степени был связан с именем Корнилова. Предполагалось, что данная организация будет ориентироваться на «демократические» принципы и не поддержит «неограниченную диктатуру». Для координации усилий в создании Союза Возрождения в Москву в феврале 1918 г. выехали работавшие с Савинковым в составе Политического Совета Добрармии ротмистр Н.К. Кузьмин-Караваев и бывший комиссар 7-й армии доктор Н.Г. Григорьев. Для московских «общественных деятелей» они везли копии «Конституции Корнилова» и проект устава Союза (5). В Петрограде генерал Алексеев поддерживал контакты с организацией генерал-лейтенанта А. В. Шварца и будущего начальника контрразведки Военного управления Особого Совещания действительного статского советника Орлова. В Киев, получив полномочия от Алексеева и Корнилова, отправился Вендзягольский.

Но для Алексеева было очевидно, что эпизодические, персональные контакты явно недостаточны для того, чтобы обеспечить «всероссийское сопротивление захватчикам власти – большевикам». Опыт создания Союза защиты Родины и свободы был использован при создании новых подпольных военно-политических формирований – т. и. «Центров Добровольческой армии». Через них генерал надеялся преодолеть один из существенных недостатков подрывной антисоветской работы – отсутствие должной централизации и координации действий. Проект создания Центров предусматривал образование областных центров, а также связанных с ними губернских и уездных структур. Первоначально они были полностью автономны в своей деятельности. И хотя формально зависели по службе от Алексеева и его Политической Канцелярии во главе с полковником Я. М. Лисовым (с 3 июня 1918 г. – военно-политический отдел Добровольческой армии), но получали от них лишь общие указания по работе и незначительные финансовые поступления (6).

После распада «ростовского фронта», гибели Каледина и выхода Добровольческой армии в 1-й Кубанский («Ледяной») поход принципиально ничто не препятствовало оформлению неограниченной военной диктатуры. Отсутствие тыла и собственной территории способствовало этому, однако и в этих условиях не было полного единоначалия. У генерала Корнилова продолжались конфликты с генералом Алексеевым, в частности из-за его покровительства Политическому отделу, вызывавшего недовольство Корнилова.

Важное значение в военно-политической истории Белого движения на Юге России имело подписанное 17 марта 1918 г. в ст. Ново-Дмитриевской соглашение между добровольческим командованием и представителями Кубанской власти, также ставшими «изгоями» после занятия большевиками Екатеринодара. Оно определяло «полное подчинение» Корнилову лишь кубанского правительственного отряда. При этом сохранялась самостоятельность войсковых структур и оговаривалась перспектива создания Кубанской армии (7). Данное соглашение в целом устраивало Корнилова. Оно не ограничивало его военной власти, а, напротив, давало ему возможность командовать объединенными силами казаков и добровольцев. Автономия атамана, Рады и правительства представлялась менее значимой и политически оправданной. Однако позднее, в 1919 г., это соглашение станет одним из предметов политического спора о приоритетах центральной и местной власти в государственной системе южнорусского Белого движения.

После гибели генерала Корнилова 31 марта 1918 г. (здесь и далее даты, относящиеся к событиям на белом Юге России, даются по юлианскому календарю, утвержденному здесь, а в остальных регионах – по григорианскому календарю, утвержденному Российским правительством в Омске) и неудачного завершения «Ледяного» похода добровольческое командование стало по-иному смотреть на перспективы политического устройства. Не было известных политиков (часть из них после падения Ростова переехала в Киев, часть – в Крым и на Кавказ). Окружение Корнилова (Савинков, Новосильцев, А. Суворин, Завойко, матрос Баткин, полковник В. В. Голицын) утратило свое прежнее влияние. Не было «государственной территории», но было стремление к централизации управления, оправданное малочисленностью армии. Все это способствовало утверждению военного единоначалия.

Начался т. н. «военно-походный», или «деникинско-алексеевский», период в истории южнорусского Белого движения. Отношения между Деникиным и Алексеевым были лишены напряженности, характерной для отношений Алексеева и Корнилова. Формальное назначение Деникина на должность командующего Добрармией также произошло за подписью Алексеева (как и назначение Корнилова). Разделение полномочий между Верховным Руководителем Добровольческой армии и Командующим Добровольческой армией определялось довольно просто: «первый ведал финансами и политической частью, а второй был неограниченный командующий Армией». Но и здесь «разделение функций не очень строго соблюдалось, и часто случалось, что один из руководителей внедрялся в сферу другого, но при взаимном уважении и доверии эти шероховатости быстро сглаживались». Обстановка беспрерывных боев, постоянных переходов по кубанским и ставропольским степям не позволяла обратиться к стабильной законотворческой работе. По оценке одного из участников южнорусского Белого движения Я. Александрова, «в этот период управление самой Армии только еще зарождалось. Все административные распоряжения по всем вопросам обычно передавались записками или телеграммами Дежурного генерала. Не было ни отделов, ни министерств, ни прочей сложной машины…».

Утверждался принцип «непредрешения». В своей речи на специально созванном собрании старших начальников от всех воинских частей Добрармии и политиков (на собрании присутствовали Родзянко и Н. Н. Львов) 23 апреля 1918 г. Деникин заявил о «стремлении к совместной работе со всеми государственно мыслящими русскими людьми», по причине чего «Добровольческая армия не может принять партийной окраски». «Вопрос о формах государственного строя» руководители армии не предрешали, ставя его в зависимость от воли русского народа, после освобождения его от «рабской доли и стихийного помешательства». Созыв Всероссийского Учредительного Собрания должен был произойти после «водворения в стране правового порядка» (8). Ближайшими задачами признавались сугубо военные: «создание сильной дисциплинированной и патриотической армии», «беспощадная борьба с большевиками» и лишь затем «установление в стране единства государственного и правового порядка». Декларировалось категорическое неприятие каких-либо отношений «ни с немцами, ни с большевиками». Единственно приемлемые условия: «Уход из пределов России первых и сдача вторых». Наконец, делался вывод о желательности «привлечения вооруженных сил славян на основе их исторических чаяний и не нарушающих единства и целости русского государства и на началах, указанных в 1914 году русским Верховным Главнокомандующим (то есть широкий суверенитет, вплоть до признания независимости по образцу Польши. – В.Ц.)» (9).

Принципы «армия вне политики», «армия не рассуждает, а повинуется», военнослужащим запрещено «состоять членами обществ, союзов и кружков, образуемых с политической целью» (статья 100 Устава внутренней службы), были традиционно близки большинству русского офицерства, а в условиях гражданской войны как формы «политического противостояния» они выглядели оправданными. Однако и во время «военно-походного периода» «гражданская» власть не упразднялась. Из внимания исследователей Белого движения нередко уходит управленческая модель, предусмотренная «Положением о полевом управлении войск в военное время», разработанным под руководством Великого Князя Николая Николаевича накануне Первой мировой войны (утверждено 16 июля 1914 г.) и «Правилами о местностях, объявляемых состоящими на военном положении» (приложение к ст. 23 Общего Учреждения губернского, т. 2, Законов Российской Империи). А ведь именно на них и ориентировались многие военные руководители Белого движения, включая и Верховного Правителя России адмирала А. В. Колчака. «Положение» определяло статус «театра военных действий», на котором «все гражданское управление подчинялось главным начальникам соответствующих военных округов или военным генерал-губернаторам».

Военная власть превосходила «гражданское управление» тем, что ее распоряжения исполнялись «всеми правительственными местами, общественными управлениями, должностными лицами всех ведомств и всем населением». «Никакое правительственное место, учреждение или лицо» не имели права «давать Главнокомандующему предписаний или требовать от него отчетов».

Главком мог «устранять от должностей всех должностных лиц всех ведомств на государственной, земской или городской службе в подчиненном ему районе, без различия чина и звания», а также «утверждать предельные цены, продовольственные и иные тарифы, общие для армий и тыла подчиненного ему района», «устанавливать в занятых неприятельских областях подати и налоги, а равно налагать контрибуции и подвергать имущество жителей конфискации» (10).

«Правила о местностях» предусматривали полноту власти Главнокомандующего, Командующего фронтом или Командующего армией. Они получали право «воспрещать удаляться из места жительства таким лицам, которых… предполагается привлечь к работам для достижения целей войны», «назначать общие и частные реквизиции», «воспрещать вывоз необходимых для работ орудий и материалов… могущих потребоваться для войск…» (ст. 9, 10). Военной власти подчинялись и обязаны были «оказывать всякое содействие» генерал-губернатор, полицейские начальства и «все гражданские власти, а равно городские и земские управы» (ст. 13). Особенно примечательна была ст. 12 «Правил»: «… Если в местности, объявленной на военном положении, будет признано необходимым для охранения государственного порядка или успеха ведения войны принять такую чрезвычайную меру, которая не предусмотрена в сем приложении, то Главнокомандующий, непосредственно или по представлению Командующего армией, делает распоряжение о принятии сей меры собственной властью…» (11).

«Положение» и «Правила» в полной мере вводили принцип военной диктатуры, делая гражданскую власть лишь вспомогательным звеном в системе прифронтового управления, полностью зависимой от распоряжений военачальника. Как будет показано ниже, подобная система практиковалась в Сибири (когда в 1919 г. на военном положении объявлялись отдельные участки Транссибирской железной дороги), на белом Севере и Северо-Западе. Интересно отметить, что, по мнению министра финансов Уральского областного правительства, члена ЦК кадетской партии Л. А. Кроля, Колчак, «как и большинство военных…. очень высоко ставил «Устав о полевом управлении войск», который, может быть, вполне пригоден для занятых армией мест в неприятельской стране, но чрезвычайно малопригоден в гражданской войне, в применении у себя дома». В беседе с Гинсом в октябре 1919 г. адмирал называл «Положение» «несравненным по обдуманности и стройности», воплотившим в себе «опыт и гений веков» (12).

В системе государственного управления белого Юга, несмотря на мнение о сложившемся здесь диктате военных, «Положение» в чистом виде использовалось эпизодически, тогда, когда занимаемая белыми территория объявлялась «на военном положении» (например, при обороне Крыма в феврале 1920 г. генерал-лейтенантом Я. А. Слащовым). Здесь равноправной гражданской власти не было. Но это не означало, что влияние военной «иерархии власти» не оказывало влияние на формирование военно-политической системы во всех без исключения белых регионах на протяжении гражданской войны.

Определенное представление о возможной форме военно-политического управления дало восстание в Ярославле. Организованное Союзом защиты Родины и свободы в июле 1918 г., при активной поддержке горожан и крестьянства окрестных сел, оно должно было создать опорный пункт в предполагавшемся продвижении на Москву англо-французских войск из Архангельска по линии Северной железной дороги. Как отмечалось выше, руководители восстания член Донского Гражданского Совета Савинков и приехавший с Дона полковник Перхуров получили от генерала Алексеева рекомендации по формированию Союза и структуре гражданской власти, признавая также контакты с московскими подпольными структурами Союза Возрождения России и Национального Центра.

Савинков, получавший деньги от французского посольства, постоянно подчеркивал, что он как член Донского Гражданского Совета обязан подчиняться только генералу Алексееву, и не стремился к тесному взаимодействию с создаваемыми в это же время в Москве структурами Правого Центра, Всероссийского Национального Центра и Союза Возрождения России. Играли роль, безусловно, и личные качества Савинкова, который, по оценке Белевского (Белоруссова), всегда «был против любой совместной работы» и поэтому был «оторван от каких-либо общественных кругов». Личные контакты с Добрармией Савинков поддерживал через полковника Лебедева, бывшего члена Правления Союза офицеров, очевидно, передавшего бывшему «террористу» часть контактов с офицерским подпольем.

Уже в своем первом обращении к населению города Перхуров заявил о «командовании вооруженными силами» и «управлении гражданской частью в Ярославском районе» на основании «полномочий, данных мне главнокомандующим Северной Добровольческой армией, находящейся под верховным командованием генерала Алексеева». Первоначально считалось необходимым (возможно, на это были прямые указания Алексеева) «начать выступление в связи с высадкой Союзников на Мурмане в Ярославле, Рыбинске, Казани», а с другой стороны, «район Тулы, Калуги, Рязани». «Однако впоследствии (25–26 июня 1918 г.), опасаясь, как бы повстанцы последнего района не были бы зажаты между Москвой и войсками Украинского фронта, штаб Савинковской организации решил перевести все силы из района Тулы, Калуги, Рязани на Север – Верхнее Поволжье».

Окончательный план предусматривал либо дальнейшее развитие боевых операций в направлении Вологды – Архангельска (на соединение с обещанным французским десантом), либо развитие операций на Волгу, в направлении Казани, для последующего соединения с Чехословацким корпусом и Народной армией Комуча (в действительности именно данный план и был реализован прорвавшейся из окружения небольшой группой офицеров под командованием Перхурова). Для успеха выступления считалась обязательной синхронность действий офицерского подполья в Ярославле, Рыбинске, Костроме, Ростове Великом и Муроме. Помимо Перхурова, действия подполья должен был координировать «командующий войсками Союза защиты Родины и свободы» генерал Рычков. Савинков, будучи в Москве, согласился с необходимостью формального провозглашения от имени

Союза защиты Родины и свободы тех главных принципов, на которых должна была основываться любая политическая программа антибольшевистского движения в тот период: «Армия находится в подчинении генерала от инфантерии Алексеева» и выступает за «восстановление полного правопорядка», «объединение Единой России», «восстановление армии и дисциплины», «продолжение борьбы с Германией», «отмена большевистского законодательства», «крестьянам обещается удовлетворение земельной нужды за счет земель военных и частновладельческих», «рабочим – сохранение профессиональных союзов» (13).

Перхуров был объявлен «главноначальствующим Ярославской губернии», то есть занял должность, которая стала использоваться в практике южнорусского Белого движения только с 1919 года. При нем же было сформировано и гражданское управление. «Помощником Главноначальствующего по гражданской части» стал меньшевик И. Савинов. В городе восстановили управу (городскую думу восстановить не предполагалось), в которую вошли как представители политических партий, так и «деловые», «цензовые элементы», двое кадетов и двое меньшевиков. В обращении управы «К населению города Ярославля» ясно говорилось о том, что только «единая, собранная, сплоченная национальной идеей Россия должна выйти победительницей в начавшемся разгаре борьбы. Перст истории указал на наш город, и нужно верить, что Бог спасет нашу Родину в тяжелую настоящую годину. Воспрянь же, Русь, и крикни клич, и принеси еще жертву для освобождения. Нужно твердо помнить и отчетливо знать, что выход только в победе, мужестве и самоотвержении. Твердо решившись отстоять свое благополучие, нужно собрать все свои душевные и телесные силы и довести дело до конца, не предаваясь малодушию и унынию». «Воззвание» заканчивалось призывом: «Да здравствует Всенародно-законно-избранное Учредительное Собрание!»

Примечателен и еще один документ – «Обращение к гражданам города Ярославля», изданное А. П. Перхуровым 13 июля 1918 г. Оно упраздняло не только органы советской власти, но и выборные органы, возникшие при Временном правительстве. Не созывались волостное земство, волостные земельные комитеты, а полномочия городской думы принимала городская управа. В Ярославской губернии предполагалось установление власти «начальников уездов» и волостных старшин. Возрождались окружные суды, а функции милиции передавались «уездной и городской страже» (предшественнице Государственной стражи на Юге России).

Интересно, что «Обращение» почти с абсолютной точностью предвосхитило систему управления, принятую на белом Юге в 1919 г. (что еще раз подтверждает наличие контакта Союза с руководством Добрармии) (14). В случае успеха ярославского восстания и занятия Москвы могла реализоваться военно-политическая модель, включавшая в себя принципы централизации, приоритета исполнительной власти над представительной, ориентированная на созыв Учредительного Собрания.

Вообще, говоря о «периоде формирования» южнорусского Белого движения, нельзя не заметить, что планы, проекты его развития были достаточно обширными и носили, несомненно, «общегосударственный», «всероссийский» характер. К сожалению, практически вся документальная база этого времени оказалась безвозвратно погибшей и может восстанавливаться только по косвенным свидетельствам. Как писал полковник Лисовой: «По приказанию генерала Алексеева я, с болью в сердце, руководил сжиганием всех дел и документов Политического Отдела

Добровольческой Армии, а в последний день – день ухода армии из Ростова (начало «Ледяного» похода. – В.Ц.), за отсутствием свободных лиц (все уходили в поход – я же по приказанию генерала Алексеева оставался в Ростове), я сжигал оперативные и другие дела Штаба Добровольческой Армии.

В огне погибли: Протоколы заседаний Политического Совещания Д. А., переписка с общественными и политическими деятелями Москвы, Петрограда, Киева, Полтавы и др. городов, проект организации Союза хлеборобов г. Полтавы, предусматривающий в деталях разветвление этой организации и на всю Украину, переписка генерала Алексеева с Карпатороссами и Чехословаками, переписка Вождей Добровольческой Армии с Донским Атаманом, необычайно интересная и поучительная переписка между генералами Алексеевым и Корниловым, оперативные дела, проекты разворачивания, снабжения и вооружения армии, первоначальные проекты организации Центров, прокламации и листовки, коллекция печатей и различных штампов (около 2000) для изготовления различных документов и паспортов (весьма важные для деятельности антисоветского подполья. – В.Ц.) и много разных других материалов – лишь совершенно случайно удалось найти впоследствии обгоревшие остатки этих дней» (15). Подобный «пробел» источников, несомненно, является «невознаградимой потерей» истории Белого движения.

* * *

1. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 255. Лл. 5–6, 11–12; Каклюгин КП. Организация власти на Дону в начале революции // Донская летопись. Вена, 1923, № 2, с. 74–81; Суворин А. Поход Корнилова. Ростов-на-Дону, 1919, с. 6.

2. Лембич М. Великий печальник. Омск, 1919, с. 12; Деникин А. И. Указ, соч., т. 2, с. 189; Янов Г. Войсковой атаман А. М. Каледин и его время (18 июня 1917 г. – 29 января 1918 г.) //Донская летопись. Вена, № 2, 1923, с. 161–162.

3. Лембич М. Политическая программа генерала Л. Г. Корнилова январских дней 1918 г. // Белый архив, т. 2–3. Париж, 1928, с. 180–182; Его же. «Союз Возрождения России» и Л. Г. Корнилов // Вестник первопоходника. Корниловский сборник, № 79–80—81, апрель, май, июнь 1968 г., с. 30–33.

4. ГА РФ. Ф. 6683. Оп. 1. Д. 15. Лл. 158–161.

5. ГА РФ. Ф. 6396. Оп. 1. Д. 93. Лл. 8–8 об., 10–12; Лисовой Я. М. Заседание Политического Совета Добровольческой Армии 15 января 1918 г., с. 97; Савинков Б. В. Борьба с большевиками. Варшава, 1923, с. 24–25; Дело Бориса Савинкова. М., 1925, с. 40–51, 65; Лембич М. «Союз Возрождения России» и Л. Г. Корнилов // Вестник первопоходника. Корниловский сборник, № 79–80—81, апрель, май, июнь 1968 г., с. 33.

6. Гардении М. Ф. Воспоминания. БФРЗ. Ф. 1. Е-63. Л. 23, 25–26; ГА РФ. Ф. 3510. Оп. 1. Д. 5. Лл. 1–2; РГВА. Ф. 40238. Оп. 1. Д. 1. Л. 15–15 об.; Д. 5. Лл. 4–5.

7. Деникин А. И. Указ, соч., т. 2, с. 279.

8. Там же, с. 341–342; Лисовой Я. М. Заседание Политического Совета Добровольческой Армии 15 января 1918 г. // Белый архив, т. 1. Париж, 1926, с. 97; Александров В. Белые дни. Часть 1-я. Вюнсдорф, 1922, с. 45; ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 607. Л. 31–32.

9. Деникин А. И. Указ. соч. Берлин, 1924, т. 3, с. 131, 262–263, 270; ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 607. Лл. 25–26.

10. Положение о полевом управлении… ст. 17, 20, 91, 93, 97 (пп. 7, 8, 10).

11. ГА РФ. Ф. 5955. Оп. 1. Д. 3. Лл. 31–32.

12. Кроль Л. А. За три года: Воспоминания, впечатления и встречи. Владивосток, 1921, с. 166–167; Сибирь, союзники и Колчак. 1918–1920 гг. Т. 2, ч. 3. Харбин, 1921, с. 349.

13. ГА РФ. Ф. 446. Оп. 2. Д. 101. Л. 94; Ф. 6396. Оп. 1. Д. 93. Лл. 8–8 об., 10–12; Савинков Б. В. Борьба с большевиками. Варшава, 1923, с. 24–25; Лембич М. «Союз Возрождения России» и Л. Г. Корнилов // Вестник первопоходника. Корниловский сборник, № 79–80—81, апрель, май, июнь 1968 г., с. 33.

14. ГА РФ. Ф. 9427. Он. 1. Д. 378. Лл. 1–9; Ф. 9431. Он. 1. Д. 72. Лл. 1–2; См. также статус Главноначальствующего и Совета при Главноначальствующем согласно «Временному Положению о гражданском управлении в местностях, находящихся под Верховным управлением Главнокомандующего Вооруженными Силами Юга России», разработанному К. Н. Соколовым и В. А. Степановым к сентябрю 1918 г.

15. Лысовой Я.М. Памятка музея современных событий в России // Белый архив, т. 1. Париж, 1926, с. 209.

Глава 2

Военно-политические и политико-правовые перемены в формировании политического курса Белого движения на Юге России осенью 1918 г.

Создание Особого Совещания, организация местной власти (военные губернаторы), Центры Добровольческой армии

К концу осени 1918 г., после окончания 2-го «Кубанского» похода, Добровольческая армия уже имела «государственную территорию» (в виде отвоеванных у большевиков Ставропольской и Черноморской губерний) и достаточно определенный политический статус. С южнорусским центром Белого движения стали считаться не только российские политики, но и Зарубежье. Необходимость в жесткой диктатуре уже не была столь очевидна, как весной. Потребность в решении многочисленных проблем гражданского управления ставила на повестку дня более четкое разделение военной и гражданской власти. С точки зрения организации общероссийского центра единоличное правление по-прежнему не считалось наиболее эффективным. Сам генерал Алексеев, по словам Деникина, «сошел уже со своей категорической точки зрения на диктатуру как на единственно приемлемую форму власти» (1).

В речи при занятии Ставрополя 26 августа 1918 г. командарм Добровольческой хотя и называл ее «Русской Государственной Армией», свободной от «местных больных честолюбий» и «политической борьбы», оставаться «вне политики» армии было все же невозможно. В той же речи Деникин заявлял: «Чины Добровольческой армии, на которых судьба возложила тяжкое бремя управления, отнюдь не будут ломать основное законодательство». Военно-политическому руководству Добровольческой армии нужно было отречься от «статуса» сугубо военной организации, вооруженной силы, с которой считаются исключительно как с «карающим мечом». Нужно было добиться признания и авторитета общегосударственной, всероссийской политической силы. Быстро менявшаяся обстановка гражданской войны требовала перемен и во внутриполитических программах, и в военных планах, и в геополитической стратегии (2).

Специфику формирующейся военно-политической модели Белого движения хорошо выразил известный правовед, начальник Управления юстиции Особого Совещания при Главнокомандующем Вооруженными Силами Юга России В. Н. Челищев. Он отмечал, что условия гражданской войны диктовали необходимость диктатуры, «неограниченной в своих полномочиях, но ограниченной во времени определенной задачей» (то есть до момента «победы над большевизмом» и начала работы всероссийского представительного органа. – В.Ц.).

Достаточно своеобразно трактовался Челищевым принятый Белым движением термин «национальная диктатура». «Диктатура эта в то же время мыслилась как диктатура народная, национальная, и поэтому она, имея всю полноту власти, должна насыщаться народной мыслью, быть с нею неразрывной, чтобы в этом общении почерпать свои силы и иметь возможность бороться с силами, старающимися свести ее с пути действий исключительно национальных к достижению поставленной перед ней цели. Соответственно с этим общение могло вылиться лишь в форму создания законосовещательного учреждения, а на местах – широкого самоуправления» (3). Такое самоуправление обеспечивало бы прочность социальной базы Белого движения. Ослабление же вертикали «власть – общество» угрожало стабильности белых правительств, ослабляло состояние белого тыла.

Опорой южнорусского Белого движения становились надпартийные общественно-политические структуры, эволюционировавшие в сравнении с периодом 1917 г. Весной 1918 г. в Москве сформировались Правый Центр и Союз Возрождения России, претендовавшие на выражение соответственно правого и левоцентристского направлений. В проходивших между ними дискуссиях о форме правления был сделан выбор модели общероссийской власти в форме Директории. Именно этот вариант использовался в первоначальном тексте Основных законов Государства Российского, разработанном совместно Правым Центром (позднее – ВНЦ) и СВР в Москве весной 1918 г.: «Верховная власть в Государстве Российском принадлежит Директории… Директория представляет Государство Российское во внешнем мире. Ей подчинены вооруженные силы Государства в лице их Главнокомандующего, ею назначаемого».

Логика обоснования «коллегиальной власти» строилась на следующем тезисе: «… В процессе образования государственности и до установления окончательной формы государственного устройства власть, имеющая положить начало собиранию России, освобождению ее от ига большевизма и захвата внешним врагом, должна являть собой сильный, наделенный полнотою прав, независимый и способный действовать верховный орган, конструкция которого представляется в форме Директории-трех. В состав этой Директории с равными правами должны войти авторитетное военное лицо, руководящее всеми вооруженными силами, и два лица, представляющие социалистические и несоциалистические настроения в стране. Этой Директории должна принадлежать вся полнота Верховной Власти, которую она осуществляет при посредстве технического аппарата деловых министерств…» (4).

Таким образом, сохранялась модель управления, признанная оптимальной еще летом 1917 г. Причины этого выбора заключались в «отсутствии Цинцинната» (по словам руководителя Торгово-промышленного Союза С. Н. Третьякова на Ясском Политическом Совещании в ноябре 1918 г.), то есть яркой, харизматической личности; в опасении «реакции», поскольку единоличное правление ассоциировалось с подавлением «гражданских свобод»; в стремлении к компромиссу между различными политическими «сферами», союзными Белому движению. В этой ситуации оптимальным признавался вариант сильной исполнительной власти по модели «Правитель (единоличный или коллективный (Директория) – правительство». Данная схема в дальнейшем корректировалась условиями войны и экономического кризиса.

9 сентября 1918 г. было утверждено «Временное Положение об управлении губерниями и областями, занимаемыми войсками Добровольческой армии» (позднее дополненное и переименованное во «Временное Положение о гражданском управлении в местностях, находящихся под Верховным Управлением Главнокомандующего Вооруженными Силами Юга России»). В его преамбуле четко утверждалось: «Впредь до воссоздания разрозненных частей Российского Государства и создания законной Общерусской власти, вся полнота государственной власти в областях, занимаемых Добровольческой Армией, принадлежит Верховному Руководителю Добровольческой армии (Главнокомандующему Добровольческой армией)».

Далее в «Положении» говорилось об учреждении «Особого Совещания» при Верховном Руководителе Добровольческой армии (утверждено генералом Алексеевым 18 августа 1918 г.), создаваемого «для облегчения работы Главнокомандующего в сфере гражданского управления и для составления необходимых распоряжений и законодательных актов». Авторство создания такой структуры принадлежало известному политическому деятелю России В. В. Шульгину, составившему общий план ее работы. При этом предполагалось и рассмотрение «законопроектов по всем отраслям государственного устройства», и «восстановление органов государственного управления», и «установление тесной связи со всеми выдающимися деятелями по всем отраслям государственного управления». Первоначально Особое Совещание включало в себя отделы финансов, торговли и промышленности, иностранных дел, путей сообщения и юстиции (5).

Следует помнить, что аналогичные структуры уже имели место в Российской Империи (в 1878 г. под председательством министра внутренних дел П. А. Валуева работало «Особое Совещание для изыскания мер и лучшей охраны спокойствия и безопасности в Империи», а в годы Первой мировой войны действовало Особое Совещание для обсуждения и объединения мероприятий по обороне, а также специальные Совещания по продовольствию, по топливу, по перевозкам и др.). Подчиненные непосредственно Императору, это были координирующие органы, призванные объединить деятельность отдельных министерств и установить контакты с представителями торгово-промышленной, финансовой и политической элит (в работе Совещаний принимали участие представители Государственного Совета и Государственной Думы, в том числе и сам В. В. Шульгин). Очевидно, что схожий статус предусматривался и для белого Юга (структура, сочетавшая управленческие элементы и консультативные функции) (6).

По общему мнению белых военных и политиков, генерал Алексеев наиболее удачно подходил на пост руководителя всероссийского Белого движения, однако его скоропостижная кончина 25 сентября 1918 г. ускорила процесс разграничения функций военной и гражданской власти. Генерал Деникин принял звание Главнокомандующего Добровольческой армией, а генерал от кавалерии А. М. Драгомиров и генерал-лейтенант А. С. Лукомский стали заместителями Главкома по политической и военной части соответственно (7). Наступал т. н. «деникинский» период в организации государственной власти южнорусского Белого дела (8).

В историографии имеется мнение об исключительно законосовещательном характере деятельности Особого Совещания, его значительной зависимости от воли высшего командования Добровольческой армии. Это подтверждалось ст. 9 «Положения об Особом Совещании при Главнокомандующем Вооруженными Силами на Юге России» (утверждено 2 февраля 1919 г.): «в области законодательства и Верховного Управления Особое Совещание является совещательным органом при Главнокомандующем». Любое ведомственное решение требовало или согласования с председателем, или обсуждения на одном из заседаний Совещания.

Однако это не совсем так. «Положение» действительно определяло цель Совещания как «содействие» Главкому «в делах законодательных и административных», но уже сам его состав (14 управлений (военное, морское, внутренних дел, земледелия, иностранных дел, исповеданий, народного просвещения, почт и телеграфов, продовольствия, путей сообщения, торговли и промышленности, финансов, юстиции, государственного контроля) и 2 отдела (законов и пропаганды) в 1919 г.) показывал широту охвата вопросов внутренней и внешней политики. Профильные Управления дублировали министерства Российской Империи и Временного правительства (внутренних дел, иностранных дел, земледелия и землеустройства, продовольствия, торговли и промышленности, народного просвещения, военное, морское и др.). В отношении делопроизводства управления ориентировались на «права министров, применительно к учреждению Министерств» (как это определялось Св. Законов, т. 1, ч. 2, 1892). И хотя ни одно постановление не могло принять силу без его утверждения Главнокомандующим (им же подписывались и все журналы заседаний), Совещание обладало правом законодательной инициативы, на его рассмотрение должны были поступать «все правительственные мероприятия общегосударственного значения», а также «все предположения о замещении высших гражданских должностей» (9). Окончательное оформление управлений Совещания произошло лишь с начала 1919 г. Первые заседания проходили на частной квартире генерала Драгомирова в Екатеринодаре и внешне напоминали скорее клубные собрания довоенной России, чем заседания правительства.

Политический состав Особого Совещания по форме мог считаться коалицией представителей ведущих общественно-политических объединений белого Юга. Формирование Совещания повторяло все тот же принцип представительства «авторитетных политиков и общественных деятелей», проявлявшийся еще со времени проектов Корнилова – Завойко лета 1917 г. Действительно, хотя Деникин, как впоследствии Правитель Юга России генерал-лейтенант П. Н. Врангель, утверждал, что «личный состав Особого Совещания слагался по признакам деловым, а не политическим» (10), тем не менее очевидным было наличие в нем двух основных групп, примыкавших к ВНЦ (выделился как «левое крыло» из состава московского «Правого Центра» в мае 1918 г.) и к Совету Государственного Объединения России (сформировался в октябре 1918 г. в Киеве на основе Бюро Законодательных Палат (Государственного Совета и Государственной Думы), а также наличие в Особом Совещании представителей Всероссийского Церковного Собора, Торгово-промышленного союза, Союза земств и городов России и Правительствующего Сената. СГОР претендовал на выражение правопреемственности от структур Российской Империи и старательно подчеркивал свой «надпартийный» характер (подробнее о создании и деятельности СГОР и ВНЦ – в отдельном разделе второй части монографии).

Наиболее известными представителями первой группы были Н. И. Астров (председатель нескольких комиссий, в том числе Комиссии по формированию гражданской власти), М.М. Федоров (председатель ВНЦ, глава Комиссии по рабочему вопросу), В.Н. Челищев (глава Управления юстиции, сопредседатель Комиссии по аграрному вопросу). Вторая группа не могла претендовать на столь заметное влияние. Ее представители – А. В. Кривошеин (без портфеля), Н. В. Савич (без портфеля), как правило, ограничивались лишь «подачей особых мнений» по тому или иному законопроекту.

При всех внешних признаках коалиционности правительства совершенно очевидным было преобладающее влияние представителей ВНЦ, о чем открыто говорилось и во внутренних документах данной организации, и в публичных заявлениях. Так, например, приехавший в Сибирь член ВНЦ А. А. Червен-Водали без обиняков отмечал в интервью сибирской печати: «Все политические вопросы, раньше чем подвергаются обсуждению в Особом Совещании, обсуждаются Всероссийским Национальным Центром» (11).

С точки зрения политического статуса в составе Совещания выделялись две группы – т. н. «земско-городская», «общественная», тесно связанная с ВНЦ: М.М. Федоров (глава московского областного Всероссийского Союза городов, хотя и бывший некоторые время управляющим Министерством торговли и промышленности), Н. И. Астров (городской голова Москвы с марта по июнь 1917 г.), В.Н. Челищев (председатель Московской судебной палаты, член Главного Комитета Всероссийского Земского Союза), С.Н. Маслов (глава Управления продовольствия Совещания, бывший председатель Орловской губернской земской управы), и другая – «бюрократическая группа» деятелей, имевших опыт работы в правительственных структурах: М.В. Бернацкий (глава Управления финансов, бывший министр финансов во Временном правительстве), А. В. Кривошеин (Главноуправляющий землеустройством и земледелием в 1908–1915 гг.), А. А. Нератов (глава Управления иностранных дел, бывший товарищ министра иностранных дел в 1910–1917 гг. (по оценке современников, «живой архив Министерства иностранных дел», знаток всех «дипломатических прецедентов»). Н.В. Савич и В. В. Шульгин выражали своеобразную преемственность от законодательных структур бывшей Империи (оба были известными политическими деятелями, членами Государственной Думы).

Можно выделить и группу «профессионалов», не связанных непосредственно с какими-либо политическими сферами: А. Д. Билимович (глава Управления земледелия и землеустройства, экономист, профессор Киевского университета), Н. Н. Чебышев (глава Управления внутренних дел, прокурор Московской судебной палаты, сенатор 1-го департамента Правительствующего Сената), В. А. Лебедев (глава Управления торговли и промышленности, ростовский предприниматель). Но более крупных политических имен «всероссийского масштаба» в Особом Совещании представлено не было. О «нежелании» политической элиты заниматься «черновой работой» неоднократно указывал Деникину Н.И. Астров (12).

Неправомерно считать ВНЦ и тем более Особое Совещание некими филиалами кадетской партии, хотя бы потому, что в составе последнего только шестеро были кадетами, правда, далеко не последней величины (К. Н. Соколов, В. А. Степанов, Н.И. Астров (члены ЦК), М.М. Федоров, В.Н. Челищев, М.В. Бернацкий). Иное дело, что поддержка со стороны либеральных структур была, несомненно, выше, чем со стороны правых или социалистов. Братья Павел и Петр Долгоруковы, П.И. Новгородцев, П.П. Юренев, А. В. Тыркова-Вильямс, С. В. Панина, Ф.И. Родичев и др., не входя формально в состав правительственных структур, привлекавшиеся лишь в качестве консультантов по определенным вопросам, тем не менее оказывали существенное влияние на разработку и пропаганду политического курса Белого движения.

ВНЦ комплектовался по персональному признаку, и уже поэтому членство в кадетской партии (даже в ее руководящих структурах) еще не гарантировало членства в Национальном Центре. Сравнивая протоколы заседаний съездов и конференций партии «народной свободы» с протоколами ВНЦ, можно отметить «опережающий» характер законотворческой работы Центра и Совещания. Резолюции кадетов нередко повторяли общие положения уже принятых политических решений (13).

Своеобразием политической модели Особого Совещания стало соединение в нем функций исполнительной и законодательной власти. Эта черта в той или иной мере присутствовала во всех белых правительствах и как бы подтверждала тезис о приоритете единоличного управления над коллегиальным, исполнительной вертикали над представительной в условиях временной власти в период гражданской войны. Как считал сам Деникин, Совещание было органом, совмещающим круг деятельности Совета министров и старого Государственного Совета (14).

Подобное сочетание содержало в себе, по мнению многих политиков, целый ряд недостатков, проявлявшихся во всех белых регионах. Член Совета Государственного Объединения России Савич вспоминал в 1921 г. в своем письме Деникину, как «решение каждого вопроса, каждой детали, каждого законодательного акта» происходило в обстановке «политической борьбы». Такое «столкновение мнений», «ценное в законодательном органе», вносило лишь «разлад», когда речь шла об исполнительно-распорядительной работе. «Для действия нужна коллегия сплоченная».

А с позиции законодательного органа Совещание, по мнению Савича, было лишено необходимой «публичности», при которой общество могло бы следить за процессом принятия принципиально важных законов. Борьба между представителями СГОРа и ВНЦ «ослабляла» этот «суррогат правительства». «Во-первых, она влияла на подбор лиц, когда считались не только с технической подготовкой, но, главным образом, с политическим тяготением, с бухгалтерией голосов. Во-вторых, она отнимала время и внимание членов от задачи управления» (15). Совещание перегружалось текущей работой (заседания проходили дважды в неделю, и на каждом рассматривалось от пяти до пятнадцати вопросов), а это снижало качество принимаемых постановлений. Наконец, «деятельность законодательная и исполнительная возлагала на Особое Совещание двойную ответственность в глазах населения, и, может быть, Особое Совещание навлекло бы на себя меньше неудовольствия, если бы только управляло, предоставив составление законов другому органу» (16).

Нельзя сказать, что в 1918 г. отсутствовали предложения и намерения создать некий «представительный фундамент» для исполнительно-законосовещательной власти. В Сибири, как будет показано далее, сочетание исполнительной и представительно-законодательной власти признавалось необходимым при создании любой государственной модели, но «временно невозможным» по причине гражданской войны. На белом Юге бывший председатель Комитета Государственной Думы Родзянко выступил с инициативой создания «Верховного Совета» из депутатов Государственной Думы всех четырех созывов, а также Государственного Совета. Проводником данной идеи стал бы созданный летом 1918 г. на основе представительства от властных структур бывшей Империи Совет Государственного Объединения России. Этот принципиально важный проект предполагал, по мнению Родзянко, восстановление легально-преемственной связи со структурами дооктябрьской и дофевральской России 1917 г. и был актуален именно для Юга, где, как отмечалось выше, власть сформировалась «в боях и походах», не имея достаточной легитимности. Правда, данный проект предусматривал отстранение генерала Алексеева от должности Верховного Руководителя, что, с другой стороны, считалось неприемлемым для уже сложившейся военно-политической элиты. Родзянко считал, что этим проектом наконец-то ликвидировалась правовая ошибка марта 1917 г., вызванная передачей всей власти «безответственному» Временному правительству, а не «ответственному» перед Думой или Советом министерству.

По свидетельству генерала Лукомского, Родзянко был первым, кто предложил Деникину создать «представительный фундамент» для армии. В переписке с Лукомским командующий Добрармией вспоминал, что подобный план предлагался ему сразу после окончания «Ледяного похода», в станице Мечетинской. Однако это предложение Деникин отклонил, так как считал, что «бывшие члены прежних русских законодательных учреждений не могут считаться правомочными представителями народа». В записке Лукомскому от 24 октября 1918 г. Деникин заметил, что в противовес партийно-политическому представительству гораздо перспективнее озаботиться созданием территориально-представительного т. н. «южного объединения» (объединения, подобного Юго-Восточному Союзу): «Добровольческая Армия отнюдь не может стать орудием политической партии, особливо с шаткой ориентацией… Вооруженная сила никогда не «останется в одиночестве». Ее всегда пожелают! Во всяком случае, до решения вопроса об «южном объединении» нельзя разрешать вопрос о новой комбинации, которая может только затруднить соглашение» (17).

«Итак – диктатор или директория, власть, возникающая из действующей реальной силы, или власть, образуемая путем сговора». «Такова была дилемма» – эта фраза из воспоминаний Астрова емко выражала суть политических разногласий, которые осенью 1918 г. привели к образованию двух моделей военно-политического управления, наиболее ярко выраженных на белом Юге и на белом Востоке России – в Екатеринодаре и в Уфе (об этом в отдельном разделе) (18). Однако для российского Белого движения вариант единоличной диктатуры в тот период оказался предпочтительнее.

В период лета – осени 1918 г. с выходом Добровольческой армии за пределы собственно казачьих областей (прежде всего на территорию Ставропольской и Черноморской губерний) возникла необходимость организации местного управления, структура которого принципиально оставалась в рамках военно-полевого законодательства. Первоначально и здесь действовали нормы «фактического права». 8 июля 1918 г. в Ставрополь в сопровождении небольшого конвоя прибыл генерал-майор М.А. Уваров, объявивший себя исполняющим обязанности военного губернатора. Он восстановил в прежних чинах бывшего полицеймейстера М.М. Старосельского и начальника сыскной полиции И.Н. Сычева.

Согласно сентябрьскому 1918 г. «Временному Положению об управлении губерниями и областями, занимаемыми войсками Добровольческой армии», местности, «находящиеся в сфере боевых действий Добровольческой армии и в ближайшем тыловом районе, образуют в административном отношении Военные губернаторства названной армии». Управление данными территориями возлагалось на военных губернаторов, «пользующихся правами командиров отдельных корпусов».

Военные губернаторы подчинялись непосредственно Главкому и отвечали за свои действия только перед ним. Вопросы гражданского управления были в компетенции начальника штаба, ответственного перед губернатором. Структуры местного самоуправления фактически не имели ни власти, ни влияния. Ставропольская городская дума, избранная по законам Временного правительства, продолжала работу, однако было заявлено о возможно скором пересмотре избирательного законодательства.

13 августа 1918 г. на должность Черноморского военного губернатора был назначен бывший командир Корниловского ударного полка полковник А. П. Кутепов, а должность военного губернатора Ставропольской губернии принял 9 октября 1918 г. генерал-майор П.В. Глазенап. Последним был представлен в штаб армии проект «Положения о Ставропольском военном губернаторстве», учитывавший особенности региона и предусматривавший, в частности, выделение особого статуса «инородцев» в губернии (калмыков, ногайцев, туркмен). Однако проект остался на бумаге. Взамен него была использована правовая практика в пределах норм военно-походного периода. Подобная система существовала до принятия нового «Временного положения о гражданском управлении», когда должности военных губернаторов были упразднены.

Показательно решение Глазенапом вопроса о правопреемственности, отражающее настроения немалой части Добровольческой армии. Было заявлено, что «Ставропольская губерния управляется на основании Законов Российской Империи, со всеми дополнениями и продолжениями по 26 февраля 1917 года, и на основании приказов Командующего Добровольческой Армией…». Глазенап упразднил городскую милицию и ввел городскую стражу, комплектовавшуюся уцелевшими городовыми и отставными военнослужащими. И хотя впоследствии данный приказ был отменен, его выход – свидетельство явных стремлений к установлению будущего правового устройства России на прошлых, еще «дофевральских», законодательных основах (19).

Говоря об организации военно-политических структур южнорусского Белого движения в период весны – осени 1918 г., нужно отметить также эволюцию Центров Добровольческой армии, создание которых началось еще накануне «Ледяного похода». После образования 3 июня 1918 г. Военно-политического отдела Добровольческой армии общая координация деятельности Центров была возложена на него. Была разработана «Краткая инструкция по организации на местах центров Добровольческой армии», согласно которой назначаемые лично генералом Алексеевым начальники Центров должны были «войти в самую тесную связь со всеми сочувствующими офицерскими и вообще военными организациями», «производить набор и отправку добровольцев, офицеров и солдат в армию, следить, чтобы означенные добровольцы не задерживались с отправлением». Дважды в месяц (1-го и 15-го числа) начальник Центра должен был отправлять донесения в Военно-политический отдел. Центры действовали уже во всех крупных украинских городах (Киеве, Харькове, Одессе, Севастополе) и Тифлисе. Данные города представляли собой пункты дислокации воинских частей, в них размещались военно-учебные заведения, средние и высшие учебные заведения, а также крупные финансовые и торгово-промышленные компании. Здесь можно было получить необходимую материальную и людскую поддержку. Основные задачи Центров сводились к содействию в комплектовании Добровольческой армии (отправка в армию людей и оружия), передаче сведений разведывательного характера, а также в подготовке собственных вооруженных («партизанских») групп. Но в дальнейшем, после соединения с белыми фронтами, Центры могли выполнять функции формирования гражданской власти в тылу (разумеется, административной, а не представительной). Также на их основе могли создаваться и новые воинские части для белых армий (20).

Работа Центров различалась в зависимости от местных условий, а также от уровня политической, военной подготовки руководителей, степени их влияния. Была установлена определенная иерархия Центров. Территориальная специфика при организации Центров носила уже не региональный, а всероссийский характер. Выделялась категория Центров 1-го разряда («главных»), к которым относились Киевский (во главе с генерал-лейтенантом П. Н. Ломновским), Одесский (им руководил вице-адмирал Д.В. Ненюков), Харьковский (во главе с полковником Б. А. Штейфоном), Симферопольский (генерал-лейтенант А.К. де Боде) и Тифлисский (генерал от инфантерии Шатилов). К Центрам 2-го разряда («подчиненным») относились Екатеринославский (во главе с полковником Д. С. Перфильевым), Таганрогский (полковник И. Г. Штемпель), Терский (во главе с генерал-майором Д.Ф. Левшиным), а также Могилевский (во главе с инженером Коверницким), Западно-Сибирский (во главе с генералом от инфантерии В.Е. Флугом) и Саратовский (его начальником считался будущий начальник Штаба адмирала Колчака полковник Д. А. Лебедев). Учреждались также Центры, деятельность которых должна была ориентироваться на указания из Центров «перворазрядных». Такими были Тираспольский (во главе с генерал-майором Г. Б. Ангуладзе), Севастопольский (генерал-майор Миончинский) и Феодосийский (генерал-майор Архипов). Численность сотрудников была небольшой. «Перворазрядные» Центры насчитывали 8 человек, «второразрядные» – 7 человек (начальник Центра, его помощник (начальник штаба), секретарь-казначей, заведующий разведкой и агитацией и несколько человек для поручений).

В отчете о работе Центров их деятельность оценивалась так: фактически «неработающие», донесения от которых не получались (Саратов, Астрахань, Кисловодск, Тифлис); работающие «условно», не давшие реальных результатов (Могилев, Сибирь); работающие «удовлетворительно» (Крымские и Таганрогский Центры) и работающие «хорошо» (Одесса, Екатеринослав, Харьков, Киев). Уровень оценки зависел прежде всего от количества отправленных в Добрармию офицеров (Одесский Центр, например, за период весны – лета 1918 г. отправил 1300 человек, а крымские – всего 200), боеприпасов и снаряжения, а также от степени влияния на местные политические структуры.

Свидетельством смешанного военно-политического характера работы Центров стало их подчинение, после кончины генерала Алексеева, не непосредственно Штабу командующего Добровольческой армией, а помощнику Деникина по гражданской части, начальнику военно-морского отдела Особого Совещания генералу Лукомскому. Приказом по Центрам № 1 от 10 октября 1918 г. Деникин окончательно устанавливал их структуру, отменив разделение на «разряды» и сосредоточившись на территориальном признаке: Киевский Центр распространял свое влияние на Киевскую, Черниговскую, Волынскую и Подольскую губернии, Екатеринославский – на прилегающую губернию, Одесский – на Херсонскую губернию, Крымский – на полуостров, Таганрогский контролировал Таганрог,

Мариуполь и Бердянск, Терский – весь Северный Кавказ, а Тифлисский – все Закавказье. Наконец, Саратовский Центр охватывал территории Саратовской и Самарской губерний, Могилевский – Белоруссию и Сибирский – фактически весь Восток России. Главной задачей Центров по-прежнему считалась отправка в Добрармию: «Не местные отряды и вольные дружины, а хорошо снабженная, укомплектованная и дисциплинированная армия вырвет с корнем большевизм и покончит с ним навсегда… оторванные и разбросанные, не имеющие реальной силы мелкие отряды обречены лишь на бесполезную гибель. Поэтому главная задача всех центров – посылать укомплектования в армию. Все, что может ехать и представляет ценность как боевой материал, должно прибыть сюда… в связи с создавшейся обстановкой вербовка должна быть исключительно энергичной и напряженной» (21).

Приказом по Центрам № 2 от 18 ноября 1918 г. (составлен начальником штаба Добровольческой армии генерал-лейтенантом И. П. Романовским) «для более полной и частой информации со стороны штаба армии» было решено организовать рассылку Центрам копий приказов и распоряжений по армии, экземпляров газет и общих военно-политических «ориентировок». Рассылку следовало проводить дважды в месяц, а дважды в месяц «на места» отправлялись курьеры из Екатеринодара. Немаловажное значение для Добровольческой армии получал также поиск финансовых источников поддержки формируемых воинских подразделений, проведения частных мобилизаций (22).

Деятельность Центров в отдельных регионах будет рассмотрена далее, в соответствующих разделах. Фактически их работа прекратилась в 1919 г., когда с началом продвижения белых армий на обширные территории Юга России работу, связанную с пополнением воинских частей, разведкой и контрразведкой, а также с созданием военно-политических центров стали выполнять уже соответствующие армейские, штабные структуры ВСЮР или местная администрация.

* * *

1. Деникин А. И. Указ, соч., т. 3, с. 180.

2. Там же, с. 262–263; ГА РФ. Ф. 6532. Оп. 1. Д. 1. Лл. 6–7.

3. ГА РФ. Ф. 6611. Оп. 1. Д. 3. Л. 7.

4. БФРЗ. Ф. 7. Д. 1. Лл. 1-10; ГА РФ. Ф. 6028. Оп. 1. Д. 4. Лл. 1–2.

5. ГА РФ. Ф. 446. Оп. 2. Д. 2. Л. 26 об; Деникин А. И. Указ, соч., т. 3, с. 264, 267.

6. Организация власти на Юге России в период гражданской войны (1918–1920 гг.) // Архив русской революции, т. 4. Берлин, 1922, с. 242–244.

7. Оба генерала позднее возглавляли Особое Совещание: Драгомиров – с 3 октября 1918 г., а Лукомский – с 11 сентября по 17 декабря 1919 г.

8. Соколов К.Н. Правление генерала Деникина. София, 1921, с. 44.

9. ГА РФ. Ф. 439. Оп. 1. Д. 59. Лл. 2–3; Ф. 6532. Оп. 1. Д. 1. Лл. 19–21.

10. Деникин А. И. Указ, соч., т. 4, с. 206.

11. Правительственный вестник. Омск, № 200, 2 августа 1919 г.

12. ГА РФ. Ф. 446. Оп. 2. Д. 2. Лл. 26–27; Ф. 5913. Оп. 1. Д. 101. Лл. 97-102.

13. Например, решения Харьковского совещания партии «народной свободы» (3–6 ноября 1919 г.) провозглашали «деятельную поддержку» «национальной демократической программы, возвещенной адмиралом Колчаком и генералом Деникиным» //ГА РФ. Ф. 5832. Оп. 1. Д. 61. Лл. 1–2.

14. ГА РФ. Ф. 6532. Оп. 1. Д. 1. Лл. 22–24; Деникин А. И. Указ, соч., т. 4, с. 203.

15. ГА РФ. Ф. 5827. Оп. 1. Д. 188. Л. 1–2.

16. ГА РФ. Ф. 6532. Оп. 1. Д. 1. Л. 23.

17. Лукомский А. С. Указ, соч, т. 2, с. 178–179.

18. БФРЗ. Ф. 7. Д. 24. Л. 88.

19. ГА РФ. Ф. 446. Оп. 2. Д. 2. Л. 28; Ф. 5881. Оп. 2. Д. 186. Лл. 18–20; Положение о полевом управлении войск в военное время. Пг., 1914, с. 494–518; Александров Я. Белые дни. Часть 1-я. Вюнсдорф, 1922, с. 32–45, 50–53.

20. РГВА. Ф. 40238. Оп. 1. Д. 1. Л. 15 об; Д. 5. Лл. 4–6; ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 754. Лл. 1–2.

21. РГВА. Ф. 40238. Оп. 1. Д. 1. Л. 53; ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 535. Лл. 5, 15, 29–30, 33.

22. РГВА. Ф. 40238. Оп. 1. Д. 18. Лл. 59, 109–109 об., 128а.

Глава 3

Самоуправление Российского казачества в 1917–1919 гг.

Соотношение региональных и всероссийских интересов

Весьма самобытный вариант сочетания военной и гражданской властей, единоличного и коллегиального способов управления сложился в казачьих регионах России. Специфика государственных образований казачества опиралась на многовековую традицию особого статуса казачьих войск в Российской империи, что предопределило исторически сложившиеся формы управления.

В течение 1917–1918 гг. проходили выборы в представительные органы власти, избиравшие, в свою очередь, войсковых атаманов. С согласия военного министра Гучкова 16 апреля 1917 г. в древней донской столице Новочеркасске собрался Войсковой Казачий съезд. Председателем съезда и позднее главой Войскового правительства стал М. П. Богаевский – профессиональный педагог, директор реального училища в ст. Каменской (представитель одной из наиболее уважаемых на Дону профессий). 1-й Большой Войсковой Круг в конце мая 1917 г. внес дополнение в основы управления Областью Войска Донского. Войско Донское получило право выбора собственного «казачьего» атамана (это право было упразднено еще при Петре I, после восстания К. Булавина), войскового парламента (Круга), созываемого не менее одного раза в год. Создавались Областное Правление и Экономический Совет – высший консультативный орган по финансово-промышленной политике. 18 июня 1917 г. на площади перед Новочеркасским кафедральным собором атаманский пернач был торжественно вручен первому выборному в XX веке донскому атаману, генералу от кавалерии, бывшему командующему 8-й армией, герою «Луцкого прорыва» весной 1916 г., георгиевскому кавалеру А. М. Каледину. Принципиальное значение имело, наряду с выборностью атамана, признание Круга единственным правомочным органом на территории области. Устанавливалась вертикаль власти, основанная на синтезе исторически сложившихся структур хуторского, станичного и областного управления, вводился принцип «четыреххвостки» – всеобщего, прямого, равного при тайном голосовании избирательного права, которое теперь получали и женщины, и неказачье население области (1).

После установления на Дону советской власти в феврале и антибольшевистского восстания в апреле – мае 1918 г. структуры управления областью были, по существу, созданы заново. Основой формирования власти стал созванный 28 апреля в Новочеркасске Круг Спасения Дона. Примечательно, что структуры власти создавались на представительной основе. Несмотря на то что характер представительства был далеко не общевойсковой (в работе Круга Спасения участвовали лишь делегаты от «низовских округов» – Черкасского и 1-го Донского), его санкция стала необходимой для создания всех структур исполнительной власти, хотя фактически эти структуры создавались в условиях вооруженного восстания, в частности – Совет обороны (Временное Донское правительство) (2). Созыв Большого Круга предусматривался через два месяца после окончания работы Круга спасения.

Условия вооруженной борьбы обусловили временный отказ от парламентских методов, и избранный 3 мая 1918 г. атаманом генерал от кавалерии П. Н. Краснов настоял на принятии Кругом Основных законов Всевеликого Войска Донского, в которых исполнительная власть фактически объединялась с законодательной (как и в Особом Совещании). Согласно правам военачальника, определявшимся Положением о полевом управлении, атаман не подчинялся контролю со стороны гражданской власти, сам назначал управляющих отделами правительства, а также членов Войскового суда. Глава о Войсковом Круге в принятых Основных законах отсутствовала.

Глава «О законах» провозглашала, что Войско «управляется на твердых основаниях Свода Законов Российской Империи». Этот своеобразный «конституционный» тезис, подразумевавший едва ли не восстановление монархии на территории Войска, ограничивался указанием, что «Свод Законов» вводится в действие, «за исключением тех статей, которые настоящими основными законами отменяются». При этом «все декреты и законы, разновременно изданные как Временным правительством, так и Советом народных комиссаров, отменяются». Данное решение, продекларированное пунктом 26 донского законодательства, уравнивало февральский и октябрьский периоды в правовой «ничтожности» их законотворческой деятельности, что не было типичным для антибольшевистских правительств, выражавших правовую «ничтожность» по отношению только к актам советской власти.

Разработка и утверждение законов на Дону повторяли в основном правовую практику Российской Империи, относящуюся к принятию законодательных актов «в порядке верховного управления»: предварительная разработка «в соответствующих управлениях» и, «по одобрении Советом управляющих законопроектов», – представление «на утверждение атаману».

Основные законы утверждали принцип «генеральской диктатуры» и вроде бы четко обозначали правопреемство от «дофевральской России». В редакции 4 мая они носили «временный характер» – «впредь до созыва Большого Войскового Круга из представителей всех округов Войска Донского и полного успокоения Войска на всем его пространстве». Специальным приказом № 7 от 7 мая 1918 г. Краснов уточнял: «… Пункт 26 Основных Законов Всевеликого Войска Донского является в части, касающейся отмены законов, изданных Временным Правительством, – временным. Всевеликое Войско Донское ныне, благодаря историческим событиям, поставлено в условия суверенного государства, стоит на страже завоеванных революцией свобод…» Таким образом, считать атамана Краснова безоговорочным сторонником «возврата к дофевральской России» можно с большой долей условности (3).

Начавший свою работу 15 августа 1918 г. Большой Войсковой Круг уравновесил «ветви власти», окончательно утвердив 15 сентября Основные законы и 24 августа – Положение о Войсковом Круге. В новой Донской Конституции изменилась структура: исчезли разделы «О законах», «Об отделе финансов», но появились разделы «Войсковой Круг» и «Об органах местного самоуправления». Преамбула, следуя классическим принципам государственного права, определяла статус Войска и принцип «разделения властей». Войско признавалось «самостоятельным Государством, основанным на началах народоправства». «Верховная и законодательная власть» отдавалась Войсковому Кругу, «высшая исполнительная» – атаману, «судебная власть» – «судебным Установлениям и лицам, осуществляющим ее именем закона».

Войсковой Круг, обладавший правом «издавать, изменять, дополнять и отменять законы», «избирал атамана», «утверждал бюджет» и «предавал суду» высших должностных лиц Войска. Все это делало полномочия донского парламента достаточно обширными, и в какой-то степени многие считали данную модель соотношения законодательной и исполнительной власти близкой к той, которую предполагалось установить после «победы над большевизмом» во всероссийском масштабе.

Атаман, избиравшийся на три года, нес ответственность перед Кругом (вплоть до уголовной), не имел права объявлять войну и заключать мир, не имел права вето, не мог распоряжаться финансами, хотя и обладал правом законодательной инициативы. Полномочия атамана были обширны в военной области, в рамках его статуса «Верховного Вождя Донской армии и флота», в отношении внешней политики (право «заключения международных договоров», «сношения с иностранными державами») и в отношении правительства (назначение председателя Совета управляющих отделами и самих управляющих). Независимость судебной власти гарантировали Судебные установления, а постановление Круга от 20 сентября 1918 г. предполагало восстановление Правительствующего Сената как первой структуры общероссийского значения. Роль выборных представительных органов усилило введение Окружных Кругов (4).

Еще большее развитие получила представительная система на Кубани. Здесь уже в 1917 г. сложилась система двухпалатного Парламента (выделившегося из казачьей секции Областного совета) – в форме Законодательной и Краевой Рады, избиравшей Войсковое правительство и Войскового атамана. 12 октября им стал полковник А. П. Филимонов. Основной закон о положении и управлении Кубанским краем, принятый на сессии 2-й Краевой Рады, делал ее полномочия весьма широкими, обязывая Краевое правительство и атамана согласовывать свои действия с парламентом. Законодательная Рада разрабатывала законы, окончательно утверждаемые Краевой Радой, а атаман мог лишь один раз возвращать в Законодательную Раду закон на доработку. Решения, принимаемые атаманом или правительством, подписывались обеими инстанциями. Статус Краевой и Законодательной Рады признавался «неприкосновенным», а власть атамана, как и на Дону, ограничивалась вооруженными силами и правом назначения и смещения членов краевого правительства. Что касается правительства, то оно контролировалось и Атаманом, и Радой: «… Вотум недоверия, принятый в Законодательной раде простым большинством голосов, влечет за собою отставку правительства…»

И не случайно конституционные нормы на Кубани утверждали, что «источником высшей власти в Кубанском крае является воля его населения, выражаемая на представительных собраниях». Однако немалая часть проживавших на Кубани не обладала данными политическими правами. В выборах органов краевой власти могло принимать участие только казачество, а из иногородних те, кто имел ценз оседлости («староселы»).

Как уже отмечалось, еще 5 октября 1917 г. Войсковая Рада приняла постановление об учреждении собственных структур управления в Крае, построенных «по федеративному принципу», а в феврале 1918 г., накануне занятия Екатеринодара красной гвардией, был дополнительно продекларирован статус «самостоятельной республики». Однако подзаконных актов, детально регламентирующих подобный суверенитет, так и не было принято, хотя еще 20 декабря 1917 г. Краевая Рада декларировала войсковую собственность на земли, леса и воды, подчинение войсковых казачьих частей своим казачьим командирам. Законодательная практика исходила из принципа, что «…все законы Государства Российского, в том числе все законы, изданные Временным правительством, поскольку те и другие касаются кубанского края и поскольку они не отменены и не изменены высшей краевой властью, сохраняют свою силу…». Весной 1918 г., после объединения с Добровольческой армией, кубанские политики по-прежнему отстаивали принцип краевого суверенитета. 3 мая на совещании наличных членов Рады и правительства в станице Мечетинской была подтверждена необходимость «очищения Кубанского края от большевиков», ради чего «необходимо продолжение героической деятельности Добровольческой Армии при полном сотрудничестве Кубанского правительства с нею…». При этом выражалось, что провозглашение Кубани «самостоятельным государственным образованием» было сугубо временным решением, вызванным отсутствием всероссийской власти. Что касается заявлений о республиканской форме правления, то здесь кубанские политики ссылались на всероссийские условия («… республиканская основа построения в нем (Кубанском Крае. – В.Ц.) явилась результатом общего пореволюционного сознания населения не только нашего краевого, но и всероссийского… предугадывать, что в России после большевиков непременно должна возродиться монархия, пока оснований нет»). Это заявление, безусловно, влияло на отсутствие «монархических лозунгов» в южно-русском Белом движении в 1918 г.

Кубань стремилась стать своего рода гарантом переустройства России на федеративной основе, и не случайно среди других государственных образований того времени (Дон, Украина, Крым) кубанские лозунги «самостийности» нередко воспринимались как нормы государственного устройства всей будущей России: «…в высшей степени желательно, чтобы… во всех частях освобождавшейся от большевиков России местная власть организовалась бы по тому же принципу, как и у нас… наша обязанность… – стремиться к объединению частей в общий Союз – в Общероссийскую Федерацию» (5).

10 ноября 1918 г. председатель правительства Л. Л. Быч выступил на пленуме Краевой Рады с программным докладом, определившим направление политического курса кубанской власти в условиях завершения Первой мировой войны и начала формирования «всероссийской власти» в лице Уфимской Директории и претендовавшей на всероссийский статус Добровольческой армии. Быч напоминал о существовании «суверенной, верховной власти в пределах Кубанского Края» и особо подчеркивал легитимный характер казачьей государственности. «Источником высшей власти в Крае является воля населения нашего Края, а носителями этой власти – Рада, Войсковой Атаман и Правительство». Региональная власть могла признаваться властью, поскольку обладала также «определенной территорией», – этого, по мнению Быча, нельзя было сказать о «всероссийской власти» и о претендентах на нее. Не отрицая важности единого военного командования, глава кубанского правительства тем не менее твердо отстаивал принципы «разделения властей» и «разделения полномочий» между «центром» и «регионами». Быч подчеркивал, что «возврат к прежнему бесправию, воссоздание (реставрацию) прежнего строя государственного и общественного нужно признать совершенно недопустимым». Основы будущей России можно было создать только на «пути добровольного сложения воедино реальных, действенных сил, выявляемых в каждом отдельном слагаемом представительными учреждениями или правительствами…».

Утверждение 5 декабря 1918 г. Временного положения об управлении Кубанским Краем еще больше укрепило суверенитет. Источником высшей власти объявлялась воля граждан, в том числе и неказачьего населения (горцев и крестьян). В «Положении», называемом современниками «кубанской Конституцией», заявлялось: «Мысля себя неразрывно связанным с Россией, единой и свободной, население Кубани твердо стоит на прежней своей позиции: Россия должна быть федеративной республикой свободных народов и земель, а Кубань – отдельной составной ее частью» (6).

Перечень автономных полномочий, в пределах которых соблюдался приоритет областного (краевого) законодательства, был достаточно широк, и для большинства казачьих Войск (равно как и для Кубани) сводился, как правило, к «охране внутреннего порядка», «местному самоуправлению» (на уровне хуторов, станиц и поселков), «санитарно-медицинскому делу», «взиманию местных налогов», «народному просвещению», «продовольствию населения», «заведыванию тюрьмами», «заведыванию делами землепользования и землеустройства» и «другим делам местного значения».

Разделение власти определялось так: «Носителями законодательной власти в Кубанском крае являются Краевая и Законодательная Рады, а носителями исполнительной власти – войсковой атаман и Кубанское краевое правительство…»

«Внешние сношения», «командование вооруженными силами», «уголовное и гражданское законодательство, судоустройство и судопроизводство», «почту и телеграф», «пути сообщения общегосударственного и стратегического значения», «прямое и косвенное обложение на общегосударственные нужды», «государственные монополии», «акционерное и торговое законодательство» предполагалось сохранить в ведении Главного Командования и «Всероссийской власти». Так, например, терская «конституция» декларировала создание «единой демократической России с правами широкой местной автономии, с правом местного законодательства», «объединение разрозненных частей бывшей Российской Империи в свободный Союз казачьих войск и народов» (7).

Исходя из подобного «разделения» властных полномочий, можно было бы говорить об использовании данной системы как исходной для создания «будущего Российского государства», построенного предположительно в 1919 г. на автономно-областной, а позднее, в 1919–1920 гг., – на федеративной или даже конфедеративной основе (данный подход отражался и в политической программе Российского Белого движения).

Терское Войско, несмотря на свойственное казачеству Юга России стремление к автономии, поддерживало Добровольческую армию до последних дней пребывания белых на Северном Кавказе. Борьба с горскими повстанцами сплачивала терских казаков и добровольцев. В июльской (1919 г.) декларации Круга объявлялось: «Условия настоящего момента… побуждают Терское Войско принять решительные шаги к объединению однородных демократических государственных образований Юга России в Единый Союз, дабы, соединяя разрозненные части бывшей Российской империи в свободный Союз… укрепить идею Единой, Свободной России» (8).

По словам Деникина, «для Терека, при его крайней чересполосности (в расселении казаков и горцев. – В.Ц.), при страшно запутанных межплеменных отношениях, острой вражде к нему чеченцев и ингушей и далеко не соразмерных силах сторон (казаки составляли лишь 20 % населения области. – В.Ц.) установление общероссийской власти было… вопросом жизни и смерти». По мнению Главкома, белая власть была той самой «общероссийской властью», «третьей силой», способной примирить враждующих горцев и казаков и в то же время защитить интересы терского казачества: «Власть, чуждая областных интересов, могла бы, ослабив развитие панисламистских и центробежных тенденций, сохранить край для России». Не случайно Главноначальствующему Терско-Дагестанского Края поручалось выработать Положение о местном самоуправлении отдельно для «русского населения» и для «горских народов названного Края», привлекая к этой работе «местных сведущих лиц» (9).

При составлении Временного Положения об управлении Терским Войском (терской «Конституции»), утвержденного на второй сессии Большого Войскового Круга 3 июля 1919 г., использовались уже разработанные «Конституции» Дона и Кубани. В нем также декларировалась высшая власть, принадлежавшая «воле граждан, выражаемая на представительных собраниях». В преамбуле Положения торжественно провозглашалось, что «принципы народоправства и государственности, вынесенные на протяжении всей казачьей истории и выстраданные в последнюю годину борьбы, должны получить полное осуществление и лечь в основу государственного строительства новой России»: ее возрождение возможно только через «Всероссийское Учредительное Собрание, созванное на основах всеобщего, равного и тайного голосования, с правом пропорционального представительства».

«Положением» учреждался статус Большого (учредительно-санкционирующего) и Малого (постоянно действующего, «имеющего характер комиссии законодательных предположений» для утверждения Большим Кругом) Войсковых Кругов, Войскового Правительства. Судебная власть осуществлялась «независимыми судами». Большой Круг избирал атамана (на три года), членов Малого Круга (по восемь депутатов от каждого отдела) и Войскового Контролера, рассматривал «изменения основных законов», областной бюджет и вопросы земельного размежевания.

Малый Круг занимался «текущим законодательством», то есть «осуществлял законодательную деятельность, поскольку она не отнесена к ведению Большого Войскового Круга». Полномочия атамана («главы Терского казачьего войска») ограничивались осуществлением «всей исполнительной и распорядительной власти». Атаман «приглашал» председателя Войскового Правительства и «утверждал» состав правительства. Он ежегодно созывал Большой Круг, но не имел права отменять принятые им решения. Однако атаман имел право вето в отношении законов, принимаемых Малым Кругом, которое могло быть преодолено лишь «большинством двух третей присутствующих членов». Правительство получало право законодательной инициативы.

«Область Войска Терского» территориально включала в себя те же Кизлярский, Моздокский, Пятигорский и Сунженский отделы, что и до 1917 г., однако из Области исключались (несмотря на возражения терских депутатов) Грозненское градоначальство и Кавказский Минераловодский район, получавшие самостоятельный статус. Примечательно, что Особым Совещанием разрабатывался законопроект об управлении Терско-Дагестанским Краем, согласно которому Область Терского Войска предполагалось уравнять в отношении форм управления с горскими округами, и лишь в окончательной редакции проекта отмечалось, что «Область Войска Терского управляется на основании особых правил».

Суверенитет Терского Войска определялся следующим образом: «Область Войска Терского… пользуется правами автономии во внутренних своих делах и управляется на основании особых законодательных положений, издаваемых Войсковым Кругом, при посредстве сего Круга, выбранного Войскового Атамана и других органов, которые будут учреждены Войсковым Кругом». При этом говорилось, что «в порядке Верховного управления Терское войско и его войсковое начальство подчиняется Главнокомандующему ВСЮР». Управление юстиции Особого Совещания уточняло, что «в Области Войска Терского действуют общероссийские законы, изданные до 25 октября 1917 г., законы, изданные Главнокомандующим ВСЮР, а равно местные законы, издаваемые Войсковым Кругом в пределах, определенных настоящим Положением». Если же местные структуры управления издавали законы «с нарушением пределов предоставленной Кругу настоящим Положением законодательной власти», то таковые законы могли отменяться решениями Главнокомандующего ВСЮР (10).

Таким образом, политическая система российского казачества строилась на принципе оптимального, как представлялось на тот момент, сочетания полномочий законодательной, исполнительной и судебной власти. Представительство интересов населения казачьих областей гарантировали выборы высших учредительно-санкционирующих структур – Войсковых парламентов и, через их посредство, Войсковых Атаманов. Аналогичная модель утвердилась, с некоторыми отличиями, во всех казачьих войсках в период гражданской войны. В казачьих «конституциях» нередко повторялась структура и понятия основных законов Дона и Кубани. Не случайно Совет министров Российского правительства и Верховный Правитель России адмирал Колчак особой Грамотой (утверждена в Омске 1 мая 1919 г.) гарантировали «незыблемость всех правовых особенностей земельного быта казаков, образа их служения, уклада жизни и управления военного и гражданского, слагавшихся веками». Предполагалось «издание закона, гарантирующего «сохранение установившихся на землях казачьих войск основ войскового самоуправления, заключающихся в праве выбора Войсковых Кругов, Войсковых Атаманов, Войсковых Правлений и самостоятельного, в пределах закона, решения всех вопросов внутренней жизни и управления», а также «неприкосновенность занимаемых казачьими войсками земель и прав их на владение и распоряжение этими землями» (11).

Показательно, что образованные в 1917–1919 гг. Енисейское и Иркутское казачьи войска опирались на ту же традиционную организацию власти, что и остальные казачьи земли (выборность высших органов, подотчетность атаманов казачьим парламентам и др.). Авторитет представительных органов власти, их легитимность были у российского казачества весьма высоки. Уральское казачество, ссылаясь на свои «особые», исторические традиции, первоначально вообще отказалось от введения должности войскового атамана. Власть здесь принадлежала «высшему выборному» Войсковому съезду. Избранный по «четыреххвостке» (хотя и с исключением «иногородних») съезд избирал Войсковое правительство и 28 октября 1917 г. провозгласил временную автономию Уральской области. Свою специфическую систему управления уральское казачество намеревалось сохранять и в будущем Российском государстве. Так, 18 декабря 1918 г. съезд принял постановление, подтверждавшее свои суверенные права казачества: «Войско ведет борьбу за свои права и вольности, за восстановление единой и великой России и за Учредительное Собрание… Войско хотело и хочет сохранять незыблемыми свои исконные права на земли, недра и воды. Войско хочет, чтобы все порядки на этой земле устанавливало само Войско и чтобы распоряжения, касающиеся местной жизни, отдавались властью, избранной самим Войском…» Особо подчеркивался демократизм управления, в отличие от «дореволюционной» системы: «… Вся история бюрократического управления войском есть сплошная книга борьбы его против вмешательства царских сановников в наши порядки, и мы все хорошо знаем, что многие из страниц этой книги вписаны в нее горячей казацкой кровью… (очевидный намек на участие яицких казаков в восстании Е. Пугачева. – В.Ц.)». При этом «съезд горячо и искренне желает согласовать свою самостоятельность с общими интересами возрождающегося Государства и с достоинством возглавляющей его Верховной власти».

Однако в 1919 г., под воздействием тяжелого положения на фронте (в январе Красная армия взяла Уральск, и казачьи части были вынуждены начать отступление к Гурьеву), экстренный Войсковой съезд 10 марта 1919 г. (постановление № 619) постановил «временно, до освобождения войсковой территории от большевизма, избрать Войсковым Атаманом генерал-майора В. С. Толстова и вручить ему неограниченную власть как над жизнью и смертью воинских чинов, так и над гражданским населением войсковой территории». В тот же день генерал Толстов, «переняв полноту власти от Войскового съезда», объявил его «распущенным, впредь до созыва его в новом составе моим приказом или приказом моего заместителя, по освобождении от врага Войсковой территории и общего успокоения населения». Действовавшее на тот момент Войсковое правительство признавалось «утратившим свои полномочия», и новый его состав единолично утвердил атаман. Во главе правительства стал сам генерал Толстов, а своим заместителем он назначил генерал-лейтенанта М. Ф. Мартынова. Большинство должностей в составе кабинета получили военные.

Приказом № 13 от 24 марта 1919 г. атаман Толстов заявил о своем подчинении Верховному Правителю России и о принятии на себя полномочий представителя всероссийской власти: «… Приняв на себя всю полноту власти в Уральском войске и признавая носителем Верховной власти в России Верховного Правителя адмирала Колчака, я, ввиду невозможности сношений с Верховным Правителем – с одной стороны, а с другой стороны, ввиду необходимости немедленного разрешения вопросов, подлежащих по закону разрешению Верховной Власти и Министерств, временно, впредь до возобновления таковых сношений, принимаю на себя права, обязанности и ответственность Верховной Власти и Министерств в пределах

Уральского войска». При Верховном Правителе создавалась должность представителя войска, которую занимал министр «внешних сношений и народного образования» есаул Е. Д. Коновалов. Таким образом, система единоличной властной вертикали в считавшемся одним из «наиболее демократичных» Войске оказалась более востребованной в критических условиях гражданской войны.

Впоследствии система военного управления уральского казачества была несколько скорректирована, поскольку в оперативном отношении Уральская армия с осени 1919 г. была подчинена ВСЮР. Генерал-майор М. Н. Бородин был назначен представителем Уральского казачества при Ставке Главкома ВСЮР с февраля по апрель 1919 г., а его преемником стал полковник Хорошхин. По отчетным данным от ВСЮР, в Гурьев отправили около 1 тысячи винтовок, 5 миллионов патронов, 2 батареи английских артиллерийских орудий, 3 бронеавтомобиля (что помогло при начале наступления на Уральск весной 1919 г.). В общей сложности войску было перечислено 7 миллионов рублей из бюджета ВСЮР. Не случайно уже при отступлении от Гурьева до Порта-Александровска в декабре 1919 г. уральские казаки рассчитывали на переезд через Каспийское море с последующей целью присоединения к ВСЮР. По свидетельству Бородина, генерал Деникин «очень тепло к нам относился и во всем шел навстречу».

Изменился статус Гурьевского уезда Уральской области, который предполагалось включить в орбиту управления Туркестанского (Закаспийского) правительства. В докладе бывшего председателя Съезда крестьянских начальников Гурьевского уезда статского советника П. М. Ерогина отмечалась важность укрепления контактов с Российским правительством в Омске, а также «использования киргизов как живой силы для противодействия большевизму». Ерогину предполагалось поручить формирование особой «Киргизской армии». Проехав из Екатеринодара через Гурьев в Омск, он 27 августа 1919 г. направил доклад Колчаку, в котором говорил о возможном сотрудничестве между уральскими казаками и киргизским населением. Ерогин утверждал, что под влиянием «общности борьбы с большевиками» прежняя обоюдная отчужденность казаков и киргизов «несколько ослабела», но для установления устойчивого сотрудничества между Белым движением и национальными антибольшевистскими силами необходимо взаимодействие с Алаш-Ордой, «высшей административной властью края, которой подчинены областная и уездные земские управы», действующие в соответствии с законодательством Временного правительства (подробнее о политическом статусе Алаш-Орды в отдельном разделе). Ерогин считал нужным сохранить «глубоко заложенные корни родового начала», которые «сказываются во всем строе и укладе новых административных и судебных учреждений». «Земские управы подбираются из родичей или членов партии во вред делу и к недовольству оппозиции», поскольку партийно-политические споры у киргизов также носили родо-племенной отпечаток. Идти по пути ликвидации «уже имеющихся в степи киргизских административных учреждений» считалось нецелесообразным, «поскольку эти учреждения не нарушают общей административной системы и полезны самому киргизскому народу». Формально роспуск Алаш-Орды был уже санкционирован соответствующим актом Уфимской Директории. Поэтому более целесообразным считалось введение в регионе областного законодательства согласно «Временному Положению об управлении в местностях, занятых ВСЮР», но с «местными» коррективами (в соответствии с военно-политическим статусом Главноначальствующего Закаспийской областью). При определении статуса уральского казачества, Алаш-Орды и Закаспия Ерогин ссылался на факт обсуждения этого вопроса в Особом Совещании, одновременно с «законодательными предположениями по управлению Степными областями». Было решено согласовать законопроекты белого Юга и Сибири. Сам Ерогин склонялся к утверждению в крае законодательства белого Юга, согласно которому при Главноначальствующем предполагалось введение совещательного представительства «для правильного и надлежащего авторитетного осуществления… порядка… а также для разработки на месте самого «Положения о временном управлении Степным краем». Считалось необходимым «безотлагательно созвать комиссию из известных уже, облеченных полномочиями киргизских деятелей, представителей русской власти от ведомств – военного, внутренних дел, юстиции, земледелия, торговли и промышленности, финансов, государственного контроля и представителей земских и городских управ». Ерогин не исключал, что позднее данная Комиссия станет выполнять функции Совета при Главноначальствующем «с широкой программой и полномочиями». Кроме того, необходимым считалось и создание «областного съезда и областного присутствия по земским и городским делам». Структуры волостного земства Ерогин также предполагал сохранить с учетом «национального признака»: «в русских поселениях края полное, в киргизских волостях коллегиальное при волостном управителе». В любом случае для укрепления авторитета власти в многонациональном регионе следовало «сейчас же дать положительный закон, определяющий все взаимоотношения правительственной власти к подчиненным ей административным учреждениям и лицам, и точно определить права и обязанности всех граждан в это время пред властью, обязанной воссоздать Единую Россию». Эта «сила закона», «самый суровый временный закон, ограничивающий права граждан от покушений справа и слева, может быть страшен только насильникам, а потому должен быть безболезненно принят и осуществлен в Степном крае» (12).

Несколько отличный от других казачьих войск статус имело астраханское казачество, построенное на основе объединения астраханских казаков и калмыков. Калмыки в декабре 1917 г. присоединились к войску на условиях признания «главенства единого войскового атамана из коренных казаков и с сохранением своего калмыцкого управления по форме, аналогичной казачьей». Астраханские калмыки, вошедшие в состав Войска на правах «федеративных», признавали власть атамана (им в декабре 1917 г. был избран генерал-майор И. А. Бирюков), но имели собственное правительство и представительный съезд. После гибели Бирюкова власть оказалась разделенной между двумя его помощниками: Г. М. Астаховым и ротмистром, нойоном Д. Д. Тундутовым, ставшим вторым помощником войскового атамана «по калмыцкой части». Астахов именовался «старшим» помощником атамана. Председателем Войскового Круга был избран член кадетской партии, присяжный поверенный Н. В. Ляхов. После неудачного антибольшевистского восстания в Астрахани в январе 1918 г. Астахов, Ляхов и часть членов Войскового правительства выехали на Урал, где осенью 1918 г. от имени Войска участвовали в работе Уфимского Государственного Совещания. В это же время Тундутов, заявив об исполнении обязанностей астраханского атамана (по причине отсутствия сведений о судьбе атамана Бирюкова), развивал свою деятельность на Дону, подписывая договоры и постановления и сделав (с согласия атамана Краснова) Новочеркасск «временным местопребыванием штаба астраханского казачьего войска» и «войскового правительства калмыцкого народа». После возвращения на Дон астраханских представителей в январе 1919 г. Тундутов был отрешен от должности, а позднее, приказом Главкома ВСЮР, выслан за пределы Астраханского Войска. Исполняющим обязанности войскового атамана стал Н.В. Ляхов.

Позднее, постановлением Особого Совещания при Главкоме ВСЮР от 4 мая 1919 г., в пределах Астраханского края полностью упразднялся существовавший здесь Временный Совет Внутренней Киргизской Орды и все его дела передавались «ведению Астраханского губернского управления». Утверждалось новое «Временное Положение об управлении Астраханским Краем». В нем в одну административно-территориальную единицу объединялись «бывшая Астраханская губерния вместе с Внутренней Киргизской Ордой и земли Астраханского казачьего войска». В соответствии с данным «Положением» астраханское казачество хотя и сохраняло свое управление («Войсковой Круг через Войскового Атамана и состоящее при нем Войсковое Правление»), тем не менее должно было подчиняться Главноначальствующему Астраханского Края, наравне с астраханским губернатором и губернским управлением. Атаман входил в состав Совета при Главноначальствующем и «в административном отношении по вопросам краевым и общего государственного значения» подчинялся Главноначальствующему. Остальные территориальные единицы (Киргизская Орда, города и села Края) управлялись согласно Временному Положению о гражданском управлении в местностях, находящихся под Верховным Управлением Главнокомандующего ВСЮР. Специфику края отражал созданный при Главноначальствующем Комитет рыбных и тюленьих промыслов, в который на паритетных началах входили представители всех местных структур. Правда, полностью осуществить данное Положение не удалось, поскольку сама Астрахань так и не была занята войсками ВСЮР на протяжении всей гражданской войны (13).

Сибирское казачье войско имело свою специфику, заключавшуюся в соединении в одном лице должностей Степного генерал-губернатора и войскового наказного атамана. Эта исторически сложившаяся особенность войска в 1917–1918 гг. позволяла координировать усилия военных и гражданских структур, а в период деятельности антибольшевистского подполья способствовала объединению усилий казачьих и офицерских структур. В 1917 г., в период формирования казачьих органов самоуправления, на 1-м войсковом съезде (10–24 апреля) до созыва Учредительного Собрания было решено разделить войсковое управление на военное и гражданское, а войсковой атаман при этом сохранял за собой лишь военную власть (предусматривалось совмещение должностей атамана и командующего войсками Омского военного округа). Съезд создал исполнительную власть в форме войсковой управы. Ее возглавил Г. И. Иванов. «Низшей земской самоуправляющейся единицей» был признан поселок, во главе которого становился поселковый исполнительный комитет, избиравшийся всеобщим, прямым, равным и тайным голосованием.

Первый съезд лишь наметил основные формы казачьей государственности. На 2-м войсковом съезде (11–22 сентября 1917 г.) была выражена поддержка Временного правительства и произошло избрание войскового атамана. Им стал отставной генерал-майор П. С. Копейкин. Аналогично Дону и Кубани сибирский атаман должен был сосредоточить у себя высшую военную и гражданскую власть, а Большой Войсковой Круг признавался «высшим законодательным органом на территории Сибирского казачьего войска». В отличие от других войск, атаман возглавлял и правительство (оно включало в себя войсковую управу и войсковой штаб). Был утвержден войсковой суд. Показательно, что пока на Юге России полным ходом шла работа по созданию автономного Юго-Восточного Союза, все принятые 2-м съездом решения были отправлены на утверждение Временного правительства. Недостаточную политическую активность казаков отчасти объясняет значительная активность сибирских областников, с которыми были связаны и представители казачества (14).

Согласно проекту Положений о казачьем общественном самоуправлении и о военном управлении Сибирским казачьим войском, Войсковой Врут избирал атамана и членов правительства. Атаман, возглавлявший военное управление, сохранял должность начальника Омского военного округа, и только с лета 1918 г. он получил статус командира отдельного корпуса и был поставлен в подчинение военному министру. Правда, это первоначальное несоответствие было устранено тем, что избранный войсковым атаманом генерал-майор П. П. Иванов-Ринов стал управляющим военным министерством в составе Временного Сибирского правительства. До революции Иванов-Ринов служил по Министерству внутренних дел в Семиречье и Степном Крае, а в 1918 г. возглавлял антибольшевистское подполье в Омске и Петропавловске. По новому административному делению «Область Войска Сибирского» получила автономные права и выделилась из Омского военного округа.

Модель управления, сложившаяся в сибирском казачестве, подтверждалась решениями 4-го (чрезвычайного) Войскового Круга (4—18 июля 1918 г.). Круг продекларировал признание сибирского областничества, определив Временное Сибирское правительство «единственной правомочной государственной властью для всей Сибири», а пределы областной автономии должны были установить Всесибирское и Всероссийское Учредительные Собрания. В 1919 г. данное решение получило развитие в проектах Подготовительной Комиссии по разработке вопросов о Всероссийском Представительном Собрании Учредительного характера. Права и полномочия губернского земского собрания передавались Войсковому Кругу, а губернской земской управы – войсковой управе. С учетом действовавшей в 1917 г. избирательной системы войсковое земское собрание избиралось по пропорциональной системе, но на уровне станицы утверждалось мажоритарное право. Предполагалось, что в земском самоуправлении будут представлены и лица «неказачьего сословия».

Последние перемены в структуре управления в Сибирском казачьем войске были связаны с работой 5-го чрезвычайного Войскового Круга, работавшего в Омске 7—13 августа 1919 г. Собранный в условиях решающих боев на Восточном фронте, он передал все права Войскового Круга атаману Иванову-Ринову, поручив ему объявление «сполоха» и всеобщей мобилизации на территории Войска. Как и в случае с уральским казачеством, атаман сосредоточил в своих руках высшую законодательную и исполнительную власть и встал во главе отдельного Сибирского казачьего корпуса, в полном составе вышедшего на фронт в начале сентября 1919 г. Нужно тем не менее учитывать чрезвычайный, временный характер подобной концентрации полномочий. Это отнюдь не означало отказа от казачьих «вольностей» и принципов организации власти, утвержденных предыдущими съездами (15).

Система «казачьей государственности» была достаточно демократичной. Даже в условиях «смутного времени» считалось необходимым опираться на выборное начало. «Слабым местом» казачьих государственных образований оказывалось положение в них «иногороднего» и «инородческого» населения. Под данным термином понимались те, кто проживал на войсковых территориях и не принадлежал к казачьему сословию, отличаясь от него по происхождению, национальному или религиозному признаку. После февраля 1917 г., в условиях начавшейся «демократизации» общественно-политической жизни, возникла необходимость предоставления политических прав «иногородним» и «инородцам». Решение т. н. «иногороднего вопроса» могло проходить в форме «расказачивания» – ликвидации сословных признаков, прав и обязанностей, отличавших казачество от остального российского населения. На это и была направлена политика советской власти в первые годы ее существования (в русле решений по ликвидации всех сословных, социальных, имущественных привилегий). С другой стороны, можно было наделять «иногородних» и «инородцев» казачьими сословными признаками, правами и обязанностями. Данная политика носила название «оказачивание». Именно она стала основой политического курса Белого движения в казачьем вопросе.

Наконец, третьим путем решения «иногороднего вопроса» становилось введение равного представительства казачьего и неказачьего населения в системе органов власти, равного участия в хозяйственной жизни областей. Этот вариант вошел в историю гражданской войны как «паритет» и впервые был апробирован на Дону в конце 1917 г., при создании коалиционного правительства. 15 декабря 1917 г. Большой Войсковой Круг, переизбрав на должность атамана генерала Каледина, постановил: «…1. Принять Войсковому правительству всю полноту власти до создания законной Всероссийской Власти; 2. Предоставить половину мест в Правительстве (8 мест) представителям от неказачьей части населения;

3. Назначить на 11 января 1918 года новый съезд Войскового Круга и Съезд неказачьего населения, как Съезд Краевого Учредительного Собрания…» Возможно, что подобная политика «паритета» могла бы разрешить имеющиеся социальные проблемы, если бы не возрастающая обоюдная непримиримость на фоне усиления гражданского противостояния. Тем не менее во время работы съезда «неказачьего населения» даже сочувствующие большевикам депутаты старались воздерживаться от резких выпадов в сторону своего «коренного» атамана Каледина. В результате съезд, правда незначительным большинством, принял резолюцию, солидарную с программой Войскового Круга: 1) о борьбе с большевиками до победного конца, 2) о непризнании советской власти, 3) о поддержке Войскового Атамана и Донского Правительства с участием в последнем представителей от неказачьей части населения Донской Области и 4) о созыве Краевого Учредительного Собрания. Да и Войсковой Круг в это время стоял на позициях правового «паритета»: «… на Дону власть конструировалась по принципу, провозглашенному большевиками – самоопределения народностей… Войсковой Круг – демократическое учреждение… неказачье население привлекается к власти совместно с казаками на равных началах…» Но после начала военных действий на Дону, в январе-феврале 1918 г., идея «паритета» была оставлена (16).

После ликвидации советской власти на Дону весной 1918 г. «иногородний вопрос» стал решаться уже в соответствии с политикой «оказачивания». На сентябрьской сессии Войскового Круга было решено предоставить больше возможностей для перехода «иногородних» в казачество. Существенным условием этого становилась обязательная служба «иногородних» в рядах «сражающихся с большевиками армий». Круг постановил «всех лиц невойскового сословия, фактически участвующих в защите Дона от большевистских банд, теперь же принять в войсковое сословие». С августа 1918 г. по январь 1919 г. в казачье сословие было принято более тысячи человек. Разнообразный состав населения области отразился и в социальной символике (считалось, что синяя полоса утвержденного флага Всевеликого Войска Донского означала казачество, красная – «иногородних», а желтая – калмыков).

В дальнейшем предполагалось юридически уравнять в правах казаков и «граждан» (так стали называть «иногородних» и «инородцев»). Для этого правительство должно было выработать принципиально важные законы «О гражданстве» на территории Войска и «Положение о выборах депутатов в Войсковой Круг от граждан». Последствием осуществления этих законов должно было стать утверждение правового статуса «гражданина Донской области» (или «гражданина Всевеликого Войска Донского»), вследствие чего разница между казаками и «иногородними» в части осуществления политических прав стиралась. Но в 1919 г. подобные решения так и не были осуществлены из-за отсутствия соглашений о гражданстве и подданстве со «всероссийской властью». На Кубани, в частности, в состав Краевой Рады была всего лишь введена незначительная фракция «иногородних».

Общей тенденцией для российских казачьих войск в период 1917–1920 гг. было также стремление решить «земельный вопрос» с учетом интересов «иногородних», но при этом сохранялись казачьи юртовые и паевые наделы. На Кубани «иногородние» обратились в адрес Рады с заявлением, что ««никаких притязаний к казачьим паевым землям и к казачьему войсковому имуществу» не предъявят, «будучи убеждены, что Учредительное собрание найдет возможность удовлетворить насущные нужды иногороднего населения области, не нарушая интересов трудового казачества». На Дону и Кубани наделение «иногородних» производилось за счет отбиравшихся в войсковую собственность бывших частновладельческих земель. Донской Войсковой Круг «поручил комиссии выработать законопроект, в основу которого положено образование земельного фонда из отчужденных частновладельческих земель, из какового фонда наделять землей малоземельных крестьян и казаков» (17).

Аналогичным образом решался вопрос с «иногородними» и в казачьих войсках Востока России. На Урале Войсковой съезд на заседании 13 марта 1918 г. санкционировал созыв «съезда депутатов от казачьего, иногороднего и инородческого населения, проживающего на войсковой территории, на основе четырехчленной избирательной формулы, для: а) создания местной власти, объединяющей все группы населения Войсковой территории; б) разрешения вопроса о местном самоуправлении; в) пересмотра имущественных прав местного населения». Городским, станичным и поселковым обществам, как казаков, так и иногородних, предлагалось обсудить безотлагательно вопрос о пересмотре имущественных прав иногородних на войсковой территории и выяснить изменения, какие должны быть введены в существовавший до сих пор порядок» (18). Иногородние получали равные избирательные права с казаками в Сибирском войске, причем многие поселки «оказачивались», включались в состав войска в административном отношении. В результате «оказачивания» увеличивались войсковые территории и население Енисейского, Иркутского, а также Дальневосточных казачьих войск, заинтересованных в определенной степени в увеличении своей численности. В Енисейском войске, согласно утвержденному 5-м Большим Войсковым кругом 17 февраля 1919 г. «Временному Положению о порядке перехода в казаки и образования поселков и станиц», процедура была предельно упрощена. Отдельные лица писали заявления о принятии в казачье сословие на утверждение «общества той станицы или поселка, в котором он хочет числиться». А поселки должны были провести собрание, на котором ⅔ голосов должно было быть принято решение о «желании именоваться станичным или поселковым обществом», избраны станичное правление и атаман. Решения собраний утверждались Войсковым правлением. В сходах могли принимать участие разночинцы и женщины. По свидетельству члена Общеказачьего Совета при Верховном Правителе России от Енисейского казачьего войска И. К. Окулича, особенно интенсивно процесс «оказачивания» шел в начале 1918 г., когда среди местного красноярского офицерства «выявилось течение перехода в казачество, которое, казалось, могло одно спасти от надругательства и унижения. Действительно, желтый лампас спасал некоторое время». «Просителями являлись главным образом офицеры-пехотинцы и затем представители местного купечества… Войсковое Правительство автоматически утверждало приговоры станичных сходов о принятии в Енисейское казачество». Правда, впоследствии «многие из этих неоказаков жестоко поплатились в 1918 г. за этот переход в казачество от большевистской власти». Итогом эволюции казачьих войск Восточной Сибири стало признание их официального статуса Российским правительством 10 июня 1919 г. Иркутский и енисейский войсковые атаманы (П. П. Оглоблин и А. Н. Тялшинский) получили равный статус с другими выборными руководителями восточного казачества. Основной задачей этих войск была борьба с повстанческим движением. Предполагалось также переселение части енисейских и иркутских станиц в Урянхайский край и создание на их основе нового – Урянхайского казачьего войска (19).

Опыт самоуправления российского казачества имел большое значение в политико-правовой истории Белого движения. В нем сочетались элементы развитого местного самоуправления с всероссийской военно-политической составляющей, что позднее использовалось как основа формирования власти на белом Юге (в ходе работы Южнорусской конференции – летом – осенью 1919 г.) и даже рассматривалось в качестве апробированного варианта для устроения власти всероссийской. Поэтому с полным основанием можно говорить о значительной роли казачьих государственных образований в эволюции политического курса Белого движения.

* * *

1. Постановления Большого Войскового Круга 26 мая – 11 июня 1917 г., с. 2.; Каклюгин К. Организация власти на Дону в начале революции // Донская летопись. Вена, № 2, 1923, с. 105–106.

2. ГА РФ. Ф. 1257. Оп. 1. Д. 2. Л. 5; Донской Край. Новочеркасск, 26 апреля 1918 г.

3. Каклюгин К.П. Донской атаман Краснов и его время // Донская летопись. № 3. Белград, 1924, с. 323, 326; ГА РФ. Ф. 1258. Оп. 3. Д. 28. Лл. 1–2; Денисов С. В. Белая Россия. Нью-Йорк, 1937, с. 126.

4. Основные Законы Войска Донского; Положение о Войсковом Круге // Донская летопись. Белград, № 1, с. 301–317.

5. ГА РФ. Ф. 5956. Оп. 1. Д. 392. Л. 64; Скобцов Д.Е. Три года революции и гражданской войны на Кубани // Кубань. 1991. № 5, с. 73–75; Его же. Три года революции и гражданской войны на Кубани. Париж, б. г., кн. 1, с. 98—100; Быч Л. Л. От Южно-Русского Союза к Федеративной России. 1919 г. Екатеринодар, 1919, с. 6, 13, 22–23.

6. Кубанская Чрезвычайная Краевая Рада созыва 28 октября 1918 г. Стенографический отчет пленарных заседаний. Вып. 2. Екатеринодар, 1918; Конституция Кубанского края 1918 г. Прага, 1929.

7. ГА РФ. Ф. 5913. Он. 1. Д. 174. Лл. 20–21.

8. ГА РФ. Ф. 446. Он. 2. Д. 31. Лл. 278–283.

9. Деникин А. И. Очерки Русской Смуты. Т. 4. Берлин, 1925, с. 114; ГА РФ. Ф. 5913. Он. 1. Д. 174. Л. 26.

10. Временное Положение об управлении Терским Войском. Владикавказ, 1919, с. 1–7; ГА РФ. Ф. 5913. Оп. 1. Д. 174. Лл. 19–19 об.; 20–21; 26–26 об.; Ф. 446. Оп. 2. Д. 31. Лл. 350–350 об.

11. Правительственный вестник. Омск, № 131, 9 мая 1919 г.

12. Масянов Л. Л. Гибель Уральского казачьего войска // Казачий круг, 1991. Вып. 1, с. 50; ГА РФ. Ф. 5913. Оп. 1. Д. 174. Лл. 7–8 об.; Ф. 446. Оп. 2. Д. 55. Л. 20; Ф. 1701. Оп. 1. Д. 6 в. Лл. 186–188 об.; Ф. 5881. Оп. 2. Д. 263. Лл. 1–2 об., 10 об. – 11, 12 об.; Коновалов В. Уральцы (за полтора года борьбы). Омск, 1919, с. 20–21, 24–28.

13. ГА РФ. Ф. 5913. Оп. 1. Д. 174. Лл. 34–35, 38–41; Ф. 5881. Оп. 2. Д. 607. Лл. 45–45 об.; Каклюгин КП. Донской атаман Краснов и его время // Донская летопись. № 3. Белград, 1924, с. 97–99; Собрание узаконений и распоряжений правительства, издаваемое Особым Совещанием при Главнокомандующем Вооруженными Силами на Юге России. № 43, 27 ноября 1919 г., ст. 393.

14. Постановления первого съезда депутатов Сибирского казачьего войска. Омск, 1917, с. 4–7.

15. Иртыш. Омск, № 6, 1919 г., с. 18–19; Журналы заседаний V чрезвычайного Войскового Круга Сибирского казачьего войска (7—13 августа 1919 г.). Омск, 1919, с. 4–5.

16. Каклюгин КП. Войсковой Атаман А.М. Каледин и его время // Донская летопись. Вена, 1923, № 2, с. 151–152; Зайцов А. 1918 год. Очерки по истории русской гражданской войны. Париж, 1934, с. 34–35.

17. Каклюгин КП. Донской атаман Краснов и его время // Донская летопись. № 3. Белград, 1924, с. 115; Зайцов А. Указ, соч., с. 254–255; Покровский Г. Деникинщина: год политики и экономики на Кубани. Харьков, 1926, с. 15.

18. Коновалов В. Указ, соч., с. 5.

19. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 410. Лл. 3–4; Временное Положение о порядке перехода в казаки и образовании поселков и станиц. Минусинск, 1919, с. 1–6.

Глава 4

Попытки создания всероссийского военно-политического центра на Юге во второй половине 1918 г.

Участие южнорусского казачества в данном процессе

Разумеется, суверенитет казачьих войск представлялся лишь элементом будущей общероссийской государственности. С осени 1918 г. представители руководства Добровольческой армии, декларировавшие лозунг возрождения «Единой, Неделимой России», начали поиск приемлемых путей создания общих с казачеством структур военного и политического управления. Кубанское войско, как отмечалось выше, было связано с Добрармией военным соглашением, заключенным с генералом Корниловым 17 марта 1918 г. в ауле Шенджий. Донское войско, вынужденное сотрудничать с германскими оккупационными силами, до ноября 1918 г. не заключало с «добровольцами» каких-либо соглашений, затрагивающих основы военной, внутренней или внешней политики. Попытки заключить с атаманом Красновым договор, аналогичный заключенному Корниловым с представителями Кубани, предпринимались сразу же после окончания «Ледяного похода» и получения известий об антибольшевистском восстании на Дону. В Ростов-на-Дону был отправлен представитель Добрармии генерал-майор В. Н. Кисляков (его преемником стал генерал-лейтенант Е.Ф. Эльснер). 22 апреля 1918 г. генералом Алексеевым был составлен особый «наказ» для «миссии генерала Кислякова», определявший общие принципы соглашения с Доном. Не отрицая важности того, «чтобы на Дону скорее сорганизовалась законно избранная и полномочная власть», Алексеев полагал необходимым «вступить с этой властью в скорейшее соглашение». При этом заявлялось, что «Добрармия, не связанная частными интересами с той или другой областью, преследует общегосударственные интересы и поэтому является лучшим связующим звеном для всех элементов, ведущих борьбу с большевизмом. Руководство Добрармии представляется естественным, полезным и необходимым». По мнению Алексеева, подписание соглашения с Доном (по аналогии с Кубанью) облегчило бы «как выполнение общегосударственной задачи и постановку частных стратегических задач». При посредничестве Кислякова состоялась встреча Деникина, Алексеева и Романовского с атаманом Красновым в станице Манычской. Однако дальше заключения соглашения о поставке снарядов и патронов в Добрармию дело не пошло.

Несмотря на установившееся военное сотрудничество, весьма важное для Добрармии с точки зрения поставки боеприпасов, Алексеев не оставлял надежд и на заключение политического соглашения. Для атамана Краснова более предпочтительным был вариант создания Юго-Восточного Союза и перевод Добрармии на царицынское направление для совместного наступления на «красный Верден». В таком случае Добрармия рисковала стать не центром объединения антибольшевистских сил на Юге России и тем более не «государственным фактором», а лишь армией в составе новообразованного Союза, равноправной по статусу Донской. Поскольку в перспективе Юго-Восточный Союз мог оказаться под контролем Германии (как и Украина), то в этом случае возникала серьезная опасность разоружения и ликвидации Добрармии как военной организации, открыто заявлявшей о верности Антанте. Важность царицынского направления признавалась Алексеевым, но лишь в той степени, насколько это позволяло «вывести» Добрармию с Дона и Кубани, способствовало бы восстановлению Восточного противогер-манского фронта. В свою очередь Краснов в письме от 3 сентября 1918 г. не отрицал важности объединения, считая возможным объединение в финансовой, экономической и транспортной сферах.

Поражение Германии, окончание Первой мировой войны сделали процесс сближения более интенсивным. В письме на имя управляющего отделом иностранных дел А. П. Богаевского (25 октября 1918 г.) Деникин определил основные направления будущего сотрудничества Добрармии и южнорусских областей. «Общность задач, которые приняли на себя Всевеликое Войско Донское и Добровольческая Армия… властно требуют полного взаимодействия всех вооруженных сил и всех правительств, принявших на себя в полной мере указанную задачу». По мнению Деникина, объединение должно было начаться с «объединения командования вооруженными силами, ведущими бои против большевиков», что предусматривало объединение «оперативной части и части военного снабжения». В дальнейшем следовало перейти к обсуждению возможности объединиться по целому ряду пунктов. Таковыми считались: «установление общей системы денежных знаков», «объединение учреждений Государственного банка и других учреждений министерства финансов», «объединение учреждений министерства юстиции», «объединение продовольственного дела и торгово-промышленной политики», «уничтожение внутренних таможен и объединение границ», а также «объединение управления путями сообщения, почты и телеграфа».

14 ноября 1918 г. Особое Совещание заявило о «скорейшем финансовом объединении частей России» посредством унификации денежного обращения и налогообложения. На конференции почтово-телеграфных управлений Юга России, состоявшейся 16–21 ноября 1918 г. в Ростове-на-Дону, приняли решение о беспрепятственном обмене почтовой, телеграфной и телефонной информацией, введении единых тарифов и знаков почтовой оплаты. 10–14 декабря 1918 г. в Екатеринодаре прошла конференция по созданию Российского таможенного союза. На ней провозглашалось признание всех договоров и конвенций, заключенных до 25 октября 1917 г., единое таможенное пространство и единая система косвенных налогов. Установление нераздельных «информационного» и «экономического» «пространств» стало закономерным этапом на пути к военно-политической общности южнорусского Белого движения (1).

18—24 ноября 1918 г. в Екатеринодаре прошли заседания согласительной комиссии Кубанской Краевой Рады и представителей Особого Совещания. В совместно принятой резолюции не отрицалась возможность создания на территории бывшей России «самостоятельных Государственных образований», но подчеркивалась необходимость «единого боевого фронта и единого командования», четко ставилась цель «воссоздания России в форме Всероссийской Федеративной Республики» и, как промежуточная цель, – «образование Южно-Русского Союза на федеративных началах» (см. приложение № 11). Следует отметить, что работа комиссии, в состав которой входили ведущие политики и правоведы Кубани и Особого Совещания (В. А. Степанов, К. Н. Соколов, Н. И. Астров, А. Коробьин, Н.С. Долгополов), шла по двум направлениям, совместить которые было сложно. По воспоминаниям Астрова, делегация от главного командования отстаивала два положения, утвержденных Деникиным: «Власть Командования Добровольческой Армии, преследуя общерусские интересы, должна быть неограниченной, в виде единоличной диктатуры» и «Кубань и другие… новообразования надлежит привлечь к объединению с Добровольческой Армией на началах автономии…». Поэтому принцип федерации (на чем настаивали кубанцы) или тем более конфедерации неприемлем. Поскольку идет вооруженная борьба с большевиками, то и власть, в форме единоличного правления, должна быть сосредоточена у военных.

В ответ представители кубанской делегации, отнюдь не отрицая важности принципа «единства России», отмечали, что это возможно не на основе некоего «приказа сверху» (авторитет командования Добровольческой армии был далеко не бесспорен среди кубанского казачества), а исключительно на основе объединения уже существующих государственных образований посредством «договора», то есть «снизу». Совместить эти позиции представлялось возможным только на пути планомерной, неуклонной совместной работы, путем взаимных уступок, а не взаимных подозрений и упреков.

В качестве компромиссного (но неосуществленного) варианта Соколовым был разработан проект трехстороннего договора, который должны были подписать представители Добровольческой армии, Дона и Кубани. В нем планировалось в первую очередь гарантированное «возглавление» Деникиным «всех сухопутных и морских военных сил на территории Всевеликого Войска Донского и Кубанского Края» (это предусматривало единоличное определение состава и численности вооруженных сил, назначение «на все высшие должности военной службы», единую наградную систему, «право объявления местностей на военном положении», а также распоряжение стратегическими железными дорогами). «Для управления гражданскими делами, общими для Дона и Кубани… под председательством Главнокомандующего Добровольческой Армии» создавался «обладающий всею полнотою законодательной власти» коалиционный Верховный Доно-Кубанский Совет. В его состав входили «представители» означенных казачьих войск (избираемые на сессиях Большого Войскового Круга и Краевой Рады) и «представители Добровольческой армии», назначаемые приказами Главкома. При этом «члены Совета» признавались неподотчетными «перед органами, коими они назначены или избраны». Компетенции «Совета» подлежали признаваемые «общегосударственными» вопросы «денежного обращения, таможенной политики и товарообмена», «прямого и косвенного обложения», «государственных монополий», «торгового мореплавания и портов», «акционерного законодательства», «путей сообщения общего значения, почты и телеграфа», а также, что имело немаловажное значение для судебной власти, общий «суд, гражданское и уголовное законодательство». Тем самым уже в начальный период государственного строительства на белом Юге признавалось необходимым создать коалиционную модель управления на основе принципа «разделения властей», близкую по своей сути к федеративному устройству (2).

В 1919 г. работы Согласительной комиссии стали основой для дискуссий о модели управления во время заседаний Южнорусской конференции (об этом далее в отдельном разделе) и комиссий Особого Совещания по областному устройству Юга России.

Весьма важным шагом вперед в реализации идеи общероссийского единства стало утверждение единого представительства во внешней политике. Окончание Первой мировой войны и ожидание скорого начала работы международной мирной конференции, призванной урегулировать послевоенное положение Европы, делало объективно закономерным привлечение к ее работе представителей России. И хотя декларации казачьих войск предусматривали участие казачества во внешней политике в качестве самостоятельных «субъектов международного права», был сделан важный шаг к сближению: Дон, Кубань и Добровольческая армия приняли решение «об общем представительстве Государственных образований России в международных отношениях». Бывший министр иностранных дел Российской Империи, авторитетный дипломат С. Д. Сазонов был направлен в Париж в качестве «общего представителя Государства Российского на Международном мирном Конгрессе». Хотя этому предшествовали дискуссии, связанные с попытками создания Совета по международным делам (на основе коалиции представителей государственных образований), все же принцип единоличного управления возобладал. 5 декабря 1918 г. постановление о признании полномочий Сазонова приняло Кубанское Краевое правительство, а 16 декабря после встречи с донским атаманом на ст. Кущевка Сазонова как посланца «Великой, Единой, Неделимой и Независимой России» чествовали и в Ростове. Это признание не исключило тем не менее самостоятельной отправки в Париж на Версальскую конференцию делегаций от казачьих областей (Дона и Кубани), уполномоченных своими представительными структурами (3).

Но наиболее важным оставался вопрос военного единства. В речи на торжественном заседании Кубанской Краевой Рады 1 ноября 1918 г. Деникин заявлял, обращаясь к депутатам: «Пора бросить споры, интриги и местничество. Все для борьбы. Большевизм должен быть раздавлен. Россия должна быть освобождена. Иначе не пойдет впрок ваше собственное благополучие, которое станет игрушкой в руках своих и чужих врагов России и народа русского… Не должно быть Армии Добровольческой, Донской, Кубанской, Сибирской. Должна быть единая Русская Армия, с единым фронтом, единым командованием, облеченным полной мощью и ответственным лишь перед русским народом в лице его будущей законной верховной власти».

Своеобразным итогом создания единого южнорусского центра в «борьбе с большевизмом» стало принятие генералом Деникиным должности Главнокомандующего Вооруженными Силами Юга России. 26 декабря 1918 г. на ст. Торговой состоялось историческое совещание, в котором принимали участие генералы Деникин, Краснов, Драгомиров, начальник штаба Добровольческой армии генерал-лейтенант И. П. Романовский, военный представитель Добровольческой армии за границей генерал от инфантерии Д. Г. Щербачев и другие.

Отметив, что «жизнь повелительно толкает нас на путь военного единства», Деникин заявил о необходимости «единства общегосударственного». Его основаниями признавались «автономия новых государственных образований», внешнеполитическое единство, дальнейшее объединение железных дорог, почтово-телеграфной связи, банковской и денежной систем, а также создание единой судебной власти. Генерал Щербачев особенно подчеркивал важность создания общероссийского центра, что, по его мнению, гарантировало реальную поддержку со стороны Франции и Англии (как оружием, так и воинскими контингентами), привело бы к полной международной изоляции Советской России. Еще накануне переговоров бывший Главнокомандующий Румынским фронтом направил Деникину письмо из Бухареста (3 ноября), в котором сообщал о своей беседе с Главнокомандующим союзными армиями в Румынии, Трансильвании и на Юге России генералом Бертело и о полученных со стороны последнего «заверениях», что «для оккупации Юга России» будет направлено 12 французских и греческих дивизий». После десанта в Севастополе и Одессе они должны были начать продвижение на Киев и Харьков, а «богатые запасы бывшего Румынского фронта, Бессарабии и Малороссии, равно как таковые и Дона, можно отныне считать в полном нашем распоряжении». По словам Щербачева, при условии союзнической помощи следовало установить единое командование и «обеспечить скорейшее наступление всех русских южных армий на Москву» (4).

Атаман Краснов и его штаб, не видя препятствий для экономического объединения, возражали против «вмешательства» «неказачьего» командования в вопросы стратегического планирования и назначения командного состава. Также неприемлемыми представлялись сколько-нибудь существенные ограничения полномочий властных структур Войска. Однако после трехчасовых напряженных переговоров было достигнуто соглашение, оформленное приказом № 1 от 26 декабря 1918 года. Деникин «вступал в командование всеми сухопутными и морскими силами, действующими на Юге России». Добавление к приказу от имени атамана оговаривало, что «единое командование – своевременная и неизбежная мера для достижения полной и быстрой победы в борьбе с большевиками», а «конституция Всевеликого Войска Донского… нарушена не будет». И «достояние Донских казаков, их земли, недра земельные, условия быта и службы Донских армий затронуты не будут» (5). Тем самым повторялись принципы объединения, аналогичные соглашению с Кубанью от 17 марта, официально подтверждался суверенитет казачьей государственности.

В Праздник Рождества Христова, накануне нового, 1919 года, были созданы Вооруженные Силы Юга России. Данный акт можно без преувеличения считать знаменательным для южнорусского Белого движения. С одной стороны, Добровольческая армия становилась здесь военным центром Белого движения. В единый фронт объединялись силы добровольцев и казачества. С другой – страны Антанты могли теперь ориентироваться на единое военно-политическое руководство на Юге России.

Возвращаясь к принципиально важному для Белого движения фактору преемственности, необходимо отметить, что со времени «Ледяного похода» Добрармия заявляла о себе как о преемнице Российской армии: «Добровольческая Армия, непосредственная преемница некогда грозной Русской вооруженной силы, выдержавшей долгую и упорную борьбу с сильным врагом (Германией и ее союзниками. – В.Ц.), отвергла всякую мысль о соглашении с прежним противником, оставаясь верной до конца всем договорам с Союзными Державами». Это объяснялось также наличием в ее командном составе начальника штаба Верховного Главнокомандующего Николая II генерала Алексеева, двух бывших Верховных Главнокомандующих (генералов Алексеева и Корнилова), главнокомандующих фронтами (генералы Деникин и Щербачев), значительного числа генералов и офицеров, занимавших те или иные командные должности в Русской армии до октября 1917 г.

Весной 1919 г. руководство белого Юга уже могло заявлять о себе не только как о «военном», но и как о «государственном факторе при воссоздании Великой, Единой и Неделимой России». Типичный для 1918 г. принцип «разъединения ради объединения», допускавший широкую автономию вплоть до федерации, терял свою актуальность. Так, в специально подготовленном Политической Канцелярией докладе (передан представителю американской военной миссии полковнику Рику 9 апреля 1919 г.) отмечалось: «… Добровольческая Армия… не предрешает заранее формы будущего образа правления, считая это делом всего русского народа, который выразит свою волю в будущем Народном Собрании. Воплощая в себе идею восстановления Русской Государственности, она не стремится к образованию автономного государства под своим верховным управлением, ни тем более к своему суверенитету над мелкими народностями или отдельными областями, освобожденными ею от власти большевиков.

Поставя себе задачей собирание Русской земли, она приглашает все части бывшего Российского Государства объединиться с нею для совместной борьбы с большевиками за восстановление Единой и Неделимой России. Стремясь к сохранению остатков Русской Государственности, Добровольческая Армия создает условия для объединения разрозненных частей России в одно целое на основах свободы, права и порядка…»

Показательно решался вопрос о преемственном единстве права на территории, находящейся под управлением Главнокомандующего ВСЮР. Оно обеспечивалось утвержденным правовым принципом, в соответствии с которым для данной территории «сохранялось действие всех законов Российского Государства, до 25 Октября 1917 г. изданных, за исключением отмененных приказами Главнокомандующего или утвержденными Главнокомандующим постановлениями Особого Совещания» (6).

Незадолго до формального объединения военных усилий штабом командующего Добровольческой армией в середине ноября 1918 г. был разработан первый план общего наступления южнорусских белых армий с целью «разбить советские войска и овладеть центром России – Москвой, с одновременным ударом на Петроград и вдоль правого берега Волги». Опираясь на «плацдарм», созданный высадившимися в черноморских портах воинскими контингентами Антанты, планировалось начать наступление «по восьми операционным направлениям с фронта Псков – Царицын на линию Петроград – Казань».

Наличие подобного плана подтверждает общую для Белого движения особенность – стремление к максимально возможной координации усилий. И если допустим термин «комбинированных походов Антанты против Советской России», то правомерно отметить также и комбинированные усилия в рамках общего антибольшевистского фронта, создание которого было реальным осенью 1918 г. Его должны были составить «существующие» (Добровольческая и Донская) армии и «формирующиеся» Особая Южная и Северная армии. «Формирование» двух последних происходило в том числе и на территории Украинской Державы осенью 1918 г. (7).

Складывающаяся военно-политическая ситуация на белом Юге России в конце 1918 г. способствовала дальнейшей консолидации антибольшевистского фронта, объективно необходимой для «победы над большевизмом».

* * *

1. Письма белых вождей // Белый архив, т. 1. Париж, 1926, с. 142–152; Переписка белых вождей и пр. документы // Белый архив, т. 1–2. Париж, 1928, с. 189; ГА РФ. Ф. 439. Оп. 1. Д. 86. Лл. 25, 40, 141–145; Ф. 5881. Оп. 2. Д. 607. Лл. 32–33.

2. ГА РФ. Ф. 5913. Оп. 1.Д. 170. Л. 11, 13; БФРЗ. Ф.7.Д. 24. Л. 72; Винавер М. М. Наше правительство (Крымские воспоминания. 1918–1919 гг.). Париж, 1928, с. 43–46.

3. Вечернее Время. Ростов-на-Дону, № 150, 17 декабря 1918 г.; ГА РФ. Ф. 446. Оп. 1. Д. 21. Л. 3; Поляков И. А. Донское казачье войско в борьбе с большевиками. Мюнхен, 1963. Указ, соч., с. 340–341; Трагедия казачества. Часть V (апрель-май 1920 г.) // Вольное казачество. Париж, № 241, 10 мая 1938 г., с. 2.

4. ГА РФ. Ф. 5936. Оп. 1. Д. 257. Л. 3 об. – 4; Ф. 446. Оп. 2. Д. 2. Лл. 1–1 об., 8; Поляков И. А. Указ, соч., с. 339–353; Э.Г. фон Валь. К истории Белого движения. Деятельность генерал-адъютанта Щербачева. Таллин, 1935, с. 34–37.

5. Вечернее время. Ростов-на-Дону, № 157, 28 декабря 1918 г.

6. ГА РФ. Ф. 5936. Оп. 1. Д. 257. Л. 3; Ф. 446. Оп. 2. Д. 2. Л. 29 об.

7. ГА РФ. Ф. 5936. Оп. 1. Д. 257. Лл. 4–4 об.

Глава 5

Формирование автономных антибольшевистских центров на Юге России в 1918 г. (военно-политические и общественные структуры на территории гетманской Украины, Южная армия, Астраханская армия, Русская Народная армия)

В истории формирования политических структур российского Белого движения немаловажное значение имело существование государственных образований. Украина как самостоятельное суверенное государство в 1918 г. стала также центром сосредоточения части антибольшевистских сил. Разумеется, официально проводимая (до ноября 1918 г.) политика государственной самостоятельности не могла сочетаться с программными положениями формировавшегося на Юге Белого движения. По этой же причине ни Украина времени правления гетмана П.П. Скоропадского, ни тем более Украинская Народная Республика (далее – УНР) не могут считаться составными элементами южнорусского Белого дела (это же в равной степени относится к провозгласившим свою независимость от России республикам Закавказья, Прибалтики, Финляндии и Польше), и поэтому их самостоятельная история в монографии не рассматривается. Анализируется лишь то значение, которое они имели для российского Белого движения.

Оценка политического положения на Украине будущим Правителем Юга России генерал-лейтенантом П. Н. Врангелем, прибывшим в Киев летом 1918 г., была достаточно типична для российского антибольшевистского фронта в 1918 г.: «Среди моря анархии, на всем огромном пространстве России, как будто образовался крепкий островок… Он мог бы, может быть, явиться первой точкой приложения созидательных сил страны». «Из Киева, – писал еще один сторонник возрождения России из регионов, украинский общественный деятель А. Царинный, – этой матери городов Русских, зачалась в седой древности русская государственность, отсюда должна она и возродиться» (1).

Хронология формирования украинской государственности началась с событий марта 1917 г., когда 4 марта в Киеве возникла Украинская Центральная Рада из представителей национальных и общественных организаций, первой среди которых было «Товариство Украiнських Поступовцiв». Главным требованием Рады было введение употребления украинского языка в школах и административных органах. 7–9 апреля 1917 г. в Киеве состоялись заседания «Украинского национального конгресса», или, как его называли, «Всеукраинского съезда». На нем был утвержден новый состав Украинской Центральной Рады, избран ее председатель – авторитетный идеолог самостоятельности Украины профессор М. С. Грушевский и впервые официально было высказано положение об организации «в пределах Российской Федерации и с санкции Всероссийского Учредительного Собрания автономной Украины». Грушевский заявлял: «Украинцы не имеют намерения отрывать Украину от России». В работе конгресса наиболее активно участвовали две партии, носившие сугубо национальный характер, – украинских социал-демократов и украинских социалистов-революционеров. Накануне партия украинских эсеров выступила за «национально-территориальную автономию Украины и созыв Всеукраинского Учредительного Собрания («Украинского Сейма»). Через месяц в Киеве за «национально-территориальную автономию Украины», «введение в состав Временного правительства министра по делам Украины», «образование национальных воинских частей» высказался Украинский войсковой съезд. Делегатов съезда избирали 2,5 млн военнослужащих, призванных из девяти «украинских губерний» и считавших себя «украинцами». Национальные подразделения стали формироваться на Юго-Западном и Румынском фронтах (2).

Отношение Временного правительства к идее провозглашения автономной Украины (хотя бы и в составе единого Российского государства) первоначально было определенно негативным. Князь Львов принял 16 мая 1917 г. делегацию Центральной Рады, вручившую ему декларацию с требованием издания особого правительственного акта о поддержке автономии Украины (территориально понятие «Украина» включало в себя девять губерний бывших Малороссии и Новороссии: Харьковскую, Полтавскую, Черниговскую, Киевскую, Подольскую, Волынскую, Херсонскую, Екатеринославскую и Таврическую), введения при Временном правительстве должности комиссара по украинским делам, передачи региональным властям прав заведывания железными дорогами, почтово-телеграфным сообщением, а также решения финансовых и внешнеполитических проблем. Но правительственная позиция состояла в недопустимости решать вопрос об автономии впредь до созыва Всероссийского Учредительного Собрания. Очередной войсковой съезд в Киеве был запрещен министром юстиции Керенским. Юридическое Совещание под председательством Ф. Ф. Кокошкина на заседании 13 июня, рассмотрев заявление Центральной Рады, правомерно охарактеризовало его заявлением «организации, по способу своего образования не могущей притязать на права представительства всего населения Украины». Отнюдь не отвергая принципов «национально-культурного самоопределения» и согласующихся с ними требований «украинизации школы», возвращения на Украину беженцев, расширения прав «нового демократического земского и городского самоуправления», члены Совещания категорически отвергли требования отдельного представительства Украины на международной конференции, учреждения особых комиссаров в регионе и создания отдельных украинских воинских подразделений. Все эти требования Рады означали «предоставление автономных прав части государства Российского», определение ее границ, что было исключительной компетенцией Учредительного Собрания. «Самочинное провозглашение автономии» квалифицировалось Совещанием как недопустимое и неправомерное.

Но Рада продолжала настаивать на автономии. 2-й войсковой съезд собрался вопреки указаниям Керенского, а 10 июня Рада приняла 1-й Универсал, в котором утверждалась необходимость национально-территориальной автономии Украины в составе России и созыва на основе «четыреххвостки» Украинского Сейма. 15 июня Рада учредила орган исполнительной власти – Генеральный Секретариат (социалистический по своему партийному составу) во главе с председателем В. К. Винниченко и генеральным секретарем по военным вопросам С. В. Петлюрой. 29 июня делегация из Петрограда в составе Керенского, Церетели и Терещенко достигла соглашения с Радой, и 2 июля Временное правительство выпустило официальную «Декларацию». В ней делались частичные уступки Раде в форме учреждения особого Генерального Секретариата по управлению краевыми делами Украины и согласия на формирование украинских воинских частей. На следующий день (3 июля 1917 г.) Рада опубликовала ответный, согласованный с делегатами Временного правительства, 2-й Универсал. В нем заявлялось о поддержке центральной власти, о пополнении состава Рады представителями других народностей. В то же время фактическое осуществление автономии – без санкции Всероссийского Учредительного Собрания – категорически отвергалось (3).

Подобное «предрешение» вопросов внутренней политики, с точки зрения министров-кадетов Временного Правительства, было недопустимо, и в знак своего несогласия с принятым решением они заявили о своей отставке. Коллективная отставка министров-кадетов совпала по времени с попыткой большевистского вооруженного восстания в Петрограде, спровоцировав т. н. «июльский кризис» Временного правительства. Спустя месяц, возможно, не без влияния политического окружения, требовавшего более «твердой политики» в преддверии «корниловщины», сам Керенский отказался от своих первоначальных заявлений. 4 августа 1917 г. Временное правительство утвердило «Инструкцию Генеральному Секретариату», в которой этнотерриториальные границы «Украины» сужались с девяти до пяти губерний. Херсонская, Екатеринославская, Харьковская и Таврическая признавались «не связанными с малороссийским народом», однако полномочия Секретариата могли распространиться и на них, если «образованные в этих губерниях на основании постановления Временного правительства земские учреждения выскажутся за желательность такого распространения». Число секретарей ограничивалось семью (внутренних дел, промышленности и торговли, земледелия, продовольствия, народного образования, труда и местных финансов), а при правительстве учреждалась должность комиссара (а не министра) Украины.

В ответ на подобное решение Рада явочным порядком заявила об автономии Украины в составе девяти губерний, учреждении Кабинета генеральных секретарей во главе с В. К. Винниченко и выделении Малой Рады, постоянно действующей в перерывах между сессиями Центральной Рады. Рада демонстративно отказалась отправить своих делегатов на Московское Государственное Совещание в августе 1917 г., однако во время «корниловщины» заявила о поддержке Временного правительства (4).

После событий «октябрьского переворота» позиция Центральной Рады оставалась на принципах сохранения автономии. Более того, Рада вступила в соглашение со структурами советской власти по вопросу образования власти на «однородной социалистической основе». 10 октября 1917 г. Малая Рада приняла постановление о подготовке к созыву Украинского Учредительного Собрания, а 23 октября санкционировала создание Всеукраинского военно-революционного комитета с участием большевиков (правда, их представители вышли из состава комитета уже через три дня).

В защиту «низложенного» Временного правительства наиболее последовательную позицию выразили представители штаба Киевского военного округа во главе с генерал-лейтенантом М. Ф. Квецинским (в 1919–1920 гг. начальник штаба Главнокомандующего Северным фронтом), а проходивший в Киеве 25 октября 1917 г. общеказачий фронтовой съезд принял и разослал воззвание «К оружию в защиту родины и свободы» в правление «Союза казачьих войск» в Петрограде, казачьим правительствам, городскому самоуправлению, а также в иностранные посольства и лично Керенскому. Но, по существу, только штаб округа, имевший в своем распоряжении подразделения военных училищ Киева, оказал сопротивление «военно-революционным» и «советским» структурам. В отличие от других российских регионов, на Украине практически не сложилось единых антибольшевистских центров, построенных на основе объединения военных и гражданских властей, окружных штабов, воинских частей и земско-городского самоуправления. Напротив, осуществляя лозунг «национально-территориальной автономии», украинские социал-демократы, социалисты-революционеры и большевики в октябре 1917 г. выступили общим фронтом против Временного правительства. 7 ноября 1917 г. 3-й Универсал Центральной Рады утвердил и форму правления, и территориальное устройство, и основные положения внутриполитического курса. Украина (в составе девяти губерний) провозглашалась «народной республикой в составе Российской федеративной республики». Отменялось право частной собственности на землю (по сути, повторялся «декрет о земле»), вводился 8-часовой рабочий день, государственный контроль над производством. На 9 января 1918 г. намечался созыв Украинского Учредительного Собрания. В тот же день делегация Рады подписала соглашение со ставшим Главковерхом генералом Духониным о формировании т. н. «Украинского фронта» из подразделений Юго-Западного и Румынского фронтов.

Но уже в декабре отношения с петроградским Совнаркомом разладились, а настроения в пользу признания полной самостоятельности Украины усилились. Рада отказалась подчиниться требованию Совнаркома о запрете воинских передвижений на Дон в Добровольческую армию и, в свою очередь, предложила Совнаркому образовать «всероссийское федералистическое и однородно-социалистическое правительство». В этом случае всероссийская власть должна была строиться на основе объединения представителей областных органов власти. Данная идея была поддержана Временным Сибирским Областным Комитетом, направившим одного из будущих сибирских министров А. Е. Новоселова в Киев в качестве уполномоченного при Украинской Раде (5). 6 декабря 1917 г. требование создания федеративного правительства, в котором Украине предоставлялась бы треть портфелей, было дополнено требованиями о разделе золотого запаса, об участии в мирных переговорах со странами Четверного Союза. Касательно последнего требования – Украина уже имела международное признание – 5 декабря 1917 г. ее «де-факто» признала Франция, назначив генерала Табуи комиссаром Французской республики при правительстве УНР. 12 декабря был сделан еще один шаг к полному суверенитету. Генеральный Секретариат разослал ноту «воюющим и нейтральным державам», в которой отмечалось отсутствие устойчивого федерального правительства и, как следствие этого, необходимость осуществления Украиной самостоятельных международных сношений. На мирные переговоры в Брест-Литовск Центральной Радой была отправлена самостоятельная украинская делегация во главе с эсером А. Н. Севрюком, будущим послом Рады в Берлине. 30 декабря германская делегация в Бресте признала полномочия украинской мирной делегации, и 27 января 1918 г. ею был подписан сепаратный мир с коалицией Центральных держав.

Окончательный отказ от автономии и федерации произошел 9 января 1918 г. В этот день Рада приняла 4-й Универсал, в котором провозглашалась уже полная независимость Украинской Народной Республики. Советская власть ликвидировалась на всей территории Украины, созданные ею структуры – военно-революционные комитеты, советы, признавшие верховенство Петроградского Совнаркома, пробольшевистский Украинский Народный Секретариат, созданный 17 декабря 1917 г. ЦИК Советов Украины – объявлялись незаконными. Преемником вышедшего в отставку Винниченко стал эсер В. Голубович. В это же время в Харькове, на всеукраинской крестьянской конференции, 20 января 1918 г. была провозглашена Украинская рабоче-крестьянская республика, а красногвардейские отряды Южного фронта начали боевые действия с войсками Центральной Рады. 16 февраля была создана Донецко-Криворожская советская республика (в ее состав впоследствии был включен Таганрогский округ и Ростов-на-Дону) с самостоятельным Совнаркомом.

Считавшаяся суверенной УНР официально обратилась к Германии и Австро-Венгрии с обращением оказать военную поддержку «в жестокой борьбе Украины за свое существование» против «варварского вторжения» красногвардейских отрядов. 19 февраля 1918 г. немецкие и австрийские войска, объединившись с войсками Центральной Рады, начали наступление и в течение февраля – мая заняли территории всех 9 губерний, входивших в состав УНР, дойдя до устья Дона и Таманского полуострова. Германия и Австро-Венгрия признали Украину «де-юре», направив в Киев своих послов, а дипломатические представители Антанты были высланы постановлением Рады. 23 марта Рада утвердила приказ о введении украинского языка в официальном делопроизводстве и о замене русского герба «национальным украинским». 21 апреля Народный Секретариат покинул территорию УНР и выехал в Москву, а 4 мая 1918 г. главковерх Южных советских республик (Украинской, Одесской, Донецко-Криворожской, Донской и Крымской) В. А. Антонов-Овсеенко заявил о прекращении военных действий против войск Центральных держав и УНР и о своей отставке. 23 мая советское правительство признало Украину независимым государством, а 13 июня был подписан русско-украинский договор о «перемирии», сопровождавшийся открытием посольств в Москве и Киеве, установлением демаркационной линии между Советской Россией и Украинской Державой (6).

Те видимые легкость и быстрота, с которыми на Украине при поддержке немецких войск произошла ликвидация советской власти, создали у некоторых политиков иллюзию о результативности любой иностранной военной интервенции в «борьбе с большевизмом». Признание независимости Украины даже большевистским Совнаркомом как будто свидетельствовало о жизнеспособности подобных региональных государственных образований. По свидетельству князя Г. Н. Трубецкого, «украинский переворот произвел повсеместно громадное впечатление. Германия открыто поддержала восстановление буржуазного строя в области, обнимавшей девять богатейших губерний России… восстановление порядка на Украине и на Дону, который также пользовался поддержкой немцев, было крайне существенно, ибо создавались территории, откуда могло пойти собирание русских сил для возрождения России» (7).

Укрепление государственного суверенитета продолжалось. 11 апреля 1918 г. (по новому стилю) Малая Рада назначила открытие Украинского Учредительного Собрания на 12 мая. Краевая Конституанта должна была принять основные законы страны и окончательно утвердить состав и полномочия органов власти. 23 апреля Рада одобрила заключение экономического соглашения о поставке в Германию и Австро-Венгрию крупных партий продовольствия (около 1 млн тонн зерна в течение 4 месяцев) и железной руды (37, 5 млн тонн) (8).

Однако Учредительное Собрание на Украине так и не начало работу. 29 апреля 1918 г. при прямом содействии Главнокомандующего германскими войсками на Украине генерал-фельдмаршала Ф. Эйхгорна был проведен переворот, выразившийся в запрете деятельности Центральной Рады и провозглашении генерал-лейтенанта П.П. Скоропадского «гетманом всея Украины». П.П. Скоропадский был потомком гетмана Украины И. И. Скоропадского, поддержавшего Петра I в 1708 г. Участник Русско-японской и Первой мировой войны, сослуживец генерала Врангеля по ЛГв. Конному полку, начальник 3-й гвардейской кавалерийской дивизии – он одним из первых приступил к формированию украинских воинских частей, переформировав части 34-го армейского корпуса (которым он командовал с января 1917 г.) в 1-й национальный украинский корпус. Осенью 1917 г. он активно участвовал в создании Всеукраинского Союза вольного казачества и 10 октября был избран атаманом на казачьем съезде в г. Чигирине (9).

Избрание Скоропадского гетманом многими современниками оценивалось как «государственный переворот», совершенный исключительно по инициативе германского командования, однако нельзя не учитывать того, что в избрании гетмана участвовала достаточно многочисленная и влиятельная общественная организация Союз хлеборобов-собственников, аналогичная по своему составу и структуре Всероссийскому Союзу земельных собственников, низовые ячейки которого объединились с Союзом хлеборобов. Создателем и первым руководителем Союза был член Государственной Думы от Полтавской губернии, бывший председатель Константиноградской уездной земской управы М. И. Коваленко. После его убийства красногвардейцами в январе 1918 г. руководство Союзом перешло к графу Д. Ф. Гейдену, убежденному монархисту, бывшему винницкому уездному предводителю дворянства. Наиболее многочисленные представительства данного Союза находились в Полтавской, Херсонской, Таврической губерниях (10). Помимо Союза хлеборобов, представлявшего лишь правый сектор украинской общественности, политической опорой гетмана становилась национально-украинская демократическая партия, также заявившая о себе весной 1918 г. Гетман опирался и на поддержку антисоциалистических, антибольшевистских общественных организаций, недовольных политикой Рады.

Учитывая, что Рада не была избрана всеобщим голосованием, а сформировалась на основе делегирования полномочий от различных (социалистических, прежде всего) общественных организаций и партий, говорить о «перевороте» (в контексте сравнения той или иной формы легитимизации власти при образовании УНР или Украинской Державы) можно лишь с определенной долей условности (11).

Как уже отмечалось, акт создания гетманской власти не сопровождался проведением избирательной кампании. Гетмана избрал, «выкликнул» Хлеборобский Конгресс (6432 делегата из всех регионов Украины). Но подобная процедура вообще соответствовала древним традициям малороссийского казачества (Запорожской Сечи), когда гетмана выбирали на казацких сходах без соблюдения каких-либо формальных процедур голосования. «Сцена избрания повторяла в современной обстановке подобные же сцены избрания в гетманы И. С. Мазепы на Коломаке или И. И. Скоропадского в Козацкой Дуброве, где также общим криком возводились в сан кандидаты, заранее намеченные предержащею властью». Аналогичным образом П.П. Скоропадский был избран атаманом «вольного казачества» на съезде в Чигирине. После избрания гетманом Скоропадский заявил, что «везде ширится анархия и только твердая власть может завести порядок» и для борьбы с ней необходимо опереться «на хлеборобов и на зажиточные круги населения». Затем гетман во главе делегатов съезда направился в Софийский собор, где участвовал в торжественном молебне и принес клятву на осуществление власти. Епископ Никодим (Кротков) благословил и миропомазал Гетмана (12).

Переход от модели коллегиального управления (Рада – Секретариат) к управлению единоличному отражал общую тенденцию эволюции политического курса в антибольшевистском движении в 1918 г. Правомерно провести сравнение с аналогичными событиями на Севере России и в Сибири в тот же период (см. подробнее соответствующие разделы данной главы).

Наконец, установление гетманства в определенной степени гарантировало сохранение суверенитета Украины, поскольку Эйхгорн еще в начале апреля 1918 г. не исключал введение на ее территории управления военного губернатора. В телеграмме немецкого посла в Киеве барона Мумма от 18 апреля правительство УНР характеризовалось как «утопически коммунистическое» и говорилось о «неизбежном, хотя в политическом отношении ни в коей мере нежелательном, создании генерал-губернаторства… не по форме, но по существу». Относительно правопреемственности можно отметить, что общая политическая линия государственной независимости, суверенитета Украины, провозглашенная Радой, сохранялась при Гетмане до ноября 1918 г. В частности, Гетманом были продлены условия трехстороннего экономического соглашения, заключенного Радой 23 апреля 1918 г. Некоторые изменения имели сугубо внутренний характер, обусловленный переменами формы правления: наименование УНР заменялось «Украинской Державой», «Гетман всей Украины и Войска Казацкого» получал титул «ясновельможного пана». 2 июля было утверждено законодательство об украинском подданстве и присяге, открывались украинские учебные заведения, украинский язык окончательно получил статус государственного. Политические установки не исключали пропаганды принципов преодоления «ига злокозненной России», угнетавшего Украину «несколько веков».

И все же подобная «смена власти» вызывала целый ряд нареканий, относящихся прежде всего к порядку управления. Хотя формально Гетман не был «ставленником Германии», фактически он согласовывал состав Совета министров с немецкими дипломатами и военными. Гетман не смог своевременно создать вооруженные силы, хотя достаточно оперативно санкционировал создание вооруженной полиции, т. н. «державной варты»; предполагалось, что при необходимости части «варты» можно будет развернуть в регулярные армейские подразделения. Только в июле 1918 г. из «сыновей наиболее зажиточных селян» началось формирование регулярной «сердюцкой дивизии» (предполагаемая численность – 5 тысяч бойцов), а в начале октября – Украинской национальной гвардии по территориальному признаку. В городах и уездах допускалось создание добровольных дружин, а также вооруженных отрядов Союза хлеборобов. Были созданы кадры будущих полков и дивизий, открыты военные училища и унтер-офицерские школы. Однако крупных воинских подразделений создать так и не удалось, несмотря на проектировавшееся военным министерством Украины образование 8 корпусов на основе территориального признака комплектования (13).

Слабость гетманского режима заключалась не только в диктате со стороны оккупационных властей и отсутствии собственных вооруженных сил. Гетман так и не смог заручиться поддержкой со стороны достаточно широкой общественности. «Представительный фундамент», необходимый для легитимизации режима, отсутствовал. «Крики» хлеборобов-собственников, возможно, и были достаточны для выборов Гетмана, но не годились для проведения дальнейшей общенациональной политики. Украинский (Державный) Сейм так и не был созван, поскольку одним из условий поддержки Скоропадского Германией был отказ от проведения выборов до разработки нового избирательного законодательства (14).

Политико-правовая основа Державной Украины во многом копировала нормативную базу российского Свода основных государственных законов (за исключением Учреждения Государственного Совета и Учреждения Государственной Думы). Основы законодательства Российской Империи фактически использовались в принципах государственного права, гражданско-правовой сфере, уголовном праве. Первой же «Грамотой» после своего «избрания» Скоропадский заявил о сосредоточении полноты законодательной и исполнительной власти у Гетмана и Совета министров. Совет министров назначался Гетманом. Закон о Временном Верховном Управлении Украинской Державы (3 августа 1918 г.) предусматривал, в частности, единоличное назначение Гетманом своего преемника (Верховного Правителя). Совет министров был составлен из сторонников «умеренного национализма» и «беспартийных специалистов» (премьером стал председатель Полтавской губернской земской управы Ф.А. Лизогуб, министром юстиции – будущий обер-прокурор Правительствующего Сената на белом Юге профессор М. П. Чубинский, министром иностранных дел – бывший Черниговский губернский комиссар, сопредседатель Украинской партии социалистов-федералистов Д.И. Дорошенко, Государственным секретарем, позднее – главой МВД, стал приват-доцент кафедры гражданского права Московского университета, сторонник выступления Корнилова в августе 1917 г. И. А. Кистяковский). Областной комитет кадетской партии дал согласие на вхождение в правительство Н. П. Василенко (министр народного просвещения), А. К. Ржепецкого (министр финансов) и С. М. Гутника (министр промышленности и торговли). Кистяковский проводил перестройку местной власти на основах возвращения к губернско-уездной системе. С прежними полномочиями губернатора учреждалась должность «губерниального старосты». У него в подчинении находились «повитовые старосты» – главы административной власти на уровне уездов (повитов). Им подчинялась «державная варта». Земельные комитеты упразднялись и восстанавливались полномочия волостных старшин и сельских старост. Структуры земско-городского самоуправления сохранялись (15).

Восстанавливались прежние структуры судебной власти. «Генеральный Суд», созданный в УНР, заменил «Державный Сенат», ставший высшей кассационной инстанцией и повторявший структуру российского Правительствующего Сената. Восстанавливалось дореволюционное законодательство и в отношении уголовной ответственности за государственные преступления, саботаж и забастовки. Подобная внутренняя «стабильность», хотя и достигнутая с помощью «немецких штыков», давала Скоропадскому повод позднее утверждать, что «среди остальных частей многострадальной России на долю Украины выпала более счастливая участь. Украина первая водворила у себя начала порядка и законности» (16).

На принципах суверенитета строились отношения Украины с Всевеликим Войском Донским и с другими государственными образованиями Юга России. Из иностранных государств Украину признавали (помимо держав Центрального Союза) также «нейтральные» страны (Дания, Испания, Голландия, Швеция, Норвегия и Швейцария). В мае 1918 г. в Киев был направлен в качестве «полномочного посланника» генерал-майор А. В. Черячукин. Велись переговоры по поводу определения границы между Украиной и Доном (спорным считался Таганрогский округ, занятый немецкими войсками). 25 июля состоялось официальное признание Дона Украиной, хотя МИД Украины указывал на ограниченность суверенитета Войска Донского, обусловленную статьями «Основных законов», где определялся «временный характер» казачьего государства («впредь до образования в той или иной форме Единой России»). На Дон выехал официальный представитель Украины генерал Середин, участвовавший в работе Войскового Круга (17).

Немецкое командование, всячески отмечая суверенный статус Украины, тем не менее добивалось, чтобы при заключении договоров никоим образом не поддерживать на территории Украины антинемецких и антибольшевистских структур (18).

Еще более тесные отношения сложились с Кубанью. На Кубань был отправлен консул П. Понятенок, а в Киеве функции кубанского представительства выполнял сам председатель Кубанской Краевой Рады Н. С. Рябовол, заверявший Скоропадского в важности «дружбы» между Кубанью и Украиной. В октябре 1918 г. кубанская делегация подписала в Киеве ряд соглашений: о банках и финансовых операциях, о торговле, о железнодорожном и почтово-телеграфном сообщении, а также о консульской службе. На Кубань была отправлена делегация во главе с полковником Ф. Боржинским.

Командование Добровольческой армии резко отрицательно относилось к подобным проявлениям «суверенитета». Показательна в этом отношении судьба Боржинского. После отъезда из Екатеринодара, где он выступал на заседании Краевой Рады, его и членов украинской делегации арестовали добровольцы. Он был обвинен «в государственной измене» (будучи в Екатериндаре, вел переговоры с представителями социалистического подполья) и отдан под военно-полевой суд. По обвинению в «государственной измене» в феврале 1919 г. Боржинский был расстрелян (19).

Принципиальные отличия политического курса «Державной Украины» от УНР содержались в аграрной сфере. Лозунг отмены частной собственности и «социализации земли», осуществлявшийся Радой, не отвечал интересам «хлеборобов – собственников», правых политиков. Под влиянием «общественных сил», на которые опирался Скоропадский, положения 3-го и 4-го Универсалов Центральной Рады в отношении земельной собственности отменялись. Утверждалось, что «право частной собственности – как основы культуры и цивилизации – восстанавливается в полном объеме, и все распоряжения бывшего Украинского правительства, а равно – Временного Российского Правительства, отменявшие или ограничивавшие эти права, – отменяются». Размеры ущерба при этом определялись самими пострадавшими, а порядок возвращения собственности предусматривал содействие губернской и уездной администрации и местной милиции. Не исключалась также возможность обращения «за содействием» к немецкой или австрийской комендатуре. Это приводило к злоупотреблениям властью, способствовало росту антигерманских и антигетманских настроений среди части населения. Вместе с тем следует учитывать, что восстановление права собственности было лишь начальным шагом при осуществлении земельных преобразований, направленных на частичное отчуждение государством, через посредство Украинского земельного банка, частновладельческих земель за выкуп с последующей их передачей крестьянству (на этих основах строились законопроекты созданных Гетманом земельных комиссий В. Г. Колокольцева (будущего управляющего отделом земледелия в деникинском правительстве) и С.Н. Гербеля) (20).

Существование гетманского режима, гарантировавшего относительную стабильность внутриполитического положения и официально провозглашавшего принцип правопреемственности от дореволюционного российского законодательства, привлечение к работе профессиональных чиновников дореволюционных российских министерств и ведомств способствовали деятельности различных антибольшевистских организаций. Работа посольств, возобновление железнодорожного сообщения давали возможность постепенного переезда на Украину московских и петроградских политических деятелей и военных. Основной поток проезжающих направлялся по линии Московско-Киевско-Воронежской железной дороги через Унечу и Клинцы. В течение весны – осени 1918 г. на Украине разновременно находились представители Всероссийского Национального Центра (Н. И. Астров, М.М. Федоров, В.Н. Челищев, Г. А. Мейнгардт, П.И. Новгородцев и др.). Практически безвыездно в Киеве жил лидер кадетской партии П. Н. Милюков, своим авторитетом призывавший коллег по партии к поддержке Гетмана и к необходимости признания возможности восстановления монархии в России при поддержке Германии (см. его переписку с генералом Алексеевым – приложение № 6). В период немецкой оккупации антибольшевистские силы сосредоточились здесь вокруг двух влиятельных фигур Белого движения – П.Н. Милюкова и В. В. Шульгина. Лидер кадетской партии сотрудничал с Германским командованием и администрацией гетмана П. Скоропадского (большинство в партии осудило впоследствии эту его позицию). Дневник Милюкова содержит прямые указания на стремление восстановить монархию. Проблема тогда, как это часто бывало в кадетской партии, заключалась в выборе тактического курса: провозгласить этот лозунг немедленно, при возглавлении антибольшевистского сопротивления Великим Князем Михаилом Александровичем (и ради этого пойти на союз с Германией), или объединить антибольшевистские силы под единым командованием, «освободить Москву» и затем провозгласить монархию. Выдвигая идею возрождения монархии в России при помощи немцев, Милюков считал необходимым переориентировать белое подполье в Москве и руководство Добрармии на сотрудничество с немецкими военными и дипломатами, в частности, с немецким послом в Москве графом Мирбахом (21).

Часть правых политиков (А. В. Кривошеин, В. И. Гурко) поддержали идею Милюкова, проведя несколько встреч с немецким послом в Москве графом Мирбахом. В частности, Кривошеин считал возможным признать помощь Германии на условиях, как он сам выражался, «четыреххвостки»: «аннулирование Брестского договора, восстановление государственного единства России, создание в России национальной независимой власти, полный нейтралитет России». При этом «восстановление государственного единства представлялось в виде федерации, в которой Украина должна получить широкую государственную автономию, а Скоропадский «станет пожизненным Гетманом». Донесение «Азбуки» от 15 октября 1918 г. приписывало Кривошеину следующее высказывание: «Украинское самостийничество» грозит временным разделением России, а большевизм грозит России полной гибелью. Поэтому надо забыть о «самостийничестве», временно примириться с ним и обратить все свои силы на борьбу с большевиками». Подобные политические взгляды Кривошеина в 1918 г. показательны с точки зрения их последующей эволюции в 1920 г., когда он стал председателем Правительства

Юга России в белом Крыму. В 1918 г., однако, бывший министр считался убежденным «монархистом и германофилом» (22).

Примечательно, что летом 1918 г. в Киев предполагал переехать даже Святейший Патриарх Тихон. По свидетельству Милюкова, «Гетман… принимал посланца от патриарха архимандрита Владимира». «Патриарх надеется в октябре перебраться в Украину, и это очень интересует Гетмана» (23). Возможно, это было связано с попытками создания т. н. Украинской Церкви, независимой от московского Патриархата (20 июня 1918 г. Всеукраинский Собор отклонил эти намерения).

В 1918 г. на Украине начали свою работу региональные отделения ВНЦ и Союза Возрождения России. Последний во главе с Д. М. Одинцом, бывшим министром по великорусским делам в правительстве Рады, пытался наладить контакты с местными социал-демократическими организациями, однако эти структуры, объединившиеся позднее в антигетманский Украинский национальный союз, находились на полулегальном и нелегальном положении. Областной комитет кадетской партии, как отмечалось, поддерживал в целом правительство Лизогуба. Данная позиция вполне согласовывалась с резолюцией пленума ЦК кадетской партии от 13 июля 1918 г., согласно которой признавалась «неизбежная автономия областных организаций партии» впредь до созыва всероссийского партийного съезда (24).

Но подавляющее большинство либеральной, правоцентристской общественности ориентировалось на поддержку Добровольческой армии. Киевский отдел ВНЦ в своей резолюции от 17 октября 1918 г. определял свои задачи как «борьбу с украинской самостийностью, поддержку Добровольческой армии как организующего противобольшевистского российского центра» и «осведомление союзников об истинном положении дел на Украине». Киевский отдел ВНЦ категорически отрицал идею федеративного устройства, признавая лишь перспективу «широкой областной автономии», и настаивал перед командованием Добрармии на незамедлительной отправке войск в регион – для предотвращения смены уходивших после перемирия немецко-австрийских полков красногвардейскими отрядами.

В программной декларации от 30 октября 1918 г. Киевский отдел снова единогласно заявил о том, что «большинство населения Малороссии считают себя русским народом, а своим Отечеством только Единую Россию» (25).

Достаточно эффективно в плане координации действий между Киевом, Москвой и Екатеринодаром действовала группа В. В. Шульгина – «Азбука» (названная так по литерам – обозначениям секретных агентов Шульгина). Начало ее работы Шульгин относил к августу 1917 г., но формирование масштабной разведывательно-осведомительной системы началось с весны 1918 г., после того как от генерала Алексеева было получено указание о желательности образования в Киеве Центра содействия Добрармии (с аналогичным заданием в Киев выехал Вендзягольский). «Азбука» занималась отправкой добровольцев на Дон и Кубань (Шульгин отмечал, что их было отправлено около полутора тысяч), передачей сообщений о политике гетманского правительства, положении немецкой армии, состоянии хозяйства, настроениях населения. Немаловажным был и перевод из Киева денежных пожертвований в кассу Добрармии. Отдельным пунктом Шульгин выделял «связь с лицами Императорской Фамилии для правильного информирования их о Добровольческой Армии, а также для освещения, какую опасность представляет так называемая германская ориентация». Не исключалась и «организация партизанских действий в Малороссии, когда это понадобится». Принципиально важным для Шульгина решением было зачисление его сотрудников на службу в Добровольческую армию, как «состоящих в резерве».

Но главным направлением стала разведка: «Организация, ведя разведку в Киеве, информировала главным образом союзников, Москву и Добровольческую Армию… удалось войти в тесную связь с французской разведкой, работавшей в Киеве, с французскими представителями, находившимися в Яссах, с англичанами, сидевшими в Москве». За все время существования «Азбуки» (до лета 1920 г.) в ее работе участвовало около 100 человек – политики, коммерсанты, военные, журналисты, учащиеся. Не вся информация, отправляемая в Екатеринодар, была уникальной и достоверной. В секретные сводки попадали сведения из газетных статей, непроверенные сообщения и слухи. Но широта освещаемых вопросов была бесспорной.

Авторитет «Азбуки» подтверждал разведотдел Добрармии, руководитель которого, полковник С. Н. Ряснянский, получал от Шульгина информацию о положении на Украине, о возможностях организации новых Центров Добровольческой армии. В конце мая 1918 г. Ряснянский сам выехал в Киев. Эта поездка стала своеобразным сочетанием работы по сбору информации разведывательного характера и распространением информации о положении самой Добрармии. В инструкции, данной ему, предписывалось: «Войти в связь с политическими деятелями и партиями, стоящими на платформе Единой России, ознакомить их с положением и задачами Добровольческой армии и привлечь их к работе для армии… быть в постоянной связи с Милюковым, с которым лично условился генерал Алексеев… и по части политической руководствоваться его указаниями в работе, а также с В. В. Шульгиным…» (26).

Однако результаты командировки оказались скромными. Ряснянскому удалось встретиться с Милюковым и Шульгиным, однако реальную поддержку он получил только от последнего. Шульгин, уже наладивший сбор и передачу информации по линии «Азбуки», помогал Ряснянскому в составлении политических отчетов (написанные на папиросной бумаге, они частично сохранились в архивных фондах). В качестве агентов Ряснянский продолжал использовать помощь «женщин-прапорщиков»: «Все добытое я посылал в виде донесений генералу Романовскому для доклада генералам Алексееву и Деникину… Свои письма и сводки я посылал со служившими у меня в разведывательном отделении женщинами прапорщиками: Свирчевской (замучена в ГПУ в Москве), Заборской-Готгардт и Кочергиной. Женщинам тогда было легче перебираться из Украины на Дон, а кроме того, они были преданными и верными людьми и в достаточной степени ловкими…» Связным был также бывший капитан австро-венгерской армии Часка (его провал и повлек за собой арест самого Ряснянского).

Содержание передаваемых сводок показывало все многообразие политических отношений на Украине, на Дону, в советских столицах в Европе. Штаб Добрармии высоко оценивал информативность и объем передаваемых Ряснянским сообщений, считая его донесения «хорошими и сообщаемые данные верными». Ряснянскому удалось установить связи и с политическими, и с военными (из числа последних весьма важное значение имели контакты с генералом от кавалерии А. М. Драгомировым, генерал-майором Н.А. Харламовым, полковником П.А. Кусонским), и даже с коммерческими деятелями (с тещей генерал-майора И. П. Романовского, владелицей сахарных заводов в Полтавской губернии В. Харитоненко). Установленные контакты позволяли надеяться на развертывание продуктивной работы, создание крупного и влиятельного Центра Добровольческой армии.

Однако неосторожность в передаче информационных сообщений, перехваченных немецкой полицией у капитана Часки, последовавшие затем обыск и арест разрушили налаженную Ряснянским систему. Последнее его поручение – передача генералу Алексееву приватного предложения о сотрудничестве с германским командованием, оставленное Верховным Руководителем Добрармии без ответа (27).

Тем не менее вплоть до начала 1919 г. «Азбука» не имела официального статуса, действуя параллельно с Киевским Центром Добрармии, руководимым генерал-лейтенантом П. Н. Ломновским. Используя право на создание союзов, предпринимались попытки создания организаций, настроенных на сотрудничество с Добрармией. Одной из них был екатеринославский «Союз русских на Украине» во главе с уполномоченным Юго-Западных железных дорог А. А. Спасским. По мнению Шульгина, Малороссия (термин «Украина» он принципиально игнорировал, считая его «порождением австрийского Императора Франца-Иосифа») вполне могла бы управляться особым генерал-губернатором, с исключением любых признаков «самостийных» структур управления и употреблением «малороссийского наречия» исключительно в частных школах.

Помимо «Азбуки» и Центра Добрармии, командованию последней удалось наладить взаимодействие и с Киевским железнодорожным комитетом. По оценке генерала Алексеева, контакты с железнодорожниками были чрезвычайно важны при организации отправки на Кубань офицеров-добровольцев и оружия, а также в случае железнодорожной забастовки, проведение которой могло вызвать «расстройство и замедление в движении немцев к Волге», что было бы «весьма полезно для будущего развертывания Восточного фронта» (28).

Большую политическую активность на Украине развили правые и правоцентристские организации, стремившиеся к выражению общероссийских интересов. Киев не случайно называли «монархической Меккой». Как отмечалось в одном из июльских донесений Шульгина, «Скоропадский только этап. Немцы хотят восстановить русскую монархию, русскую империю и русское единство, но на этот раз под другой формой, выгодной для них… Действительно, это печально, что немцы вовремя поняли все это и выполняют, в то время как союзники еще пытаются что-то построить с большевиками» (29). Именно в этих организациях впервые в истории российского Белого движения была предпринята попытка выдвижения «монархических лозунгов». Из них выделялись: Совещание членов законодательных палат, преобразованное позднее в Совет Государственного Объединения России (подробнее о его формировании и деятельности – в главе 4), Союз «Наша Родина» во главе с герцогом Г. Лейхтенбергским и будущим главой Всероссийского крестьянского союза М. Е. Акацатовым, а также Бюро монархического блока, активно работавшее во время заседаний т. н. «монархического съезда», проходившего 15–16 июля 1918 г. в Киеве. Блок возглавлял бывший киевский губернский предводитель дворянства, соратник Гетмана, гвардейский полковник Ф. Н. Безак. 6 мая (день рождения Государя – память Святого Праведного Иова Многострадального), 30 июня (первое известие о расстреле Государя), 22 июля 1918 г. (второе, официальное, известие о расстреле Государя) в Киеве, Харькове и Чернигове эти организации участвовали в молебнах, молитвенных поминаниях и панихидах по Николаю II и Царской Семье, а 29 сентября 1918 г. по благословению вернувшегося из «петлюровского плена» митрополита Киевского и Галицкого Антония (Храповицкого) в Киеве прошла панихида по расстрелянным ЧК бывшим министрам Российской Империи: И. Г. Щегловитове, Н.А. Маклакове, А.Н. Хвостове, Н.А. Макарове (30).

Говоря о монархических симпатиях Гетмана, следует учитывать, что подобные суждения делались исключительно на основании частных бесед и его личных высказываний. Заявления о готовности «положить Малороссию к стопам Императора Всероссийского» не носили официального характера и были обусловлены скорее эмоциональным состоянием самого Гетмана и его собеседников-монархистов, безусловными симпатиями бывшего конногвардейца к «ушедшей Империи», а не политическим состоянием Украины и тем более всей России летом 1918 г. Нельзя отрицать стремления Гетмана к сохранению стабильности на Украине, укреплению собственной власти и власти возглавляемого им аппарата, поиску политических союзников, ради чего ему постоянно приходилось вести «среднюю линию» между ориентацией на общероссийские ценности и соблюдением суверенитета Украины.

Довольно отрывочны и противоречивы сведения о деятельности на Украине Союза верных – монархической организации, построенной на основе сохранившихся ячеек Союза русского народа. Ее лидер Н. Е. Марков 2-й сумел сосредоточить оставшиеся кадры некогда многочисленной и влиятельной всероссийской организации вокруг южной и северной «монархических групп». Южная группа, опиравшаяся на Киев, возглавлялась ближайшим помощником Маркова по Союзу В.П. Соколовым-Баранским. В ее состав входили члены Государственной Думы граф В. А. Бобринский и А. С. Гижицкий, бывшие «союзники» Н. Н. Родзевич, одесский городской голова Б. А. Пеликан, Е.Е. Котов-Коношенко, публицист Н. Д. Тальберг, полковник Ф. В. Винберг и др. Северная группа под непосредственным руководством Маркова 2-го в составе будущих представителей командования и различных общественных организаций (бывший волынский губернатор, камергер Высочайшего Двора П.В. Скаржинский, генерал-лейтенант Е.К. Арсеньев, князь А. Н. Долгоруков, полковники А.Д. Хомутов и А. С. Гершельман, бывшие члены Государственной Думы Г. М. Дерюгин и Н. Н. Лавриновский) ориентировалась на антибольшевистское, монархическое подполье в Петрограде и позднее – на Псков. В 1919 г. ее участники стремились воздействовать на формирование политического курса Северного корпуса и отчасти Северо-Западной армии. В результате интеграции этих двух групп возник Союз верных. Союз работал нелегально, и из наиболее известных фактов его работы стал план освобождения Царской Семьи при содействии немецких офицеров. Предположительно в состав «Тайного верха» (руководящего органа Союза) входили, помимо Маркова 2-го, члены Государственного Совета – сенаторы князь А. А. Ширинский-Шихматов и А. А. Римский-Корсаков. Но ни план освобождения Царской Семьи, основанный на осуществлении его небольшой группой офицеров-добровольцев, ни оказание сколько-нибудь широкой поддержки гетманскому режиму со стороны южной группы не удались. По воспоминаниям Безака, попытка мобилизовать бывших членов Союза русского народа для создания добровольческих военизированных формирований окончилась неудачно. Что же касается попыток освобождения Царской Семьи с немецкой помощью, то здесь можно привести свидетельства бывшего генерал-лейтенанта Свиты Его Императорского Величества А. А. Мосолова, пытавшегося спасти Царскую Семью. Сформировав отряд из офицеров-добровольцев, он, надеясь на поддержку Германии, написал письмо кайзеру. Вильгельм II перепоручил это дело немецкому послу графу Мумму. Последний «был поражен, узнав, что военная власть обещала свою помощь», и «категорически отказался помогать» русским монархистам, заявив, что они и «впредь не должны рассчитывать на помощь Германии» (31).

Если южная и северная группы Союза верных стремились действовать преимущественно нелегально, то этого нельзя сказать о российских политиках – бывших членах законодательных палат Империи, всячески стремившихся к усилению своего влияния на власть. Для них самостоятельность Украины была сугубо временным явлением, и их монархические идеи «преломлялись» в зависимости от внешних обстоятельств. Бюро членов законодательных палат, в состав которого входили, в частности, бывшие в Киеве Милюков и Пуришкевич, на своих заседаниях, по воспоминаниям В. И. Гурко, «собиралось и вело нескончаемые беседы, сводившиеся… к взаимному осведомлению о текущих событиях». Показательно, что на этих собраниях «вопроса о форме правления… почти не касались, хотя несомненно, что за восстановление монархии стояли решительно все, причем преобладающее большинство признавало, однако, что поднимать это знамя преждевременно». И хотя общим выводом стало признание, «что формой правления в восстановленной России должна быть легитимная монархия, вопрос о том, кто должен быть признан законным претендентом на Престол, при этом не возникал» (32).

Так, в Киеве начала проявляться идея создания коалиции, объединяющей бывших членов Государственной Думы и Государственного Совета. Для новой антибольшевистской власти это означало получить опору на представительный фундамент, имеющий достаточно определенные признаки легальности и легитимности. Предлагался также вариант объединения представителей ведущих общественно-политических групп («создать государственный совет из виднейших деятелей различных партий»). Идея объединения членов бывших законодательных палат принадлежала Родзянко, а первая попытка создания подобного блока была предпринята в августе 1918 г. по инициативе А. В. Кривошеина, С. Е. Крыжановского (сенатора, бывшего Государственного секретаря императорского Совета министров в 1910–1917 гг.) и графа А. А. Бобринского (сенатора, сотрудника управления земледелия и землеустройства, члена Государственной Думы и Государственного Совета). Через Бобринского осуществлялось взаимодействие с монархическим бюро. Обе эти структуры должны были поддерживать режим Гетмана, обеспечивая ему содействие выражением «правого» общественного мнения. Отношение к Добровольческой армии строилось по формуле: «Армии самой не трогать и даже подхваливать ее, но всемерно травить руководителей армии, пока во главе ее стоит генерал Алексеев и его сотрудники».

Подобные настроения подтверждает, в частности, дневник генерал-лейтенанта А. А. Павлова, будущего командира Астраханского корпуса (Астраханской армии), жившего весной – осенью 1918 г. в Киеве и участвовавшего в многочисленных встречах монархистов и в официальных монархических собраниях. При описании одной из таких встреч (состоявшееся 21 апреля собрание т. н. «военной монархической партии») Павлов изложил доклад генерал-лейтенанта князя А.Н. Долгорукова о событиях февраля – марта 1917 г.: «Англия и Франция, для того чтобы Америка выступила, устроили нам революцию… в выборах в почетные граждане Москвы Бьюкенена есть революционная подкладка… все – и друзья, и враги – желали ослабления России, столь грозной для всех… все ругали Брусилова, Рузского, Алексеева (говорят, он послал телеграмму «Задержите поезд Государя!»)… Николай Михайлович и Терещенко дали денег на революцию – какая все это подлая кампания…» Характерно, что Павлов отметил и «не вполне согласных» с докладчиком – Н.Э. Бредова и В.З. Май-Маевского (оба будущие генералы ВСЮР) (33).

С политико-правовой точки зрения надежды российских политиков на создание на Украине своеобразного «плацдарма» для антибольшевистского сопротивления на основе принципа «восстановления монархии» независимо от Добровольческой армии вполне вписывались в рамки идей «областничества» и «регионализма». Специфика гетманской Украины заключалась в том, что хотя среди политических структур здесь получили преобладание интересы откровенных защитников монархических идей, но это еще не означало серьезных перемен в общественном сознании и «всенародной поддержки» монархической идеологии. Тем не менее именно Украинская Держава стала в апреле 1918 г. первым антибольшевистским государственным образованием, в котором открыто провозглашалось возвращение к принципам и нормам дореволюционного законодательства (на Дону это произошло позднее); в 1918–1919 гг. вся политико-правовая практика Белого движения будет исходить из них.

Более прагматичной и близкой к программе формировавшегося Белого движения была позиция Совета Государственного Объединения России по вопросу о восстановлении монархии. Гурко вспоминал, что члены СГОРа, «монархисты в душе… признавали, что развернуть монархическое знамя можно лишь при благоприятных к тому обстоятельствах, когда наступит уверенность, что знамя это действительно объединит вокруг себя могучую силу. С громом и грохотом, – говорили сторонники этого мнения, – должен царский лозунг прокатиться по России; в противном случае может случиться не распространение его, а, наоборот, развенчание. Провозглашение монархического начала без вызова немедленного сильного встречного ему общественного течения… могло на продолжительное время развенчать этот принцип в представлении народных масс…» (34).

Следует отметить, что идея восстановления монархии (в ее «украинском контексте») в 1918 г. неизбежно сталкивалась с проблемой отношения к фактам создания суверенных государственных образований. На Украине подавляющее большинство представителей всероссийских антибольшевистских организаций отстаивали идею восстановления монархии или единоличного правления с учетом обеспечения максимально допустимой формы национальной автономии или даже федерации. Наиболее близкими к такой модели считались Британская Империя с ее доминионами или Германская Империя, построенная на основе объединения сохранивших свое самоуправление герцогств, княжеств и графств. И хотя, по оценке А. В. Кривошеина, сопредседателя СГОРа в 1918–1919 гг., «монархия – это могущественная связь всех разных элементов, которые собрала вековая работа древнего московского государства», «монархия одна только обеспечивает наше единство», и ее возрождение уже не могло произойти в форме унитарной и самодержавной (35).

Идея образования всероссийской власти на основе соглашения государственно-территориальных структур не была оригинальной в 1918 г. Она находила выражение и в создании Юго-Восточного Союза, и в проектах совещаний Союза земств и городов Юга России, и т. д.

Рассматривая идею восстановления монархической формы правления в том виде, как она проявлялась на Украине, нельзя забывать о «германском влиянии» на данный процесс. Германский Император Вильгельм II Гогенцоллерн во время встречи с астраханским атаманом князем Тундутовым откровенно заявлял, что ему «славянский вопрос надоел» и вместо «Единой России» «будут четыре царства – Украина, Юго-Восточный Союз, Великоруссия и Сибирь» (36). Реальность подобных намерений подтверждала судьба уже оккупированных немецкой армией территорий бывшей Российской Империи. После заключения Брестского мира Прибалтика была занята немецкими войсками, и здесь были созданы Балтийское герцогство во главе с братом Вильгельма II Генрихом и Литовское королевство во главе с принцем Вюртембергским. В Финляндии власть получило прогерманское правительство во главе с Фридрихом Гессенским (зятем Императора Вильгельма II). Очевидно, что подобные «монархические модели» не исключались и для «Великоруссии». Проблему «персонального возглавления» можно было бы решить путем приглашения на Престол кого-либо из Дома Романовых или разветвленного Дома Гогенцоллернов. К чести отрекшегося и находившегося в заключении Государя Николая II, ни он, ни Его супруга, Государыня Императрица Александра Феодоровна, не допускали малейшей возможности возвращения себе Престола с помощью «немецких штыков». «Я бы никогда не поверил, – говорил Николай II после подписания Брестского мира, – что император Вильгельм и германское правительство могут унизиться до того, чтобы пожать руку этих негодяев (представителей Совнаркома, подписавших мир. – В.Ц.), которые предали свою страну». Более чем красноречивы слова Государя, сказанные им в ответ на известия о предпринимаемых при немецкой помощи попытках его освобождения: «Если это не предпринято для того, чтобы меня дискредитировать, то это оскорбление для меня», а Государыня добавила: «… Я предпочитаю умереть в России, нежели быть спасенной немцами». Характерны также и слова донесения одного из агентов «Азбуки» (от 12 июня 1918 г.): «Планы немцев, состоящие в том, чтобы… воссоздать союзную Германии монархическую Россию, терпят крушение… Главной причиной неудачи немцев явилась непреклонная твердость династии… Отрекшийся Император с непреклонной твердостью отклонил предложение Вильгельма II, чем последний был очень раздражен. Если бы ужасное известие о смерти Николая Александровича подтвердилось, то это злодеяние необходимо было бы поставить в прямую связь с неудачей переговоров Вильгельма II с отрекшимся Императором» (37).

Правда, в немецких кругах рассматривался вариант возведения на Престол других представителей Дома Романовых. В случае отказа Николая II и Михаила Александровича «принять трон» следовало сделать «соответствующие предложения Великим Князьям Владимировичам». Помимо этого существовал также вариант принятия Престола Марией Феодоровной и затем Великим Князем Димитрием Павловичем (38).

Причину поддержки монархического движения германцами командующий австро-венгерской армией на Украине Краус объяснял тем, что «характеру пруссаков абсолютно противоречит поддержка социально-революционного направления. Немец по своей природе и воспитанию стремится во что бы то ни стало воспрепятствовать тому, чтобы на границах Германии возникло социально-революционное государство; пруссаку русский монархист симпатичнее, чем украинский революционер».

Однако нельзя забывать и о разнице в оценках перспектив восстановления монархии у дипломатического и военного ведомств Германии. Если военные, не исключая самого фельдмаршала Эйхгорна, в целом сочувственно относились к идее поддержки российских правых, то этого нельзя было сказать о дипломатах, опасавшихся как угрозы договорам, заключенным с Советской Россией, так и самого восстановления монархической власти. В августе 1918 г. Вильгельм II лично встречался с Гетманом, а глава украинского МИД Дорошенко заявил тогда о «самостоятельности Украины на национально-украинской основе, при теснейшем политическом, экономическом и культурном союзе с Германской Империей» (39).

Мирбах на встречах с представителями правых подпольных объединений в Москве выдвигал главным условием сотрудничества предоставление преимущественных прав немецким концессиям и признание независимости Украины, Белоруссии, Прибалтики и Кавказа. После этого контакты с ним прекратились, а сотрудничество Милюкова с генералом Алексеевым и представителями Добрармии стало сугубо консультативным. Немецкая же «поддержка» антибольшевистского подполья была двоякой: говоря о возможности свержения советской власти, военные и сотрудники дипмиссий бдительно следили, чтобы подпольщики не «перешли к Антанте» – в этом случае их выдавали ЧК. А после подписания с Наркоматом иностранных дел дополнительного соглашения к Брестскому договору (27 августа 1918 г.) германская сторона прямо заверила советских представителей о своем противодействии всем связанным «с армией Алексеева» организациям (40).

Давление на Германию, а через нее – на Скоропадского оказывалось также со стороны советского посла в Киеве X. Г. Раковского, требовавшего прекратить любую поддержку антибольшевистских организаций на территории Украины согласно условиям Брестского договора. Таким образом, расчеты на восстановление монархии Российской при помощи монархии Германской становились несостоятельными.

«Германская ориентация» находила сторонников даже среди ближайших сподвижников генерала Алексеева. Отправившийся в Ростов-на-Дону летом 1918 г. бывший заведующий финансовым отделом Добрармии Богданов пытался убедить Верховного Руководителя в тактической целесообразности сотрудничества с немцами, важности получения от них вооружения, боевого снаряжения и продовольствия. Помимо этого, Добрармия получала бы пропуск через территорию Украины для последующего наступления на Москву, освободить которую в 1918 г. было гораздо легче, чем в 1919 г. Характерен ответ Алексеева Богданову: «Многое из того, что Вы пишите, правильно. При соглашении с немцами мы могли бы быстро и значительно продвинуться вперед, но это невозможно психологически: наше офицерство воспитано в ненависти к немцам» (41).

Военные структуры всероссийского значения оказались гораздо более способными к организации и объединению в сравнении с различными политическими группами. Среди них выделялись Центры Добровольческой армии, призванные не только отправлять пополнения на Кубань, но и аккумулировать местные политические силы, стремящиеся к продолжению борьбы с Германией и сотрудничеству с Белым движением. На территории Украинской Державы действовали Киевский, Харьковский, Одесский («перворазрядные»), а также Екатеринославский и Таганрогский («второразрядные») Центры (42). Финансирование этих Центров из казны Добрармии было затруднено как по причине скудости бюджета последней, так и по причине того, что в условиях немецкой оккупации Украины это могло стать обвинением в сотрудничестве с «враждебными Германии силами». При восстановленной на Украине в 1918 г. банковской системе предпочтение отдавалось легальному получению средств через банковские переводы и прямым взносам наличными, что предполагало определенные контакты между военными и деловыми кругами. Как требовала «Инструкция», начальник должен был «пополнять суммы Центра из местных средств путем подписных листов, сборов, пожертвований, устройства праздничных дней и т. п.». Для «правового» обеспечения своей деятельности Центры нередко «прикрывались» легальными организациями, получавшими право сбора средств для своей работы и открывавшими расчетные счета. Показательна в этом отношении работа Харьковского Центра. Его начальник, полковник Б. А. Штейфон, зарегистрировал Союз георгиевских кавалеров, имевший собственные помещения в бывшем офицерском собрании и свой счет в банке, на который периодически поступали средства от Союза горнопромышленников Юга России. Своеобразно были организованы военные поставки в Добровольческую армию. По договоренности с железнодорожными служащими вагоны с приобретенным Центром имуществом (от подков и медицинских бинтов до снарядов и гранат) прицеплялись к поездам, везущим грузы в Ростов по заказам Донского войскового правительства. Оттуда они направлялись уже в Екатеринодар, якобы для Кубанского войскового правительства, а фактически – для Добрармии. На аэродроме в Славянске работало «Общество воздухоплавания», приобретавшее самолеты, «перелетавшие» осенью 1918 г. на Кубань. Примером удачного сочетания военных и политических задач могла служить также работа Киевского Центра (43).

Киевский, Харьковский и Одесский Центры руководствовались директивами из Екатеринодара и были включены в состав Добровольческой армии. И хотя на практике «инспекторские поездки» на Украину были не часты (весной 1918 г. в Киев и Одессу приезжал генерал Лукомский, а летом в Киев прибыл начальник разведывательного отделения Добровольческой армии полковник Ряснянский), Центры окончательно стали структурными единицами Белого движения, а в условиях осени 1918 г., после окончания немецкой оккупации и продвижения на Украину войск УНР, оказывались нередко единственными боевыми группами, сопротивлявшимися петлюровцам и местным большевикам (44).

Весьма показательны указания, даваемые Центрам применительно к отношениям с немецкими войсками. Помимо того, что работавшие на Украине Центры обязывались заниматься разведкой и контрразведкой, «по указанию генерала Алексеева или в случае военных действий немцев против Добровольческой армии или Волжского фронта», они должны были приступить к партизанским действиям, диверсиям против «немецких оккупантов».

По воспоминаниям вице-адмирала Д.В. Ненюкова, начальника Одесского Центра, успешной переброске добровольцев на Кубань способствовала деятельность городского Союза офицеров, образовавшегося в начале 1918 г., а возможно, сохранившего свои ячейки еще с 1917 г. Предполагалось, что через посредство Союза можно объединить до 10–12 тысяч офицеров для последующего перехода их в Добрармию. В мае – июне отправки совершались по железной дороге крупными партиями (до 200 человек), и довольно часто (по 2–3 раза в неделю). Средства, правда незначительные, удавалось получить от частных владельцев и благотворительных обществ. Часть средств перевел русский посланник в Румынии С. А. Поклевский-Козелл. Благодаря поддержке редактора газеты «Одесский листок» на страницах газеты удавалось публиковать объявления о записи добровольцев. Определенную конкуренцию Ненюкову составляли вербовщики в Южную и Астраханскую армии (о них далее). Но большая часть офицерства продолжала стремиться в Добровольческую армию. Правда, с конца июня немецкая администрация стала отслеживать активность Одесского центра, поэтому крупные отправки пришлось прекратить, а для перевозок вместо поездов использовать пароходы, идущие в Севастополь. В свою очередь, попытки немцев (адмирал Гофман) установить через Ненюкова контакты с командованием Добрармии были категорически отвергнуты Деникиным (45).

Очевидно, что в таких условиях Центры Добрармии представляли, по существу, «государство в государстве» и могли служить серьезной опорой для гетманского режима с большой долей условности. Поскольку суверенная Украинская Держава была лишена своих вооруженных сил, то при отсутствии немецкой и австрийской поддержки возникала реальная угроза падения режима, а для получения поддержки со стороны российских антибольшевистских сил становилась необходимой смена политического курса, что и подтвердили события осени 1918 г.

В 1918 г. на Юге России существовал ряд «суверенных» государственных образований, связанных определенными обязательствами или по отношению к внешнему окружению (Советской России, немецкому оккупационному командованию, с которыми заключались мирные соглашения), или к самопровозглашенному политическому credo (не вести военных действий за пределами «своей» территории, что относилось, в частности, к Всевеликому Войску Донскому). В сравнении с ними Добровольческая армия, не имея еще официального «государственного статуса», обладала гораздо большей самостоятельностью.

Для решения «всероссийских задач» представлялось целесообразным создание на окраинах подобных государственных образований автономных боевых единиц. Такими подразделениями, альтернативными Добровольческой армии, стали Южная, Астраханская и Русская Народная армии, формировавшиеся при большой поддержке Украины летом – осенью 1918 г. на границах Войска Донского.

Эти воинские части не могли располагаться и иметь официальный статус на территории Украины, связанной с Советской Россией и Германией договорными обязательствами, а территория Всевеликого Войска Донского должна была обороняться донскими казаками. Поэтому названные армии начали формироваться на территории Воронежской губернии. По воспоминаниям генерал-майора П. И. Залесского, сопредседателя Союза «Наша Родина», герцог Лейхтенбергский «наметил для этой цели Богучарский уезд Воронежской губернии, уже занятый донскими казаками и являвшийся в глазах немцев нейтральной территорией, вполне пригодной для нового формирования» (46). Южная армия считалась частью вооруженных сил Всевеликого Войска Донского, но получала значительную материальную поддержку из Украины. Большая часть вербовочных Центров армии также находилась на украинской территории.

Для придания армиям должного статуса предполагалось, что командовать ими будут известные военачальники. Предпочтение отдавалось «громким фамилиям».

Желательными считались: генерал от инфантерии, бывший главнокомандующий Юго-Западным фронтом Н.И. Иванов и талантливый кавалерийский начальник Первой мировой войны, командир 3-го конного корпуса (сыгравшего в 1917 г. роль «ударной контрреволюционной силы»), генерал от кавалерии граф Ф. А. Келлер. Он был также известен своим выходом в отставку из-за отказа присягать Временному правительству в марте 1917 г. («Я христианин. И считаю, что грешно менять присягу») (47). Келлер жил в Харькове и весьма негативно воспринимал факт присутствия немецких войск на Украине. В то же время он не торопился примкнуть к Белому движению, поскольку считал лозунг «непредрешения» изначально порочным и непригодным для «победы над революцией». Весьма интересную характеристику Келлера содержат воспоминания полковника Штейфона: «… Отношение графа к Добровольческой армии было двойственным. Он горячо поддерживал идею вооруженной борьбы с большевиками и всей своей солдатской душой стремился принять активное участие в борьбе. В то же время он прекрасно понимал, что в период гражданской междоусобицы необходимы четкие политические лозунги, ибо они вдохновляют и решают борьбу. Идея Учредительного Собрания, в ее тогдашнем понимании, вызывала органический протест столь цельной натуры, как генерал Келлер. По его мнению, Добрармия обязана была вести борьбу под монархическим флагом, ибо большевистскому материализму могла быть победно противопоставлена лишь его одухотворенная антитеза – монархия. Федор Артурович принадлежал к числу тех консервативных умов, кои отнюдь не были склонными перечеркнуть русскую революцию только потому, что ее не одобряли. Наоборот, все свои практические выводы он строил на основе бытия революции. На эту тему мы много говорили, и граф неизменно отождествлял русскую либеральную интеллигенцию с идеалистом Иваном Карамазовым, а русских солдат и крестьян эпохи революции – со Смердяковым – вывихнутой душой. Однако так как русская душа хранит и святость Зосимы, и гнусность Смердякова, то надо стремиться, чтобы благодатное воздействие светлых навыков заглушило бы смердяковщину. Поэтому, по мнению графа, необходимы были лозунги, пронизанные мистической одухотворенностью, понятные народным массам и имеющие историческое обоснование…»

Весной – летом 1918 г. Келлер стоял в стороне от каких-либо форм «борьбы с большевизмом», был далек от политики, представляя собой яркий пример того, что «прямота и честность» далеко не всегда «содействуют успеху сложной политической проблемы». Граф участвовал в молебне-поминании Царской Семьи в июле 1918 г. и, по свидетельству генерал-майора Б. И. Казановича, возвращавшегося из инспекционной поездки в Москву, заявлял, что будет «отговаривать» офицеров от поступления в ряды Добровольческой армии по причине «неопределенности программы» и отсутствия «монархических лозунгов» (48).

В то же время Келлер отнюдь не исключал возможности своего вступления в будущем в ряды белых армий. Во второй половине августа, во время десятидневной поездки на Дон и Кубань, он встречался с атаманом Красновым, а также с генералами Алексеевым и Деникиным. Правда, впечатления от поездки были, по воспоминаниям Штейфона, «безрадостные». Отношения между Алексеевым и Деникиным «натянутые», между Донской и Добровольческой армиями – «ненормальные», «в организационных вопросах преобладает импровизация», «штаб армии работает в атмосфере политических интриг», «нет ярких лозунгов… неопределенность, недоговоренность», «Деникин не удовлетворяет ни правых, ни левых» – таков был набор оценок. «Более светлые впечатления» оставил атаман Краснов, которого, к сожалению, «травили и Добрармия, и казачья партийность, и союзники».

Но даже несмотря на такой пессимизм, Келлер, очевидно, встретил определенную поддержку со стороны руководства Добрармии. Тот же Штейфон в качестве главной причины временного «бездействия» генерала отмечал: «Граф настойчиво стремился стать в ряды Добровольческой армии, но, конечно, не в смысле формального, бумажного зачисления, а как действенный и притом строевой участник. Однако что было легко выполнимо для любого офицера, то оказывалось непреодолимым для генерала от кавалерии Келлера, одного из выдающихся кавалерийских начальников Великой войны. Нельзя же было графа Келлера поставить рядовым под команду корнета-первопоходника или дать ему должность командира эскадрона!» (49).

Действительно, Келлер был слишком «харизматической» фигурой даже для того, чтобы занять, например, должность инспектора добровольческой конницы, насчитывавшей летом 1918 г. едва ли больше полка мирного времени. Его бывший подчиненный, П. Н. Врангель, был готов командовать эскадроном, но был моложе и имел до ноября 1918 г. чин генерал-майора, а не генерала от кавалерии.

Что же касается командования более крупными соединениями, то для этого, как отмечалось выше, кандидатура Келлера вполне подходила. В сентябре 1918 г. генерал Алексеев писал Великому Князю Николаю Николаевичу: «… немцы с увлечением ухватились за создание так называемой Южной Добровольческой армии, руководимой нашими аристократическими головами… на эти формирования не будут жалеть ни денег, ни материальных средств. Во главе Южной армии, а быть может, и всех формирований, предположено поставить графа Келлера. При всех высоких качествах этого генерала у него не хватает выдержки, спокойствия и правильной оценки общей обстановки. В конце августа он был в Екатеринодаре. Двухдневная беседа со мной и генералом Деникиным привела, по-видимому, графа Келлера к некоторым выводам и заключениям, что вопрос не так прост и не допускает скоропалительных решений» (50).

Учитывая тот факт, что осенью 1918 г., по планам ряда политиков и военных, Великий Князь Николай Николаевич должен был стать Верховным Главнокомандующим всеми антибольшевистскими силами на Юге России (а при определенных условиях и Верховным Правителем), становится понятным, почему графа Келлера не торопились привлекать к конкретной боевой работе. Оба этих имени – Великого Князя и, в меньшей степени, графа – могли привлечь в ряды белых армий многих колеблющихся военных и политиков.

Но если граф Келлер, несомненно, отличался энергией и военными талантами, то генерала Н.И. Иванова в качестве командующего армией расценивали, пожалуй, как «бледную тень собственного имени». По воспоминаниям Деникина, «к этому времени дряхлый старик (несколько утрированное определение, если учесть, что Иванову в 1918 г. было 67 лет. – В.Ц.), Николай Иудович, пережив уже свою былую известность, связанную с вторжением в 1914 г. армий Юго-Западного фронта в Галицию, проживал тихо и незаметно в Новочеркасске. Получив предложение Краснова, он приехал ко мне в Екатеринодар, не желая принимать пост без моего ведома. Я не противился, но не советовал ему на склоне дней давать свое имя столь сомнительному предприятию. Однако, вернувшись в Новочеркасск, Иванов согласился».

Еще более скептически оценивал возможности Иванова генерал Залесский: «Хоть и дутая была у Иванова репутация, зато большая, и на этом можно было разыграть словесную рапсодию какой угодно формы и величины, что атаман и сделал. С другой стороны, Николай Иудович был человек безликий, с которым можно было делать все, что угодно. Вот и избрали покорного статиста на безмолвную и никому не нужную роль командующего Южной армией» (51). В ноябре 1918 г., под воздействием неудач на фронте, Иванов обратился к атаману Краснову с просьбой об отставке, но, так и не получив ее, скончался 27 января 1918 г.

Тем не менее при наличии достаточной организации и боевой подготовки Южная армия вполне могла сыграть роль реального Центра антибольшевистского сопротивления. При этом надо полагать, что «альтернативой» Добровольческой армии она могла быть лишь в расчетах донского атамана, признававшего необходимость создания «неказачьих» воинских частей, но не в реальной военно-политической обстановке конца 1918 г., когда любые части на фронте были крайне необходимы.

Первоначальный военно-стратегический план развертывания новых армий обсуждался во время встреч в Новочеркасске графа Келлера, атамана Краснова и генерала Иванова в августе 1918 г. Согласно воспоминаниям Штейфона, Келлер рассказывал ему о «плане объединения борьбы против большевиков, ведущейся Добрармией, Доном и Скоропадским». По мнению Келлера, «… три плацдарма, каждый в отдельности слабый, объединившись, дадут могучую силу. Гетман, правда, не имеет своей армии и вряд ли будет ее иметь. Не позволят немцы! Но он обладает богатыми средствами». О переговорах в казачьей столице подтверждал дневник генерал-лейтенанта А. А. Павлова. Он пишет, что, возвращаясь из Добровольческой армии, Келлер участвовал в совещаниях в Новочеркасске, итогом которых стало «подписание соглашения о будущих формированиях и действиях» между Келлером, Павловым и Ивановым. Предполагалось, что Келлер и Павлов будут осуществлять формирование корпусов на Дону и в Астраханской губернии, Иванов сделает своей «базой» Воронежскую губернию (что и осуществилось в ходе создания Южной армии), а на Украине будет действовать генерал от инфантерии Н. Н. Юденич, которого предполагалось пригласить из Финляндии. Общее организационное руководство осуществлял бы донской атаман Краснов. Основой политической программы становились «определенная, отчетливая постановка вопроса о восстановлении Монархии… в лице законного Государя Императора Николая Александровича или его законного Наследника без Учредительного Собрания», а также «борьба со всеми противниками восстановления Монархии» (52).

Предполагавшееся комбинированное наступление всех белых армий Юга России осенью 1918 г. не состоялось, однако его перспективы были неплохими не только с точки зрения расширения «освобождаемой территории», но и, главное, в связи с возможностью соединения Южного и Восточного фронтов, на что, в частности, нацеливались части Астраханской и Русской Народной армий. 13 сентября 1918 г. приказом № 932 атаман Краснов официально разрешил создание в пределах Войска Южной, Астраханской и Русской Народной армий, переформированных позднее в Воронежский, Астраханский и Саратовский корпуса Особой Южной армии, предназначенной для «защиты границ Всевеликого войска Донского от натиска красногвардейских банд и освобождения Российского государства». Центром армии стало село Кантемировка Бобровского уезда Воронежской губернии. 23 октября 1918 г. был утвержден «рескрипт» – приказ № 1276 о принятии генералом Ивановым «новой армии – армии Российской» (53).

Как ни парадоксально, но, невзирая на все заявления, сделанные во время формальных или неформальных встреч и совещаний, монархические лозунги так и не стали официально провозглашенной программой формируемых армий. Так, на информационных плакатах, развешанных в Киеве и других украинских городах (вполне в духе Добрармии), сообщалось, что Южная армия «ставит своей целью вооруженную борьбу с большевиками… совершенно аполитична и не является орудием в руках какой-либо политической партии или организации, и командование ее не предрешает будущей формы правления в России». Это же отмечал и генерал Залесский: «… обвинения Южной армии в каких-то монархических тенденциях не отвечают действительности. Конечно, офицерский состав не был пропитан социалистическими или даже демократическими тенденциями, но с монархизмом тоже никто не носился» (54). По воспоминаниям генерал-майора М. П. Башкова, версия о «немецких деньгах», на которые существовала Южная армия, вполне соответствовала действительности, но формально выглядела как получение денег посредством их перевода от одного из берлинских банков лично Гетману, который, в свою очередь, отправлял эти деньги Южной армии.

Несмотря на это, именно «германская ориентация» стала причиной слабости контактов между руководством Добрармии, Украины и Дона. Так, в сопроводительном письме к разведсводке, отправляемой в штаб Деникину, от 26 июня 1918 г., генерал Алексеев излагал содержание своих переговоров с атаманом Красновым (18 июня). По мнению генерала, Краснов стремился «при помощи немцев и из их рук получить право называть себя самостоятельным государством, управляемым атаманом», и при этом «округлить границы будущего «государства» за счет Великороссии, присоединением пунктов, на которые «Всевеликое» отнюдь претендовать не может (как считалось – за счет Таганрогского округа, Воронежской губернии и Царицына. – В.Ц.)». Главным свидетельством против Краснова считалось обнаруженное и переданное Родзянко Алексееву письмо атамана Императору Вильгельму II. Скандал с письмом привел к тому, что Родзянко было предложено незамедлительно покинуть пределы Войска Донского, а Алексеев в письме Деникину назвал действия Краснова «прямой изменой». Ростовский комитет кадетской партии заявил о невозможности поддержки атамана. Однако продолжать сотрудничество с Доном, даже в таких условиях, было необходимо. Алексеев в свойственной ему дипломатической манере отмечал, что «в некоторых случаях нужно изменить тон наших отношений, так как в создавшейся атмосфере взаимного раздражения работать трудно. И только тогда, когда мы окончим наши счеты, можно будет высказать все, накипавшее на душе…». «Пока же еще не утрачена надежда, хотя кое-что получить из войсковых запасов… на законном основании». В то же время генерал остро переживал наметившийся отток офицеров на Дон (переход из Добрармии в Донскую группы офицеров ЛГв Измайловского полка под командованием капитана Парфенова). Вдохновленные «мечтами о монархии», по мнению Алексеева, на деле они способствовали «самостоятельному Донскому Государству», созданию под его эгидой новых армий.

Но главным изъяном в подготовке Южной армии следовало считать не «германскую ориентацию», недостатки в снабжении (по оценке генерала Башкова, «Южная армия была богато обставлена всем необходимым и располагала громадными денежными средствами») или недостатки в выражении монархических лозунгов. Численность армии (3,5 тысячи бойцов) еще не была основанием для ее «развала». Следует помнить, что, например, первоначальная численность Добровольческой армии не превышала 4,5 тысячи человек. Наиболее серьезной проблемой становился недостаток командных кадров. Как ни парадоксально, но, за исключением Иванова, другие сколько-нибудь опытные и известные военачальники не стремились связать свою судьбу с Южной армией. По оценке Деникина: «Ни один из крупных генералов, к которым обращался союз «Наша Родина», не пожелал встать во главе армии… армия оставалась без командующего; его место занял временно начальник штаба генерал Шильбах, а наличным составом формируемых частей командовал фактически генерал Семенов, назначенный донским атаманом также воронежским генерал-губернатором». Так, например, начальником контрразведки Южной армии был печально известный своей деятельностью на Северо-Западном фронте полковник П. Р. Бермондт, вся деятельность которого сводилась к слежке за советской дипломатической делегацией во главе с Раковским и к подготовке весьма «дорогостоящего», но так и не состоявшегося покушения на советского посла в Киеве (55). Слабость среднего и низового командного звена никак не могла компенсироваться авторитетом командующего.

Другим недостатком Южной армии было отсутствие должной воинской дисциплины, не оправданное боевой обстановкой «формирование сверху», когда создавались штаты и штабы воинских частей и только после этого начиналось комплектование строевых подразделений мобилизованными и военнопленными. Все это приводило к существенному снижению боеспособности. Финансирование со стороны Украины осенью 1918 г. прервалось. И все же данные недостатки Южной армии могли быть преодолены в случае продолжения формирования и при наличии определенных военных успехов, когда ее отдельные части сплотились бы в прочное боевое ядро. Не случайно, что кадры армии, отступив к Ростову после неудачных боев под Новохоперском и Богучаром, вошли в состав ВСЮР и стали вполне боеспособными подразделениями.

В контролируемых районах Богучарского, Валуйского, Бобровского, Новохоперского, Коротоякского, Бирюченского уездов Воронежской губернии, Борисоглебского уезда Тамбовской губернии осенью 1918 г. была сформирована и гражданская администрация. По указанию атамана Краснова с 1 сентября 1918 г. гражданская власть была сосредоточена в ведении генерал-майора В. В. Семенова. Никаких нововведений при создании местного аппарата управления не практиковалось. Его заместитель, вице-губернатор В. В. Криваксин, стал с декабря 1918 г. губернатором. В губернии начало работу губернское правление (работало в Кантемировке), в уезды были назначены начальники уездов «с правами, подобными тем, коими пользовались начальники уездов в губерниях Царства Польского в дореволюционное время». Восстанавливались в дореволюционных формах суды, прежняя полиция, земство, волостное и сельское самоуправление в дореволюционных формах. Волостная и сельская администрация фактически оказывалась под жестким контролем со стороны военного командования Южной армии, главная роль которого сводилась к наблюдению за выполнением крестьянами мобилизаций, подводной и других повинностей. Подобные взаимоотношения не способствовали росту доверия к новой власти среди крестьянства Воронежской и Тамбовской губерний. В этом заключалась еще одна причина неудачного формирования Южной армии (56).

История Астраханской армии также началась летом 1918 г. Ее формирование происходило на Дону, в районе станиц Великокняжеской и Торговой. Первоначальной целью армии было привлечение в ее ряды калмыков и астраханских казаков «по мере освобождения Астраханской губернии». Возглавлял губернию провозгласивший себя астраханским атаманом ротмистр (произведенный астраханским Войсковым Кругом в полковники) Д. Д. Тундутов. Тогда как нойон (князь) Тундутов был более всего озабочен решением войсковых проблем и утверждения статуса калмыков в составе астраханского и донского казачества, командующий армией генерал Павлов был вдохновлен идеей создания монархической армии. В этом его поддерживало Бюро монархического блока и «Наша Родина». Проект военно-политической программы, предложенный монархическим блоком, в первых своих пунктах повторял общие для Южной армии положения: «восстановление в России Монархии в лице законного Государя Императора Николая Александровича или его законного наследника без Учредительного Собрания», «борьба со всеми противниками восстановления Монархии». Новым было «примечание»: «Определенная, отчетливая постановка вопроса о восстановлении Монархии имеет чрезвычайно важное значение для Астраханского Войска, которое и ныне верно своим принципам». Предполагалось развернуть несколько «астраханских армий» под общим руководством войскового атамана. Их численность планировалось довести до 25 тыс. казаков и 60 тыс. добровольцев. Пункт о «выработке общего плана и согласования действий армий и отрядов» следовало осуществить посредством взаимодействия с частями Южной и Русской Народной армий. Политическое руководство в армии осуществлял бывший служащий Российского отделения Красного Креста И. А. Добрынский.

Но для реализации монархической программы генералу Павлову, вопреки «примечанию», пришлось преодолевать сопротивление и астраханца Тундутова, и войскового начальника штаба подполковника Рябова-Решетина. По записям в дневнике генерала можно представить, что калмыцкий нойон считал планы будущего политического устройства России «пустяками», но при этом «вздумал указывать, как Россия должна управляться – Конституция, автономия и проч.». Еще определеннее высказывался Рябов-Решетин. В рапорте от 13 сентября 1918 г. на имя Павлова, одобренном Тундутовым, подполковник Генерального штаба заявлял, что «при настоящем весьма сложном политическом положении я нахожу, что договор, заключенный с Монархическим блоком, необходимо временно не публиковать, так как коренная часть войска, несмотря на свою консервативность, далеко еще не подготовлена к открытому провозглашению в войске принципа монархии, и в интересах дела необходима постепенная подготовка, которая, по моему глубокому убеждению, даст вполне положительные результаты… будучи лично убежденным монархистом, я считаю, что резкими и преждевременно открытыми действиями можно лишь испортить дело…» (57).

Вероятно, под влиянием подобных заявлений монархический лозунг не стал выдвигаться – в качестве единственного – в Астраханской армии. Ее судьба повторяла судьбу Южной армии (Воронежского корпуса). После тяжелых боев рубежа 1918–1919 гг., значительных потерь среди личного состава подразделения астраханцев вошли в состав ВСЮР. Генерал Павлов в 1920 г. стал командиром 4-го Донского конного корпуса (приняв командование от генерал-лейтенанта К. К. Мамантова) и виновником его гибели во время боев на Маныче в феврале 1920 г. Не изменив своим убеждениям, генерал продолжал утверждать идеи «борьбы с масонством», «либерализмом и социализмом», «восстановления легитимизма» – типичные для части монархической эмиграции.

Русская Народная армия (позднее – Саратовский корпус Донской армии) формировалась летом 1918 г. на царицынском направлении. Бывший начальник ударных соединений Западного фронта полковник В. К. Манакин был назначен приказом атамана Краснова на должность саратовского губернатора. За счет мобилизаций ему удалось пополнить восстанавливаемые кадровые части нескольких полков Русской Императорской армии. Но, понеся тяжелые потери в боях под Царицыном, корпус в марте 1919 г. полностью вошел в состав ВСЮР (58).

Со стороны Добровольческой армии, победоносно завершавшей в это время бои на Северном Кавказе, отношение к формируемым армиям было негативное. В одной из штабных директив подчеркивалось: «Отношение Добровольческой армии к «Южной», «Астраханской», «Народной» и прочим армиям, формируемым под германской опекой и на германские деньги, – безусловно отрицательно; вести пропаганду против поступления офицеров в ряды этих армий не только можно, но и должно». Несмотря на столь категоричное заявление, уже в октябре 1918 г. киевские отделы Национального Центра, Союза Возрождения России и СГОР выступали за передачу данных формирований под контроль Добровольческой армии, тогда как Монархическое бюро требовало сохранения контроля за собой (59).

Такова была судьба частей Особой Южной армии. Не останавливаясь на военной стороне их истории, следует отметить как неудачный политический опыт провозглашение легитимистских лозунгов, что при всей к ним приверженности со стороны части политической элиты было все-таки неубедительным и «преждевременным» для «общества». Однако все более очевидной становилась тенденция укрепления единоличной власти, проявившаяся и на белом Юге, и в Сибири. В правых и центристских кругах востребованной становилась не монархическая власть сама по себе, а единоличная модель управления – военная диктатура.

Недостатки формирования «монархических армий» тем не менее не затронули авторитета графа Келлера. Он продолжал оставаться единственным наиболее приемлемым для монархических политиков военачальником. В октябре 1918 г. на Украине появились представители т. н. Совета Северной обороны, связанные с северной монархической группой Маркова 2-го. Они предложили Келлеру отправиться в Псков и возглавить Северную армию, создаваемую по аналогии с Южной (под теми же политическими лозунгами). Другими отправными пунктами для будущего наступления считались Вильно и Могилев. Граф согласился с предложением и стал готовиться к отъезду из Киева. При содействии князя А. Н. Долгорукова гетманское правительство открыло кредит на создание новой армии. Однако из-за задержки с оформлением пропуска в германской комендатуре в начале ноября 1918 г. отъезд в Псков так и не состоялся.

Если Особая Южная армия создавалась при активной поддержке атамана Краснова, то Северная армия стала создаваться при участии Добровольческой армии. Необходимо отметить, что решение о командовании Северной армией было принято Келлером только после получения на это письменного согласия со стороны Деникина. 2 ноября 1918 г. Келлер запросил Деникина о «признании его командующим Северной, Псковской армией» и об определении «полномочий». Незамедлительно был послан ответ, в котором командующий Добрармией «приветствовал Северную армию» и «признавал графа Келлера командующим, с правами командующего отдельной армией» (по Положению о полевом управлении войск). Признавалось «необходимым использовать все силы и средства Северной и Северо-Западной России». Генералу Ломновскому предписывалось установить тесное взаимодействие с Келлером, «немедленно стать официальным и главным представителем Добровольческой армии и объединить управление добровольческими частями в Малороссии, принять меры к охране военных складов» и «получать средства для своей деятельности у Украинского Правительства» (60). Подобная координация действий доказывает не только стремление к более тесному взаимодействию всех существовавших в то время антибольшевистских сил, но и отсутствие у графа какого-либо отчуждения по отношению к командованию Добровольческой армии, непримиримых разногласий с ним по вопросу о будущей «форме правления» в России. Несомненно, способствовали этому и результаты поездки в Екатеринодар в августе 1918 г., переговоры с Алексеевым и Деникиным. Именно Северной армии под командованием Келлера предназначалось нанесение удара на Петроград в соответствии с разработанным штабом Добрармии комбинированным наступлением на «центры Советской России» (подробнее об этом – в предыдущем разделе).

Бюро Северной армии в Киеве в своих политических прокламациях не упоминало теперь о «возрождении монархии», а декларировало «восстановление Единой, Неделимой Российской Державы» и «вооруженное сопротивление» ее противникам. Целью Северной армии считалось уже не создание армии, «альтернативной» Добровольческой, а только «предоставление возможности офицерам-северянам, ныне случайно находящимся на Украине, приложить свои силы к борьбе с большевизмом непосредственно в своем крае». Для этого предполагалась «возможно широкая вербовка людей… и планомерная их эвакуация в пункты сосредоточения войск Северной области».

Казалось, генерал Келлер нашел, наконец, свое место в общем фронте Белого движения. Сам он в частных беседах не отрекался от монархического лозунга. Новые подразделения получили благословение митрополита Киевского и Галицкого Антония (Храповицкого). Но хотя развернувшиеся на Украине драматические события и выдвинули Келлера на должность более высокую, чем командующий формирующейся армии, но одновременно они привели к трагическому завершению его военной биографии (61).

Ввиду очевидного поражения Германии и ее союзников и начавшегося вывода немецких и австро-венгерских войск, в политике Украинской Державы произошли серьезные перемены. 16 октября 1918 г. поверенный в делах австро-венгерского посольства сообщил об отсутствии «принципиальных возражений» против поиска украинским правительством «контактов с Антантой» и, более того, о желательности установления их одновременно с выводом немецких и австро-венгерских войск из Украины (62). Перемены назревали и во внутренней политике. Скоропадский еще 24 октября 1918 г., после своего возвращения из Берлина, где он встречался с Императором Вильгельмом II, начал сближение с социалистами. По требованию оппозиционного Украинского национального союза в состав правительства было введено пять социалистов-федералистов и было заявлено об усилении «самостийности». Но 14 ноября Гетман из-за очевидных опасений потерять власть, сотрудничая с социалистами-революционерами, неожиданно «сменил курс». Определенное значение имела обнаружившаяся связь немецкого командования с деятелями УНР и даже «московскими большевиками». Разуверившись в искренности немецкого командования, Гетман практически полностью заменил состав Совета министров, а председателем и, временно, министром земледелия стал бывший министр земледелия России в годы Первой мировой войны С.Н. Гербель (63).

Грамота «Гетмана всея Украины ко всем украинским гражданам и казакам» торжественно провозглашала окончание «кровопролитнейшей войны» и объявляла о предстоящей «сложной задаче создания основ новой жизни». «Водворение начал порядка и законности» на Украине, – Скоропадский не мог отрицать очевидное, – было достигнуто «при дружеском содействии Центральных Держав». Гетман не скрывал и оказываемой поддержки антибольшевистскому сопротивлению: «Отзывчиво относясь ко всем тем страданиям, которые переживала родная ей Великороссия, Украина всячески стремилась помочь своим братьям, оказывая им широкое гостеприимство и поддерживая всеми доступными ей средствами борьбу за водворение в России твердого государственного порядка».

«Но, – говорилось далее, – теперь перед нами новые государственные задачи». Если «Центральные державы» помогали суверенной, независимой Украине, то «державы согласия искони были друзьями прежнего великого единого Российского государства». Констатируя перемену внешнеполитического положения, Гетман отмечал новый статус и Украины, и всей России. Без колебаний «предрешалось» будущее государственное устройство: «На иных началах, на началах федеративных, должно быть воссоздано прежнее величие и сила Всероссийской Державы. В этой федерации Украине надлежит занять одно из первых мест, ибо от нее начались порядок и законность в стране, и в ее пределах впервые свободно вздохнули все униженные и угнетенные большевистским деспотизмом граждане бывшей России. От нее пошли дружба и единение со славным Всевеликим Доном и доблестными Кубанским и Терским казачествами. Первой надлежит выступить в деле создания Российской федерации, конечной целью которой явится восстановление Великой России». Именно федерация должна была обеспечить «экономическое и культурное преуспеяние всего украинского народа на прочных основаниях национально-государственной самобытности».

В развитие поставленных Гетманом перспектив должен был работать новый состав правительства. Сохранили свои должности Кистяковский (МВД), Ржепецкий (Министерство финансов) и Ю. В. Любинский (Министерство народного здравоохранения). Работавшие впоследствии в белых правительствах сенаторы В. В. Рейнбот и Г. В. Глинка заняли должности министра юстиции и министра продовольствия соответственно.

Обращение Совета министров, обнародованное в тот же день (15 ноября 1918 г.), определяло приоритетные задачи «нового курса», повторявшие в общих чертах основные положения политической программы Белого движения: «Работа над воссозданием Единой России на федеративных началах с сохранением за Украиной всех прав на развитие ее государственной и национальной самобытности», «сохранение и укрепление гражданского правопорядка на Украине, что достижимо лишь при условии ограждения Державы от анархии большевизма», «обнародование в срочном порядке закона о Державном Сейме и выборах в него на демократических началах». Если бы Державный Сейм удалось собрать до наступления петлюровцев, то в этом случае он мог бы законодательно закрепить самостоятельность Украины и полномочия Гетмана. Предполагалось также проведение «аграрной реформы», отмена хлебной монополии, восстановление железнодорожного транспорта и «охрана труда». Завершалось «обращение» призывом «забыть партийные и национальные разногласия. О монархической форме правления, как и в прежних официальных заявлениях и декларациях, ничего не говорилось (64).

Таким образом, «национально-государственная самобытность» в рамках «Российской федерации» – вот, по существу, тот итог, к которому подошла Украинская Держава после полугодового «суверенного» существования. Отказ от самостоятельной государственности, с одной стороны, подтверждал, что для режима Скоропадского и его политического окружения не существовало принципиальной невозможности эволюционировать в сторону признания «Единой России». С другой стороны, невозможен был и возврат к унитарному правлению, и даже предлагавшийся в 1919 г. вариант «областной автономии» для Украины был неприемлем. «Прошло время командовать из Петербурга – это мое глубокое убеждение», – говорил Скоропадский после подписания Грамоты. Сам Гербель в интервью украинской прессе определил «главнейшую задачу» правительства как «упорная и дружная работа над воссозданием Великой России», к чему он призывал все общественные группы и партии (65).

Факт отречения Скоропадского от «самостийности» и декларированное «ограждение от большевизма» стали для украинских левых «сигналом к восстанию». Действовавшая в подполье Директория во главе с Винниченко при поддержке социалистического Национального союза объявила о начале «всеукраинского народного восстания» против «изменника Скоропадского». Теперь любые повстанческие, противозаконные действия оправдывались с точки зрения «борьбы с антинародным режимом». В Харьковской, Полтавской, в правобережных губерниях началось формирование частей украинской республики, в Екатеринославской и Таврической губерниях развернулось движение Н.И. Махно. Гетман ничего не мог противопоставить Директории и «махновщине», поскольку кроме отрядов «державной варты» иных вооруженных сил у Гетмана не было. 20 ноября 1918 г. в Москве ЦК КП (б) У образовал Временное рабочее-крестьянское правительство Украины во главе с Ю. Пятаковым, и на Украинскую Державу начали наступление также части Красной армии (66).

В этой ситуации логичным и естественным становилось обращение Гетмана к победившей Антанте и к Добровольческой армии. Министр иностранных дел Г. Е. Афанасьев энергично призывал правительства Франции и Англии отправить свои войска на смену немецким и тем самым «спасти страну от анархии». Учитывая несомненный авторитет генерала Келлера среди военных, а также предполагая у него наличие контактов с Добрармией, Скоропадский 18 ноября 1918 г. «вручил» ему «общее командование всеми вооруженными силами, действующими на территории Украины».

Согласившись с предложением Скоропадского, граф тем не менее считал себя связанным не необходимостью защиты суверенной Державы, а прежде всего противодействием большевикам. В приказе от 19 ноября 1918 г. Келлер недвусмысленно заявил о едином антибольшевистском фронте: «В настоящее время идет работа по воссозданию Единой России, к чему стремятся Добровольческая, Донская, Южная, Северная и Астраханская армии, а ныне принимают участие и все вооруженные силы на территории Украины под моим начальством… все работающие против единения России посчитаются внутренними врагами, борьба с которыми для всех обязательна…» Над казармами офицерских дружин были подняты трехцветные национальные флаги, а офицеры надели российские погоны и национальные шевроны Добровольческой армии (67). Появление данного приказа было вызвано непродуманным объявлением в газете «Голос Клева» от 31 октября 1918 г. начальника Киевского Центра генерала Ломновского о «мобилизации всех офицеров на территории бывшей России» – на основании этого многие офицеры могли уклониться от исполнения приказов, исходящих от Келлера. Деникин отправил главе МИД Афанасьеву телеграмму, в которой указывалось, что «генералу Ломновскому, представителю Добровольческой армии в Киеве, приказано объединить управление всеми русскими добровольческими отрядами на Украине, причем ему вменяется в обязанность всемерно согласовать свои действия с интересами края, направляя все силы к борьбе с большевиками и не вмешиваясь во внутренние дела края». Приказ генерала Келлера от 19 ноября о едином антибольшевистском фронте вносил необходимую ясность в вопросы мобилизации военных кадров.

Полномочия Главнокомандующего определялись статьей 28-й «Положения о полевом управлении войск в военное время». Приказ Гетмана уточнял: «Всю территорию Украины объявляю театром военных действий, и потому все гражданские власти Украины подчиняются генералу графу Келлеру». Таким образом, можно говорить об установлении на Украине единоличной военной диктатуры в лице графа Келлера, что в целом соответствовало буквальному понимаю «Положения о полевом управлении». Теперь Келлер уже не испрашивал согласия у Деникина, а своей телеграммой от 18 ноября лишь «уведомлял» его о принятии «всей полноты военной и гражданской власти на Украине» «по настоянию общественных кругов, Гетмана Украины и его Правительства». За неповиновение своим распоряжениям генерал угрожал преданием уклоняющихся военно-полевому суду (приказ от 20 ноября 1918 г.). В беседе с донским послом генерал-майором А. В. Черячукиным Келлер заявлял: «Они (Гетман и Совет министров. – В.Ц.) думают, что я буду слушать все их глупости… Раз я назначен, я сам буду распоряжаться, а не ожидать, что они мне позволят и с чем согласятся». Ориентируясь на право создания Главнокомандующим высших структур гражданского управления, Келлер создал Совет Государственной («Державной») обороны, основой которого стало монархическое бюро Безака, при участии союза «Наша Родина» во главе с Акацатовым. Среди киевского офицерства стали раздаваться голоса о совершении переворота и замене Скоропадского Келлером (68).

Однако указание на «гражданские власти Украины» не означало подчинения Келлеру правительства и высших структур власти, а касалось лишь местных («гу-берниальных» и «побитовых») властей, что уточнял министр юстиции Рейнбот. Граф, однако, не смог принять подобных ограничений. Будучи убежденным сторонником единоличной власти и четкой субординации, 25 ноября 1918 г. Келлер заявил о своей отставке: «Могу приложить свои силы и положить свою голову только для создания великой, нераздельной, единой России, а не за отделение от России федеративного государства (в данном случае очевидно противоречивое понимание Келлером тезиса о «федерации». – В.Ц.)», «считаю, что без единой власти в настоящее время, когда восстание разгорается во всех губерниях, установить спокойствие в стране невозможно». Преемником Келлера стал генерал-лейтенант князь А. Н. Долгоруков, сразу же арестовавший генерала Ломновского под предлогом «антигетманской пропаганды». Данные действия только расстроили единство белого фронта, но и ему остановить разгоравшееся повстанческое движение не удалось (69).

20 ноября глава МИД Украины разослал телеграмму, в которой от имени правительства предлагалось созвать в Киеве 18 декабря конференцию «государств, образовавшихся на территории бывшей Российской Империи». На конференцию приглашались представители «правительств Дона, Кубани, Терека, Добровольческой Армии и Грузии… для обсуждения вопросов, связанных с восстановлением единства России и будущего существования ее». На обсуждение выносились два вопроса: «установление общего единообразного плана борьбы с большевизмом как на внешних границах, так и внутри государств и областей, участвующих в конференции», «установление общего основания для разрешения вопросов, касающихся отношения государственных единиц, участвующих в конференции: а) к нейтральным странам, б) к Державам Согласия, в) к Германии и к бывшим ее союзникам и г) ко всем вопросам, касающимся водворения порядка в остальных частях России и установления в ней прочной государственной власти». На предложение Афанасьева генерал Драгомиров ответил телеграммой от 16 ноября 1918 г. Генерал писал: «Разделяя необходимость совместного обсуждения вопросов, связанных с восстановлением единства России», командование Добрармии в то же время считает предпочтительным местом проведения конференции не Киев, а Екатеринодар или Симферополь, категорически отрицает возможность переговоров с делегацией Грузии (из-за ее «политики, крайне враждебной Единой России» – «Сочинский конфликт») и полагает недопустимым обсуждение каких-либо вопросов с другими державами, кроме стран Антанты (70).

В случае успешной реализации плана Гетмана можно было говорить о создании «антисоветского блока», имевшего определенные перспективы в условиях развития гражданской войны в России и очевидности намерений большевистского руководства осуществить идеи «мировой революции» сперва на пространстве бывшей Российской Империи, а затем и в сопредельных государствах (установление советской власти на Украине в начале 1919 г. рассматривалось Лениным и Троцким как необходимое условие для революций в Венгрии, Польше и Чехословакии). Конечно, для создания такого «блока» требовалось преодолеть существенные политические разногласия. Так, например, киевский отдел ВНЦ выдвигал более жесткие условия поддержки Гетмана со стороны Добрармии, считая необходимым полностью ликвидировать признаки суверенитета. «Если бы представилось необходимым и возможным занимать Малороссию (термин «Украина» ВНЦ не признавал. – В.Ц.) вооруженной силой (то есть войсками Добровольческой армии или Антанты. – В.Ц.), то этому должна предшествовать декларация, содержащая в себе указания, что край вновь присоединяется к России, что восстанавливается русская власть, русский государственный язык, трехцветный национальный флаг, а гражданское управление происходит через генерал-губернаторов впредь до окончания гражданской войны в России, установления порядка и Общероссийской Власти, которая передаст на рассмотрение Всероссийских Законодательных Учреждений вопрос о том или ином устройстве южнорусских областей».

План создания «антисоветского блока» на конфедеративных началах обсуждался Скоропадским с атаманом Красновым во время встречи 2 ноября, причем помимо Добрармии, Дона, Кубани, Терека, Украины и Грузии к сотрудничеству предполагалось привлечь также Польшу, Белоруссию, Финляндию и Сибирь (71).

Но все эти политические планы остались «на бумаге». Предлагавшаяся Гетманом конференция антибольшевистских «государственных единиц» Юга России не состоялась. Немногочисленные офицерские добровольческие дружины под командованием генерал-майора Л. Н. Кирпичева и Святополк-Мирского не смогли сдержать наступления войск Директории, и 14 декабря 1918 г. Киев вновь стал столицей Украинской Народной Республики. Генерал Келлер, надеявшийся вывести остатки боевых подразделений из окруженного Киева на соединение с Добровольческой армией, был убит петлюровцами. История Украинской Державы закончилась.

Одно из последних киевских донесений «Азбуки» отмечало: «Гетман совершенно бессилен, бросается от самостийности к федерации и обратно». Не исключалось и возобновление контактов с Национальным Союзом, и отказ от провозглашенного «нового курса». Последним, во многом решающим фактором, определившим судьбу «гетманщины», стал подписанный 13 декабря договор между германским командованием и Директорией о «нейтралитете». Более того, солдатские комитеты и советы, создаваемые в немецких воинских частях под влиянием начавшейся в Германии революции, явочным порядком заключали «перемирия» с петлюровскими и советскими войсками.

14 декабря 1918 г., всего лишь месяц спустя после формально провозглашенного объединения с Белым движением, Скоропадский отказался от власти, подписав Грамоту об отречении. Сугубо эмоциональный акт не содержал указаний на правопреемственность власти: «Я, Гетман всея Украины, в течение семи с половиной месяцев все силы свои клал на то, чтобы вывести страну из того тяжелого положения, в котором она находится. Бог не дал мне сил справиться с этой задачей. Ныне, ввиду создавшихся условий, руководствуясь исключительно благами Украины, я от власти отрекаюсь».

Решать вопросы преемственности пришлось Совету министров. Последним своим постановлением, «обсудив требование Директории, Совет министров постановил сложить полномочия и передать власть Директории».

Специфическая роль Украинской Державы в истории антибольшевистского сопротивления заключалась главным образом в создании условий для формирования общественно-политических и военных структур, связанных с южнорусским Белым движением. Могла ли стать гетманская Украина центром «борьбы с большевизмом», подобным Добровольческой армии или казачьим областям? Однозначно ответить на данный вопрос трудно. Можно лишь отметить, что до середины ноября 1918 г. никакого формального взаимодействия между Алексеевым, Деникиным и Скоропадским не было. Единственным фактом стало обращение Деникина по поводу ареста немецкими властями полковника Ряснянского, объезжавшего с нелегальной инспекционной поездкой добровольческие Центры на Украине. Одной из главных причин отсутствия сотрудничества Добрармии с Гетманом было, помимо «самостийности» и «германофильства», наличие договорных отношений Украины не только с Германией, но и с Советской Россией. Получалось, что Гетман де-юре, на уровне послов, признал советскую власть, с которой велась непримиримая вооруженная борьба, и сотрудничал с государствами Четверного Союза, против которых с 1914 г. шла «Вторая Отечественная война» и любое соглашение с которыми считалось «страшным предательством» интересов России и воли отрекшегося Императора. Украина признавала РСФСР субъектом международного права в условиях изоляции «большевистского режима» и, одновременно, в ожидании международного признания Белого движения. Все это, с точки зрения командования Добрармии, свидетельствовало о политической «беспринципности» «гетманщины». Даже возврат к дореволюционному законодательству и лозунги восстановления монархии не меняли сути отношения к Скоропадскому. Лишь после 15 ноября открывались перспективы сотрудничества. Но для этого, очевидно, нужна была не только «смена курса», но и «смена лидера». Вполне возможно, что в случае признания графа Келлера «военным диктатором» сотрудничество с Добровольческой армией стало бы прочнее. Но этого не произошло. Задержки в политической «эволюции» оказались для режима Скоропадского роковыми.

* * *

1. Врангель П.Н. Записки, ч. 1. // В кн.: Белое дело. Летопись белой борьбы, т. V. Берлин, 1926, с. 62; Царинный А. Украинское движение. Берлин, 1925, с. 129–130.

2. Андриевский В. 3 мынулого. Берлин, 1921, часть 2, с. 114–115; Царинный А. Указ, соч., с. 109–110; Безместъев Ю.В. Россия в XX веке. Нью-Йорк, 1990, с. 164–165.

3. ГА РФ. Ф. 446. Оп. 1. Д. 14. Лл. 60–60 об.; Ф. 6396. Оп. 1. Д. 41. Лл. 1–2; Из истории национальной политики Временного правительства // Красный архив, 1928, т. 5, с. 49–55.

4. Дорошенко Д. И. Война и революция на Украине // Историк и современник, кн. IV. Берлин, 1923, с. 193–195; кн. V. Берлин, 1924, с. 77–78.

5. Якушев И. А. Очерки областного движения в Сибири // Вольная Сибирь. Прага, т. 3, 1928, с. 16.

6. Киевская мысль. Киев, № 20, 8 марта (23 февраля) 1918 г.; № 24, 13 марта (28 февраля) 1918 г.; Правда. Москва, № 84, 30 апреля 1918 г.; Красная Армия. Москва, № 6, 17 мая 1918 г.

7. Годы смут и надежд. 1917–1919. Монреаль, 1981, с. 75.

8. Освободительная война украинского народа против немецких оккупантов. Документы и материалы, 1937, с. 28–35.

9. Э.Г. фон Валь. Значение и роль Украины в вопросе освобождения России от большевиков на основании опыта 1918–1920 гг. Таллин, 1937, с. 17–18.

10. Крестьянское движение в 1917 г. Центрархив, 1927, с. 234.

11. Царинный А. Указ, соч., с. 125–126.

12. Там же, с. 127–128; Дикий А. Неизвращенная история Украины-Руси. Нью-Йорк, 1961, т. 2, с. 145–146.

13. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 146. Лл. 1—33; Словцов Р. Гетман Скоропадский и немцы // Последние новости. Париж, № 5786, 26 января 1937 г.; Дикий А. Указ, соч., с. 154–157.

14. ГА РФ. Ф. Varia. Оп. 1. Д. 127. Лл. 8-10.

15. Гольденвейзер А. А. Из киевских воспоминаний // Архив русской революции,

т. VI. Берлин, 1922; Блакитный Ж. Роковые ошибки гетманского правительства на Украине (1918 г.). Константинополь, 1921, с. 8–9, 11–13; Могилянский Н.М. Трагедия Украины (Из пережитого в Киеве в 1918 г.) // Архив русской революции, т. XI. Берлин, 1923, с. 95–97.

16. Чубинский М.П. На Дону (Из воспоминаний обер-прокурора) // Донская летопись, № 1, 1923, с. 137–138; Державный Вестник, № 24, 19 июля 1918 г.

17. Черячукин А. В. Донские делегации на Украину и в Берлин в 1918–1919 гг. // Донская летопись, № 3. Белград, 1924, с. 165–166, 173, 191–193; ГА РФ. Ф. 446. Оп. 1. Д. 14. Лл. 13–14.

18. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 14. Лл. 11–12.

19. Дикий А. Указ, соч., с. 159–161; ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 470. Лл. 15–20; Ф. 446. Оп. 1. Д. 14. Лл. 12–13.

20. Б. Аграрный вопрос на юге России в 1918—20-е гг. // Крестьянская Россия. Прага, 1922. Вып. 1. С. 87–88, 95–97; Киевская мысль. Киев, № 174, 21 октября 1918 г.; Державный Вестник. Киев, № 8, 31 мая 1918 г.; № 17, 19 июня 1918 г.; № 52, 18 октября 1918 г.

21. Дневник П. Н. Милюкова. 1918 год // БФРЗ. Ф. 7. Оп. 1. Д. 30. Лл. 28, 30–31, 54.

22. БФРЗ. Ф. 7. Оп. 1. Д. 9. Лл. 5–5 об.; Гетман Скоропадский и немцы // Последние новости. Париж, № 5786, 26 января 1937 г.

23. ГА РФ. Ф. 6611. Оп. 1. Д. 1. Лл. 385–390; Дневник П.Н. Милюкова. 1918 год // БФРЗ. Ф. 7. Оп. 1. Д. 30. Л. 191.

24. Мякотин В. А. Из недалекого прошлого // На чужой стороне, кн. V. Прага, 1924; ГА РФ. Ф. 6396. Оп. 1. Д. 93. Лл. 12 об. – 13.

25. ГА РФ. Ф. 446. Оп. 1. Д. 14. Лл. 55–55 об.

26. Бортневский В. Г. К истории осведомительной организации «Азбука» // Русское прошлое, № 4, 1993, с. 162–165.

27. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 606. Лл. 5, 33; Шульгин В. В. «Азбука» // Последний очевидец: Мемуары. Очерки. Сны. М., с. 501–507; Бортневский В. Г. К истории осведомительной организации «Азбука» // Русское Прошлое, № 4, 1993, с. 163.

28. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 607. Лл. 44–44 об.

29. РГВА. Ф. 40238. Оп. 2. Д. 34. Лл. 7–7 об.

30. Последние новости. Киев, № 5215, 30 (7) сентября 1918 г.; ГА РФ. Ф. 5881. Оп.

2. Д. 789. Л. 3. Следует отметить, что если о царских министрах были отслужены панихиды, то в отношении Государя и Царской Семьи киевское духовенство служило молебны, не считая возможным служить панихиды (сведения об их судьбе в советской прессе не представлялись достоверными).

31. Безак Ф.Н. Воспоминания о Киеве и о гетманском перевороте // Верная Гвардия. М., 2008, с. 418–419; Мосолов А. А. При дворе последнего Императора. СПб., 1992, с. 245–246; ГА РФ. Ф. 446. Оп. 1. Д. 14. Лл. 36–36 об.

32. Гурко А. И. Из Петрограда через Москву, Париж и Лондон в Одессу // Архив русской революции, т. XV. Берлин, 1924, с. 31–32.

33. ГА РФ. Ф. 5913. Оп. 1. Д. 144. Л. 1–1 об.; Ф. 5881. Оп. 2. Д. 789. Л. 4.

34. Гурко А. И. Указ, соч., с. 32.

35. Э.Г. фон Валь. Значение и роль Украины в вопросе освобождения России от большевиков на основании опыта 1918–1920 гг. Таллин, 1937, с. 35–36, 55–56.

36. ГА РФ. Ф. 446. Оп. 1. Лл. 10–11; Каклюгин К.П. Донской атаман Краснов и его время // Донская летопись. № 3. Белград, 1924, с. 92–93.

37. Мельгунов С.П. Судьба Императора Николая II после отречения. Париж, 1951. С. 303; РГВА. Ф. 40238. Оп. 2. Д. 34. Лл. 20–20 об.

38. ГА РФ. Ф. 446. Оп. 1. Д. 14. Л. 3; Ф. 5881. Оп. 2. Д. 606. Лл. 10–12.

39. Гетман Скоропадский и немцы // Последние новости. Париж, № 5786, 26 января 1937 г.

40. Документы германского посла в Москве Мирбаха // Вопросы истории, № 9, 1971, с. 124–129; Мельгунов С.П. Немцы в Москве. 1918 г. // Голос минувшего на чужой стороне, № 1. Париж, 1926, с. 166–168; Дневник П.Н. Милюкова. 1918 год //

БФРЗ. Ф. 7. Оп. 1. Д. 30. Лл. 56–57; Милюков 77. Н. Мои сношения с генералом Алексеевым // Последние новости (Париж), 3 апреля 1924 г., 6 апреля 1924 г.; Красная книга ВЧК. М., 1920, т. 1, с. 187–189.

41. ГА РФ. Ф. 5881. Он. 2. Д. 245. Лл. 7–8; Д. 255. Лл. 229–230.

42. Деятельность Таганрогского Центра // Белый Архив. Т. 2–3. Париж, 1928, с. 135; РГВА. Ф. 40238. Оп. 1. Д. 1. Лл. 12–14.

43. РГВА. Ф. 40238. Оп. 1. Д. 5. Лл. 6, 15 об.; ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 754. Лл. 58–73; 134–135.

44. РГВА. Ф. 40238. Оп. 1. Д. 5. Лл. 16 об. – 17, 40–42; Д. 15. Лл. 1–3; Гурко В. Указ, соч., с. 46–47.

45. РГВА. Ф. 40238. Оп. 1. Д. 1. Л. 15 об.; ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 535. Лл. 13–14, 29–30, 33–36, 39, 67.

46. Залесский 77. Южная армия (Краткий исторический очерк) // Донская летопись. Белград, № 3, 1924, С. 235; ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Лл. 10–11.

47. Шинкаренко Н.В. Вечер в Оргееве // Донская волна. Ростов-на-Дону, 1919, № 2 (30), с. 6–7.

48. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 754. Лл. 89–90; Э.Г. фон Валь. Значение и роль Украины в вопросе освобождения России от большевиков на основании опыта 1918–1920 гг. Таллин, 1937, с. 40; Казанович Б. Поездка из Добровольческой Армии в «Красную Москву» // Архив русской революции. Т. VII. Берлин, 1922, С. 201–202.

49. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 754. Лл. 93–95.

50. Деникин А. И. Очерки русской смуты, т. 3, с. 255–256.

51. Деникин А. И. Очерки русской смуты, т. 3, с. 124–125; ГА РФ. Ф. 7030. Оп. 2. Д. 172. Лл. 14–16.

52. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 789. Лл. 8–9. Д. 790. Л. 43; Гершельман А. С. В рядах Добровольческой Северо-Западной армии. Вооруженная борьба с III Интернационалом. 1919 год (Военно-историческая библиотека «Военной Были», № 3 (20), I ч.). М., 1997, с. 4.

53. Деникин А. И. Очерки русской смуты, т. 3, с. 125.

54. ГА РФ. Ф. 7030. Оп. 2. Д. 172. Л. 38.

55. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 607. Лл. 45–47; Д. 245. Лл. 5, 7–8; Д. 606. Лл. 10–11; Деникин А. И. Очерки русской смуты, т. 3, с. 119–121.

56. Залесский 77. Указ, соч., с. 232, 257, 259; Г. Лейхтенбергский. Как начиналась «Южная армия». // Архив русской революции. Берлин, 1923, с. 180–181; Алексеев В. Гражданская война в ЦЧО. Воронеж, 1930, с. 34, 38.

57. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 789. Лл. 9, 12; Д. 790. Лл. 43, 162.

58. Деникин А. И. Указ, соч., т. 3, с. 121, 256.

59. РГВА. Ф. 40238. Оп. 1. Д. 15. Л. 41 об.; БФРЗ. Ф. 7. Оп. 1. Д. 9. Л. 17.

60. ГА РФ. Ф. 446. Оп. 1. Д. 16. Лл. 2–3.

61. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 754. Лл. 95, 156–157; Ф. 5936. Оп. 1. Д. 257. Лл. 4–4 об.; БФРЗ. Ф. 7. Оп. 1. Д. 9. Лл. 1–2 об.; Нова Рада. Киев, № 5, 28 декабря 1918 г.; Кислицын В. А. В огне гражданской войны. Харбин, 1936, с. 9—12.

62. Гетман Скоропадский и немцы // Последние новости. Париж, № 5786, 26 января 1937 г.

63. Дикий А. Указ, соч., с. 166–169; ГА РФ. Ф. 446. Оп. 1. Д. 14. Лл. 18–19; 51–52.

64. БФРЗ. Ф. 7. Оп. 1. Д. 9. Лл. 9-11; ГА РФ. Ф. 446. Оп. 1. Д. 14. Л. 55.

65. ГА РФ. Ф. 446. Оп. 1. Д. 14. Лл. 25–26; Д. 16. Лл. 3 об. – 4; Голос Киева. Киев, № 157, 17 ноября 1918 г.

66. На Украине. Повстанчество и анархическое движение. Буэнос-Айрес, 1922, с. 10–12.

67. ГА РФ. Ф. 446. Оп. 1. Д. 16. Лл. 1 об. – 2.

68. ГА РФ. Ф. 446. Оп. 1. Д. 16. Лл. 3 об. – 4; Трубецкой Е.Н. Из путевых заметок беженца // Архив русской революции. Берлин, 1926, т. XVIII, с. 146–147.

69. Наш путь. Киев, № 1, 19 ноября 1918 г.; № 3, 21 ноября 1918 г.; Последние новости. Киев, № 5317, 20 ноября 1918 г.; Черячукин А. В. Донские делегации на Украину и в Берлин в 1918–1919 гг. // Донская летопись, № 3. Белград, 1924, с. 214.

70. ГА РФ. Ф. 446. Оп. 1. Д. 14. Лл. 12–12 об.; Д. 16. Лл. 4–4 об.; Переписка белых вождей и пр. документы // Белый архив, т. 2–3. Париж, 1928, с. 191.

71. БФРЗ. Ф. 7. Оп. 1. Д. 9. Л. 12; Черячукин А. В. Донские делегации на Украину и в Берлин в 1918–1919 гг. // Донская летопись, № 3. Белград, 1924, с. 209–210.

Раздел 4

Белое дело и государства на территории бывшей Империи. 1917–1919 гг

Глава 1

Особенности политического курса Белого движения в отношении государств Закавказья в 1917–1919 гг.

Политика Белого движения по отношению к Закавказью, охваченному сепаратизмом, исходила из допустимости исключения его территорий из состава Российского государства без соответствующих на то санкций Всероссийского Учредительного (или Национального) Собрания. По словам Деникина, «главной целью моей было удержание в государственной связи с Россией закавказской окраины или, по крайней мере, территориальное ограничение распада» (1). Возникшие здесь «государственные образования» (по тогдашней терминологии) считались «временными». Но если, например, Всевеликое Войско Донское, Кубанский Край, сибирские областники никогда не заявляли о своем «отделении» от России, то этого нельзя было сказать по отношению к Финляндии, Украине и Закавказью. С 8 марта 1917 г. Закавказье, как единый регион под «верховенством России», управлялось специально созданным Особым Закавказским комитетом (Озаком) во главе с социал-федералистом К. Абашидзе, а после его кончины – депутатом IV Государственной Думы, будущим председателем Донского Войскового Круга В. А. Харламовым. Но основные вопросы управления – от автокефалии грузинской церкви до введения земского самоуправления – продолжали обсуждаться в Петрограде. Проектируемая должность Верховного комиссара Кавказа (на нее предполагалось назначить бывшего председателя II Государственной Думы Ф. А. Головина) не была создана (2). Партийно-политическая картина Закавказья характеризовалась преобладанием здесь социалистических организаций, пользовавшихся авторитетом противников «русского самодержавия, враждебного народам Кавказа». По довольно точному определению Деникина, «история Закавказья в годы смуты есть история его интеллигенции, преимущественно социалистической. Только она являлась вершительницей внутренних событий, и только на ней лежит поэтому историческая ответственность за судьбы закавказских народов». И если Киев в 1918 г. называли «монархической Меккой», то Тифлис именовали не иначе как «цитадель меньшевизма» (3).

Закавказские социалисты не признавали советскую власть, считая ее полностью зависящей от интересов одной партии – большевиков. Отчасти этому способствовало противостояние между Петроградским Советом рабочих и солдатских депутатов и первым составом ВЦИК во главе с известным грузинским социал-демократом, депутатом IV Государственной Думы и участником «февральского переворота» Н. С. Чхеидзе. Но еще летом 1917 г. помимо Советов рабочих и солдатских депутатов в крае стали создаваться многочисленные т. н. «Национальные Советы», возникшие в условиях типичного для 1917 г. увлечения «партийно-общественным строительством». В основу их формирования был положен принцип представительства от многочисленных национальностей, населявших Закавказье. Были созданы грузинский, армянский и татарский (азербайджанский) Советы. В целом деятельность Советов не способствовала централизации управления: «губернские комиссары и исполкомы только номинально сохраняли свою власть, фактически же она принадлежала Национальным Советам». К ноябрю 1917 г. в Тифлисе официально работали грузинский, армянский, мусульманский Советы, располагавшие даже собственными вооруженными формированиями. На их основе весной 1918 г. были созданы правительства независимых Грузии, Армении и Азербайджана. Были образованы также осетинский Совет, отделения Украинской и Белорусской Рады, латышский союз и ассирийская группа. Советы получали право формирования собственных вооруженных сил по национально-территориальному признаку, в частности, предполагалось создание четырех корпусов (грузинского, армянского, азербайджанского и русского) (4).

Эти национальные корпуса нужно было вооружить. Запасы оружия Кавказского фронта, имевшиеся в тыловых складах, перешли к национальным Советам на основе «пулеметного права». Но этого оказалось мало, и в январе 1918 г. под станцией Шамхор несколько эшелонов уходивших с фронта русских солдат было расстреляно, а их оружие отобрано («Шамхорская бойня»).

В таких условиях становилось очевидным, что русское население Закавказья действительно нуждается в защите и самоорганизации. Общество русской культуры в Тифлисе, Русские культурно-просветительные общества в Баку и Батуме инициировали формирование Русского Национального Совета. В конце 1917 г. была создана «Соединенная Комиссия по образованию межпартийного и внепартийного Русского Национального Совета», в работе которой, забыв на время разногласия, работали представители местных Советов рабочих и солдатских депутатов и члены кадетской партии, группы кооператоров и представителей торгово-промышленного союза, правые из организации «Закавказская Русь» и эсеры. Накануне праздника Рождества Христова, 22 декабря 1917 г., Русский Совет официально приступил к работе. При Совете действовали «военная секция», «секция по защите русского населения, пострадавшего от разбойных нападений», юридическая комиссия и даже комиссия по организации собраний и митингов русского населения. Финансирование Совета проводилось за счет добровольных взносов, и первоначальные поступления были невелики (касса началась с 10 рублей).

11—16 марта 1918 г. в Тифлисе прошли заседания «учредительного» 1-го Русского Национального Съезда. Русский Совет был окончательно оформлен. Его председателем стал полковник Ф.Н. Лебедев, а секретарем юридического отдела – опытный юрист Н. Г. Шубинский. В итоговой резолюции съезда отмечалось: «Признавая, что русское национальное меньшинство на Кавказе имеет неоспоримые права на национальное самоопределение и на защиту своих национальных нужд и интересов, первый Съезд русского населения Закавказья считает, что защита принадлежит Закавказскому Русскому Совету, избранному по пятичленной формуле (всеобщее, прямое, равное, тайное голосование по пропорциональной системе. – В.Ц.) всеми признающими себя русскими гражданами Закавказья». «Принадлежность к русской национальности» устанавливалась «местными национальными советами», учреждаемыми в отдельных городах, уездах и округах. Совет полностью брал на себя защиту и представительство «русского населения» в крае «перед Закавказской краевой властью и другими органами управления». Съезд предполагал учреждение Закавказской Русской Краевой Думы, которая из своего состава (сроком на два года) избирала Совет (из 45 членов), возглавляемый пятичленной управой (директорией). И хотя по партийному составу Совет отражал характерное для Закавказья преобладание социалистов (против 10 кадетов в Совете состояло 35 представителей социалистических партий), в отличие от аналогичных межпартийных структур периода гражданской войны Совет продемонстрировал убедительное единство в защите российских интересов. За довольно короткий период работы Совет, не считаясь с финансовыми трудностями, поддерживал русских рабочих и служащих, отстаивал преподавание русского языка в средних школах, защищал русских беженцев, поддерживал организацию Русского корпуса во главе с полковником Д.П. Драценко (7 полков, формировавшихся в разных районах Закавказья), финансировал расходы Учительского института в Тифлисе. Национальный Совет обладал неоспоримой легальностью и легитимностью, имея официальный статус и выражая интересы практически всех общественно-политических структур русского населения (5).

Таким образом, в период 1917–1918 гг. согласование всероссийских и региональных интересов строилось на фундаменте равноправных, договорных отношений, при формальном признании верховенства существующих коалиционных структур власти. Позднее, в 1919 г., подобная «низовая» инициатива рассматривалась не только с точки зрения самозащиты интересов русского населения. В случае восстановления всероссийской государственной юрисдикции русские национальные Советы могли стать основой формирования будущей администрации.

Осенью 1917 г., в условиях резкого ослабления центральной власти и начавшегося «парада суверенитетов», партийные и общественные организации Закавказья на съезде в Тифлисе 15 ноября 1917 г. образовали Закавказский Комиссариат под руководством меньшевика Е.П. Гегечкори. Своей задачей Комиссариат считал создание государства, основанного на общности политического курса. Отношения с соседями (Кубанью, Доном, Союзом горцев) должны были строиться как с «равными государствами». После разгона Всероссийского Учредительного Собрания его депутаты, избранные от Закавказья, создали Закавказский сейм во главе с Чхеидзе. Сейм не признал советской власти, Брестского мира и 9 апреля 1918 г. заявил о создании Закавказской демократической федеративной республики (ЗДФР) и о полной независимости. Три главные политические партии Кавказа – социал-демократическая рабочая партия Грузии, армянский Дашнакцутюн (Союз) и азербайджанский Мусават (Равенство) – провозгласили создание государства с общим сеймом и правительством. Ведущее положение в нем занимали грузинские политики. Однако история ЗДФР оказалась недолгой.

В апреле 1918 г. на территорию Армении (Эриванская губерния) и Азербайджана (Елизаветпольская и Шемахинская губернии) вступили турецкие войска. Англия смогла выделить лишь небольшой отряд для защиты Баку, а из всех российских войск Кавказского фронта боеспособность сохранил только отряд Л. Г. Бичерахова, пытавшийся совместно с англичанами и местным ополчением защитить город (6). В августе 1918 г. здесь была ликвидирована Бакинская коммуна, ориентировавшаяся на Советскую Россию (26 бакинских комиссаров были отправлены англичанами в Закаспий и казнены). Героически сражались отряды армянской национальной армии и народного ополчения. Но все же противостоять многочисленным турецким войскам Закавказская республика не смогла. Мусаватисты отказывались вести борьбу с «единоверцами» и обеспечили продвижение турецкой дивизии в Дагестан. Турецкие дивизии вторглись в Армению, начав здесь кровавую политику геноцида, в котором погибли также сотни русских. В Елисаветполе, переименованном в Гянджу, была уничтожена семья председателя уездного Русского Национального Совета, директора гимназии Боголепова.

В течение нескольких месяцев турецкие части полностью заняли территорию Азербайджана (в сентябре 1918 г. пал Баку) и вошли в Дагестан, а также в Батумский округ и планировали наступать на Тифлис. Официально турецкое командование заявило о намерении восстановить границы, существовавшие до Русско-турецкой войны 1877–1878 гг., а секретные планы турецкого Генштаба снова, как ив 1914 г., нацеливались на создание Оттоманской Империи от Дагестана до Казани и от Туркестана до Индии. Закавказская федерация распалась. 26 мая 1918 г. грузинская делегация сейма заявила о своем выходе из состава федерации и о намерении вступить в переговоры с Германией. Не отрицал такой необходимости даже «патриарх грузинской социал-демократии» глава правительства Н. Жордания. Вслед за этим были провозглашены суверенные Грузинская (26 мая), Азербайджанская (27 мая) и Армянская (28 мая) республики (Армения предполагала последующее возвращение в состав Российского государства).

Наиболее сложные, противоречивые отношения у южнорусского Белого движения были с Грузией. 28 мая 1918 г. Грузия заключила с Германией 6 договоров, соглашаясь на размещение немецких гарнизонов на своей территории и предоставляя значительные экономические льготы немецким промышленникам и банкам. Порт Поти и Закавказская железная дорога переходили под контроль немецкой администрации на правах 60-летней аренды. Предполагалось, что территория новообразованной республики будет включать в себя не только Тифлисскую и Кутаисскую губернии, но также Сухумский (Абхазия) и Батумский (Аджария) округа, Сочинский и Гагринский округа Черноморской губернии, Ахалкалакский округ Эриванской губернии. Последние притязания делали неизбежными столкновения с Арменией и теми «государственными образованиями», которые станут выражать российские интересы.

Весной 1918 г. весьма условную границу с Грузией имели Кубано-Черноморская, а позднее и Северо-Кавказская советские республики. Отвлеченные на борьбу с «деникинскими бандами», красногвардейские отряды оказались не готовы к отражению наступления грузинской регулярной дивизии, усиленной отрядами народной гвардии. Быстро и почти не встречая сопротивления, грузинские части под командованием генерала Мазниева 24 июля 1918 г. вошли в Сочи, а 6 августа 1918 г. заняли Туапсе. К сентябрю авангарды грузинских войск были уже вблизи Геленджика.

Формальным обоснованием этих действий грузинских войск было обращение Абхазского Национального Совета в Тифлис. 11 июля 1918 г. Абхазский Национальный Совет и правительство Грузии заключили «временный» договор, в соответствии с которым Абхазия включалась в состав Грузии (в начале 1918 г. она считалась в составе Горской республики). Грузинские войска должны были обезопасить Абхазию от возможного наступления со стороны отрядов красной гвардии. Договор предусматривал, что окончательный порядок государственного устройства будет определен «Национальным Собранием Абхазии», а до его созыва верховной властью в регионе (как и в других областях Закавказья) признавался Абхазский Национальный Совет. Абхазия формально входила в Грузию на равноправных началах. На деле после двукратного разгона Абхазского Национального Совета и ареста его лидеров власть в Сухумском округе перешла к назначенному из Тифлиса комиссару, опиравшемуся на новоизбранный Совет, на ¾ состоявший из грузин. Наступление на Туапсе было согласовано и с немецкой военной миссией, уверенной, что грузинские войска создадут хороший «барьер» перед белыми войсками, намеревавшимися восстановить Восточный фронт против Германии на Кавказе (7).

Показательно, что в эти же дни (16 июля 1918 г.) парламент Грузии утвердил закон «О подданстве», согласно которому все грузины, независимо от места жительства, равно как и представители других национальностей на территории Грузии и даже «приписанные до начала войны (август 1914 г.) к какой-либо административной единице республики», признавались грузинскими подданными. «Двоеподданство» («двойное гражданство», выражаясь современным языком) было объявлено недопустимым, наказывалось лишением гражданских прав и высылкой. Таким образом, у русского населения, как и у других национальностей на территории Грузии, практически не оставалось выбора, иначе как признание над собой новой власти (8).

Делались попытки обосновать «исторически» расширение границ Грузии. Ссылаясь на северные границы Абхазского царства, грузинское правительство заявляло о необходимости исключения Гагринского округа из Черноморской губернии, в состав которой он был включен в 1905 г., после постройки здесь курорта. Что касается Туапсе, то тут говорить об «исторических основаниях» не приходилось вовсе. Еще менее доказательной была попытка оправдать включение в Грузию Сочинского округа на основании «заявления общественности», представленной местным крестьянским съездом. Сочинские социалисты искали «защиты» в Тифлисе от «реакции», олицетворением которой становилась успешно действовавшая на Кубани Добровольческая армия. О том, что притязания на Сочинский округ носили сугубо политический, а не национальный характер, свидетельствовал тот факт, что из его 50 «селений» 36 было русских, 13 «со смешанным пришлым населением» и «только одно грузинское» (9).

Нельзя сказать, что в грузинском руководстве все разделяли идеи «Великой Грузии». Если военное министерство с энтузиазмом воспринимало перспективы расширения территории, то Министерство иностранных дел придерживалось позиции нецелесообразности включения в состав республики территорий весьма спорных и с национальной, и с административной точки зрения: «не только в Туапсе, но и в Сочи грузинам нечего было делать», «присоединение Сочинского округа к Грузии создавало новую плоскость трения, а их и без того было достаточно», «в положении Грузии следовало избегать осложнений, не вызываемых необходимостью» (10).

Осенью 1918 г. о защите суверенных российских интересов в крае заявило командование Добрармии.

Первоначально действия грузинской армии расценивались как «дружественные» по отношению к белым. В июле 1918 г. восставшие кубанские казаки Майкопского отдела взаимодействовали с грузинскими частями, занявшими Туапсе. Следует отметить, что Кубанская Краевая Рада еще в начале 1918 г. направила приветствие Закавказскому сейму, заявив о готовности к самому тесному сотрудничеству на основе признания суверенитета Закавказья. Консул из Тифлиса прибыл и в Новочеркасск. Предполагалось, что контакты с Доном и Кубанью обеспечат Грузию необходимым для республики продовольствием.

После неудачных боев в Черноморье на соединение с частями 11-й советской армии вдоль побережья шла с боями Таманская армия красных («Железный поток»). Ее головная колонна под командой бывшего штабс-капитана Е. И. Ковтюха столкнулась с грузинскими и кубанскими войсками под Туапсе, вошла в город, но задерживаться там не стала, на Сочи не пошла, а повернула к Армавиру.

В августе 1918 г. генерал Алексеев в письме к генералу Мазниеву отмечал: «Судьба поставила нас не только в близкое боевое соприкосновение, но сделала нас союзниками, борющимися пока (многозначительное слово. – В.Ц.) за одно и то же дело и действующими в одном и том же направлении… убежден, что этот союз примет длительный и более широкий характер» (11). Позицию Верховного Руководителя Добровольческой армии вообще отличала подчеркнутая лояльность к Грузии, хотя новая республика и не собиралась уступать занятых земель.

После того как преследовавшие красногвардейцев части Добармии вступили в Туапсе, они встретили противодействие со стороны грузинских народогвардейцев. Возник т. н. «грузинский фронт». В Екатеринодар выехали Мазниев и заместитель председателя правительства Грузии Гегечкори. 12 сентября состоялись переговоры, начавшиеся с предельно корректной фразы генерала Алексеева: «Разрешите от имени Добровольческой Армии и Кубанского правительства (его представлял глава кабинета Л. Л. Быч) приветствовать представителей дружественной самостоятельной Грузии. Предстоящие переговоры, я надеюсь, приведут к удовлетворительным результатам. С нашей стороны никаких стремлений ограничить самостоятельность Грузии нет; я должен ожидать равноценного отношения Грузии к нам» (12).

В «союзническом» духе начал доклад и Гегечкори, заявивший, что «борьба с большевиками – это вопрос нашей жизни и смерти». Но как только речь зашла о территориальных вопросах, грузинская делегация, ссылаясь на резолюцию сочинских социалистов, заявила о своем долге перед местным населением, «добровольно» пожелавшим войти в состав «демократической Грузии». Протесты руководства Добрармии в отношении Абхазии игнорировались, поскольку сама эта армия, с точки зрения Гегечкори, была не выразительницей «всероссийской власти», а лишь «частной организацией», имеющей не больше прав, чем суверенная Грузия, в решении судьбы «спорных» территорий бывшей Империи.

14 сентября переговоры были прерваны, «общего языка» найти не удалось, хотя Гегечкори и Мазниев добились подтверждения суверенитета Грузии со стороны представителей Кубани. При Кубанском правительстве были аккредитованы представители закавказских правительств.

Заняв Туапсе, части Добровольческой армии остановились, что не означало тем не менее отказа от намерения добиваться в будущем восстановления российских прав в Черноморье. «Добровольческая армия не допускает никакого посягательства на территорию Русского государства (13). 13 августа 1918 г. черноморским генерал-губернатором был назначен полковник А. П. Кутепов, и на территории губернии началось размещение частей 2-й пехотной дивизии. Ее полки отличались высокой боеспособностью, многие офицеры и солдаты участвовали еще в «Ледяном походе». Начальник дивизии генерал-майор А. Н. Черепов был кадровым военным Императорской армии, георгиевским кавалером. За короткое время в зоне соприкосновения с грузинскими войсками была создана надежная система обороны и армейской разведки.

Русское командование регулярно получало информацию из Сочи, Сухуми и Тифлиса, где с октября 1918 г. работал Центр Добровольческой армии во главе с генерал-лейтенантом В.П. Шатиловым. Сведения были неутешительны. Если еще летом 1918 г., после ввода немецких войск на территорию республики, здесь начались, как отмечалось в секретных сводках, «национальные преследования» (из учреждений увольнялись русские чиновники, обязательное изучение русского языка в школах отменялось), то с начала 1919 г. «преследования» усилились. Из Сочи все чаще поступали призывы к командованию Добрармии об освобождении от «меньшевистской диктатуры». Наконец, в январе 1919 г. в округе началось восстание, перекинувшееся затем на территорию Абхазии. Грузинским комиссаром Хочолавой и генералом Кониевым (сменил генерала Мазниева) было дано указание срочно «ликвидировать бунт». В ходе карательных экспедиций в селах округа начались массовые убийства мирных жителей. В Туапсе оказались тысячи беженцев. По словам Деникина, «дабы положить конец этому кровопролитию, я приказал войскам Приморского отряда занять Сочинский округ».

Наступление белых было стремительным. 24 января 1919 г. полки под командованием генерала Черепова заняли Сочи, приветствуемые местным населением. В течение пяти дней был освобожден весь Сочинский округ, заняты Адлер и Гагры, полностью восстановлены границы Черноморской губернии Российской Империи. Теперь, по заявлению Деникина, до соответствующего решения Всероссийского Учредительного Собрания граница с Грузией должна проходить по реке Бзыбь у Пицунды.

Военный министр Грузии Георгадзе считал причиной успеха белых отвлечение почти всех грузинских войск в Ахалкалакский район, где начался конфликт с Арменией, а также «исполнение» Грузией требований Антанты о «нейтрализации Сочинского округа». Но факт поражения был налицо: 2-я дивизия генерала Черепова захватила в плен весь штаб Приморского фронта во главе с генералом Кониевым, сотни солдат и офицеров и все вооружение.

«Сочинский конфликт», казалось, был исчерпан. 1 февраля Деникин предложил «три пункта» первоначального разрешения «проблемы Абхазии»: «1) объявить Сухумский округ нейтральным, 2) немедленно вывести оттуда грузинские войска и администрацию, 3) возложить поддержание порядка на абхазские власти, свободно ими самими выбранные, и на военные отряды, сформированные из абхазцев» (14).

Но успокаиваться не пришлось: 7 февраля 1919 г. на собрании Всероссийского Национального Центра в Екатеринодаре с докладом «Закавказье в наши дни» выступил член Русского Национального Совета инженер П. В. Арцимович, отметивший, что в ответ на «российскую агрессию» в Абхазии грузинские политики потребовали тотального выселения русских, конфискации имущества российских промышленных предприятий и банков, закрытия русских школ. В Страстной четверг 1919 г. грузинская милиция опечатала Тифлисский кафедральный собор Св. Александра Невского и объявила о ликвидации русского прихода. Было национализировано все имущество Российского общества Красного Креста. Согласно распоряжению от 24 февраля 1919 г. все русские частновладельческие земли в Грузии были национализированы без компенсации. Русских офицеров заподозрили в убийстве генерала Натиева, командовавшего отрядом грузинских войск в районе Сочи (якобы по личному указанию генерала Романовского). При поддержке активистов Комитета Освобождения Грузии были разгромлены Закавказский Русский Национальный Совет и Центр Добровольческой армии, все руководство было выслано из республики.

В то же время Русский Национальный Совет г. Тифлиса на 2-м закавказском съезде русских граждан 7 июня 1919 г. утвердил резолюцию, в которой говорилось «о лояльном отношении ко всем Закавказским республикам» и об объединении на основе федерации «с революционно-демократической Россией». От Добрармии, «исполняющей волю реакционных черносотенных сил», ожидали только «завоевания Закавказья», в чем усматривалась «смертельная опасность для всех закавказских народов и российской трудовой революционной демократии». Представители русских национальных организаций Армении и Азербайджана не были приглашены на этот съезд, что означало фактический раскол единого российского представительства в регионе. Часть прежнего состава Закавказского Русского Национального Совета заявила о готовности продолжать свою деятельность и поддерживать Добрармию, несмотря на запрет официальной регистрации и ликвидацию прежней управы. Руководствуясь «интересами реальной политики», заявило о поддержке закавказских республик и о готовности к «самому тесному сотрудничеству» Славянорусское Общество, претендовавшее на роль единственного выразителя русских интересов в Азербайджане. В бакинское правительство на должность министра продовольствия был введен председатель Общества, местный предприниматель А. Лизгарь. Много русских офицеров, служивших в азербайджанской армии, и чиновников (особенно судебных служащих, ведомства юстиции) продолжали сохранять свои прежние должности, несмотря на провозглашенную «независимость» Азербайджана. Но официальная позиция ВСЮР в отношении республики оставалась принципиальной: «Азербайджан нужно считать частью России. До восстановления в России Верховной власти допускается самостоятельное существование Азербайджана». В свою очередь, представитель республики при кубанском правительстве заявил «о русской ориентации среди большей части населения республики. Законы остаются русские, государственный язык – русский. Однако свою связь с Россией Азербайджан мыслит в рамках федерации и с автономией не помирится. С этой точки зрения республика боится Добрармии» (15).

Об экономической стороне взаимоотношений России и республик Закавказья говорилось в докладе председателя Бакинского Русского Национального Комитета, члена бакинской группы кадетской партии, присяжного поверенного М. Ф. Подшибякина на совещании 8 июня 1919 г. Докладчик с сожалением констатировал, что в результате «Сочинского конфликта» Тифлис перестал быть центром русского влияния в крае и таковым следует сделать Баку. «В Закавказье должен быть создан центр русского влияния, – отмечалось в выступлении, – в качестве проводника русской идеи». «В этом центре необходима организация пропаганды русской национальной идеи, необходимо разрешить вопрос о помощи русским беженцам, возвращающимся на Кавказ, необходима организация русского населения для содействия Добровольческой армии» (16).

Говоря об экономике края, Подшибякин отмечал, что «Россия длительное время относилась к Закавказью как к колонии (в позитивном смысле этого слова. – В.Ц.), то есть как к региону, требующему значительной бюджетной поддержки. Сосредоточение добычи и переработки нефти в Баку привело к тому, что, потеряв над ним контроль, Юг России фактически лишился поставщика доступных и качественных нефтепродуктов». Бакинский Русский Совет требовал от правительства Азербайджана не принимать проект закона о продаже России нефти, облагаемой акцизом. Следовало также добиваться непосредственных контактов южнорусского бизнеса со странами Ближнего Востока и Индией с одновременным «устранением посредничества закавказских туземных фирм». Для этого следовало создать в Закавказье особое Общество содействия русской промышленности и торговли, опирающееся на «поддержку со стороны российской государственной власти», а также поддержать издание бакинской газеты «Единая Россия» (17).

Русский Национальный Комитет в Баку начал работу осенью 1918 г. и одним из первых обратил внимание на возможность использования «русского влияния» в Азербайджане как на основу будущей «здоровой русской государственности», в частности в отношении к т. н. Муганской республике, созданной местным русским населением. Комитету приходилось даже брать на себя посредничество в начавшихся столкновениях между армянским и азербайджанским населением Баку (18).

16 июня 1919 г. Грузия заключила военный союз с Азербайджаном для «сдерживания» внешних «агрессивных действий». Из Грузии в Азербайджан было отправлено оружия и боеприпасов на сумму около 1,5 млн рублей. На тот момент только две стороны считались «агрессорами». Это – Армения, с которой Грузия и Азербайджан вели военные действия в Ахалкалаках и Нагорном Карабахе, и Добровольческая армия. Армения тесно сотрудничала со ВСЮР и категорически отказалась присоединиться к грузинско-азербайджанскому союзу. В составе войск Приморского отряда воевал Армянский добровольческий батальон под командованием капитана Чемишняна, а в составе армянских вооруженных сил сражался против турок Русский добровольческий отряд, сформированный генерал-майором Н. М. Ефремовым. В свою очередь, с июля 1919 г. Азербайджан и Грузия поддерживали «Шариатскую монархию» Узун-Хаджи, начавшего войну против Добрармии в Чечне и Дагестане. По данным деникинской контрразведки, через Грузию и Азербайджан отправлялись турецкие офицеры-инструкторы, оружие и деньги. Грузия активно помогала и отрядам т. н. «зеленых», действовавших в тылу Войск Черноморского побережья. В условиях отсутствия торговых контактов ввоз зерна в Грузию осуществлялся контрабандным путем, причем в качестве контрабандистов предполагалось участие советских разведчиков (19).

Не были забыты и внешнеполитические «рычаги давления». На Парижской конференции «держав-победительниц» уже с конца 1918 г. находились делегации республик Закавказья, Прибалтики, Украины, Белоруссии, Дона и Кубани, стремившиеся к признанию статуса представителей суверенных государств. 12 марта 1919 г. в Тифлисе начало работу Учредительное Собрание Грузии, председателем которого был избран Н. С. Чхеидзе, ставший затем представителем Грузии в Париже. Грузинская Конституанта единогласно подтвердила решение акта о независимости Грузии и в особой ноте по поводу первой годовщины акта о независимости, 26 мая 1919 г., сообщала, что «в случае разрешения русского вопроса правомерное существование грузинской республики должно быть принято во внимание» и «если за каким-либо правительством державами будет признано право представлять Россию (явное указание на намерение официального признания Антантой власти Верховного Правителя России адмирала А. В. Колчака. – В.Ц.), Грузия должна быть формально и определенным образом исключена из территории этого будущего русского государства…».

С точки зрения актуализации суверенных прав перед Антантой показательна также нота от 17 июня 1919 г., подписанная представителями государственных «новообразований» (Азербайджана, Грузии, Эстонии, Латвии, Горской республики, Украины и Белоруссии). В ней «полностью отвергался авторитет общерусского правительства» и говорилось о незамедлительном признании конференцией их независимости. Действия Добровольческой армии в Черноморье выгодно было представить актом «агрессии». Об этом недвусмысленно говорилось в совместном обращении Грузии, Азербайджана и Горской республики (20 июня 1919 г.) в Верховный Совет Антанты: «… просим предписать армии добровольцев, которая содержится и поощряется Союзниками вовсе не для борьбы с кавказскими народами, очистить захваченные территории и уважать права кавказских республик» (20).

И хотя Верховный Совет Антанты не принял заявлений, осуждающих «армию добровольцев», ограничившись «сочувствием», очевидно, что подобные обвинения в «реакционности» сыграли определенную роль при отказе официального признания Антантой власти Верховного Правителя России адмирала А. В. Колчака.

Новым участником геополитических событий в Закавказье стала Великобритания. В ноябре 1918 г., после окончания военных действий в Европе, в Закавказье вошли английские войска (около 20 тысяч солдат и офицеров). Предполагалось, что районы их расположения не должны выходить за границы прежней дислокации турецких войск. Таковыми являлись вся территория Азербайджана и Аджария в Грузии, а также линия Закавказской железной дороги (от Баку до Поти), Карская область в Армении. Система британской администрации строилась по тому же принципу, что и французская в это же время в Одессе. Областями управляли английские генерал-губернаторы «при помощи советов, составленных из представителей всех местных народностей (тем самым идея управления через национальные Советы сохранялась. – В.Ц.)».

Представитель британского командования генерал Томсон после вступления в Баку 17 ноября 1918 г. заявил, что «союзники» признают местные правительства временными и «судьба России в границах 1914 г. должна быть решена самой Россией». Но спустя месяц (26 декабря 1918 г.) тот же Томсон обещал «всемерную поддержку азербайджанскому правительству», говорил о фактической независимости Азербайджана и о необходимости сепаратного представительства России и Закавказских республик на Парижской конференции.

15 февраля 1919 г. начались переговоры председателя правительства Грузии Н. Жордания с представителями английской и французской миссий. Вопреки ожиданиям грузинской стороны, англичане отнюдь не заявили о своей безусловной поддержке Грузии. По оценке командующего английскими войсками в Закавказье генерала Уокера, британские военные контингенты могли только «служить местным барьером» в Батуме и Гаграх, сохраняя status quo в отношении спорных территорий Абхазии до соответствующего решения Версальской конференции. Грузинская сторона доказывала, что ввод войск в Абхазию и Сочинский округ продиктован не только запросами местного населения, но и «реакционной» сущностью Добровольческой армии, необходимостью «подавить анархию» в крае. Англичан упрекали в крайне ограниченных поставках оружия и продовольствия в Грузию. Еще одни переговоры состоялись 19 августа 1919 г. Присутствовавший на них представитель Великобритании при ВСЮР генерал Бриггс заверил грузинских делегатов, что в недалеком будущем соединение войск Деникина и Колчака неизбежно, «Россия скоро сформируется, и не надо было спешить с объявлением независимости».

В отношении будущего административно-территориального устройства Закавказья предлагались три совершенно различных между собой варианта: «присоединение Закавказья к России в границах 1914 г., с автономным управлением в различных областях», «признание самостоятельности образовавшихся республик, с полным отделением их от России» и, наконец, «образование соединенных штатов на Кавказе – в отделении от России или в конфедерации с ней». После завершения военного противостояния в «Сочинском конфликте» Верховный Совет Антанты поручил англичанам выполнить роль «миротворцев». Около мостов через р. Бзыбь, в Пицунде и Гаграх появились небольшие отряды британских «томми», «разделявших» части 2-й пехотной дивизии и грузинской армии, была установлена демаркационная линия (21).

Отстаивать интересы России приходилось не только военным, но и дипломатическим путем. В Париже активно работало Русское Политическое Совещание, руководимое бывшим главой Императорского МИДа С.Д. Сазоновым. 14 мая 1919 г. на заседании конференции был представлен развернутый доклад, подготовленный при содействии Национального Центра и обосновывающий права России в Закавказье. Приводились статистические данные, показывающие значительный размер государственных вложений в развитие экономики Грузии и Азербайджана. Отмечалось, что развитие местной промышленности всегда было и будет связано с экспортом российского сырья, прежде всего зерна и муки. Не отрицая перспектив признания независимости Грузии, в докладе указывалось на необходимость предварительного решения вопросов о судьбе русского имущества в Закавказье, о компенсации затраченных на развитие края капиталов, а также «о расходах, вызванных предыдущими и последней войнами с Турцией». Следовало восстановить права Русской православной церкви, российских землевладельцев и крестьян, вернуть земли беженцам – христианам из Муганской долины Елизаветпольской губернии.

Представителям Великобритании было заявлено о необходимости введения в составе местных национальных Советов, организованных англичанами в Карской и Батумской областях, а также в Ардаганском округе, официальных представителей Добрармии или Колчака (22).

Резюме говорило само за себя: «Всероссийский Национальный Центр считает долгом совести возвысить голос в защиту достоинства Родины и прав ее граждан и высказать ту уверенность, что близко то время, когда возрожденная Россия воздаст по заслугам всем тем, кто, пользуясь ее временной слабостью, пренебрежительно и оскорбительно относился к правам и верованиям русского народа».

В середине 1919 г. обострилось положение и в Батумской области. «Комитет Освобождения Грузии» выступил против мусульман Аджарии. В телеграммах Сазонову отмечалось, что занятие Батума позволит Грузии полностью контролировать вывоз нефти из Туркестана и Баку. В докладе отмечалось, что, несмотря на наличие английского гарнизона под командованием генерал-губернатора Кук-Коллиса, Аджария является частью России, поскольку на ее территории действует российское законодательство в форме «Свода законов», работает российская таможня, органы государственного контроля и казначейства. Пограничная стража укомплектована русскими офицерами. Сазонову предлагалось обратить внимание Антанты на рост турецкого и грузинского влияния в крае. Правда, несмотря на формальное сохранение норм российского законодательства, судебная практика в области осуществлялась через английский военный суд (проступки против англичан) и через восстановленный британским командованием Батумский окружной суд, деятельность которого соответствовала утвержденным нормам международного права (23).

Актом, способным существенно осложнить отношения с Грузией, стало покушение в Тифлисе на «Главного представителя Главнокомандующего ВСЮР в Закавказье», бывшего командира Особого Экспедиционного корпуса в Персии генерала от кавалерии Н.Н. Баратова. 13 сентября 1919 г. он был тяжело ранен (в Екатеринодар даже пришла телеграмма о его убийстве). Покушавшихся не смутило, что во время теракта рядом с ним находился и также был ранен генерал Одешелидзе, руководивший обороной Батума от турецких войск в 1918 г. и назначенный командующим объединенными Вооруженными силами Грузии и Азербайджана. Теракт помешал завершению дипломатической миссии Баратова, хотя, по оценке самого генерала, ему удалось «уладить все дела, устранить все трения, существовавшие между обеими сторонами». Он даже «получил предложение грузинского правительства предоставить в распоряжение генерала Деникина 35-тысячный корпус, подготовленный вполне и всем необходимым снабженный для борьбы с большевиками в составе ВСЮР… Но… генерал Деникин от грузинской помощи отказался». Покушение лишний раз подтверждало, что далеко не всех на Кавказе устраивала перспектива примирения и сотрудничества с Белым движением.

Примечательно содержание официальной «инструкции», полученной Баратовым от Деникина накануне отправки в Тифлис (2 июля 1919 г.), в которой указывался основополагающий принцип национальной политики Белого движения в тот период: «Не предрешая частностей государственного устройства до волеизъявления всего населения Российского государства, необходимо иметь в виду, что в решении этих вопросов примут участие представители всех областей и народов России и что широкая внутренняя автономия в делах местной, краевой и народной жизни составляет одно из оснований будущей государственной жизни России». «Инструкция» не исключала возможности «самостоятельного управления этих областей», но при этом указывала, что отношение к ним со стороны Добрармии должно быть различным. По отношению к Грузии в зависимости от исхода «Сочинского конфликта» возможно или «установление вполне дружественных отношений», или «обоюдное обязательство на прекращение военных действий». Азербайджан Главком ВСЮР считал «неотделимой частью России» и допускал лишь «временное самостоятельное управление, впредь до установления общероссийской государственной власти». В отношении лояльно настроенной Армении предполагалось «ее объединение в этнографических границах» и тесная связь ее «исторических и экономических интересов с Единой, Неделимой Россией». Хотя Армения, не имея непосредственной связи с территорией, контролируемой ВСЮР, с лета 1919 г. все более ориентировалась на сотрудничество с США. В парламенте республики было выдвинуто постановление «о невмешательстве армян в борьбу Добровольческой армии с большевиками», а армянские воинские подразделения в составе Войск Черноморского побережья должны были действовать самостоятельно, а не как части армянской армии. Армянские национальные советы Гагринского, Пиленского и Адлерского районов Абхазии тем не менее продолжали заявлять о своей безусловной поддержке «идей Добровольческой армии», «восстановления Единой, Великой России» (24).

Вообще, после разгрома Русских Национальных Советов в Грузии наиболее активно действующими оставались Батумский Русский Национальный Совет (он располагался на территории, занятой англичанами) и Бакинский Русский Национальный Комитет. Батумский Совет, возглавляемый присяжным поверенным, лидером местной кадетской группы П.М. Масловым, 18 апреля 1919 г. единогласно утвердил особое Обращение к Деникину, в котором отмечалось, что «Батумская Область, как и все Закавказье, должна стать неотъемлемой частью Российского государства».

Весьма интересный проект предлагался в докладе Р. Терлина, направленный представителю ВСЮР в Батуме генерал-майору Д. П. Драценко уже в июне 1920 г. Подробно описав судьбу Аджарии в составе Российской Империи, противодействие в 1918 г. турецкой агрессии и в 1919 г. попыткам Грузии занять область, автор отмечал важность защиты российских интересов в регионе («Батум – ключ всего Закавказья», «он должен быть русским, для чего необходимо сохранить в нем русскую государственность и русское население», «отнюдь нельзя допустить его переход к Грузии»). По его оценке, в Батумской области удалось «создать в миниатюре русское государство с русскими законами». Дальнейшая перспектива развития представлялась Терлину в создании государства Аджаристан (по аналогии с Туркестаном, Дагестаном), состоящего из признанной де-факто независимой Батумской области. Высшим законодательным органом должен был стать «меджлис из восьми аджарцев, четырех русских и по одному грузину, греку и армянину, а высшая исполнительная власть принадлежала бы правительству из русских, что гарантировало бы представительство «национальных интересов России». Предполагалось также создание вооруженных сил Аджаристана, помощь в обеспечении которых должны были гарантировать ВСЮР. Доклад предусматривал варианты: «немедленного присоединения к России», «английскую оккупацию с охраной русской государственности», «самостоятельности с сохранением русского государственного (влияния)», «протектората Турции с сохранением русского населения и отчасти государственности». Из них третий вариант считался наиболее перспективным. Но в любом случае «передача Аджарии Грузии» признавалась недопустимой.

Характерна резолюция на докладе Терлина, сделанная Драценко, выступавшим в 1919–1920 гг. за сотрудничество с Грузией: «Денег дать не можем. Очень малую помощь можем оказать боевыми запасами. На создание Аджаристана препятствий нет, но не в ущерб нашим сношениям с Грузией. Налаживание с ней хороших отношений, а еще лучше, военного союза – это основная наша ближайшая задача в Закавказье».

В состав Совета входили представители различных национальностей, населявших Аджарию (двое русских, двое грузин, трое аджарцев, армянин, грек, еврей, поляк), но все они, за исключением грузинских представителей, были «русофилами». Помимо Совета, в области продолжали функционировать городское самоуправление, таможня, пограничная стража, милиция, почтово-телеграфный, учебный округа. Для усиления русского влияния предлагалось подчинить все учреждения, функционирующие еще с «дореволюционного времени», в ведение Вооруженных Сил Юга России, передать под их командование пограничный отряд и начать создание какой-либо воинской части в Батуме (в городе уже начало работу вербовочное бюро Добрармии). Используя мощности местного казначейства, предлагалось полностью заменить грузинские боны российскими рублями (это же указание содержалось в «инструкции» генералу Баратову) и составить независимый от Грузии «областной бюджет». Доходы обеспечивались поставками нефти по т. н. «керосинопроводу» от Баку через Кавказ до Батума.

Английское «присутствие» в области, помимо областной милиции и гарнизона, нельзя было назвать значительным. Наличие английских войск в регионе не оправдало надежд населения Аджарии, поскольку «они явились сюда не для выполнения союзнических обязательств и помощи исстрадавшейся России, а для преследования своекорыстных – не только экономических, но и политических интересов… англичане могут воспользоваться грузинами для ослабления русских». «Передача дела управления в руки малоопытных английских офицеров (имелись в виду военнослужащие Батумского гарнизона. – В.Ц.)» признавалась вредной. Батумский Совет заявлял о «защите русских интересов в крае», о «признании власти Колчака как власти Всероссийского правительства» и ожидал прибытия в регион «особого делегата от Добровольческой армии». Не менее насущной необходимостью признавалось финансирование деятельности Совета для «популяризации и сохранения русского влияния в крае».

Еще в ноябре 1918 г. «Единая Россия» опубликовала программу работы Русского Национального Совета. Основные ее положения сводились к следующему: «Единая, неделимая и Великая Россия в территориальных пределах до войны 1914 года, исключая Польшу», «созыв Всероссийского Учредительного Собрания», «широкая автономия (национально-культурная) окраин и тех отдельных частей России, где подобная автономия вызывается действительными потребностями народных масс, их населяющих», и, наконец, «борьба с узурпаторами власти – большевиками» и «сотрудничество в этой борьбе со всеми теми силами, которые определенно стремятся к достижению указанных выше задач» (25).

Командование ВСЮР, равно как и Особое Совещание при Главнокомандующем ВСЮР, удовлетворило просьбы Батумского и Бакинского Советов. На заседаниях 9 июля и 15 ноября 1919 г. было принято решение о выделении средств на финансирование «русских национальных организаций в Закавказье». Первичный взнос составлял 25 тыс. рублей, перечисленных Батумскому русскому национальному совету, а затем дополнительно советам в Батуме и Баку – по 1 млн рублей каждому, Шемахинскому землячеству армян – 1 млн рублей и «на поддержание русского населения в Армении и на Мугани – 2 млн рублей. Отделом пропаганды были выпущены две брошюры с характерными названиями: «Закавказье и Единая Россия» и «О неосновательности притязаний грузин на Сухумский округ (Абхазию)». В них довольно подробно, со ссылками на исторические, этнографические, экономические факторы, обосновывалась невозможность с точки зрения международного права присоединения к Грузии новых территорий, а также недопустимость и неправомерность сепаратного провозглашения государственной независимости. Выводы, сделанные авторами, были весьма красноречивы: «В течение нескольких месяцев мы должны выполнить ту титаническую работу собирания русской земли, которая некогда выполнялась веками. В твердом сознании своего исторического права, оплаченного русской кровью и бесценными жертвами, мы пойдем по этому пути и не забудем включить в Российскую державу самый ценный бриллиант ее – Закавказье». «Пора грузинскому народу вспомнить, что он, добровольно присоединившись к России, сто лет пользовался защитою ея, свободно развивался под ея могучим крылом. Пора сбросить тяжелый кошмар и честно загладить свои ошибки. Чем скорее грузинский народ поймет, куда завели его честолюбцы, тем меньше со временем будет нести ответственности» (26).

Существенные перемены в отношениях южнорусского Белого движения с Грузией принес 1920 год. Если в 1919 г. большинство русских структур в Закавказье безусловно поддерживали Добрармию, то в начале 1920 г. на смену ожиданиям скорой победы Белого дела и возвращения края в состав России пришло понимание необходимости исходить из сложившейся обстановки и фактического признания независимых государств. Неудача «похода на Москву» способствовала этим переменам. В это время с территории Закавказья (как и из других регионов России) выводились все британские контингенты, и республика предоставлялась собственным силам (попытка заменить британские войска итальянскими посредством передачи Италии «мандата» на управление Закавказьем от имени Верховного Совета Антанты не удалась). Однако настойчивые требования признания независимости Закавказских республик в этих условиях привели к тому, что в январе 1920 г. де-факто были признаны правительства Грузии (во главе с Н.Н. Жордания), Армении (председатель бывший городской глава Тифлиса и председатель Кавказского отдела Всероссийского Союза городов А. И. Хатисов (Хатисян)) и Азербайджана (председатель М.Г. Гаджинский).

* * *

1. Деникин А. И. Очерки русской смуты, т. 4. Берлин, 1924, с. 136.

2. Авалов 3. Независимость Грузии в международной политике. Париж, 1924, с. 6–8.

3. Деникин А. И. Указ, соч., т. 3. Берлин, 1924, с. 47.

4. Эльде. Закавказье и Единая Россия. Ростов-на-Дону, 1919, с. 5–6.

5. Отчет о деятельности Закавказского Русского Национального Совета за 1918 г. Тифлис, 1919, с. 3–4; 44–47, 53–54.

6. Денстервиль. Британский империализм в Баку и Персии. 1917–1918 гг. Тифлис, 1925, с. 151–152.

7. ГА РФ. Ф. 5913. Оп. 1. Д. 262. Л. 44; БФРЗ. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2. Лл. 3–5.

8. БФРЗ. Ф. 7. Оп. 2. Д. 4. Лл. 3–5.

9. Деникин А. И. Указ, соч., с. 48–49; Зайцов А. 1918 год. Париж, 1934, с. 227–228, 242.

10. Авалов 3. Указ, соч., с. 197.

11. Там же, с. 240.

12. Дневники, записи, письма генерала Алексеева и воспоминания об отце В.М. Алексеевой-Борель // Грани, № 125, 1982, с. 301.

13. Деникин А. И. Указ, соч., т. 3, с. 241–243; Переписка белых вождей и пр. документы // Белый архив, т. 2–3. Париж, 1928, с. 192–196.

14. Деникин А. И. Очерки русской смуты, т. IV. Берлин, 1925, с. 155–156.

15. ГА РФ. Ф. 6396. Оп. 1. Д. 1. Лл. 44, 46–46 об., 47 об.; Д. 2. Лл. 498–498 об.; Д. 23. Лл. 34–34 об.; БФРЗ. Ф. 7. Оп. 2. Д. 1. Лл. 4–6; Эльде. Указ, соч., с. 14–15, 19; Деникин А. И. Указ, соч., т. 4, с. 139, 165; Байков Б. Указ, соч., с. 152–153.

16. ГА РФ. Ф. 5913. Оп. 1. Д. 262. Лл. 122–124.

17. БФРЗ. Ф. 7. Оп. 2. Д. 3. Лл. 17–19.

18. Байков Б. Воспоминания о революции в Закавказье // Архив русской революции. Берлин, 1923, т. IX, с. 139–140.

19. ГА РФ. Ф. 6396. Оп. 1. Д. 2. Лл. 226–226 об.; Д. 27. Лл. 3–4 об.; Д. 21. Лл. 201–202; Д. 23. Лл. 44–44 об.; Ф. 440. Оп. 1. Д. 34а. Л. 68; Ф. 5956. Оп. 1. Д. 378. Лл. 1–3.

20. Авалов 3. Указ, соч., с. 195, 199.

21. Байков Б. Указ, соч., с. 146–147; БФРЗ. Ф. 7. Оп. 2. Д. 4. Лл. 3–7; Деникин А. И. Указ, соч., т. 4. с. 142; «Демократическое» правительство Грузии и английское командование // Красный архив, т. 2 (21), 1927, с. 125–173; т. 6 (25), 1927, с. 96—110.

22. БФРЗ. Ф. 7. Оп. 2. Д. 5. Лл. 1–3.

23. ГА РФ. Ф. 3435. Оп. 1. Д. 22. Лл. 1–4 об.; БФРЗ. Ф. 7. Оп. 2. Д. 7. Лл. 1–4.

24. Деникин А. И. Указ, соч., т. 4. с. 137–138; ГА РФ. Ф. 6396. Оп. 1. Д. 2. Лл. 499 об. – 500; Д. 23. Лл. 201–202.

25. Байков Б. Указ, соч., с. 161; БФРЗ. Ф. 7. Оп. 1. Д. 9. Лл. 40–41; ГА РФ. Ф. 6396. Оп. 1. Д. 2. Лл. 500–500 об.; Ф. 5881. Оп. 1. Д. 502. Лл. 1-13.

26. ГА РФ. Ф. 439. Оп. 1. Д. 89. Л. 60; Д. 92. Лл. 12; Эльде. Закавказье и Единая Россия. Ростов-на-Дону, 1919, с. 23; Воробьев Н. О неосновательности притязаний грузин на Сухумский округ (Абхазию). Ростов-на-Дону, 1919, с. 8, 10, 12.

Глава 2

Средняя Азия в антибольшевистском движении: организация власти в Закаспийской и Ферганской областях в 1918–1920 гг.

Хивинское ханство и Бухарский эмират в политических планах Белого движения

Рассматривая перспективу военно-политического объединения белого Юга и белого Востока, следует отметить специфику формирования модели управления в Туркестане (или – в Закаспийской области, по административно-территориальному делению, принятому на белом Юге). Данный регион незаслуженно обходится вниманием исследователей и может с полным основанием носить название «забытого фронта». Между тем в системе управленческих моделей в Белом движении 1918–1919 гг. Закаспий отличало своеобразное сочетание военных и гражданских элементов, достаточно сильная степень иностранного влияния, а также привлечение к образованию властных структур местного самоуправления и национально-представительных (туркменских) племен. В отличие от государственных образований Хивинского ханства и Бухарского эмирата, с момента своего возникновения заявивших о своем суверенитете и как минимум федеративном статусе, Туркестан не стремился к изоляции от «Единой России». Напротив, местные политики и военные стремились к развитию самых тесных контактов с командованием ВСЮР и, позднее, с Российским правительством.

Но сам Главком ВСЮР считал проведение активных наступательных операций в этом крае малоперспективным: «С выходом на побережье Каспийского моря мы установили более тесные сношения с Закаспийским краем, вошедшим с ведома Верховного Правителя в орбиту влияния власти Юга. Большое государственное значение этого края в российском масштабе – для нас, в условиях междоусобной гражданской войны, не могло быть использовано… Развитие сколько-нибудь широких операций в Средней Азии было для нас непосильно, и поэтому закаспийским войскам приходилось выполнять более скромную задачу: сохранять занятую часть Закаспия и богатые еще запасы сырья, поддерживать противобольшевистское движение среди туземных народов и препятствовать наступлению большевиков к Красноводску…» (1).

Иного мнения о значении этого фронта были те, кто непосредственно участвовал в создании в данном регионе нового «антибольшевистского центра». Член городской думы г. Асхабада И. Севастьянов так оценивал экономическое и геополитическое значение Туркестана: «Фронт наш очень важен… Туркестан с его крайне смешанным населением все-таки представляется совершенно единой окраиной, ибо и сарты, и киргизы, и туркмены, и персы, и узбеки, и таджики, и дунгане – все связаны общей экономической жизнью… Туркестан является крайне важным районом по снабжению всей России хлопком, шерстью, взамен мы получали из России хлеб и ткани… Но этому фронту придается малое стратегическое значение… Если белые армии, борясь с бандитами, думают о будущем России, они могут выделить небольшую группу войск для немедленного очищения Туркестана от краснокожих (Красной армии. – В.Ц.)» (2).

Как и в других регионах бывшей Российской Империи, антибольшевистское движение в крае началось летом 1918 г. Его формирование происходило в ходе стихийно вспыхнувших в конце июня 1918 г. восстаний рабочих и туркмен в Асхабаде, Кизил-Арвате и Красноводске. Состоявшийся Всетуркменский съезд принял решение о создании конных частей под руководством полковника Ураз-Сердара, рабочие-добровольцы Асхабада сформировали несколько отрядов, а «Союз фронтовиков», объединявший в своих рядах участников Первой мировой войны (чинов Туркестанского военного округа), и «Туркестанский Союз борьбы с большевизмом» приступили к организации частей, опираясь на солдат и офицеров-добровольцев, а также юнкеров и кадетов Ташкентского военного училища и кадетского корпуса.

«Туркестанский Союз» объединял в начале 1918 г. представителей дореволюционной администрации и генералитета. Первыми руководителями в организации были генерал-лейтенант Л. Л. Кондратович, чиновник МВД, действительный статский советник Е. П. Джунковский, бывший директор канцелярии Туркестанского генерал-губернатора А. С. Цветков, а также младший брат генерала Корнилова, полковник П.Г. Корнилов. Идеология «Союза», по оценке Джунковского, отличалась консерватизмом: «… не было сомнения в том, что обеспечивающим существование Единой России образом Правления может быть только монархический». Монархический лозунг оправдывался также менталитетом «всех народов юго-восточных окраин». Вполне традиционными были и взгляды членов «Союза» на особенности управления: «Во главе Края должен стать русский генерал с правами генерал-губернатора… должна образоваться та власть, которая у туземцев пользовалась наибольшим авторитетом и уважением и о которой они в настоящее время только и мечтают». «Союз» располагал особой «террористической командой», предназначавшейся для целенаправленного уничтожения представителей большевистской партии в Ташкенте и Асхабаде (3).

Однако, несмотря на намерения «создать власть», представители «Союза» уступили в этом первенство социалистам. Первой антибольшевистской властью в крае, образовавшейся во время восстания в Асхабаде и Кизил-Арвате, стал Исполнительный Комитет во главе с правым эсером Ф. А. Фунтиковым, железнодорожным машинистом. По своему составу Комитет в большинстве своем состоял из эсеров. Товарищем председателя Исполкома стал счетовод отделения Среднеазиатской железной дороги эсер Курилев. В Комитет вошли также правый эсер Л. А. Зимин, бывший директор реального училища в г. Мерв, и инженер-путеец В. Дохов, ставший комиссаром по иностранным делам. «Туркестанский Союз» представляли бывший присяжный поверенный граф Доррер и бывший командир 2-го Туркестанского корпуса генерал-лейтенант И. В. Савицкий. Не были забыты и представители местной знати: «… от туркмен были генерал Ураз-Сердар, сын последнего туркменского хана Тыкма-Сердар, и офицеры русской службы – Хаджи-Мурат, хан Иомудский, Овозбаев». По своему статусу и структуре Закаспийский Комитет напоминал создававшийся в это же время Комитет Членов Учредительного Собрания на Волге. В нем также предусматривалось сочетание законодательных и исполнительных функций. Должностные лица именовались комиссарами, отвечавшими за какое-либо определенное направление внутренней или внешней политики. В программных заявлениях Комитет отмечал, что выступает за «восстановление чистых принципов советской власти и очищение ее от негодных элементов», под которыми подразумевались большевистские комиссары. Относительно «спокойная» работа Комитета объяснялась стремлением идти на обоюдные уступки ради совместной «борьбы с большевизмом» представителей левоцентристской и, отчасти, правой общественности (4).

Однако достаточно скоро потребовалось усиление власти исполкома, прежде всего в плане расширения его полномочий и изменения политической программы. В сентябре 1918 г. Комитет выдвинул лозунг созыва Учредительного Собрания, причем сделать это следовало первоначально на местном уровне (созыв областного Закаспийского, а затем и всеобщего Туркестанского Учредительных Собраний), и лишь после этого начать подготовку к созыву нового Всероссийского Собрания. Что касается структур советской власти, то они по-прежнему признавались «допустимыми, но безо всяких хозяйственных функций».

Наконец, в ноябре 1918 г. модель управления окончательно сформировалась. Комиссары были переименованы в управляющих соответствующими отделами. Отделы, объединенные в Совет управляющих, занимались как исполнительной, так и законотворческой работой, предлагая на утверждение Исполкома проекты нормативных актов. Исполком назначал и отрешал от должностей управляющих. Состав Совета утратил свой первоначальный партийно-политический облик, стал более деловым. Финансовым отделом стал руководить бывший управляющий асхабадским отделением Государственного банка Смирнов, отделом путей сообщения – инженер Степанов. Бывший директор реального училища Л. А. Зимин стал управляющим отдела внутренних дел, а разыскным бюро (своего рода контрразведкой) руководил помощник присяжного поверенного И. Дружкин. Отделом иностранных дел руководил 2-й секретарь российской дипломатической миссии в Тегеране Ю.П. Макаров, прибывший в Асхабад 24 сентября 1918 г. для налаживания взаимодействия между Закавказским комиссариатом, Закаспийским правительством и, в перспективе, с Временным Сибирским правительством (5).

Не рассчитывая собственными силами справиться с местными большевиками, опиравшимися на Ташкент, закаспийская власть обратилась за помощью к Великобритании. Помимо экономических интересов (стремление к монополизации вывоза туркестанского хлопка, установлению контроля над Среднеазиатской железной дорогой и каспийской флотилией), англичане не могли не учитывать своих военно-политических интересов (очевидные намерения большевиков поднять восстание в Иране и Афганистане, находившихся в зоне «британских интересов»). В соответствии с обширным договором, заключенным 19 августа 1918 г. между английским генералом У. Маллесоном (начальником британской военной миссии в Персии) и Закаспийским правительством в лице управляющего иностранными делами Доховым, в Туркестан спешно вводились подразделения английской армии. Эти подразделения нередко участвовали в боях, будучи рассредоточенными по линии Среднеазиатской железной дороги (от ст. Байрам-Али до Красноводска) (6).

Договор устанавливал общность целей членов закаспийского Исполкома и представителей Великобритании: «восстановление спокойствия и порядка в Закаспийском крае и русском Туркестане», а также «оказание сопротивления турко-немецким планам военных захватов и политического господства в Закаспии и Туркестане». Закаспийское Правительство обязывалось «предоставить великобританскому правительству возможность пользования пароходами и судами, находящимися в Каспийском море», «пользование портом Красноводск», провести дополнительную мобилизацию, разрушить «в случае надобности» весь подвижной состав и коммуникации Среднеазиатской железной дороги (воспрепятствовать ее захвату «большевиками и турко-немцами»), а также «совсем запретить вывоз хлопка из пределов Закаспия (его запасы определялись в 8 млн пудов. – В.Ц.) до того момента, когда власть Исполнительного Комитета распространится на весь Туркестан и вывоз хлопка будет тогда разрешен по системе пропусков», чтобы «воспрепятствовать переходу хлопка в руки неприятеля».

Со своей стороны «представители Великобритании» обещали «защищать Баку и Красноводск» своими силами и оказывать антибольшевистским силам «широкую военную и финансовую помощь». Договор предусматривал безусловное «соблюдение государственных границ России в Центральной Азии» и ограничивал предоставление помощи временем, «пока закаспийское правительство стоит у власти и ставит во главе своей политической программы возобновление порядка и подавление всех большевистских и турко-германских интриг и захватных намерений».

По мнению генерала Савицкого, этот договор представлял собой «блестящий акт, в котором простые русские люди, не уступив ни одной пяди русских интересов, защитили страну от красных при помощи исконного славянского врага». Однако Деникин считал этот договор «равносильным полному подчинению Закаспия англичанам, хотя и признавал положительное его влияние на ход обороны против красных» (7).

При поддержке англичан проходило формирование местных военных сил. Как и на белом Севере, англичане поддерживали местные финансы. По соглашению с Фунтиковым генералом Маллесоном было заявлено о готовности «взамен русских денежных знаков выдать тратты (обязательства) на английский банк, или в индийских рупиях на Бомбей, или в английских фунтах стерлингов на Лондон». В общей сложности субсидия закаспийскому правительству составляла 200 млн рублей. Позднее, в 1919 г., в Закаспии вышли в обращение рублевые купюры, выпущенные Асхабадским отделением Народного банка. Данные меры в определенной степени ослабили негативные последствия финансового кризиса (8).

Тем не менее «демократическое» Закаспийское правительство не отличалось стабильностью. Со стороны командования ВСЮР оно не встречало должной поддержки. Особенно сильные нарекания вызывал «социалистический характер» Исполкома. В результате в Закаспии произошел переворот: 15 января 1919 г. Закаспийское правительство Фунтикова было арестовано «на основании распоряжения английского командования». После этого гражданская власть перешла к «Комитету общественного спасения Закаспийской Области», или Директории, состоявшей из пяти «комиссаров», утвержденных Исполкомом. Возглавлял Комитет Дружкин. Всячески стала поощряться деятельность структур местного самоуправления (особенно городской думы и управы г. Асхабада). «Комитет» заявил претензию на статус исполнительной власти с полномочиями Совета министров. С целью создания «представительного фундамента» 20 марта 1919 г. в Асхабаде прошел «съезд представителей городов, крестьян и профсоюзов», на котором были избраны три «русских» члена Директории (А. Аксимов от профсоюзов, Зимин и генерал-майор Крутень). Двое членов-туркмен выдвигались местными национальными собраниями.

Директория обладала высшей исполнительной и распорядительной властью. В одном из своих обращений к командованию ВСЮР «Комитет» заявил, что «не мыслит Область и весь Туркестан иначе как автономной частью Единой и Свободной России». «Для успешного ведения борьбы с большевиками» Директория считала необходимым «становление военного объединения Области, а впоследствии – всего Туркестана, с командованием ВСЮР на началах единого оперативного командования». При этом особо отмечалось, что «туркмены готовы поддержать это военное объединение при условии, что они будут принимать одинаковое с другими народами и населениями Области Туркестана участие в устроении местной жизни» (9).

Что касается командования ВСЮР, то оно, наконец, решило покончить с местной политической активностью и ввести здесь, ставшее уже обыденным, областное устройство, а на период военных действий – сосредоточить высшую власть у Главноначальствующего Закаспийской областью. Выдвижению военных властей перед гражданскими способствовал также вывод английских войск из Туркестана в марте 1919 г. (за исключением гарнизона в Красноводске). После отступления от Асхабада, 8 августа 1919 г., «Комитет общественного спасения» был расформирован, и главой высшей военной и гражданской власти стал временно командующий войсками Закаспийской области генерал-майор С. Н. Лазарев. Он опирался уже на аппарат управления при Главноначальствующем области, сформированный по образцу административного устройства на белом Юге в 1919 г. После того как в марте 1919 г. английское командование фактически отказалось от оказания военной поддержки, командование ВСЮР стало принимать непосредственное участие в делах Закаспия. Это отразилось на решении вопросов формирования, пополнения воинских частей в Туркестане, а также назначений по линии военного ведомства. В Екатеринодар, для консультаций с Деникиным, еще в декабре 1918 г. выезжал генерал Савицкий. В апреле он вернулся в Закаспий, получив назначение от Главкома ВСЮР на должность Командующего фронтом. Его начальником штаба стал также «туркестанец» – бывший командир 15-го Туркестанского стрелкового полка генерал-майор В. Г. Ласточкин. Вместе с ними в Закаспий были направлены терские казаки из бывшего конвоя атамана Л. Г. Бичерахова (они стали первым «неместным» подразделением, вошедшим в состав Закаспийских войск) (10).

По прибытии в Туркестан генерал Савицкий реорганизовал армию. В крае постепенно вводился режим военного положения, первоначально введенный лишь для прифронтовых районов. В июне 1919 г. многочисленные полупартизанские формирования были сведены в рамки регулярной дивизии. Ураз-Сердар, сдав командование фронтом, был назначен «генерал-инспектором туркменских войск Закаспийской области» заниматься формированием туркменской конницы и пополнением «туземных» частей на фронте. Начальником отдельной Закаспийской дивизии стал генерал-майор С. Н. Лазарев, бывший военный министр Закаспийского правительства, а его начальником штаба – полковник Ю. В. Кушелев (в 1911–1913 гг. он выполнял служебную командировку от Российского Генштаба в Среднюю Азию). Назначения на командные должности офицеров, связанных со службой в Туркестанском военном округе, знакомых с условиями боевых действий в Средней Азии, явно свидетельствовали о намерениях командования ВСЮР опереться прежде всего на «местные силы» в процессе формирования противо-большевистских сил в крае (11).

Немаловажным представлялось сохранить в крае «русское влияние». В одной из сводок Отдела пропаганды ВСЮР (12 августа 1919 г.) отмечалось: «Закаспий в Средней Азии играет роль культурного центра панисламизма, и англичане опасаются его как очага серьезного панисламистского движения во всей Азии. Если русская государственность сейчас не потушит начинающегося в Азии пожара, то, естественно, это придется сделать для собственной безопасности англичанам, которые компенсируют себя достаточным количеством природных богатств Закаспия». О важности «установления государственной связи Закаспия с властью Юга» докладывал генералу Деникину в письме от 17 октября 1918 г. сопредседатель «Туркестанского Союза по борьбе с большевиками» Е.П. Джунковский. По его словам, часть туркменской знати во главе с туркофилом штабс-ротмистром Овесбаевым, воспользовавшись временным ослаблением русской администрации в крае, предприняла попытку провозгласить отделение от России. Однако их намерения встретили категорические возражения со стороны старейшины туркменских аристократических фамилий ханши Гюльджамах из Мерва, настоявшей на сохранении Закаспия в составе Российского государства. На одном из собраний знати сторонники Овесбаева намеревались добиться согласия на реализацию своих планов создания независимого Туркестана, однако сторонники ханши оказались в большинстве, и раскола не произошло (12).

Для укрепления власти в крае Джунковский настаивал на совмещении высших полномочий военной и гражданской власти в руках командующего войсками.

В этом случае ему передавались бы полномочия генерал-губернатора, и «тогда ни о каких местных автономных управлениях не могло бы быть и речи». Следовало учитывать и то, что в отличие от большинства других белых регионов «весь старый административный аппарат, отлично налаженный и вполне соответствующий своему назначению», остался нетронутым. В перспективе предполагалось создать «Союз народов русского Туркестана» (по аналогии с Юго-Восточным Союзом), руководство которым осуществлял бы русский генерал, сосредоточивший у себя исполнительную власть. Показательно, что при совпадении взглядов Джунковского и хана Иомудского на форму управления в Туркестане отношение к персональному составу будущего «губернаторства» было различным. В докладной записке Деникину, написанной ханом 17 августа 1919 г., утверждалось, что «для приведения в нормальный порядок административного аппарата необходимо, впредь до выработки системы управления Всероссийским Национальным Собранием, восстановить административные органы, действовавшие до февраля 1917 года, причем крайне желательно было бы, чтобы на административных должностях были преимущественно новые люди, так как многие люди, прежде занимавшие в Закаспии административные должности, оставили по себе дурную славу среди туркменских войск».

Предложения Джунковского получили поддержку со стороны Деникина. В ответном письме от 30 октября 1918 г. Деникин приветствовал стремление «Туркестанского Союза» получить признание от Добровольческой армии. По словам Деникина, «такое объединение вокруг Армии» важно и с точки зрения общности политического курса, и с точки зрения общего выражения интересов России на предстоящей мирной конференции. «Установление общности действий между Асхабадским Исполнительным Комитетом и Добровольческой армией вполне желательно и возможно… взаимная поддержка будет осуществляться при первой к тому возможности на началах укрепления русской государственности», – утверждал командующий Добрармией. Джунковский выступал на заседании Всероссийского Национального Центра 13 января 1919 г. и настаивал на поддержке антибольшевистского фронта в Закаспии, заявляя о готовности признать рекомендации из Екатеринодара (13).

Закаспийское правительство провозглашало «терпимость» в отношении коренных народностей Туркестана. С самого начала власть в крае создавалась на коалиционных, демократических началах. В системе самоуправления использовались исторически сложившиеся собрания местных племен – «муссахаты» («мусляхаты»). В состав «Комитета общественного спасения», сменившего комиссаров Фунтикова, входило двое туркмен – полковник Туркестанского стрелкового полка Хаджи-Мурат (он был назначен «комиссаром по административным делам») и бывший командир эскадрона Текинского конного полка полковник (с мая 1919 г. – генерал-майор) Ураз-Сердар. Согласно секретным сводкам деникинского Отдела пропаганды, мобилизация туркмен «проходила спокойно» (сводка от 16 июля 1919 г.). «Туркмены на своих совещаниях – муссахатах – определенно выявили свои симпатии к России, хотя со стороны Азербайджана не раз присылали эмиссаров, чтобы изменить их настроения и соединить с закавказскими сепаратистами. На одном из важных муссахатов, где решался вопрос о мобилизации туркмен, присутствовал д. с.с. Джунковский, подробно ознакомивший представителей народа с историей и задачами Добрармии, и мог лично убедиться в лояльности туркменского населения. Даже влиятельные представители туркмен, несколько месяцев тому назад державшиеся туркофильской ориентации, высказались за необходимость единения с Россией…» Даже после того, как осенью 1919 г. белые оставили большую часть Туркестана, старшины кочевых племен-иомудов (племена «Джафарбай» и «Ходжа») принимали решения о продолжении поддержки ВСЮР и формировании новых конных частей (14).

В целом каких-либо серьезных конфликтов в отношении к русскому населению и войскам Закаспийской области на протяжении 1919 г. не отмечалось, что дает основание считать данный регион достаточно стабильным в межнациональных отношениях в отличие, например, от Северного Кавказа, где в это же время развернулось широкое антиденикинское повстанческое движение. Показателем отношения к белой власти стала история туркменских конных частей, в формировании которых особую роль сыграл Текинский полк, часть которого вместе с бывшим адъютантом Корнилова, корнетом Резак-Беком ханом Хаджиевым, после гибели генерала вернулась в Туркестан. Кадры Текинского полка при активном содействии Ураз-Сердара стали основой для формирования Ахалтекинского, Мервского, Тедженского конных полков. Осенью 1919 г. были созданы также Иомудский и Киргизский конные отряды. Численность отрядов туркменской конницы колебалась от 20 до 500 сабель. Однако после отступления белых из Мервского оазиса, Асхабада и Теджена (основных регионов проживания туркмен) большая часть их покинула ряды войск Закаспийской области, вернувшись к мирным занятиям, либо пополнив ряды многочисленных отрядов повстанцев – «басмачей», сражавшихся с советской властью в Туркестане до середины 30-х гг. (15).

В составе белых войск сражались также местные рабочие. Достаточно надежным в боевом отношении считался «Кизил-Араватский рабочий легион», созданный в начале июня 1919 г. из отрядов рабочей милиции (рабочих железнодорожных мастерских Среднеазиатской железной дороги), поднявших антибольшевистское восстание в 1918 г. (16). Не менее важную роль в боях в Закаспии сыграли пополнения, направляемые сюда с Северного Кавказа. После прибытия терской сотни в Красноводск 14 июня 1919 г. на транспорте «Варвара» было перевезено несколько сот чеченцев и дагестанцев, составивших «Дагестанский конный дивизион». Осенью 1919 г. в Закаспий стали поступать пополнения мобилизованных кубанских казаков, а также осетин, сведенных к началу 1920 г. в конный отряд (17).

После неудачных боев лета – осени 1919 г., оставления белыми Асхабада и сужения Закаспийского фронта до района Красноводска Закаспийская область в административном отношении была включена в состав Терско-Дагестанского края, и вслед за этим произошли перемены в командовании. По распоряжению Главноначальствующего края генерала от кавалерии И. Г. Эрдели генерал-лейтенант И. В. Савицкий был освобожден от должности командующего фронтом и временно заменен генерал-майором С. Н. Лазаревым. Данная отставка мотивировалась нераспорядительностью и ошибками Савицкого во время боев под Асхабадом в июле 1919 г. В сводке Отдела пропаганды от 28 августа 1919 г. отмечалось: «Утративший всякий авторитет генерал Савицкий предписанием генерала Эрдели отстраняется от командования и передает его временно назначенному генералу Лазареву, пользующемуся большой популярностью среди конных частей на фронте». Затем на должность командующего вступил генерал-лейтенант А. А. Боровский (бывший командующий Крымско-Азовской армией). Перемены произошли не только в области военной, но и в области гражданского управления. Власть командующего фронтом уже не нуждалась в поддержке каких-либо правительственных структур. Совет министров на заседании 5 августа 1919 г., «исходя из создавшегося военного и общего положения области, при каковом территория последней свелась к размерам одного уезда, и принимая во внимание, что г. Красноводск является ныне тылом армии, постановил считать себя упраздненным и передал всю полноту власти военному командованию».

Таким образом, «Совет министров, заступивший место Комитета Общественного Спасения, был упразднен. Отдельные министерства свертывались и ликвидировали дела… Учреждено военное Губернаторство и в связи с этим расформирован ряд штабов: начальника тыла, начальника территории, объявленной на военном положении, и др…. Аппарат управления в результате этого утратил свой громоздкий и гипертрофированный вид, получив конструкцию, более отвечающую условиям момента… Из других мероприятий заслуживают быть отмеченными: воспрещение переводов в Сибирскую армию, устранение краткосрочных отпусков с фронта и мобилизация до 38 лет, вскоре, однако, отмененная, ввиду недостаточной разработанности плана ее проведения. На фронте командование перешло к полковнику Литвинову. Это назначение приветствовалось войсками. Прибывший 5-го августа новый командующий войсками области генерал Боровский посетил фронт и обещал поддержку живой силой. По возвращении с фронта он уехал с докладом к генералу Эрдели. Общая обстановка на фронте такова, что только присылка подкреплений может изменить положение в лучшую сторону» (18).

Следует отметить, что из коренных «туркестанцев», начинавших антибольшевистское движение в крае, к началу 1920 г. на командных должностях остались только полковника. Литвинов, принявший командование Отдельной Закаспийской дивизией, полковник Хаджи-Мурат и полковник Мальчуковский (бывший начальник тыла Закаспийской области, командир Сибирского батальона). Практически весь штаб последнего командующего войсками генерал-лейтенанта Б. И. Казановича, сменившего на этом посту в конце сентября генерала А. А. Боровского, состоял из офицеров, прибывших вместе с ним с Северного Кавказа. Вообще, появление в Закаспии офицеров, казаков, солдат – не «туркестанцев», иронично называемых местными военными «гастролерами», расценивалось некоторыми как факт «пренебрежения» к Туркестану со стороны руководства ВСЮР, возможно, потому, что боевые качества направляемых сюда пополнений оставляли желать много лучшего (19).

Однако подобное положение дел объяснялось более сложными причинами. Военно-политическое руководство ВСЮР осенью 1919 г. в ожидании успешного завершения «похода на Москву» предполагало сделать Туркестан базой для последующего объединения с Хивой, Бухарой и продвижения на Южный Урал и в Сибирь. Планировалось соединиться с Уральской армией, подчиненной ВСЮР в оперативном отношении, а также с Оренбургской армией. Это подтверждается и назначениями командного состава войск Закаспийской области из офицеров, ранее служивших в сибирских частях: генерал Боровский был командиром 8-го Сибирского стрелкового полка в годы Первой мировой войны, а генерал Казанович занимал должность начальника штаба 6-й Сибирской стрелковой дивизии (20).

С попыткой объединения Южного и Восточного белых фронтов через Среднюю Азию связана судьба т. н. Сибирского батальона, прибывшего с Северного

Кавказа в конце ноября 1919 г. в Красноводск и сразу же принявшего участие в боях. Батальон был основой для формирования на белом Юге особой Сибирской стрелковой дивизии (приказ начальника штаба Главкома ВСЮР № 894 от 23 августа 1919 г.). Дивизия должна была комплектоваться военнослужащими сибирских стрелковых полков, попавшими в плен еще во время Первой мировой войны и возвращенными в Россию весной – летом 1919 г. Однако дивизию сформировать не успели, ограничившись организацией батальона. В обращении Отдела пропаганды к его бойцам, отправлявшимся в Закаспий, говорилось: «…среди белой белены глубоких снегов сибирских, на границах глухо шумящей стены лесов у многих из вас остались ваши дома и хозяйства. Близкие люди вот уже который год ждут вас. Пробейте же дорогу в Сибирь, к своим очагам стальными, дружившими и раньше со славой, штыками… и отдых будет, заслуженный, счастливый отдых, когда адмиралу Сибирскому (Колчаку. – В.Ц.) сможет, наконец, командующий донести: «Сего числа, пробив тысячеверстную дорогу через Туркестан, славные сибирские полки прибыли в Ваше распоряжение. Пробейте же эту дорогу в Сибирь…» Последним боем батальона стала оборона Красноводска (17–24 января 1920 г.) (21).

Контакты с белой Сибирью в Туркестане были и ранее. Достаточно вспомнить трагический переезд через Каспийское море генерала Гришина-Алмазова весной 1919 г., возвращавшегося в Сибирь из Одессы через Екатеринодар. В Туркестане находились офицеры и казаки сибирских полков, служивших в Персии. В газетах белого Закаспия постоянно публиковались аналитические статьи о перспективах экономического, политического и военного союза Туркестана с Сибирью. В начале июля 1919 г. в Асхабаде была создана т. н. «Группа политического единства». В своей программе она заявила о следующих задачах: «…очищение Туркестана от большевизма и соединение с армией Адмирала Колчака… объединение и союз с Сибирью, организация представительных собраний как ступенек к Всероссийскому Учредительному Собранию… восстановление и развитие торговли, экономическая связь с Сибирью и скорейшее освобождение от большевиков и открытие железной дороги Ташкент – Верный – Семипалатинск – Сибирь». В обращениях «Комитета Общественного Спасения» говорилось о важности отправки войск Антанты в Туркестан для объединения с сибирскими войсками: «Если бы нам дали теперь одну дивизию союзных войск, то через три недели весь Туркестан был бы очищен от большевиков. Мы соединились бы с оренбургскими войсками, а затем и с войсками Колчака» (22).

Военно-стратегические планы осени 1919 г. действительно предполагали установление боевого контакта ВСЮР с армиями адмирала Колчака, причем не через посредство удара Кавказской армии на соединение с Уральской или Оренбургской (план, который в 1919 г. отстаивал командующий Кавказской армией генерал-лейтенант П.Н. Врангель), а более длинным, но, как представлялось, более надежным путем через Среднюю Азию. К тому же этот «забытый фронт» не требовал значительных подкреплений, а силы Кавказской армии в соответствии с «Московской директивой» должны были бы продвигаться вверх по Волге. Освобождение от большевиков Туркестана на белом Юге не представлялось сложным. Однако реальные возможности Красной армии в Средней Азии явно недооценивались.

Настроение и боеспособность войск отчетливо проявились во время эвакуации Красноводска. Примечателен тот факт, что во время эвакуации (единственный раз за всю историю эвакуаций белого Юга) командующий войсками генерал Казанович до последней минуты оставался на пристани вместе со своими солдатами и офицерами, был ранен, прикрывая посадку на пароходы, и покинул город лишь тогда, когда стала очевидной невозможность его удержания (23).

В феврале 1920 г. белый фронт в Туркестане был ликвидирован.

Можно выделить несколько причин подобного итога. Это, прежде всего, слабость русских антибольшевистских сил, недостаточно использованные мобилизационные возможности региона, прежде всего в отношении местного населения, значительная зависимость от посторонней помощи – вначале от Великобритании, а затем от ВСЮР. Тем не менее борьба в Закаспии стала частью южнорусского Белого движения и могла значительно его усилить в случае своего дальнейшего развития.

Не удалось, с другой стороны, наладить достаточно прочных отношений и тем более создать единый антибольшевистский фронт в союзе с Бухарским эмиратом и Хивинским ханством. Эти государственные образования, будучи в составе Российской Империи в статусе вассальных ханств, имели значительную самостоятельность, укрепленную актами Временного правительства. Особым «Манифестом» (7 апреля 1917 г.) оно провозгласило проведение в Бухаре реформ, направленных на упорядочение налоговой системы, противодействие коррупции (борьба с «подарками и вознаграждениями»), вводилось городское самоуправление в форме Комитета, занимающегося «благоустройством столицы ханства». Правовой основой проводимых преобразований в то же время должны были оставаться «нормы шариата» (24). В Хиве назначенный Временным правительством командующий войсками Амударьинского отдела и столичного гарнизона генерал-майор Мирбадалов стал исполнять также полномочия комиссара при хане Асфандияре. При его поддержке в апреле 1917 г. в ханстве был образован представительный меджлис, состоявший из 52 депутатов, избранный всеобщими выборами на три года из «лучших людей Хивинского ханства». Меджлис делил верховную власть с «признанным российским правительством ханом», который утверждал главу кабинета министров. Меджлис получал право «рассматривать все законы, касающиеся ханства», мог выразить недоверие тому или иному министру или всему кабинету. Туркестанский комитет Временного правительства разработал проект «Основного закона» Хивинского ханства и Положение о комиссаре Временного правительства Российской державы в Хиве, подчиненного комитету и занимавшегося, в частности, «наблюдением за точным выполнением ханом хивинским, меджлисом и кабинетом министров… изданными ханом основных законов ханства», «устройством местного административного управления» и «устройством судебной части», а также «попечением о нуждах не только коренного оседлого населения в ханстве, но и туркменского населения, в целях полного примирения между собою этих народностей». Правда, уже в сентябре меджлис был распущен из-за обострившихся конфликтов между узбеками и туркменами во главе с Джунаид Курбан Мамедом (Джунаид-ханом). Преемник Мирбадалова, полковник И.М. Зайцев, добивался компромисса между хивинским ханом и туркменской оппозицией и в итоге добился заверений со стороны Джунаид-хана о поддержке хана (25).

Советское правительство вплоть до 1920 г. также не стремилось к ограничению самостоятельности Хивы и Бухары. Образованная в мае 1918 г. Туркестанская автономная советская республика исключала из своего состава Хиву и Бухару. Подобный самостоятельный статус способствовал тому, что во время гражданской войны правители Хивы и Бухары стремились вести нейтральную политику, не отдавая явных предпочтений какой-либо из противоборствующих сторон и вместе с тем сохраняя свой суверенитет. Правда, отсутствие прямого военного давления на среднеазиатские государства не исключало попыток подчинить Бухару и Хиву посредством поддержки социал-демократических движений т. и. «младобухарцев» и «младохивинцев», при участии которых красная гвардия из Ташкента в марте 1918 г. предприняла неудачный военный поход («колесовская экспедиция») на Бухару.

Тем не менее со стороны антибольшевистского движения, и в особенности со стороны Закаспийского правительства, предпринимались попытки привлечь бухарского эмира и хивинского хана к сотрудничеству. От имени генерала Ураз-Сердара бухарскому эмиру Сайид Алим хану было направлено предложение о создании «Союза мусульманских народов Туркестана», но эмир не поддержал его, сославшись на отсутствие оружия (в Закаспий был отправлен лишь транспорт с продовольствием) (26). Тогда же в Бухаре начала работу военная миссия штаба Закаспийских войск в составе полковника Н. А. Штефко и Аз Саид Абаева. Одновременно с этим эмир безуспешно пытался установить контакт с главой английской военной миссии генералом Маллесоном, отправившим в Бухару караван с оружием еще осенью 1918 г. Однако после ухода английских войск из Туркестана реальная военная помощь в противодействии большевикам могла быть оказана только со стороны Закаспийского или Оренбургского фронта. Командование Оренбургской армии не исключало возможности развития контактов с Бухарским эмиром. В этом направлении активную работу продолжал вести полковник Зайцев. Используя свои прежние контакты, Зайцеву удалось добиться от эмира согласия на военную помощь при организации антибольшевистского выступления в Ташкенте, запланированного центральным отделением «Туркестанского Союза борьбы с большевизмом». Согласно данному плану бухарское правительство «предоставит все силы и средства для борьбы с советской властью лишь после того, как участок Среднеазиатской железной дороги от Красноводска до Чарджуя будет очищен от большевиков и в Ташкенте падет советская власть». Бухарская армия «после того, как Актюбинская и Асхабадская группы Красной армии будут отрезаны от центра, занимает своими войсками участок Среднеазиатской железной дороги между Сырдарьей и Амударьей». Летом – осенью 1919 г. переговоры с бухарским эмиром велись через посредство бывшего адъютанта Корнилова, текинца Хаджиева (27).

Восстание в Ташкенте, организованное «Туркестанским Союзом» 18 января 1919 г., закончилось неудачно. Отряд офицеров и добровольцев под командованием полковника А. В. Руднева отошел к Фергане, где соединился с отрядами Мадамин-бека, а затем отступил в Бухару, где встретил «гостеприимство жителей и внимание бухарских властей» (28).

Более склонным к сотрудничеству с антибольшевистскими силами был хивинский хан. Им стал, после убийства 1 октября 1918 г. хана Асфандияра, Сайид-Абдулла, но фактическую власть представлял глава туркменской знати Джунаид-хан. Закаспийским властям было легче наладить с ним контакт, учитывая родственные национальные отношения. В надежде на достижение военного сотрудничества командование войск Закаспийской области в декабре 1919 г. готовило особый отряд под командованием генерала Николаева, предназначавшийся для похода на соединение с войсками Хивинского ханства (Джунаид-хана). В то же время, еще с весны 1919 г., хан вел переговоры с представителями советской власти о возможности предоставления конного отряда туркмен на Закаспийский фронт – для действий против белых войск (29).

Что касается государственного статуса Хивы и Бухары, то он не оспаривался и со стороны лидеров Белого движения. Верховный Правитель России, как носитель верховной государственной власти, считал необходимым определить свою позицию в отношении Средней Азии. Осенью 1919 г. Колчак подписал две Грамоты: бухарскому эмиру (25 сентября 1919 г.) и хивинскому хану (30 сентября 1919 г.). В них от имени Российского правительства и Верховного Правителя России гарантировалось сохранение прежнего (до октября 1917 г.) статуса эмирата и ханства под «исключительным покровительством Российского государства». Заявляя о «победоносном движении» белых армий к Москве, Колчак декларировал намерение: «при первой возможности» «снабдить Туркестан и Бухару хлебом, товарами и продуктами; оказать материальную помощь населению Бухары, пострадавшему от погрома большевиков в марте месяце 1918 г. (имелась в виду «колесовская экспедиция». – В.Ц.), способствовать всеми силами улучшению народного хозяйства, развитию торговли и промышленности и содействовать распространению народного образования». Российское правительство одобрило выделение средств представителю ВСЮР генерал-майору В. В. Нагаеву в размере 4 тысяч фунтов стерлингов для формирования сибирской дивизии на Юге России с целью ее продвижения в Сибирь через Туркестан (предположительно весной 1920 г.). Намечалась также отправка «особой военной миссии в бухарские владения, которая будет получать и передавать указания верховного командования». В свою очередь, в июле 1919 г. в Омске началось формирование т. н. «Особого отряда», предназначенного для «установления связи между левофланговыми частями фронта армии адмирала Колчака и правофланговыми частями Добровольческой армии генерала Деникина. Руководящую роль в создаваемых частях должны были играть… «южане», т. е. чины Добровольческой армии, перебравшиеся в Сибирь с Юга России через безводные степи Южнорусские и Среднеазиатские. Во главе отряда был поставлен «южанин» – генерал-майор П.П. Крамаренко». Задуманного соединения, однако, не произошло, и Особый отряд (символически переименованный в Добровольческую дивизию) принял участие в боях Тобольской операции и в Сибирском Ледяном походе (30).

Признание государственного суверенитета и широкая военная и гуманитарная помощь от «русской власти» с целью восстановления ее традиционного авторитета – вот основное содержание Грамот эмиру и хану. Позитивный эффект от подобных официальных документов мог бы стать еще большим в случае осуществления обещанной помощи. Однако более прочные отношения между Омском и Среднеазиатскими государственными образованиями ввиду начавшегося наступления Красной армии на Восточном фронте осенью 1919 г. таки не установились.

Аналогичные обещания помощи содержались в «Грамоте Таранчинскому народу Семиреченской области» (16 июля 1919 г.), пострадавшему от карательных действий красногвардейцев, подавлявших местное восстание, в результате чего часть населения отступила на территорию Китая. Грамота обещала «оказать продовольственную помощь беженцам, нашедшим приют в издавна дружественном нам Китае (примечательная характеристика «восточного соседа». – В.Ц.), «своевременно помочь им восстановить разрушенные мятежниками (большевиками. – В.Ц.) хозяйства и мечети путем отпуска лесных материалов из казенных лесных запасов», «открыть нуждающимся хлебопашцам-таранчам дешевый кредит на производство сельскохозяйственных работ и на приобретение необходимого инвентаря». Министерству земледелия предписывалось «произвести из государственного земельного фонда наделение таранчей-земледельцев пахотными землями и другими угодьями» (31).

Центрами антибольшевистского сопротивления в Средней Азии в 1918–1920 гг. стали также районы Ферганы и Семиречья. Летом 1918 г. в Семиречье, в горах Алатау, появились партизанские отряды сибирских и семиреченских казаков есаула Анненкова, угрожавшего занятому большевиками г. Верному. А в декабре 1918 г. на севере Семиреченской области сосредоточился 2-й отдельный Степной корпус Сибирской армии, образовавший между озером Балхаш и хребтом Алатау так называемый Семиреченский фронт. После разгрома январского (1919 г.) антибольшевистского восстания в Ташкенте часть офицеров и добровольцев отступили в Фергану, ушли на Памир и в Закаспий.

В Фергане в мае 1919 г. сформировался новый антибольшевистский центр, основанный на взаимодействии местного населения и русских военных. Временное правительство Ферганы было создано на коалиционных началах. На сторону правительства удалось привлечь даже отряды «басмачей» (разбойников). Были сформированы значительные по численности отряды, во главе которых стояли местные вожди: Мадамин-Бек Ахметбеков, Иргаш, Ишмат, Хамдам и Хал-Ходжа. Наибольшим влиянием пользовался Мадамин-Бек Ахметбеков, сын родовитого бека Ферганы, получивший образование в самаркандском медресе и поддерживавший контакты с русскими военными. Советником в его штабе стал генерал-майор А. В. Муханов, один из сподвижников генерала Корнилова, лично знакомый с его братом Петром. Муханов сумел организовать при каждом из отрядов штабы, укомплектованные офицерами, в том числе членами «Туркестанского Союза». Генерал добился подчинения всех антибольшевистских сил в Фергане единому вождю – Мадамин-Беку Ахметбекову, «направляя возникшее движение против большевиков в русло русской государственности».

Временное правительство Ферганы фактически возглавлялось генералом Мухановым. По его плану в крае была создана отдельная «Ферганская армия», к середине лета 1919 г. занявшая всю Южную Фергану. Но положение ее было практически изолированным от основных центров сопротивления. «Географическая разобщенность Ферганы с Семиреченским и Закаспийским фронтами ставила борьбу в исключительно тяжелые условия» (32).

Правительство предпринимало через российского консула в Кашгаре попытки войти в контакт с Вице-Королем Индии. С особым офицером в октябре 1919 г. в Омск был послан рапорт Верховному Правителю адмиралу Колчаку. Ферганское правительство просило о «денежной поддержке», поддержке «оружием и снаряжением», а также о «присылке уполномоченного от центрального правительства лица с обращением к местному мусульманскому населению и его вождям сохранить единение под русским флагом» и о «присылке хотя бы небольшого отряда, как символа единения борьбы Ферганы с борьбой во всероссийском масштабе». По воспоминаниям участников ферганских событий, данный доклад в середине декабря 1919 г. был доставлен в Семиречье и сдан командиру 2-го Степного корпуса. Однако занятие советскими войсками Семипалатинска и разрыв связи с Сибирью не позволили решить проблему взаимодействия Сибири и Средней Азии. Телеграфное сообщение могло осуществляться только краткими телеграммами из Кашгара через Центральный Китай, Дальний Восток и Сибирь. На это уходило около двух недель (33).

После того как 2 сентября 1919 г. под Актюбинском части белой Южной армии потерпели поражение и отошли на восток (к Атбасару), Красная армия смогла восстановить железнодорожное сообщение с Советской Россией (по железной дороге Самара – Оренбург – Ташкент). Т. и. «оренбургская пробка» была «выбита», и в ноябре 1919 г. начались активные бои на Ферганском и Семиреченском фронтах. В конце ноября начались активные действия против армии Ферганы. К весне 1920 г. основные части Ферганского фронта были разгромлены и отошли на Памир, имея в виду спуститься на Алтайскую долину. В июне 1920 г. отряд генерала Муханова преградил на Памире путь экспедиционному отряду красных, направлявшемуся из Ташкента в Индию.

Наиболее устойчивым оказался Семиреченский фронт (2-й Отдельный Степной корпус, поддержанный отступившими в Северо-Восточное Семиречье частями Оренбургской армии атамана Дутова). Осенью 1919 г. части Семиреченского фронта перешли в контрнаступление, заняв г. Джаркент. Подразделения Степного корпуса под командованием генерал-майора И. С. Ефтина взаимодействовали с партизанскими отрядами атамана Анненкова, которому генерал передал командование 26 ноября 1919 г. Были укреплены подступы к столице Семиречья. Но 30 ноября части красных, наступавшие из Сибири, взяли Семипалатинск, создав угрозу окружения частей Семиреченского фронта. Атаман Дутов по соглашению с Анненковым принял на себя должность генерал-губернатора Семиреченской области со столицей в г. Лепсинске. После тяжелых боев, в марте 1920 г., Отдельная Семиреченская армия, образовавшаяся из частей Оренбургской армии, 2-го Степного корпуса и партизан, под общим командованием атамана Анненкова, перешла границу в районе Чугучак-Кульджа и была интернирована (34).

Столкновение советской власти и Белого движения в Среднеазиатском регионе носило ярко выраженный характер столкновения геополитических интересов. Тогда как советское правительство, стремившееся к реализации идеи «мировой революции», направляло свою активность на сопредельные государства Востока, Белое движение стремилось к сохранению российского государственного единства в прежних территориальных пределах. Примечательно, что в разгар боев под Орлом осенью 1919 г. ЦК большевиков принял решение о развитии наступления армии М. В. Фрунзе с Южного Урала на Туркестан. Это было необходимо не только для того, чтобы помешать созданию единого фронта между Колчаком и Деникиным. Требовалось обеспечить «советизацию» Средней Азии, выйти, как мечтал Троцкий, на границы с Индией для создания «Красного Востока» («нарушить неустойчивое равновесие азиатских отношений колониальной зависимости, дать прямой толчок восстанию угнетенных масс и обеспечить победу такого восстания в Азии») (35). С точки зрения специфики управления в Средней Азии во всех центрах антибольшевистского движения практически неизменным оставалось национальное самоуправление, а туркофильские настроения не были сильны настолько, чтобы отказаться от дальнейшей общей жизни с Единой, Неделимой Россией. Российские представители, в известной степени, играли роль «факторов стабилизации» в межнациональных и межгосударственных отношениях.

* * *

1. Деникин А. И. Очерки русской смуты. Берлин, 1926, т. У, с. 238.

2. Голос Средней Азии. Асхабад, № 138, 4 июля 1919 г.

3. ГА РФ. Ф. 446. Оп. 2. Д. 55. Лл. 6–6 об.

4. ГА РФ. Ф. 6557. Оп. 1. Д. 17. Л… 53; Ф. 6179. Оп. 1. Д. 44. Лл. 1–2; Ф. 446. Оп. 2. Д. 55. Лл. 12–12 об.

5. ГА РФ. Ф. 6179. Оп. 1. Д. 44. Лл. 1–1 об.; Ф. 4738. Оп. 1. Д. 7. Лл. 59, 61.

6. ГА РФ. Ф. 446. Оп. 2. Д. 55. Лл. 6–7 об.; 10–10 об.

7. ГА РФ. Ф. 5913. Оп. 1. Д. 262. Лл. 33–34; Ф. 6557. Оп. 1. Д. 17. Лл. 20–21; «Кто должник», сборник документов. М., 1926, с. 396–399.

8. ГА РФ. Ф. 6179. Оп. 1. Д. 17. Лл. 1–1 об.; Голос Средней Азии. Асхабад, № 152, 23 ноября 1918 г.

9. ГА РФ. Ф. 6179. Оп. 1. Д. 44. Лл. 1–1 об.; Д. 20. Л. 1.

10. ГА РФ. Ф. 446. Оп. 2. Д. 55. Л. 20.

11. ГА РФ. Ф. 4131. Оп. 1. Д. 2. Л. 2 об., 4, 6; Голос Средней Азии. Асхабад, № 122, 15 июня 1919 г.; № 128, 22 июня 1919 г.

12. ГА РФ. Ф. 440. Оп. 1. Д. 34а. Л. 218; Ф. 446. Оп. 2. Д. 55. Лл. 5-17; Деникин А. И. Указ, соч., с. 239–240.

13. ГА РФ. Ф. 446. Оп. 2. Д. 55. Лл. 17–18; Ф. 5881. Оп. 1. Д. 324. Л. 23; Ф. 9431. Оп. Varia 7. Д. 1. Лл. 1–2; Ф. 5913. Оп. 1. Д. 262. Лл. 33–35.

14. ГА РФ. Ф. 440. Оп. 1. Д. 34а. Л. 114; Ф. 442. Оп. 1. Д. 21. Лл. 4–5; Арон. Текинцы // Вестник первопоходника, № 22, июль 1963 г.; Закаспийская мысль, Красноводск, № 104, 6 ноября 1919 г.

15. Хаджиев хан. Великий бояр. Белград, 1929, с. 396–397; Закаспийский бюллетень. Красноводск, № 6, 1 декабря 1919 г.

16. ГА РФ. Ф. 440. Оп. 1. Д. 34а. Л. 113.

17. Голос Средней Азии. Асхабад, № 122, 15 июня 1919 г.; ГА РФ. Ф. 442. Оп. 1. Д. 8а. Лл. 4–5.

18. ГА РФ. Ф. 440. Оп. 1. Д. 34а. Лл. 108–108 об.; 284–285.

19. Закаспийский бюллетень. Красноводск, № 3, 10 ноября 1919 г.

20. РГВА. Ф. 40213. Оп. 1. Д. 1481, часть 8, без нумерации листов.

21. РГВА. Ф. 269. Оп. 1. Д. 15. Лл. 29–30; Павлов В.Е. Марковцы в боях и походах за Россию в освободительной войне 1917–1920 гг. Кн. 2. Париж, 1964, с. 229, 279; Закаспийский бюллетень. Красноводск, № 5, 24 ноября 1919 г.

22. ГА РФ. Ф. 4131. Оп. 1. Д. 2. Л. 12; Ф. 6179. Оп. 1. Д. 17. Л. 2 об.; Голос Средней Азии. Асхабад, № 132, 3 июля 1919 г.

23. ГА РФ. Ф. 442. Оп. 1. Д. 8а. Лл. 12–16.

24. Бухара в 1917 г. // Красный архив, 1927, т. 1, с. 83–87.

25. Из истории национальной политики Временного правительства // Красный архив, 1928, т. 5, с. 74–79.

26. ГА РФ. Ф. 446. Оп. 2. Д. 55. Лл. 15–15 об.

27. Зайцев И.М. Из недавно пережитого // Соловецкие острова, 1924, № 4, с. 60–69; Гражданская война в Бухаре // Военная мысль. 1921, кн. 1. с. 212–215; Хаджиев хан. Указ, соч., с. 397.

28. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 885. Лл. 1–2 об.

29. ГА РФ. Ф. 442. Оп. 1. Д. 8а. Лл. 4–5.

30. ГА РФ. Ф. 176. Оп. 5. Д. 245. Л. 160; Оп. 14. Д. 296; Гинс Г. К. Сибирь, союзники и Колчак. 1918–1920 гг. Харбин, 1921, т. 2, с. 303–304; Филимонов Б. Белоповстанцы. Шанхай, 1932, с. 44–45.

31. Правительственный вестник. Омск, № 197, 30 июля 1919 г.

32. Русское обозрение. Харбин, № 3–4, март-апрель 1921 г., с. 113–120.

33. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 885. Лл. 2–2 об.; Русское обозрение. Харбин, № 3–4, март-апрель 1921 г., с. 113–120.

34. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 243. Лл. 1–3 об.

35. Из доклада Председателя РВС РСФСР Троцкого ЦК РКП (б) от 5 августа 1919 г. о необходимости захвата стран Востока с предварительным разгромом войск А. В. Колчака // Родина, № 10, 1990, с. 12–13.

Глава 3

Правительство Апаш-Орды, Башкирское правительство,

Областное правительство Урала и автономия тюрко-татар

Внутренней России и Сибири. Специфика их образования и деятельности 1917–1919 гг., взаимоотношения с Белым движением

Тенденции к созданию национально-автономных и территориальных образований в 1917 г. не обошли стороной и казахскую общественность. На волне «партийно-общественного строительства» в июле 1917 г. была создана казахская национальная партия «Алаш», считавшаяся наиболее близкой по программе к кадетской партии. Название партии соответствовало имени былинного богатыря Алаша, три сына которого разделили между собой земли, населенные казахами. Символичное использование былинного имени в качестве наименования партии, а затем и государственного образования призвано было показать своеобразное возвращение всех разделенных казахских племен к прежнему, «отеческому» единству.

1 декабря 1917 г. в Оренбурге состоялся «Общекиргизский» съезд, созванный по принципу национального представительства. Сюда прибыли делегаты от всех областей, где находились компактные ареалы расселения казахов (Уральской, Тургайской, Акмолинской, Семипалатинской, Семиреченской, Сырдарьинской, Астраханской губерний, Букеевской Орды и киргизской части населения Алтайского округа Томской губернии). Оценивая положение в стране после «большевистского бунта», съезд заявил, что «с переходом обеих столиц в руки большевиков и распадения Временного Всероссийского правительства Керенского центральная Всероссийская власть фактически перестала существовать и что образовавшийся затем большевистский Совет народных комиссаров, претендовавший на значение Всероссийской власти, для киргизского народа совершенно неприемлем, как неприемлемо для киргизского народа не только большевистское, но и всякое иное социалистическое учение». Отмечалась необходимость создания собственных вооруженных сил «для обороны края» и важность создания единого «антибольшевистского фронта» («как для ограждения киргизского народа, так и для водворения правопорядка в остальной части России необходимо объединение всех антибольшевистских течений и групп, иначе проявляющий более и более организованность в своем напоре большевизм легко может поглотить каждую отдельную слабую и по численности и организованности группу»).

Осуществление данного «плана» признавалось возможным на основе временной «автономизации». Постановление съезда гласило: «Объявив киргизский край автономной частью Российского государства, для управления краем образовать Временное правительство, коему присвоить наименование Алаш-Орда. Правительству этому временно, впредь до образования общепризнанной всероссийской государственной власти, присвоить в отношении киргизского края функции центральной власти, поручив пополнить свой состав приглашением пропорционально численности представителей других проживающих на территории Алаш национальностей, кроме киргиз». Таким образом, предполагалось создание коалиционного правительства, на основе национального представительства. Подобный путь создания власти будет впоследствии, в 1919–1920 гг., признаваться наиболее оптимальным для белых правительств, заинтересованных в максимально возможной поддержке со стороны различных групп населения, национальных и политических структур. Помимо представительства национального, при создании власти использовалось также представительство земских структур. Земство здесь было создано согласно законодательству Временного правительства и пользовалось значительным авторитетом, поскольку именно в структурах земского управления была сосредоточена местная интеллигенция, получившая образование в русских средных и высших учебных заведениях.

Созданное правительство – Всекиргизский Народный Совет Алаш-Орды, возглавляемый бывшим членом I Государственной Думы кадетом А. Н. Букейхановым, включало в свой состав авторитетных политических лидеров казахского национального движения: А. Байтурсунова (редактор краевой газеты «Казах»), X. Габбасова, Д. Досмухаммедова (председателя Уильской Областной земской управы), М. Тынышпаева. Букейханов взаимодействовал с офицерскими подпольными группами в Сибири, в Семиречье, используя поддержку которых он добился того, что советская власть в крае была довольно быстро ликвидирована (1).

Временный характер автономии определялся так: «С момента же образования общепризнанной государственной власти за Алаш-Ордой сохранить лишь те права, кои в обыкновенном общеевропейском и научном смысле предоставляются отдельным автономным частям одного федеративного государства». Оптимальной основой будущего государственного устройства признавалась федерация. Предполагалось также создание киргизских воинских частей (общей численностью 20 тыс.), укомплектованных по территориальному принципу. Алаш-Орде поручалось «действовать в контакте и союзе с организующимися для борьбы с большевиками казачьими войсками, Туркестанским краем, Сибирью и другими антибольшевистскими группами». Правительство сосредотачивало в своих руках полноту исполнительной и законодательной власти, но Съезд заявил о необходимости проведения Учредительного Собрания, в котором должны были участвовать все национальности края. На нем предполагалось принять Конституцию Алаш-Орды. При этом учитывалось, что окончательное утверждение Конституции, ее приведение в соответствие общегосударственным нормам будет проведено Всероссийским Учредительным Собранием (2).

В конце июня 1918 г., после ликвидации советской власти в Зауралье и в Сибири, Алаш-Орда провозгласила о своем суверенитете на территории Букеевской Орды, Акмолинской, Семипалатинской, Семиреченской, Тургайской, Уральской областей (ее восточная часть была переименована в Уильский Оляят). Столицей стал г. Семипалатинск. Здесь еще весной 1918 г. действовала подпольная офицерская группа во главе с капитаном И. Харченко численностью 350 бойцов и 100 всадников-киргиз. Структуры местной власти создавались на основе сохранявшего свои полномочия земского и городского самоуправления, начавшего формироваться еще в 1917 г. «Смешанное» по своему национальному составу, земско-городское самоуправление призвано было, в частности, осуществлять представительство интересов русского населения (3).

Делегация Алаш-Орды участвовала в работе Уфимского Государственного Совещания. Считая более целесообразным децентрализовать управление, 11 сентября 1918 г. правительство Алаш-Орды утвердило протокол об организации «Западного отделения правительства Алаш-Орды» – для управления западной частью автономии. Западное отделение получило статус центрального правительства Алаш-Орды во главе с членом Всекиргизского Народного Совета Досмухамедовым, хотя прежняя столица оставалась в составе «Восточного отделения» (Западное отделение сделало своим центром селение Джамбейтинское Уильского Оляята).

Положение Алаш-Орды на пересечении путей из Сибири в Туркестан и из Поволжья в Семиречье делало ее своеобразным «соединяющим звеном» в антибольшевистском фронте. Правительство Алаш-Орды сотрудничало с поволжским Комучем, Кокандской автономией, Башкирским правительством, а также казачьими войсками Урала, Оренбурга, Сибири и Семиречья.

По оценке бывшего министра внутренних дел Крымского Краевого правительства Н.Н. Богданова, командированного генералом Деникиным в Сибирь для установления контактов с белым Омском по линии Всероссийского Земско-Городского Союза, «среди киргизов не было сепаратизма, они понимали, что без России существовать не могут. Было лишь желание сохранить земское самоуправление, которым киргизы чрезвычайно гордились и которое имело совершенно исключительное влияние и престиж. Настроение было определенно противобольшевистское» (4).

Был подготовлен проект соглашения Алаш-Орды с Временным Сибирским правительством. В соответствии с этим проектом за деятельностью местного самоуправления вводился контроль со стороны комиссаров, назначаемых правительством по соглашению с Алаш-Ордой. Земско-городские структуры согласовывали свои действия с Сибирским правительством, причем представители Алаш-Орды обязаны были участвовать в предварительном обсуждении тех или иных вопросов. В крае сохранялись также национальные структуры самоуправления и суда. В договоре отмечалось: «До сконструирования власти, признаваемой всеми национальностями территории Алаш, Алаш-Орда является органом власти казах-киргизского народа. Все национальные общественные организации и учреждения подчиняются только Алаш-Орде… Алаш-Орда организует национальные суды, (а также) местные советы Алаш-Орды, ведающие на местах всеми национальными делами казак-киргизского населения, остающимися в пределах компетенции восстановленных земств и городских дум». Алаш-Орда получила право сбора местной т. н. «кибиточной подати», а также право устанавливать «специальные обложения» в собственную казну. Вооруженные силы Орды в оперативном отношении должны были взаимодействовать с Сибирской армией, а мобилизационные мероприятия – осуществляться по соглашению с военным министерством Сибирского правительства.

С готовностью участвовать в создании Всероссийской власти делегация Алаш-Орды прибыла на Уфимское Государственное Совещание в сентябре 1918 г. В соответствии с его решениями властные полномочия Алаш-Орды передавались Временному Всероссийскому правительству. В 1919 г. верховные суверенные права над территорией края получало уже Российское правительство, действовавшее через назначенного Главноуполномоченного. Эту должность занимал бывший комиссар Временного правительства в Тургайской области Темиров. В административном отношении управление осуществлялось через Туземный отдел МВД, а также через аппарат Начальника Южно-Уральского Края, атамана Оренбургского казачьего войска генерала Дутова.

Формальная (с точки зрения организации управления) и фактическая (в военной сфере) зависимость от Омска диктовала необходимость периодических контактов представителей Алаш-Орды с Российским правительством. В докладе 7 июня 1919 г. Досмухамедов излагал Колчаку предысторию возникновения Алаш-Орды и просил об отправке офицеров-инструкторов, поставках оружия, обмундирования, а также о денежных субсидиях. Доклад завершался показательными словами: «Считая себя частью единой и нераздельной России и глубоко сознавая, что нынешняя полумертвая Россия может воскреснуть и стать опять в ряды великих держав лишь после того, как будет изгнана и уничтожена власть губителей всякой цивилизации – большевиков и водворения строгого правового порядка у себя внутри страны, Западное отделение Алаш-Орды питает надежду, что Вы отнесетесь благосклонно к изложенным нуждам нашего края и нашего народа. Надежда наша подкрепляется психологическим и юридическим сознанием нашим, что мы являемся небольшим притоком того большого течения, руководить которым судьбе угодно было выдвинуть Вас». Те же идеи повторялись в заявлении Алаш-Орды еще в феврале 1919 г.: «В этом самоопределении кайсак-киргизский народ, во главе с правительством Алаш-Орды, не видел отделения от России, наоборот, себя считал должником России и считал своим долгом перед Родиной работать рука об руку, в контакте с государственно мыслящими людьми, идущими навстречу к возрождению России». Представительство Алаш-Орды в Омске заявляло о формировании особого добровольческого отряда, призванного обеспечить порядок в Семиречье (5).

В то же время нельзя не отметить имевшиеся сложности в отношениях между всероссийской властью и Алаш-Ордой в 1918–1919 гг. Эти проблемы были в целом типичны и для других восточных регионов бывшей Империи – Туркестана, Дальнего Востока и Северного Кавказа. Так, например, в докладной записке бывшего юрисконсульта местного переселенческого управления Е.А. Семенова главе МВД А. Н. Гаттенбергеру в апреле 1919 г. говорилось, что «киргизский народ раздирает партийная борьба», в основании которой лежит «борьба за власть двух или трех представителей богатых родов». Ее истоки заключались в средневековых межродовых конфликтах, результатами которых становились захват всей полноты власти (в управлении, в сборе налогов, в судах) одним родом и полное ему подчинение побежденных. Даже выборы в местное самоуправление проходили по принципу «права сильного» и физического устранения политических противников.

«Русская власть» всегда выступала в качестве «арбитра» подобных конфликтов и обладала правом окончательного утверждения местных налогов, назначения местных судей, наблюдения за ходом выборов: «решения русской власти могли коренным образом изменить результаты партийной борьбы на местах». Однако при этом многие представители «русской власти», не отличавшиеся профессионализмом и беспристрастностью, фактически втягивались в идущую межродовую борьбу. Обострения проявлялись и в отношениях с сибирскими казаками, особенно в области земельных отношений.

Основой восстановления нормальных отношений с местным населением могло быть, по мнению Семенова, содействие «местной интеллигенции», получившей образование в России. При этом «интеллигентные силы» нужно было привлечь к сотрудничеству с местной администрацией, которая нередко имела недоверие к национальным лидерам. Например, назначенный управляющим губернией присяжный поверенный Самойлов стремился опереться на представителей правых партий, с недоверием относясь к структурам местного самоуправления. Семенов «считал себя обязанным громко заявить о крайней серьезности киргизского вопроса для государства и полной непригодности представителей власти на месте для правильного и безболезненного разрешения его». Помимо изъянов гражданской администрации, в докладе указывалось также на «серьезное значение» в деле управления краем «недостатков», имеющихся у «некоторых деятелей штаба Степного корпуса», ведущего в крае боевые действия против советских войск и местных партизанских отрядов (6).

Подобные соображения о необходимости поддержки «русского влияния» в крае содержались в докладной записке Оренбургского атамана А. И. Дутова Гаттенбергеру (26 мая 1919 г.) о социально-политическом положении в Казахстане. В ней также отмечалась постоянная межродовая борьба при выборах в аульные старшины. Но, в отличие от Семенова, Дутов очень скептически оценивал возможности «местной интеллигенции», которая, как и местная знать, также активно стремится «занять посты по управлению и обирать народ» и «очень стремится к сепаратизму». Тот же Букейханов представлял интересы не местной партии или какой-либо общественной организации, а только рода «Букейхана», имевшего значительные связи и авторитет в Восточной Алаш-Орде. При этом, обращал внимание Дутов, велась постоянная борьба (до кровной вражды) с родом Кипчаков, представителями которых были большевики Амангильды и Джангильды Имановы. Вся политическая позиция Алаш-Орды сводилась к выражению интересов рода «балийцев», тогда как «алимбековская партия симпатизировала большевикам».

В качестве решения «киргизского вопроса» Дутов предлагал проявить максимальную бдительность по отношению к формирующимся частям киргизской армии (ссылаясь на подавленное им восстание тыловых частей в Джамбейтинском селении), усилить контроль за киргизами со стороны русской администрации. Для укрепления «русского влияния» предлагались меры, сходные с политикой в отношении к «туземным» государственным образованиям Туркестана. Прежде всего это относилось к привлечению на службу чиновников, не связанных с местными родовыми группами. Управление в Тургайской области существенно осложнялось отсутствием почты и телеграфа, поэтому «степь не может завязать прочных сношений с государством и знать о событиях и мероприятиях Верховной власти». В то же время «агитация правительственными органами не ведется, и потому слухи являются единственным средством осведомления». Для разъяснения политики Российского правительства Дутов предлагал использовать опыт бывшего члена Троицкого окружного суда, статского советника Джан-Султан Сейдалина и его сыновей, студентов-выпускников юридического факультета Петроградского университета (характерное для белой администрации стремление использовать людей с юридическим образованием). Чтобы окончательно привлечь на свою сторону местное население и знать, Дутов предлагал осуществление комплекса мер, связанных с развитием в крае социальной инфраструктуры: «Мероприятия, коими Всероссийское правительство может привлечь киргиз и башкир на свою сторону, примерно таковы: улучшить продовольственный вопрос – главным образом дать в степь муку и чай, железо и хоть немного ситцу… Надо улучшить снабжение водой, устроить пруды, колодцы, орошение. Открыть почту и усилить телеграф, основать города или меновые дворы. Усилить школы. Выделить государственный элемент и его наградить халатами, оружием, чинами и орденами, медалями. Тогда мы будем иметь в степи надежных лиц, которые облегчат государственную задачу строительства России…» (7).

Все эти, безусловно, значимые для края меры так и не были осуществлены ввиду кратковременности существования белой власти. В конце 1919 г., после разгрома войск Колчака и отступления их из Западной Сибири, Алаш-Орда возобновила переговоры с представителями Советской России (первые, правда, неудачные попытки соглашения с большевистским Совнаркомом на основе признания казахской автономии предпринимались еще в начале 1918 г.). Воинские части Алаш-Орды, действовавшие на Семиреченском фронте, заявили о переходе на сторону советской власти. В декабре 1919 г. распоряжениями Киргизского ревкома было ликвидировано Западное, а в марте 1920 г. – Восточное отделение Алаш-Орды.

История башкирской автономии, как части антибольшевистского движения, была непродолжительной. В декабре 1917 г., почти одновременно с созданием Алаш-Орды, в Оренбурге прошли заседания Башкирского Курултая, продекларировавшего создание автономного (в составе России) правительства во главе с А. 3. Валидовым. Как и в случае с Алаш-Ордой, окончательное утверждение статуса Башкирии должно было произойти на Всероссийском Учредительном Собрании. Но в местном самоуправлении были восстановлены исторические принципы «кантонного управления». В кантонах начали создаваться добровольческие отряды, которые могли стать в дальнейшем основой отдельного Башкирского корпуса.

Весной – летом 1918 г. башкирское правительство добилось признания своей автономии и со стороны Комуча, и от Временного Сибирского правительства. Вооруженные силы перешли под оперативное руководство атамана Дутова, земельные и финансовые вопросы должен был регулировать уполномоченный Комуча. Представители Башкирского правительства участвовали в работе Уфимского Государственного Совещания, на котором согласились с решением о ликвидации своего суверенитета и подчинении Временному Всероссийскому правительству. В административно-территориальном отношении Башкирия должна была подчиниться власти атамана Дутова, что вызывало недовольство местной знати. Оппозиция белой власти усилилась после решения штаба Верховного Главнокомандующего генерала Болдырева (от 21 октября 1918 г.) о прекращении финансирования башкирских полков и о переводе всех военнослужащих-башкир на службу в ряды Сибирской или Оренбургской армий. Башкирское Войсковое управление, Башкирский Военный совет, штаб отдельного корпуса – расформировывались. Неодобрительно отнеслась и часть башкирской общественности к «перевороту» адмирала Колчака. В результате в январе 1919 г. Башкирское правительство начало переговоры с советской властью и добилось признания своей автономии в форме Башкирской автономной советской социалистической республики (образована 20 марта 1919 г.) (8).

Было бы тем не менее неправомерно считать, что после этого все население Башкирии оказалось на стороне советской власти. Оставшиеся у Колчака военные и политики продолжали отстаивать возможность сохранения суверенных прав Башкирии. В принципе, не возражало против автономного варианта и Российское правительство в Омске. В особой Грамоте Верховного Правителя «К башкирскому народу», составленной в апреле 1919 г., отмечалось, что «незначительная часть башкир, презревшая вековое сотрудничество своих отцов и дедов с русским населением на ниве мирного труда и на полях ратных, обнаруживает ныне стремление к государственной самостоятельности, забывая, что преуспеяние и развитие культурно-хозяйственной жизни башкирской народности возможно только в составе Великой России». Башкирскому народу гарантировалось: «Правительство Государства Российского не посягнет на вашу веру, на ваш быт национальный и хозяйственный, ни на ваши родные земли. Оно вам, как и всем многочисленным народностям, под державой его стоящим, сохранит право благомирного самоуправления, в вопросах местных обеспечив всей полнотой своей власти порядок и законность в управлении, безопасность личную и имущественную и свободу мирного национального развития под сенью государственности. Не верьте тем, кто сулит вам несбыточные обещания государственной самостоятельности… Стойте крепко за правительство, мною возглавляемое: только в нем ныне защита ваших близких и вашего достояния от красных разбойных банд большевиков…» (9).

В 1919 г. для осуществления «права благомирного самоуправления» предполагалось использовать практику т. н. «оказачивания» (об этом подробнее – в разделе о казачьем управлении). Введение в Башкирии «казачьего статуса» в определенной степени уравновешивало стремление местных военных и политиков отстоять свой суверенитет и в то же время не позволяло «отделиться» от Белого движения.

Для обоснования этого «представители башкирского народа» апеллировали к существовавшему до 1863 г. статусу Башкирского казачьего войска. В октябре 1919 г. на имя Колчака был подготовлен доклад, в котором башкирские политики М.Г. Курбангалиев, Г. Я. Антбаев, Г.Х. Тукаев заявляли, что «башкирский народ не стремится к созданию какого-либо отдельного государства… он стремится только обеспечить национальный быт, историческое право на землю; восстановить изъятое историческое право Александром II на казачество в 1863 г. и обеспечить право на автономное Башкирское Духовное Управление».

Объясняя право на восстановление статуса казачьего войска, авторы доклада Верховному Правителю отмечали, что «в данное время башкиры приносят жертвы не меньше, чем другие казаки, которым возглавляемое Вами правительство идет навстречу во всех их нуждах». В частности, приводилось непропорциональное выделение средств на помощь беженцам – башкирам и оренбургским казакам. Обращение к Колчаку заканчивалось перечислением тех мер, которые могла бы осуществить всероссийская власть: «Мы… свидетельствуя самые искренние заверения от имени башкирского населения, насчитывающего два с половиной миллиона человек, героически храбрых в боях, помогать Вам в святом деле водворения правового порядка в Великой Нераздельной России до последней капли крови, покорнейше просим: 1) образовать отдельное Башкирское Казачье Войско во главе с наказным атаманом, назначенным Вашим Высокопревосходительством; 2) учредить Главное Управление Башкирского Казачьего Войска при Военном Министерстве; 3) образовать комиссию для разработки положения о Башкирском Казачьем Войске под председательством господина военного министра и с разрешением представителям от башкир участвовать в этом в качестве сведущих лиц в жизни башкирского народа». Но в октябре 1919 г., в связи с поражением Восточного фронта и эвакуацией Омска, утверждения башкирского казачества не состоялось (10).

Особое место среди государственных образований, действовавших под прикрытием Восточного антибольшевистского фронта, занимало Временное Областное правительство Урала. Его образование было связано с выражением не национальных или партийно-политических, а прежде всего экономических интересов. Возникновение уральского правительства произошло после создания поволжского Комуча и Временного Сибирского правительства, но их обоюдное влияние на Уральский регион было определяющим. И Самара, и Омск стремились к формальному подчинению промышленно развитого Урала, недостаточно заботясь при этом о потребностях самого этого региона (прежде всего экономических). Не оспаривали возможность создания на Урале автономной власти и представители союзного командования, в частности Чехословацкого корпуса. При этих обстоятельствах стало необходимым создание уральской временной государственности – на принципах типичного для 1918 г. «областничества».

Свержение советской власти в Екатеринбурге, как и в других сибирских городах, произошло при активном участии местного военного подполья. В городе существовало несколько подпольных организаций, использовавших легально действовавшие «прикрытия» для своей деятельности. Таковыми были организация прапорщика В. Г. Олесова (на основе Союза безработных офицеров екатеринбургского гарнизона) и две группы офицеров Академии Генерального штаба, эвакуированной в город весной 1918 г. Одна из них («пятерка помощи»), под руководством капитана Д. А. Малиновского, планировала освобождение Царской Семьи (в нее входили также капитаны М.К. Гершельман и Н.А. Деллингсгаузен), однако сил и средств для осуществления этого плана было явно недостаточно.

Возможности для ведения подпольной антисоветской работы были и у городского Союза фронтовиков. Под руководством штабс-капитана Н.К. Ростовцева, прибывшего из Москвы в апреле 1918 г., Союз готовил восстание к моменту подхода к Екатеринбургу частей Чехословацкого корпуса. Союзу удалось привлечь на свою сторону кавалеристов местного караульного эскадрона. Однако выступление оказалось преждевременным. После разгона большевиками организованного Союзом рабочего митинга в Верх-Исетском поселке против мобилизации в Красную армию дальнейшая деятельность Союза была прекращена.

Наиболее эффективно действовала группа подпоручика В. М. Зотова. Построенная на основе конспиративных «пятерок», она смогла внедрить своих представителей в советские структуры. Сам Зотов занимал должность адъютанта штаба Уральского областного военного комиссариата, а его сотрудники работали в штабе Уральского военного округа и даже в разведотделе штаба Северо-Урало-Сибирского фронта. Связь между членами организации, контакты с другими подпольными военными группами осуществляли екатеринбургские скауты. Незадолго до вступления в город чехословацких войск подпольщикам удалось укомплектовать своими членами городскую караульную команду. Часть членов этой группы под руководством поручика П. К. Химичева безуспешно пыталась освободить Царскую Семью. Однако антисоветское выступление в целом прошло удачно. В ночь на 25 июля 1918 г. подпольщикам удалось взять под контроль окраину города, установить контакты с наступавшими на Екатеринбург чехословаками и оренбургскими казаками и содействовать его взятию. В политическом отношении группа Зотова контактировала с подпольными группами эсеров (Д.Г. Чернобаевым, А. А. Кукушкиным и др.), организовавшими Временный комитет народной власти сразу же после освобождения города от большевиков (11).

Идея создания «независимого от Омска и Самары» правительства возникла у участников Челябинского Совещания во время переезда из Челябинска в Екатеринбург. Первая же декларация Временного Областного Правительства Урала (далее – ВОПУ) конкретно определяла как условия образования новой власти, так и способ ее формирования и основные направления предстоящей политики. «Областнический» подход объяснялся глубоким экономическим кризисом на Урале: «Велика разруха, и, чтобы справиться с ней, нужны невероятные усилия. Это было бы совершенно непосильно для какого бы то ни было Центрального Правительства при помощи посланных из центра чиновников… Такую работу скорее может выполнить… Областное Правительство, составленное из местных общественных деятелей и привлекшее к созидательной работе все живые силы области». Подчеркивалась необходимость образования правительства на основе «межпартийной коалиции». По оценке заместителя главы Совета управляющих, члена ЦК кадетской партии Л. А. Кроля, «правительство должно было быть персонально-коалиционным» и «состоять из группы лиц, хотя и принадлежащих к разным партиям, но персонально доверяющих друг другу… Обязательным условием для членов Совета становилось признание приоритета общеправительственной «деловой» программы над любыми партийно-политическими установками» (12).

Восстанавливались структуры земско-городского самоуправления. Местное самоуправление основывалось на полном восстановлении прав земско-городских структур, переизбрание которых допускалось только «на основе всеобщего, прямого, равного и тайного избирательного права без различия пола».

Правовая практика основывалась на принципе безоговорочного отрицания советского законодательства: «Декреты и распоряжения советской власти незакономерные и потому ничтожные». В то же время нельзя было не учитывать очевидных правовых коллизий, ставших результатом применения советских декретов (в промышленности, финансах, земледелии). В этих условиях правительство становилось посредником в отношениях между бывшими собственниками и новыми «пользователями». Следует отметить, что принятие подобных «третейских» полномочий государственными органами было типично для политики большинства антибольшевистских правительств. «Сельскохозяйственные земли» оставались в распоряжении их «фактических пользователей», «частные банки» подлежали «государственному надзору без нарушения коммерческой тайны», заводы возвращались «прежним владельцам», однако «в отдельных случаях» правительство оговаривало за собой право национализации, «когда того требуют интересы государственные». Правительство заявляло, что «будет строго охранять все завоеванные народом свободы», «равноправие национальностей» и их «право на культурное самоопределение», сохранит 8-часовой рабочий день «при условии выполнения устанавливаемого минимума выработки».

Отношение к будущему государственному устройству также формулировалось предельно четко: «Россия должна быть единой и нераздельной… окончательное устроение земли русской принадлежит Учредительному Собранию, и… немедленно должно быть создано Центральное Правительство, объединяющее все области Великой России».

Правительство сосредотачивало полноту всей «областной власти», но подчеркивало временный характер своих неограниченных полномочий. Следовало озаботиться созданием «представительного фундамента», роль которого на Урале, как и в Сибири, должна была осуществить Уральская Областная Дума, выборы в которую на основе типичных для 1917–1918 гг. принципов «четыреххвостки» (всеобщего, равного, прямого и тайного голосования) предполагалось провести сразу же «вслед за очищением Урала от большевиков». Областная Дума должна была утвердить уже постоянный состав правительства – исполнительной власти, тогда как Всероссийское Учредительное Собрание («единственный хозяин земли Русской») «решит и вопрос о дальнейшем бытии Областного Правительства Урала».

Таково было содержание программной декларации уральских «областников». Но все дальнейшее законодательство, равно как и деятельность ВОПУ, «носило местный характер и главным образом вытекало из нужд момента» (13).

Состав ВОПУ был собран на основе политической коалиции, в него вошли и многие местные общественные деятели, и выразители интересов «торгово-промышленного класса». Председателем Совета управляющих и Главноуправляющим торговли и промышленности стал председатель Уральского биржевого комитета, гласный екатеринбургской городской думы кадет П. В. Иванов. Беспартийные прогрессисты А. Е. Гутт и Н. Н. Глассон приняли портфели Главноуправляющего Горных дел и Главноуправляющего Юстиции соответственно. Главноуправляющим внутренних дел стал народный социалист Н.В. Асейкин, Главноуправляющим Земледелия и Государственных Имуществ – эсер А. В. Прибылев, Главноуправляющим Труда – меньшевик П. В. Мурашев.

Самарский Комуч потребовал от ВОПУ безоговорочного подчинения («ни автономного, ни независимого правительства Урала Комуч признавать не станет», Комуч «не признает власти Временного Сибирского правительства за пределами административных границ Сибири»). Сибирское правительство (его представителем был генерал Гришин-Алмазов, а затем уполномоченный по Уралу, бывший директор Богословского горного округа С. С. Постников) также считало, что уральские политики должны признать их верховенство, хотя и в довольно необычной форме: «уральцы» утверждают состав правительства, а «сибиряки» санкционируют его создание, ничего при этом не меняя в составе и в региональной политике. Особым указом от 18 июля 1918 г. Временное Сибирское правительство постановило включить в свою юрисдикцию Челябинский и Троицкий уезды Оренбургской губернии и Златоустовский уезд Уфимской губернии. Предполагалось, что под постоянную юрисдикцию сибирской власти перейдут Шадринский, Камышловский и Екатеринбургский уезды Пермской губернии. По оценке Кроля, «если бы перед Уралом стала дилемма при отделении, то он вынужден был бы пойти с Сибирью, ибо иначе он был бы обречен на экономическую смерть. Сибирь – его единственный рынок для сбыта его железа и его поставщик зерна… Вообще связь Урала с Сибирью более тесная, чем с западом, хотя сибиряками уральцы себя не считают».

Но само ВОПУ не собиралось отказываться от своего суверенитета, уступая его таким же, по сути, «областным» властям. В отношении железнодорожного, почтово-телеграфного сообщения, торговли Урал не отделялся от своих соседей. В отношении организации армии, проведения мобилизаций ВОПУ передавал свои полномочия Сибирскому правительству. Финансовая система, которая первоначально также должна была носить автономный характер, не получила соответствующей эмиссионной поддержки из Омска и обратилась к выпуску собственных «денег» (14).

ВОПУ тесно сотрудничало с «общественностью», местная власть руководствовалась законодательством Временного правительства (Временным положением о губернских и уездных Комиссарах от 19 сентября 1917 г.), лишь формально заменив наименование должностей губернского и уездного комиссаров на губернских и уездных уполномоченных. 25 сентября 1918 г. была образована Комиссия для выработки законопроекта о выборах в Областную Думу Урала. Ее состав должен был отражать как партийно-политический, так и территориально-административный принцип формирования и включать представителей каждого губернского и уездного города, губернского и уездного земства Уральской области, представителей партий «народной свободы, народных социалистов, социалистов-революционеров, социал-демократов (меньшевиков), а также – от Екатеринбургской торгово-промышленной биржи, Совета Съезда горнопромышленников Урала, Центрального Бюро профсоюзов служащих и рабочих Урала и крестьянской организации («если таковая будет образована»). Все вопросы, связанные с юридическим обоснованием избирательного закона, полномочий будущей Думы должны были обсуждаться в соответствующих подкомиссиях (15).

В судебно-следственной сфере учреждались уездные Временные следственные комиссии, заменившие собой камеры мировых судей. Члены комиссии избирались волостным земским собранием, но утверждались помощником уездного уполномоченного, который мог создавать комиссии и «по собственной инициативе». Аналогичные следственные комиссии создавались и в городах. Их состав выдвигался городскими думами и также утверждался помощником уездного уполномоченного, причем в их состав должен был входить как минимум один представитель с юридическим образованием «или практически знакомый с юриспруденцией» (16).

Для поддержки контактов власти и общества в экономической сфере 9 сентября 1918 г. был создан Уральский Промышленный Комитет. В его компетенцию входило обеспечение «потребностей армии, транспорта и промышленности», «определение условий финансирования предприятий», регулирование цен, а также осуществление «широкого спектра мер, направленных на регулирование промышленности в условиях милитаризации труда». В Бюро Комитета входили сам Главноуправляющий труда и четыре представителя, согласованные с Сибирским правительством, а также «один представитель чехословацких технических организаций» и представитель Самарского Комуча. Бюро отчитывалось перед Общим Собранием, собиравшимся не менее раза в месяц. Состав Собрания включал весь состав Бюро и представителей от главных управлений финансов, торговли и промышленности, продовольствия и труда, а также представителей «от рабочих по избранию Бюро профсоюзов Урала», «от кооперативных организаций», «уральского отдела Всероссийского Союза инженеров», «от союза Профессиональных Технических Организаций Урала» и «от Совещания Уральских горнопромышленников».

Уральский Комитет обладал правом создавать районные комитеты, использовать для своей работы структуры правительственного аппарата, мог издавать «инструкции», давать представления правительству об упразднении «излишних» управленческих структур (17).

ВОПУ в лице Кроля активно участвовало в работе Уфимского Государственного Совещания и настойчиво предлагало сделать Екатеринбург (вместо Омска) столицей новообразованной Всероссийской власти. В этом случае аппарат ВОПУ мог бы получить статус Совета министров Временного Всероссийского правительства. Но этого не произошло. Наоборот, 2–3 ноября 1918 г. на заседании Директории обсуждался вопрос о будущем ВОПУ. Уральская делегация, представившая обширный доклад, «обосновывающий права на автономию и на границы Урала», смогла добиться лишь временного сохранения полномочий Главноуправляющих ведомствами до «принятия дел» от представителей Директории.

После обнародования Грамоты Директории от 6 ноября 1918 г., которой полномочия местных структур власти прекращались, 10 ноября ВОПУ опубликовало Обращение к населению Урала. В нем в согласии с решением Директории правительство объявляло о самороспуске, хотя при этом подчеркивалась «принципиальная возможность создания в будущем общеуральского представительного органа, объединяющего работу местного управления горнозаводского Урала». «Все граждане Области Урала» призывались «сплотиться вокруг единого Временного Всероссийского правительства и оказывать ему полную поддержку и повиновение» (18).

Таким образом, создание государственных органов на Востоке России было проявлением местной политической активности, направленной на формирование элементов будущего всероссийского, общегосударственного «здания». Их деятельность не могла не иметь признаков «регионализма», хотя бы и временного, в любом случае их автономное существование могло продолжаться только до создания Всероссийской власти, которая, по существу, также носила временный характер. Опора на органы местного самоуправления – земско-городского или национального – обеспечивала им определенную легитимность, иначе говоря, давала возможность проведения «демократической политики».

Достаточно специфичной стала попытка создания еще одной автономной единицы в составе будущего Российского государства – Союза мусульман тюрко-татар Внутренней России и Сибири. Еще 22 июля 1917 г. в Казани состоялся съезд мусульманского духовенства, военнослужащих и было принято решение о создании культурно-национальной автономии Мусульман. Вторым всемусульманским съездом в Уфе (20 ноября 1917 г.) данная автономия была подтверждена. Был образован Парламент (Миллят-Меджлиси), утвердивший специальное Положение о «Национальной автономии мусульман тюрко-татар Внутренней России и Сибири». «Автономия» представлялась в форме создания «добровольного личного союза (-нации), обладающей в отношении своих членов принудительной властью». Показательно, что в Положении декларировалось создание Союза мусульман как «субъекта прав публичных и частных», но не с территориальной, а только с этно-конфессиональной спецификой (своего рода «государства в государстве»). Этот принцип автономии получил наименование «национально-персональной». Признавалось, что «членами Союза могут состоять мусульмане тюрко-татары обоего пола Внутренней России и Сибири вне зависимости от территории, ими занимаемой». Утверждались нормы «религиозной и национальной автономии», осуществление которых должно было проводиться посредством «публично-правовых» «органов религиозного и национального самоуправления». Автономия касалась «сферы дел религиозных, культурно-национальных, общественного призрения и налогового национального обложения». Язык «мусульман тюрко-татар» признавался равноправным с русским, специальный налог «для осуществления религиозных и национальных нужд» определялся «пропорционально численности тюрко-татарской нации» и вычитался из «общегосударственных, областных, краевых, земских и городских средств».

Своеобразно решался вопрос о представительстве в структурах местного самоуправления. Так как «тюрко-татарская нация, как союз государственный и правовой, имеет право в государственном управлении», то в зависимости от численности местного тюрко-татарского населения предполагалось их участие по следующей пропорции: в местностях с преобладанием тюрко-татар (свыше 50 % населения) их представители возглавляли местное самоуправление; в местностях с меньшей численностью (менее 50 % населения) «хотя бы один член тюрко-татарской нации» входил в состав управленческих структур. Национальное представительство обеспечивалось и на уровне центральной власти и гарантировалось тем, что «в состав центральной правительственной власти должно входить по одному лицу тюрко-татарской нации, облеченному правами министра для непосредственных сношений нации с государством». «Представители тюрко-татар» вводились также в состав мировых съездов, окружных судов и судебных палат для «участия в разбирательстве дел, стороной которых являются члены тюрко-татарской нации».

Высшим учредительно-санкционирующим, а также и законодательным органом признавалось Национальное Собрание (Миллят-Меджлиси). Его избрание (по одному депутату на каждые 50 тысяч населения) проводилось на основании «прямого, равного и тайного избирательного права». В выборах участвовал «каждый член тюрко-татарской нации без различия пола, достигший 20 лет». Собрание работало в течение трех лет и рассматривало все законодательные акты, выносимые на его обсуждение «каждой тысячью правомочных членов нации». Исполнительная власть осуществлялась Национальным управлением, состоявшим только из трех ведомств, соответствующих трем основным направлениям автономии тюрко-татар (духовного, просвещения и финансов). Духовное ведомство возглавлял муфтий (его члены – кадии). Его задачами были, в частности, «издание фетва, рассмотрение и решение вопросов веры и богослужения… общий надзор за постановкой преподавания вероучения во всех учебных заведениях, цензура Корана и Афтиак, управление духовными школами». Финансовое ведомство отвечало за сбор «национального налога». Вводились и собственные судебные структуры, связанные с осуществлением права шариата.

Местные учреждения были представлены окружными меджлисами, также избираемыми по «четыреххвостке», окружными Национальными управлениями, сельскими Меджлисами и сельскими Национальными управлениями, осуществлявшими функции, аналогичные вышестоящим структурам. Первым председателем Национального Управления стал известный общественный деятель, бывший член Государственной Думы, член ЦК партии Иттифак-аль-Муслимин С. Н. Максудов. Главой духовного отдела стал казанский мулла Г. Галеев.

Автономия тюрко-татар была признана Комучем и Временным Сибирским правительством. Представители автономии участвовали в работе Уфимского Государственного Совещания. Комучем в сентябре 1918 г. было принято обращение «К тюрко-татарскому народу Государства Российского», фактически признавшее принятое в 1917 г. положение о «Национальной автономии». Считалось возможным предоставить тюрко-татарам право пользоваться «родным языком в местном управлении, самоуправлении и суде, свободно открывать всевозможные школы и строить свою религиозную жизнь». Допускалась возможность создания «органов национального самоуправления, обладающих принудительной публичной властью, правом устанавливать и взимать особые национальные налоги и самостоятельно ведать дела общественного призрения, народного просвещения и культурно-экономические». Своеобразной столицей экстерриториального государства стала Уфа.

Однако Российское правительство в конце 1918–1919 г. невысоко оценивало перспективы создания «национально-персональной автономии», фактически игнорировало его. В ведомственном отношении данные проблемы решались по линии туземного отдела МВД. 21 марта новый председатель Центрального Национального управления И. А. Ахтямов и член Духовного ведомства кадий С. М. Урманов составили докладную записку в МВД, где указывали на необходимость «внести ясность» в отношения правительства Колчака к «органам культурно-национальной автономии». Для этого предлагалось сделать «принципиальное признание культурно-национальной автономии со стороны правительства». По мнению авторов записки, это обеспечило бы «доверие тюрко-татарского населения, отвоевываемых от советской власти местностей, к власти и будет служить для наиболее сознательных и активных представителей этого населения побудительным мотивом к участию в деле созидания государственности». Отмечалась также возможность поддержки со стороны башкир, которые, как не в меру оптимистично считали авторы записки, были «благорасположенные и даже подчиняющиеся в духовно-религиозных делах велениям органов нашей автономии». Во внешнеполитическом контексте считалось, что признание автономии «даст возможность послать официальных представителей на мирную конференцию, а участникам последней – получить правильное представление о наших нуждах и чаяниях». В марте – апреле 1919 г. в поддержку ходатайства руководителей автономии о «принципиальном признании культурно-национальной автономии» выступили представители совещаний из Петропавловска, Екатеринбурга, Челябинска, Новониколаевска, Красноярска (19).

Однако в реальном положении тюрко-татарской автономии не все было так стабильно, как представлялось ее руководителям. 12 мая 1919 г. уполномоченные от башкирского народа Челябинского уезда Оренбургской губернии М. Казимуратов, Г. Курбангалиев обратились к Верховному Правителю России с просьбой не отождествлять форм выражения их национальных интересов со структурами национально-культурной автономии тюрко-татар. Для башкир, имевших уже опыт «территориальной автономии», «национально-персональная автономия» представлялась явно недостаточной. Претензии тюрко-татар («пришлого элемента в Башкирии численностью 5 %») связаны со стремлением «вернуть свое господствующее положение над другими народностями мусульманского вероисповедания России (башкир, киргиз) и тем создать общемусульманскую антигосударственную позицию на будущее время, каковая позиция существовала еще в России до революции под руководством татар как в Государственной Думе, так и в мусульманской печати и в обучении мусульман». «Представители башкирского народа» считали необходимым в национальной политике Российского правительства признать «самостоятельность национально-культурную и духовную для каждой народности», а не организовывать «какую-либо оппозицию, которая может только обострять отношения между русским народом и мусульманами, создавая как для той, так одинаково и для другой народности несчастья». Авторы обращения заявляли, «чтобы Национальное управление тюрко-татар и его отделы, как духовный, так просвещения и финансов, не вмешивались в дела башкир, чтобы это управление именовалось татарским, а не тюрко-татарским» и «чтобы при первой возможности оно покинуло пределы Башкирии».

Осенью 1919 г. вопрос о восстановлении «национально-культурной автономии» снова возник, но на этот раз уже в условиях очевидной необходимости перемены политического курса колчаковского правительства. Поражения на фронтах требовали расширения социальной базы движения. Создание дружин Святого Креста и Зеленого Знамени (подробнее об этом – во второй части монографии), проведение дополнительных мобилизаций в белую армию требовали взаимодействия с мусульманскими структурами в Сибири и на Дальнем Востоке. Глава МВД В. Н. Пепеляев обратился в Национальное управление мусульман тюрко-татар, переехавшее незадолго до падения Омска в Иркутск, с просьбой предоставить информацию о возможности возвращения из рядов белой армии мобилизованных членов управления (например, председатель Управления И. Ахтямов служил в осведомительном отделе при штабе 3-й армии, глава ведомства финансов Ш. Алкин был откомандирован в Томское военное училище, а представитель управления «для сношений с Всероссийской властью» С. Мамлеев служил в 1-м конно-киргизском полку на далеком Семиреченском фронте). Ответ не замедлил явиться, но помимо восстановления состава управления (посредством демобилизации его членов и служащих) снова говорилось о «признании самой автономии» Российским правительством. «Это показало бы, что Правительственная власть не ограничивается только удовлетворением домогательств мусульман, а проявляет действительную заботу о сохранении работоспособности данного национального учреждения». Подобного рода заявления делались и ранее, в частности, во время провозглашения «священной войны против большевиков» в Омске и при формировании дружины «Зеленого знамени». 14 сентября 1919 г. в Новониколаевске прошло собрание, на котором отмечалось, что вооруженная поддержка мусульманами белой власти предполагала бы, в частности, что «мусульманское управление, которое ныне существует как незаконное, должно быть законное», и «для успешной борьбы с большевизмом сформировать национальные части (роты и полки)». Была подготовлена резолюция от имени Всероссийского правительства, которая повторяла основные положения принятой в 1917 г. «Конституции» о «культурно-национальной автономии тюрко-татар» (признание «публично-правового» статуса за структурами местного самоуправления, обложение мусульман тюрко-татар «специальным налогом», представительство интересов нации на уровне центральной правительственной власти и региональных управлений и т. д.). Резолюция завершалась следующим определением: «В твердом сознании, что не грубой силой, а общностью интересов должны быть связаны многоплеменные народы России в единое государственное целое, и будучи убежденным в необходимости предоставления более широких прав в вопросах управления самому народу, Всероссийское Правительство считает своею обязанностью ныне же санкционировать вышеприведенные положения культурно-национальной автономии тюрко-татар Внутренней России и Сибири и считать таковые законно-признанными и обязательными к исполнению… объявляя о таковом своем решении, Российское Правительство выражает уверенность, что мусульмане тюрко-татары, объединенные отныне единым органом своего национального самоуправления, проявят свойственную им энергию, мужество и твердость в борьбе за возрождение России и сумеют оправдать то высокое доверие, которое им оказывается признанием автономии». Однако ее официального утверждения не произошло ввиду быстрого отступления белого Восточного фронта и постепенного прекращения военного сопротивления в Сибири (20).

Таким образом, тенденции национально-государственного строительства, проявлявшиеся в разных формах в период 1917–1919 гг., оказывали существенное влияние на эволюцию политического курса российского Белого движения. Игнорировать стремление к развитию собственной самобытной государственности, культурной автономии было уже невозможно. Но решался данный вопрос по-разному: от возможностей «оказачивания» до предоставления самостоятельности в сфере определенных полномочий (системе образования, религиозной, экономической, финансовой сферах). Но, как правило, разграничение полномочий не доводилось в программе Белого движения (в данный период) до уровня «федерации». Федеративный, автономный или областной принципы предполагались в качестве возможных для становления будущей российской государственности.

* * *

1. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 254. Лл. 32–33; Ф. 1701. Оп. 1. Д. 6 в. Лл. 125–125 об.

2. ГА РФ. Ф. 1701. Оп. 1. Д. 6 в. Лл. 158; Молчанов Л. А. Собственными руками своими мы растерзали на клочки наше государство. М., 2007, с. 40–48.

3. Якушев И. А. Очерки областного движения в Сибири // Вольная Сибирь. Прага, кн. IV, 1928, с. 104.

4. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 252. Лл. 11–12.

5. ГА РФ. Ф. 1701. Оп. 1. Д. 6 в. Лл. 160–160 об.; Сибирская Речь. Омск, № 23, 1 февраля 1919 г.

6. ГА РФ. Ф. 1701. Оп. 1. Д. 6 В. Лл. 124–129 об.

7. Там же. Лл. 165–167 об.

8. Муртазин М.Л. Башкирия и башкирские войска в гражданскую войну. М., 1927, с. 62, 65–70; Известия Башкирского Областного Комитета РКП (б), № 1–2, 1 апреля 1922 г.

9. ГА РФ. Ф. 148. Оп. 4. Д. 23. Л. 86.

10. ГА РФ. Ф. 1700. Оп. 1. Д. 3. Лл. 202–203 об.

11. Кручинин А. М. Надежды восемнадцатого года: страницы истории екатеринбургского антибольшевистского подполья 1918 г. // Белая армия. Белое дело. Екатеринбург, № 14, 2004, с. 15–19.

12. Кроль Л. А. За три года (воспоминания, впечатления и встречи). Владивосток, 1921, с. 71–72; Собрание узаконений и распоряжений Временного Областного Правительства Урала. № 1. Екатеринбург, 27 августа 1918 г., с. 1–3.

13. Кроль Л. А. Указ, соч., с. 154; Собрание узаконений и распоряжений Временного Областного Правительства Урала. № 1. Екатеринбург, 27 августа 1918 г., с. 2–3.

14. Кроль Л. А. Указ, соч., с. 64, 77; Собрание узаконений и распоряжений Временного Областного Правительства Урала. № 1. Екатеринбург, 27 августа 1918 г., с. 2–3.

15. Собрание узаконений и распоряжений Временного Областного Правительства Урала. № 5. Екатеринбург, 8 октября 1918 г., с. 1–2; № 7. Екатеринбург, 30 октября 1918 г., с. 4–5.

16. Собрание узаконений и распоряжений Временного Областного Правительства Урала. № 7. Екатеринбург, 30 октября 1918 г., с. 7—10.

17. Собрание узаконений и распоряжений Временного Областного Правительства Урала. № 3. Екатеринбург, 16 сентября 1918 г., с. 3–5.

18. Кроль Л. А. Указ, соч., с. 154; Собрание узаконений и распоряжений Временного Областного Правительства Урала. № 9. Екатеринбург, 29 ноября 1918 г., с. 32–33.

19. ГА РФ. Ф. 195. Оп. 1. Д. 7. Лл. 7-10 об.; Ф. 1701. Оп. 1. Д. 57. Лл. 2–3 об.; 17–18; 19; 20–22; 31–32.

20. ГА РФ. Ф. 176. Оп. 4. Д. 163. Лл. 154–157; Ф. 195. Оп. 1. Д. 7. Лл. 1-10; Хал-Сюзи. Семипалатинск, № 133, 4 октября 1919 г.

Раздел 5

Белое дело и антибольшевистское движение. Взаимодействие и конфликты

Глава 1

«Демократическая контрреволюция» и ее значение в формировании политического курса Белого движения.

Комитет Членов Учредительного Собрания (Комуч) в Самаре и Прикамский Комуч. Лето – осень 1918 г.

Отличительной чертой Комуча было твердое следование принципу правопреемственности через признание легитимности верховной власти Всероссийского Учредительного Собрания созыва 1917 г. В 1918 г., в процессе формирования основных центров антибольшевистского и Белого движения, принцип обоснования правопреемственности от всероссийской Конституанты стал альтернативой легитимности, которую обосновывали органы власти большинства государственных образований на территории бывшей Империи. Они провозглашали свою легитимность как результат «волеизъявления населения», устанавливающего определенный порядок регионального управления – через выборные органы верховной власти, местное самоуправление и т. д. А власти, заявлявшие о своем общероссийском статусе, обосновывали свою легитимность персональным представительством от избранного во всероссийском масштабе представительного органа. Помимо Комуча, подобное обоснование своего общероссийского статуса применило в 1918 г. Верховное Управление Северной области, также состоявшее из членов Всероссийского Учредительного Собрания.

Политическое «кредо» Комуча в его взаимоотношениях с «территориальными государственными образованиями» достаточно четко определил один из членов «Общества участников Волжского движения», С. Н. Николаев: «Ближайшей своей политической задачей Комитет ставил восстановление единой и общей государственной власти для всей России. Правомочным органом для создания этой власти Комитет считал лишь Всероссийское Учредительное Собрание, созыв которого он признавал одной из первоочередных своих задач. До созыва же Учредительного Собрания единственно правомочным органом, исполняющим общенациональные государственные задачи, Комитет мыслил себя.

Поэтому он полагал, что взаимоотношения между ним и образовавшимися правительствами должны быть такими, при которых Комитет должен признаваться государственным центром. Однако отношения между центром и такими правительствами, по мнению Комитета, не должны были предрешать форм государственного строя России и должны были покоиться не на принципах федерации свободных государств, а на основах широкой автономии. Комитет полагал, что признание федеративных отношений предрешало вопрос о государственном устройстве России».

«По мнению Комитета, ни одно из вновь образовавшихся в то время правительств не имело формальных оснований для установления своей преемственной связи с павшей всероссийской властью. Комитет же членов Учредительного Собрания, хотя и не уполномоченный на представительство Учредительным Собранием, признавал за собой право на временное представительство Учредительного Собрания…» (1).

Говоря о преемственности по отношению к Всероссийскому Учредительному Собранию, следует учитывать, что, несмотря на имевшееся уже тогда мнение о необходимости полного восстановления полномочий «разогнанной большевиками» российской Конституанты, предполагалось, что это произойдет при следующем условии. По свидетельству управляющего ведомством внутренних дел Комитета, эсера П.Д. Климушкина, «считая вопрос с созывом Учредительного Собрания для себя ясным и бесспорным, считая также неоспоримыми и права членов Учредительного Собрания на руководство противобольшевистским движением во имя восстановления Учредительного Собрания, мы в то же время полагали, что Учредительное Собрание первого состава, треть членов коего вышла из состава его (фракции большевиков и левых эсеров. – В.Ц.), не может претендовать на полноту власти. Его роль должна заключаться в том, что оно, доведя борьбу до конца, назначает новые выборы и расходится». Логика развития государственного права предполагала, что поскольку не было «ни органа, ни учреждения, которые были бы вправе распустить Учредительное Собрание, то… только само Учредительное Собрание может и правомочно это проделать. Посему Учредительное Собрание первого состава, по нашему мнению, должно было быть созвано. Оно издает избирательный закон, назначает новые выборы и с этим распускается» (2).

Прерогативы Учредительного Собрания считались временными, и выборы, прошедшие в него после прихода к власти большевиков, – далеко не соответствующими подлинным настроениям российских избирателей. И все же акт роспуска, по мнению членов Комуча, не мог произойти иначе как по решению самого же Учредительного Собрания. «Роспуск власти, избранной всем народом, даже не совершенно авторитетными группами и партиями, убил бы в народных массах всякое доверие к Учредительному Собранию и всякое уважение к юридическим нормам». В условиях общего падения авторитета законности и правопорядка подобные действия становилось бы равными «разгону» Учредительного Собрания большевиками. Новые выборы предполагалось провести на основании прежнего избирательного закона, на принципах «четыреххвостки» (всеобщего, равного, прямого и тайного голосования), но с исключением из избирательных списков большевиков и левых эсеров. Ставились под сомнение также нормы партийного правотворчества, принципы приоритета партийных решений над общегосударственными интересами, при этом ЦК партии эсеров безоговорочно поддержал программу и тактику действий Комуча (3).

Краткая история возникновения Комуча такова. Формирование антибольшевистского сопротивления в Поволжье, так же как и в других регионах России, происходило на основе активизации подпольных групп, среди которых наибольшей организованностью отличались эсеровские боевые структуры и ячейки офицерских организаций бывшего Казанского военного округа. С конца апреля 1918 г. под руководством Военной организации эсеровской партии были созданы подпольные структуры в Самаре, Уфе, Челябинске, Казани и Симбирске. Наиболее сильный, Самарский центр, подготовил вооруженное выступление одновременно с атакой города Пензенской группой чехословацкого легиона под командованием поручика С. Чечека. Были сформированы две офицерские дружины и одна партийная – эсеровская, общей численностью около 500 бойцов. 26-летний подполковник, артиллерист Н.А. Галкин взял на себя руководство Военным штабом подпольщиков. Согласно воспоминаниям участников поволжского антибольшевистского подполья, независимо от выступления Чехословацкого корпуса они планировали выступить против советской власти: «В русской общественной среде готовились организованно к выступлению против большевиков, задолго до прихода чехословаков, причем имелось в виду задержаться на Волге и на Урале… независимо от чехословаков, выступление против большевиков все равно было бы». «Были налажены контакты с представителями штаба Чехословацкого корпуса в Пензе, однако главной боевой силой должны были стать эсеровские дружины и офицерская организация, большинство в которой согласились с лозунгом «защиты Учредительного Собрания». Самарские подпольщики рассчитывали на активную поддержку со стороны крестьянства окрестных уездов. Так же как и во многих других регионах России, в Самарской и Симбирской губерниях большую роль играли отделения Союза фронтовиков. В Казани имелись группы, поддерживавшие связь с Союзом Савинкова и даже с генералом Алексеевым. По обобщенной оценке будущего члена Комуча И. Нестерова, «в Самаре была создана местная военная партийная организация; установлена была связь с самостоятельной офицерской организацией, была связь с рабочими группами, имелись самостоятельные крестьянские организации в селах… Нормально восстание должно было произойти осенью. Но история, рядом с нашим движением и нашей подготовкой, поставила в порядок дня другое событие – выступление чехословацких «легий» и тем нарушила естественный ход событий. При нашей активной подготовке по созданию антибольшевистского и антинемецкого фронта, ясно, что нам, социалистам-революционерам, трудно было упустить этот момент и не связать своей истории с историей выступления чехословаков» (4).

После того как 8 июня (по новому стилю) чешские легионеры вошли в Самару, в городе фактически уже действовала «гражданская власть», основу которой составили члены Учредительного собрания (правые эсеры). Исходя из того, что единственной законной властью в России осталось Учредительное Собрание, которому Временное правительство «как бы» передало свои полномочия, собравшиеся избрали Комитет членов Учредительного собрания. В его первоначальный состав вошли: И.М. Брушвит (эсер, член Самарского губернского совета крестьянских депутатов), П.Д. Климушкин (эсер, также член Самарского совета), И.П. Нестеров (эсер, депутат Минского губернского совета) и Б. К. Фортунатов (эсер, депутат Самарского губернского совета), председательствующий – В. К. Вольский (эсер, депутат Тверского губернского совета крестьянских депутатов). По воспоминаниям Климушкина, уже накануне выступления были заготовлены «воззвания» к населению, в которых давалась оценка предстоящих событий: «Власть, предавшая немецкому штыку, опозорившая страну перед всеми народами своим предательским сепаратным миром… штыком и насилием захватившая власть в стране вопреки воле народа, посягнувшая на эту волю в лице Учредительного Собрания, теперь сметена тем же оружием. Переворот, совершенный нами благодаря подходу к Самаре доблестных чехословацких отрядов, совершен во имя великого принципа народовластия и независимости России», «Комуч своей ближайшей задачей ставит укрепление власти Учредительного Собрания, создание Национальной Армии для борьбы с внешним врагом. В области внешней политики Комитет Учредительного Собрания сохраняет верность союзникам и отвергает всякую мысль о сепаратном мире, а потому не признает силы Брестского мирного договора». Также накануне выступления была разработана общая схема управления, включавшая комитет членов Учредительного Собрания и представителей земско-городского самоуправления во главе административного аппарата, министерства, губернские и уездные уполномоченные, начальники милиции (5).

Модель власти, созданная Комучем, предусматривала, что «гражданская и военная власть в городе и губернии, впредь до образования учреждений Правительством Общероссийским, переходит к Комитету, состоящему из членов Учредительного Собрания». Первоначальное наименование «Самарский Комитет членов Учредительного Собрания» было заменено на «Комитет членов Всероссийского Учредительного Собрания». Таким образом, коллегиальная власть сосредоточила в своих руках высшие военные и гражданские полномочия, а региональные определения уступили место общероссийским. В структуру Комитета и его пополнение должны были входить лица, «избранные от Самарской губернии на основании всеобщего избирательного права», а также «представители от местных самоуправлений» (приказ № 1 от 8 июня 1918 г.). В дальнейшем предполагалось, «что по мере прибытия других членов Учредительного Собрания в Самару они автоматически входили бы в это правительство. Исключение было сделано для членов Учредительного Собрания от партии большевиков и левых эсеров. Эти партии… были объявлены партиями государственной измены». В августе 1918 г. состав Комитета включал в себя 29 членов Собрания, оказавшихся на территории Самарской губернии, к концу сентября их количество выросло до 90 (в большинстве – правые эсеры), что было далеко до кворума, необходимого при принятии решений о новых выборах или о самороспуске (6).

Комуч развернул активную законотворческую работу. В приказе № 1 (все законы, принятые Комитетом до образования Совета управляющих, облекались в форму «приказов») была провозглашена программа новой власти: «Именем Учредительного Собрания большевистская власть в г. Самаре и Самарской губернии объявляется низложенной. Все комиссары отрешаются от занимаемых ими должностей. Во всей полноте своих прав восстанавливаются распущенные советской властью органы местного управления: городские думы и земские управы, коим предлагается немедленно приступить к работе… Все ограничения и стеснения в свободах, введенные большевистскими властями, отменяются и восстанавливается свобода слова, печати, собраний и митингов… Комиссары и заведующие советскими предприятиями обязаны в трехдневный срок сдать все дела вновь восстановленным органам по принадлежности или назначенным Комитетом лицам… Революционный трибунал, как орган, не отвечающий истинным народно-демократическим принципам, упраздняется, и восстанавливается Окружной Народный Суд… Единая, независимая, свободная Россия. Вся власть Учредительному Собранию. Вот лозунги и цели новой революционной власти…» (7).

Комуч объединял функции законодательной и исполнительной власти. Первоначально выполнение административных поручений было распределено внутри самого Комитета. Согласно приказу № 5 от 9 июня, на Брушвита было «возложено управление всеми банками и учреждениями, ведающими финансовым делом», на Климушкина «возложили» «управление всеми административными делами и органами охраны и самоуправлений», на Вольского – «управление всеми органами продовольствия и промышленности», на И.П. Нестерова – «управление всеми органами ведомства путей сообщения и ведомства народного просвещения». Позднее были созданы Юридический отдел Комитета (его возглавил товарищ председателя Самарского окружного суда В. Л. Евдокимов), Информационный отдел (его возглавил «гражданин» И. К. Кунин), Отдел милиции (во главе с членом Собрания В.М. Голубковым), Отдел труда (руководить им был приглашен бывший комиссар труда Временного правительства С.М. Белов), а также Иностранный отдел «для сношения с правительствами внутри России, признающими Учредительное Собрание, и с представителями дружественных и нейтральных держав» (его руководителем стал член Учредительного Собрания, член ЦК партии эсеров М. А. Веденяпин). Постановлением от 24 июля в составе Комитета вводилась должность управляющего верховной контрольной комиссией (аналог государственного контроля), которую занял Г. А. Краснов (такую же должность он занимал затем в составе Российского правительства в Омске в 1919 г.). Сама контрольная комиссия была создана («в целях широкой гласности») за месяц до назначения Краснова и состояла «из представителей местных органов самоуправления и общественных организаций», наблюдавших за тем, чтобы «ни одна копейка народных денег не тратилась тайно и непроизводительно». По оценке Климушкина, нормативная терминология, использовавшаяся Комучем, подчеркивала временный характер его власти: «Комитет вместо законов издавал приказы, вместо министерств создал ведомства и вместо министров – управляющих ведомствами». Данное замечание можно считать правомерным и в отношении других антибольшевистских структур управления, возникавших в течение 1918–1919 гг. (8).

Наряду с окружным судом в судебной системе восстанавливались мировые суды (за возобновлением их работы наблюдало уездное земство), а также военно-окружной суд (его председателем по совместительству стал товарищ председателя Самарского окружного суда В. Н. Аристов) и военно-прокурорский надзор. Функции высшей кассационной инстанции взял на себя сам Комуч (9).

Общая «конструкция власти», по оценке Климушкина, «была проста»: «В центре – Комуч, т. е. Комитет членов Учредительного Собрания как верховный орган управления всей территорией и как законодательная власть. Для управления делами и ведения практической политики был создан Совет управляющих ведомствами или Совет министров (на самом деле – это не совсем равнозначные понятия. – В.Ц.). На периферии – губернские уполномоченные и уездные».

Уже с середины лета возникла потребность выделения особого «упорядоченного» аппарата управления, подотчетного Комитету, но в определенной степени автономного от него, и со второй половины августа начал работу Совет управляющих ведомствами, ставший фактически правительством на занимаемой Комучем территории Поволжья. В его состав входило 14 ведомств (государственной охраны, земледелия, продовольствия, торговли и промышленности, труда, финансов, путей сообщения, почт и телеграфов, государственных имуществ и государственного контроля, военное, внутренних дел, юстиции, просвещения и иностранных дел). В числе руководителей ведомств оставались Климушкин, Нестеров, Веденяпин и Краснов. Председателем Совета и управляющим ведомством государственной охраны стал бывший глава Иркутской губернской милиции эсер Е. Ф. Роговский. С одобрения Комитета в Самару перенес свою работу ЦК партии эсеров (председатель ЦК В.М Чернов приехал сюда 20 сентября 1918 г.). По партийной принадлежности большинство членов Совета представляло партию правых эсеров. Меньшевик И. М. Майский стал управляющим ведомством труда, беспартийный Краснов сохранил должность государственного контролера, а полковник Н. А. Галкин, произведенный Комучем в генерал-майоры, стал возглавлять военное ведомство (10).

В условиях войны и хозяйственной разрухи требовалось усилить и местную власть. Создавая исполнительную вертикаль, Комуч утвердил приказ № 50 от 25 июня «Об уездных уполномоченных» и «Временные правила о губернских уполномоченных» (приказ № 85 от 6 июля). Права «уполномоченных» совпадали с правами губернских и уездных комиссаров Временного правительства (им предписывалось ориентироваться в своей деятельности на нормативную базу 1917 г.). Уездные уполномоченные назначались на должности приказами Комитета и должны были «укреплять власть» Комуча, «всемерно содействовать формированию Народной армии», «поддерживать общественный порядок и безопасность»; уполномоченным передавалось управление милицией. Отдельно оговаривалась важность «принятия экстренных мер к восстановлению деятельности органов самоуправления и других правительственных и общественных учреждений и должностных лиц в тех формах, в каких они функционировали при Временном правительстве». Предполагалось, кроме того, введение новых структур местного самоуправления, таких, как совещательные местные комитеты, – с целью «разрешения общих вопросов местного управления и упорядочения хозяйственной жизни уезда» и в составе «местных деятелей, зарекомендовавших себя деловой опытностью вне зависимости от их партийной принадлежности». Данные комитеты, не выполняя административных функций, должны были содействовать уполномоченным, укрепляя контакт «власти и общества» (11).

С выходом на территории Самарской, Симбирской и Казанской сопредельных губерний потребовалось определение статуса губернских уполномоченных. Их полномочия формально повторяли полномочия уездных уполномоченных, к которым добавлялась обязанность «объединения деятельности губернских и уездных учреждений в интересах согласования ее с общими целями и задачами Комитета». Губернские уполномоченные имели право «давать руководящие указания всем органам местного управления», они могли приостанавливать или даже отменять решения местной представительной власти, если таковые будут явно «представлять опасность в военном отношении или в отношении общественного порядка и спокойствия». Так же как и в уездах, в губерниях могли создаваться «совещательные органы» из «местных деятелей» (12). Показательно, что «вертикаль управления» заменялась своеобразным «веером управления», при котором центром власти оставался Комуч, а от него «расходились» структуры среднего и низового уровней. Уездные уполномоченные непосредственно подчинялись Комучу и обязаны были только «сообщать» губернским уполномоченным о принимаемых решениях. Только в случае их противоречия друг другу или общей нормативной базе губернский уполномоченный мог их приостанавливать (право отмены оставалось за Комучем). Это, конечно, не способствовало повышению эффективности управления, что, в частности, проявилось в ходе мобилизации в Народную армию летом – осенью 1918 г.

Нельзя сказать, что Комуч не понимал неизбежности ограничений «широких демократических свобод» в условиях «военного времени». Выступая на одном из офицерских собраний, Фортунатов заявлял: «Власть должна быть твердой, железной, действующей со всей доступной ей решимостью». Брушвит повторял ту же мысль на собрании квартирных советов: «Наша первая задача будет создание твердой власти, не останавливающейся ни перед чем в достижении своих целей. Уроки прошлого нас обязывают» (13). Этому, в частности, должен был способствовать приказ о «военном положении» (приказ № 43 от 20 июня). Поскольку прерогативы высшей военной и гражданской власти совмещались Комучем, то приказ этот касался только уголовной ответственности за совершение тех или иных «государственных преступлений». В восьми пунктах приказа перечислялись таковые правонарушения: от «восстания» и «шпионства» до «хранения оружия без надлежащего разрешения». Несмотря на «четкость» формулировок, добиться выполнения данного приказа было весьма непросто без соответствующих органов управления.

Идеологической основой политического курса Комуча были его «социалистические» лозунги, которые, как считал Комитет, максимально выражали интересы простых избирателей, и поэтому в законодательной практике следовало обращаться к нормативной базе, созданной Временным правительством и Всероссийским Учредительным Собранием. В частности, принятый Собранием 5 января 1918 г. закон о земле («в первых десяти пунктах», то есть, по сути, целиком) стал основой аграрной политики Комуча. Данный акт в основе походил на большевистский Декрет о земле, так как упразднял любые формы частной собственности на землю и передавал распоряжение ею местным общинам или земельным комитетам. Дальнейшее аграрное законодательство должно было осуществляться на основании «постановлений 2-го и 4-го самарских губернских крестьянских съездов» (приказ № 51 от 25 июня). Право на урожай, полученный на захваченных крестьянами частновладельческих землях, принадлежало «посевщикам» (приказ № 124 от 22 июля).

От «завоеваний революции» Комуч отказываться не собирался, и в знак преемственности с «февралем 1917 года» над зданием правительства в Самаре был поднят красный флаг, а в организуемой Народной армии было запрещено ношение погон и кокард как атрибутов «старого режима». Красные знамена с вышитыми на них надписями – «Власть народу – власть Учредительному Собранию» – отправили на фронт уже через неделю после прихода самарских демократов к власти (приказ № 19 от 14 июня) (14).

Правительство «национализировало» весь автотранспорт, отдельным приказом (№ 28 от 16 июня) запретив «езду на автомобилях частным лицам». Твердые цены на хлеб отменялись, однако нормированное распределение продуктов сохранялось, и специально созданная «продовольственная управа» провозглашалась «государственным органом, ведающим все продовольственное дело, контролирующим, направляющим его, издающим обязательные постановления и инструкции, разрешающие те или иные операции с хлебом». Все частные сделки с продовольствием должен был контролировать т. н. Хлебный Совет – орган, состоявший из восьми человек: трех представителей самарской биржи, трех членов губернского совета кооперативов, а также представителя отдела зернохранилищ местного отделения Госбанка и представителя продовольственной управы (приказ № 53 от 27 июня). Стремление к созданию структур управления, основанных на сотрудничестве администрации и общественных представителей, было отличительной чертой политики Комуча. Приказом № 131 от 15 июля «для правильного решения вопросов, касающихся торговли и промышленности», создавался Совет по торгово-промышленным делам в составе представителей от самарского губернского земства, самарского городского самоуправления, общества инженеров и техников, технического общества, совета профсоюзов, самарского биржевого комитета, кассы безработных, фабричной инспекции, ведомств земледелия и путей сообщения и др. (15).

Особое место в государственном строительстве Комуча занимали структуры общественного самоуправления, «представительной демократии». В выступлении на сессии самарской городской думы, возобновившей свою работу в июне 1918 г., Климушкин заявлял: «В недалеком будущем на органы самоуправления будет возложена широкая государственная работа. Прошло то время, когда эти органы были в загоне, когда они противопоставлялись центральной власти. Органы местного самоуправления должны быть и органами государственной власти». Аналогичная задача провозглашалась в обращении Комуча от 17 августа: «Восстановление самоуправления на территории освобожденной России и скорейшее восстановление их работы в полном объеме представляет одну из важнейших задач текущего момента». Из полномочий городского и земского самоуправлений были изъяты только «административно-охранительные полномочия». Восстанавливались и структуры волостного земства, избранные в 1917 г. Волостные земские управы принимали «все дела» распускаемых волостных советов. Местное самоуправление должно было послужить и основой для возможного создания законосовещательных представительных структур (насколько это было возможно в условиях гражданской войны). Ведомство внутренних дел планировало создание специального департамента местного самоуправления, а также постоянно действующего Совета (Совещания), созданного на основе «представительства от общественных организаций, органов самоуправления и профессиональных корпораций» (т. е. по образцу Государственных Совещаний 1917–1918 гг.). По другому варианту «голос общественного мнения» следовало выражать «на периодических съездах тех же деятелей и приглашаемых ведомств».

Климушкин декларировал и новые принципы «кадровой политики» управления внутренних дел, согласно которым «элементу общественности» должно было отдаваться предпочтение перед «многочисленной корпорацией чиновников царских министерств». Объяснялось это тем, что «равномерно-предопределенный ход государственной машины и всемогущее усмотрение начальства сковывало их волю… делало их неспособными к пониманию запросов общественной жизни, требований широких народных масс». Сохраняя «технический аппарат, создавая его также по типу прежних министерств, мы стремимся внести в него новое содержание», – отмечал глава управления внутренних дел. «Ответственные работники ведомства будут приглашаться из числа лиц, прошедших известную школу общественной работы, люди опыта, общественные деятели, зарекомендовавшие себя в качестве преданных и стойких поборников народоправства. Люди, участвующие в общественной жизни, легче поймут запросы граждан, народа, и сумеют совместить их с требованиями государства» (16).

Помимо земско-городского самоуправления, к сотрудничеству с властью призывались также многочисленные земельные комитеты, продовольственные управы, районные кожевенные комитеты, домовые комитеты и квартальные советы (приказ № 23 от 15 июня). Самарский квартальный совет делал регулярные запросы в Совет управляющих. Земельные комитеты также восстанавливались «на основаниях, предусмотренных постановлением Временного правительства». Губернский земельный комитет восстанавливался самим Комучем, которому «непосредственно подчинялся». Уездные земельные комитеты избирались земскими собраниями, а волостные – создавались при волостных земских управах.

Неизменными оставались фабрично-заводские комитеты, более того, за их «насильственный роспуск» предусматривалась ответственность «по законам военного времени» (приказ № 4 от 8 июня). В принципе, не отрицались даже структуры советской власти, а именно – советы рабочих депутатов. Приказом № 1 Комуч заявил: «Существующие советы распускаются», но при этом оговаривалось, что «порядок новых выборов будет определен рабочей конференцией» (17). Признавая обоснованность ограничений гражданских свобод условиями «военного времени», Комуч, однако, не отказывался от проведения выборов городских органов самоуправления. Об изменившемся отношении к эсерам и их программе свидетельствуют и итоги выборов в городские думы поволжских городов, прошедшие в середине августа. Уже приказом № 11 от 11 июня Комуч предписал самарской городской управе «немедленно приступить к подготовке перевыборов самарской городской думы на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования», а 28 июня распространил приказ о перевыборах гласных городских дум на «все городские управы» (18). В ходе выборов на городские избирательные участки являлось от 17 до 30 % из числа имеющих право голоса. Сенсацией стало поражение социалистического блока, единого по спискам эсеров и социал-демократов, особенно впечатляющее в тех районах, где еще в ноябре 1917 года те же партии получали большинство голосов (по Средневолжскому региону за эсеров голосовало тогда 57,2 % избирателей). Только в Самаре социалисты получили более 50 % мест, в то время как в Уфе, Симбирске, Оренбурге их списки набирали не многим более 35–40 %. Обозреватели констатировали падение интереса к «социалистическим идеалам». Это еще раз подтверждало, что узкопартийная политика Комуча не вызывала симпатий со стороны поволожского «электората».

Примечательным фактом, характеризующим авторитет всероссийского статуса Комуча, стало его признание со стороны Уральского и Оренбургского казачьих войск. Атаман оренбургского казачества, член Учредительного Собрания от Оренбургского казачества полковник А. И. Дутов вошел в состав Комитета (постановление Комуча от 15 июля 1918 г.). Ас уральским войсковым правительством был заключен специальный договор, предусматривавший подчинение Комучу уральских казаков не только в военном, но и в гражданском отношении. 26 июля состоялось совместное заседание Комуча и делегации уральцев. Уполномоченным войска в Самаре стал полковник С. А. Щепихин. Вопреки ожидавшимся разногласиям по вопросу о государственном устройстве, председатель делегации уральцев Фомичев заявил: «Федерализм, приобретающий в настоящий момент характер сепаратного стремления, Уральское правительство считает безусловно вредным и тормозящим дело объединения России, и с ним будет бороться всеми своими силами. Все правительственные областные организации, выдвинутые временно ходом событий, должны ясно и определенно поставить основной задачей момента и их существования возрождение и спасение всей России, без всяких отделений и выделений… власть в государстве должна принадлежать Учредительному Собранию настоящего созыва, из состава которого исключаются левые эсеры и большевики… Войско соглашается с основными принципами строения власти по приказу Комитета членов Учредительного Собрания, вместе с тем оно считает, что только при пополнении Комитета определенным числом членов (т. е. при наличии кворума. – В.Ц.) ему принадлежит право организации всероссийского правительства… До сих пор Уральское войско считает необходимым поддерживать и укреплять власть Комитета членов Учредительного Собрания как предшественника, по его природе, настоящей центральной власти и вступить в согласованные действия с Комитетом, сохраняя свою внутреннюю самостоятельность».

Немаловажным фактором для единства антибольшевистского движения представлялась попытка установления взаимодействия между Поволжским фронтом и Добровольческой армией. Летом 1918 г. о важности движения на Волгу говорилось не только в Екатеринодаре, но и в русских монархических кругах в Киеве и в окружении атамана Краснова на Дону. Генерал Алексеев направил в Самару полковника М.Н. Моллера, главной задачей которого было установление связи с генералом Дитерихсом, которому, как в ноябре 1917 г. в Могилевскую Ставку, Алексеев отправлял письмо в надежде на возобновление контактов. Генерал Алексеев, зная, что Дитерихс состоит на службе в Чехословацком корпусе, надеялся на поддержку с его стороны (хотя бывший начальник штаба Главковерха Духонина был в это время не в Самаре, а во Владивостоке). Алексеев писал о стратегических перспективах Добрармии по выходе на Волгу. В целях «скорейшего объединения всех здоровых сил страны и дружественных элементов… ближайшей задачей Добровольческой армии ставится выход на Волгу», для чего признавалось необходимым «содействие чехословацких частей… и казачьих отрядов, действующих на Нижней Волге». Генерал Чечек и его начальник штаба полковник С. А. Щепихин ответили генералу Алексееву о готовности признать командование Добрармии, исходя не столько из военной, но «в большей степени, политической конъюнктуры». Галкин, опасавшийся вначале, что «Добровольческая армия внесет нам раскол», в конце августа также признавал необходимость приезда Алексеева даже «ранее, чем придет Добровольческая армия, дабы впредь уничтожить всю резкую разницу армий… Комитет Учредительного Собрания решил пойти на все уступки, кроме земельного вопроса… они сами поняли, что нужно вести твердую политику». Планы эти тем не менее не осуществились (19).

24 сентября 1918 г. Веденяпину удалось установить контакт со старшиной российского дипкорпуса Гирсом. Уведомив посла в Италии о том, что Комуч представляет собой преемника Временного правительства и имеет всероссийский статус, Веденяпин добился того, что Гире сообщил в Самару запрашиваемый «полный список личного состава загранучреждений». Французский дипломат Пишон в телеграмме на имя Веденяпина, касаясь вопроса о международном признании Комуча, отмечал: «Антанта не признает себя вправе делать выбор между политическими группами, борющимися между собой, и поддерживать одних против других… как только вы докажете нам, что у вас в руках реальная власть, что вас слушаются в России, что вокруг вас группируются силы, – это произведет огромное впечатление…» Оспаривая права Учредительного Собрания считаться единственно легитимным центром власти в современной ему России, Пишон заявлял: «Ключ к вашей значительности за границей лежит скорее в реальной силе, чем в ваших легальных правах, тем более что последние отнюдь не несомненны. Все здесь полагают, что только Учредительное Собрание может реорганизовать Российское Государство. Но невозможно отождествлять Учредительное Собрание с его Комитетом, из которого исключены две политические партии, что колеблет самый принцип легальности… Вот почему ваше происхождение от Учредительного Собрания не имеет большого веса в глазах Европы. Это скорее моральная, чем законная сила…» (20).

Что касается этой «реальной силы» в оценке Пишона, то ею могла стать только Народная армия. Главнокомандующим ее и мобилизованными частями Оренбургского и Уральского казачьих войск стал начальник 1-й Чехословацкой гуситской стрелковой дивизии С. Чечек. Предполагалось, что Народная армия будет состоять исключительно из добровольцев, причем не только убежденных противников советской власти, но и «убежденных социалистов», «готовых отдать жизнь и силу для защиты Родины и свободы». Образцом «демократической армии» считался Чехословацкий корпус. «Только такая армия, проникнутая идеей демократии и опирающаяся на доверие большинства населения, народная армия, охраняющая его интересы, могла бы успешно бороться с армией советской. Войну с большевиками могла вести успешно только и единственно власть демократическая», – так писал о Чехословацком корпусе его представитель в Томске доктор И. Глосс. «Положение о Народной армии», в частности, устанавливало: 1) недопустимость участия военнослужащих в политических партиях, 2) применение дисциплинарных взысканий за проступки, не являющиеся тяжкими и позорящими, 3) равноправие всех чинов армии вне службы и соблюдение субординации во время несения службы, 4) необходимость принятия мер по «сближению» офицеров и солдат для поднятия культурного уровня и гражданской зрелости солдатских масс. Первым подразделением Народной армии стала самарская 1-я Добровольческая дружина, сформированная под руководством полковника В. О. Каппеля – будущего легендарного героя Белого движения на Востоке России и Командующего Народной армией с июля 1918 г. Его ответ на предложение принять командование дружиной типичен для большинства офицеров, шедших в ряды «демократической армии». Каппель заявил, «что считает первым и священным делом каждого борца против большевиков стремление к общей согласованной борьбе с большевиками до окончательной победы над ними независимо от политических взглядов и партийной принадлежности и что второй своей обязанностью он считает заботу о борцах-воинах, слишком во многом нуждающихся. Впечатление как о преданном своему делу воине, как о прямом и честном человеке, знающем свою роль и бескорыстно исполняющем свое дело, оставалось о нем навсегда у каждого, кому приходилось с ним встречаться». Не случайно при получении предложения от «некоторых генералов, замышлявших свержение Комуча», Каппель прибыл в Самару и известил об этом Председателя Комитета.

Армия комплектовалась по милиционной системе: каждый город выставлял батальон пехоты и эскадрон конницы, а каждая волость – «дружинную роту».

Командование брали на себя как кадровые офицеры, так и офицеры «военного времени» – бывшие крестьяне и рабочие, авторитетные в своей среде. Наименования частей давались, как правило, по городу или уезду, где происходило формирование. Помимо добровольческих подразделений в городах и волостях создавались также и местные боевые дружины самоохраны (21).

Основную боевую нагрузку в Поволжье несли на себе части Чехословацкого корпуса. Созданные при прямом участии Государя Императора Николая II и по инициативе Национального Совета Чехословакии, эти воинские части принимали участие в боях июньского наступления 1917 г. 1-я дивизия вошла в состав русской армии, получив имя Яна Гуса. Затем сформировалась и 2-я Чехословацкая дивизия. Немало чехов, словаков, представителей южных славян сражалось в рядах Корниловского Ударного Полка. В ноябрьские дни 1917 г. части Корпуса вели бои в Киеве. Корпус формально подчинялся военному руководству Франции. Чехословацкий Корпус готовился к продолжению борьбы с немцами, и по решению французского Генштаба ему предписывалось следовать на Западный фронт, через Поволжье, Урал и Сибирь до Владивостока. Корпус, руководство которого заявило о своем неприятии Декрета о мире, становился опасным для советской власти. После подписания Брестского мира с Германией немецкие военные и дипломатические представители в Советской России начали оказывать давление на Совнарком, требуя прекратить продвижение Корпуса на Дальний Восток. Результатом стала спецтелеграмма наркомвоенмора Л. Д. Троцкого от 25 мая 1918 г.: «Все совдепы по линии от Пензы до Омска обязаны под страхом тяжкой ответственности разоружить чехословаков. Каждый чехословак, который будет найден вооруженным на железнодорожных линиях, должен быть расстрелян на месте… Всем железнодорожникам сообщается, что ни один вагон с чехословаками не должен продвинуться на восток…»

В ответ на эти попытки «Временный Исполнительный Комитет Съезда Чехословацкого Войска» заявил, что «оружия нигде советам не сдавать, самим столкновений не вызывать, но в случае нападения защищаться, продвижение на восток продолжать собственным порядком». Началось вооруженное противодействие попыткам большевиков разоружить Корпус, и вскоре практически на всем протяжении Транссибирской магистрали от Пензы до Владивостока советская власть оказалась свергнутой (22).

Обращение Чехословацкого Национального Комитета так определяло цели участия чехословаков в российской гражданской войне: «Мы, чехо-словаки… поставили перед собой задачу помогать русскому народу… в деле восстановления единой нераздельной России, для спасения завоеваний революции, для сохранения народовластия, для утверждения Учредительного Собрания». Чешское командование способствовало восстановлению структур городского и земского самоуправления, но формально не вмешивалось во «внутренние дела России». Приказ по корпусу полковника Чечека гласил, что «по соглашению со всеми союзниками наша армия считается авангардом союзных сил и по инструкции штаба ее единственная цель – создать в России противонемецкий фронт в соединении со всем русским народом и нашими союзниками» (23). На деле, выполняя указания французского Генштаба, корпус «восстанавливал Восточный фронт в России»; ударная группа Чечека после занятия Пензы и Самары, 8 июля, соединилась с группой полковника С. Л. Войцеховского, наступавшей со стороны Челябинска. Теперь планы возвращения на родину для чехословацких легионеров должны были совпадать со стратегическими планами союзного командования – возвращаться в Европу не через Владивосток, а пробившись на север, через Архангельск. Одновременно с этим следовало прочно закрепиться на рубеже Пермь – Вятка – Вологда, помочь формированию здесь местных антибольшевистских сил. Под прикрытием чешских штыков эти силы должны были бы затем продвигаться на Москву с северо-востока (через Вологду и Ярославль) и при этом соединиться с наступавшими от Архангельска частями Северной армии. Два комбинированных удара – на Петроград и Москву, с северо-востока – должны были быстро «покончить с большевизмом». Однако эти планы так и остались на бумаге.

Первый этап военных действий на Волге (июль – сентябрь 1918 г.) проходил успешно. Эти операции развивались по двум основным направлениям – вверх и вниз по Волге (соответственно на Казань – Свияжск – Пермь и на Саратов и Царицын). Захваченные чехами Сызранский и Симбирский железнодорожные мосты через Волгу (гордость русских инженеров начала века) позволяли постоянно получать подкрепления с Урала и из Сибири (24).

Совместно с чехами начали действовать и первые отряды будущей Народной армии. Части под командованием полковника Каппеля после 150-км марша по правому берегу Волги 21 июля взяли Симбирск. Положение Красной армии осложнилось изменой Главнокомандующего Восточным фронтом красных левого эсера Муравьева. Намереваясь одновременно со своими партийными сторонниками в Москве свергнуть большевистский Совнарком и возобновить войну с Германией, Муравьев попытался повернуть вверенные ему войска в тыл, на Москву. Однако части «интернационалистов» и латышских стрелков отказались подчиниться приказу, и 10 июля 1918 г. «главком-предатель» застрелился (по другой версии – погиб в перестрелке). Красной армии пришлось спешно стягивать силы для подавления организованных «Союзом защиты родины и свободы» Савинкова восстаний в Ярославле, Муроме, Рыбинске и Костроме (25).

Следующим значительным и весьма эффектным успехом стал захват Казани 7 августа добровольцами Каппеля (Северная группа Народной армии). Показательно, что многие члены Комитета возражали против подобного «расширения» фронта, и Каппель рисковал в случае неудачи потерять почти половину армии. Но Казань дала Народной армии около 2 тысяч добровольцев, а также были взяты богатые склады боеприпасов и снаряжения. Недалеко от города фронт перешли остатки т. н. Северной Добровольческой армии во главе с полковником Перхуровым, отступавшие после поражения Ярославского восстания.

Самым главным результатом Казанской операции стал захват золотого запаса Российской империи, эвакуированного в Казань еще по распоряжению Временного правительства (651 миллион рублей золотом и на 110 миллионов рублей кредитных билетов). Все имущество фонда было описано, опечатано и отправлено в тыл, когда приближение красных к городу стало опасным.

В эти же дни в южном направлении на Саратов продвигался другой добровольческой отряд – полковника Ф.Е. Махина (Южная группа). Ему удалось занять Хвалынск и Вольск (6 сентября). До Саратова оставалось 120 км, но развить наступление Махину не удалось. Теперь Волжский фронт опирался на линию Казань – Симбирск, удерживая в центре Самару. Сентябрьские бои на Волжском фронте серьезно ухудшили положение Комуча. 27 августа была отбита попытка Каппеля овладеть еще одним железнодорожным мостом через Волгу и, заняв Свияжск, расширить операции в сторону Нижнего Новгорода. Не выдержав напора численно превосходящих красных, каппелевцы не смогли удержаться в Казани, и 8 сентября город пал. 12 сентября красные овладели Симбирском и мостом через Волгу. Чтобы избежать окружения, группа Махина оставила Вольск (13 сентября) и стала отступать к Самаре. Полковник Степанов с частью сил отступил вверх по Каме. 14 сентября Северная и Южная группы объединились около столицы Комуча, рассчитывая удержать т. и. Самарскую луку (изгиб Волги) и сызранский мост. Командование принял чешский полковник Швец. Самара осталась последним волжским городом, падение которого становилось равносильным падению самого Комуча (26).

Народная армия и казаки не смогли сдержать мощного фронтального удара красного Восточного фронта, и 7 октября Самара была оставлена. Волжский фронт был ликвидирован. Комитет членов Учредительного Собрания стал основой для формирования новой Всероссийской власти, уже в масштабах Уфимского Государственного Совещания. Комуч признал Уфимскую Директорию, образованную 23 сентября, и был преобразован в Съезд членов Учредительного Собрания, работавший до конца 1918 г.

Примером восприятия политических принципов Комуча стала система управления, сформировавшаяся во время Ижевско-Воткинского восстания в августе 1918 г. Здесь к лету сложилась ситуация, аналогичная другим регионам, где местная власть выступала против большевиков. В Прикамье, Вятской губернии организатором сопротивления выступил «Союз фронтовиков». В мае прошли перевыборы местного Совета рабочих депутатов, в результате которых партия большевиков потеряла в нем свои места – на них прошли беспартийные депутаты. Соответственно изменился и состав Исполкома Совета. Подобная «потеря власти» в рабочем районе, конечно, не могла быть признана советской Москвой. С другой стороны, прежний состав Исполкома, с преобладанием большевиков, еще сохранял свои полномочия. Поэтому восстание ижевских и воткинских рабочих начиналось на основе двух лозунгов – отказ от мобилизации в Красную армию (данный мотив был основным для членов «Союза фронтовиков») и установление полномочий новоизбранного «беспартийно-меньшевистского» Исполкома Совета.

Показателен и процесс перехода власти от Совета к новым структурам. В первом же обращении к населению объявлялось «во всеобщее сведение, что город Ижевск… находится под властью Комитета Всероссийского Учредительного Собрания, временно помещающегося в городе Самаре, почему все гражданские и военные власти в Ижевске признают названный комитет единственной и законной Верховной Властью в России и считают себя в полном и беспрекословном к нему подчинении». Считалось, что местный Совет («как и Исполнительный Комитет») является «только классовой рабочей организацией, а не орденом верховной власти».

Тем самым предполагалась легитимная передача власти от Совета к новообразованной структуре: «Для создания законной власти в Ижевске должен организоваться Комитет Учредительного Собрания немедленно». Формирование новой власти предполагалось на основе персональной преемственности. В состав Исполкома Совета 10 августа были кооптированы члены будущего местного Комуча. В обращении отмечалось: «Так как в Ижевске имеется член Всероссийского

Учредительного Собрания Василий Иванович Бузанов, прошедший от Вятской губернии, то он и должен немедленно, в интересах обеспечения всех гражданских свобод и истинного народовластия, сорганизовать Комитет Всероссийского Учредительного Собрания, который и является обладателем законной власти в Ижевске, при обязательном подчинении ему всех гражданских и военных властей». Совет исполнял свои полномочия только в период с 10 по 17 августа, пока повстанцами был занят Воткинск, передав затем власть Прикамскому Комучу, который осуществил свою власть в Ижевске до 7 ноября 1918 г.

«Верховная власть» в крае – Прикамский Комуч – была окончательно сформирована в период с 27 августа по 1 сентября в составе трех лиц: депутатов Учредительного Собрания от эсеровской партии В. И. Бузанова (глава местного комитета партии эсеров), А. Д. Карякина, Н. И. Евсеева. 9 сентября, после введения еще одного члена – К. С. Шулакова, сформировалась т. н. «верховная четверка». В свою очередь, Прикамский Комуч признал над собой верховную власть Самарского Комуча.

В духе «непосредственной демократии» произошло формирование власти в Воткинске – на «митинге жителей г. Воткинска» было принято постановление: «политическая власть Советов кончилась», «единственной законной властью в России на данный момент является Комитет Всероссийского Учредительного Собрания, временно организованный в Самаре», «в г. Ижевске и Воткинске и их окрестностях вся полнота власти временно, впредь до установления связи с органом Учредительного Собрания, сосредотачивается в руках членов Учредительного Собрания Н.И. Евсеева, А.Д. Корякина и В. И. Бузанова, имеющих сорганизовать местный Прикамский комитет Учредительного Собрания, ответственный в своих действиях перед полномочным Комитетом Учредительного Собрания».

В Сарапуле, где постановлением местного Исполкома Совета рабочих депутатов власть созданных большевиками органов также была ликвидирована, «высшей гражданской властью» было объявлено «городское общественное управление в лице его исполнительного органа – городской управы». При управе, на коалиционных началах местного самоуправления, была создана «финансовая комиссия» в составе двух членов Думы, двух членов Центрального фабрично-заводского рабочего комитета и одного представителя уездного земства (27).

10 августа Исполком Совета назначил командующим военными силами капитана Цыганова, начальником штаба – полковника Власова, но 13 августа Исполком изменил свое решение, назначив командующим Ижевской (позднее – Прикамской) Народной армией полковника Д. И. Федичкина. 7 сентября Комуч признал необходимым разделить военную и гражданскую власть, санкционировав создание штаба Прикамской Народной армии и назначив на должность Главнокомандующего того же Федичкина. Воткинской Народной армией командовал капитан Г. Н. Юрьев, член заводского комитета, с 20 октября, после отставки Федичкина, ставший Главкомом Прикамья. В достаточно короткое время удалось создать боеспособные вооруженные силы, обеспеченные оружием и руководимые опытными и авторитетными среди местного населения командирами. Первоначальный порядок принятия приказов предусматривал их обязательное утверждение тремя лицами: Главнокомандующим Прикамской Народной армией, уполномоченным Союза фронтовиков и членом местного Совета рабочих депутатов. В Сарапуле решения местной власти визировались делегатами фабрично-заводского комитета (28).

Политический курс Прикамского Комуча повторял общие положения программы Самарского Комуча. Прикамская власть контролировала государственные расходы, утверждала органы местной власти. В Воткинск и Сарапул были назначены особоуполномоченные на правах уездных комиссаров. Официально объявлялись программными лозунги «создания народной власти в лице Учредительного Собрания», «свержения комиссародержавия», а позднее – «верности союзникам» и «борьбы с германо-большевизмом». Постановлением № 4 от 9 сентября Прикамский Комуч провозглашал развернутую программу устройства центральной и местной власти. Упразднялась «политическая власть Советов и их Комитетов». Признавалось, что «Советы могут существовать лишь как добровольные классовые организации пролетариата и трудового крестьянства». «Во всех своих правах» восстанавливались органы городского и земского самоуправления, «организованные на основе всеобщего, прямого, равного и тайного избирательного права». В отношении их сохранялись в силе законы Временного правительства 1917 г. Замена советов земствами и городскими управами должна была проводиться поэтапно, в форме «сдачи дел» и ревизии советской финансовой отчетности. Одновременно с этим следовало приступить к подготовке «правильных перевыборов волостных и уездных гласных, согласно положению Временного правительства о волостном и уездном земстве». Упразднялись, с «передачей дел» земскому самоуправлению, также местные земельные и продовольственные комитеты. Постановление завершалось пафосным обращением: «Призываем все население, все его живые силы, всю интеллигенцию помочь органам самоуправления в их трудной и ответственной работе; сплотившись тесным кольцом вокруг органов вашего местного самоуправления, этого величайшего приобретения февральской революции, сделайте его действительным центром местной общественной жизни, т. к. только на прочном фундаменте местных жизненных органов самоуправления и возможно возрождение и величие нашей измученной дорогой родины России, только на этом фундаменте возможно существование дальнейшей надстройки центральной власти в лице Учредительного Собрания в настоящем и всенародно избираемых парламентов в будущем». Тем самым местное самоуправление определялось как первичная основа всей будущей вертикали государственного управления (29).

Признание верховенства власти Самары делало необходимым установление непосредственных контактов между двумя центрами. В конце сентября в Ижевск прибыли делегаты Самарского Комуча – эсеры Шмелев и Шелумов. Они привезли деньги и подтвердили готовность дальнейшей помощи. Проведя в городе несколько дней, Шмелев отправился в Уфу, а Шелумов остался в городе на правах уполномоченного из Самары. Под его руководством была сформирована особая «рота Учредительного Собрания», выступившая на фронт (сам он вскоре погиб в бою).

С сентября контакты с Уфой и Самарой стали достаточно регулярными. На страницах прикамских газет «Ижевский защитник» и «Воткинская жизнь» публиковались сообщения о работе Уфимского Государственного Совещания, грамоты и приказы Уфимской Директории. Однако на известие о произошедшем в Омске «перевороте» (18 ноября 1918 г.) местные власти отреагировали не так, как их коллеги по Самарскому Комучу. Штаб Прикамской Народной армии решил пойти на «союз с Колчаком», признавая его власть как неизбежную и необходимую, хотя и противоречившую «нормам демократии». Фактическое признание Верховного

Правителя укрепило связь с Белым движением, привело к участию ижевских и воткинских частей в боевых действиях белых армий вплоть до 1922 г. (30).

Итоги работы самарского правительства были незначительны, но тем не менее борьба на Волге, сдерживая натиски красных армий, позволила сосредоточиться антибольшевистским центрам в Сибири и на Урале. Волжский фронт «прикрыл» собой Восток России. По словам профессора Г. К. Гинса, ставшего министром Временного Сибирского правительства, «историческая справедливость требует отметить, что отсрочка набора Сибирской армии и возможность некоторой подготовки мобилизации явились результатом самоотверженной борьбы на берегах Волги т. н. Народной армии. Интеллигентная по составу, сознательно враждебная коммунизму, но плохо подготовленная и плохо снабженная, она была вынуждена к осени отступить к Уралу, но все лето она давала возможность Сибири организовываться и подготовлять военную силу». 180-тысячная Сибирская армия стала основой будущей Российской армии адмирала Колчака.

* * *

1. Николаев С.Н. Политика Комуча (опыт характеристики) // Гражданская война на Волге в 1918 г. Сборник 1. Прага, 1930, с. 153–154, 155.

2. Климушкин П.Д. Борьба за демократию на Волге // Гражданская война на Волге в 1918 г. Указ, соч., с. 54.

3. Там же, с. 46, 55.

4. Лебедев В. И. Борьба русской демократии против большевиков (записки очевидца и участника свержения большевистской власти на Волге и в Сибири). Нью-Йорк, 1919, с. 14–15; Климушкин П.Д. Перед волжским восстанием // Воля России. Прага, т. VIII–IX, 1928, с. 215–228; Архангельский В. Казань во время борьбы с большевиками // Там же, с. 284–286; Брушвит И. Как подготовлялось волжское выступление // Там же, с. 93–94; Нестеров И. Перед выступлением на Волге // Там же, с. 97, 109–110.

5. Приказы Комитета членов Учредительного Собрания. Самара, 1918, с. 3–4; Климушкин П.Д. Указ, соч., с. 39–40; Климушкин П.Д. Перед волжским восстанием // Воля России. Прага, т. VIII–IX, 1928, с. 224–225.

6. Майский И. Демократическая контрреволюция. М. – Л., 1923, с. 50–51; Лебедев В.И. Указ, соч., с. 15–16.

7. Приказы Комитета членов Учредительного Собрания. Самара, 1918, с. 4–5.

8. Климушкин П.Д. Указ, соч., с. 44; Приказы Комитета членов Учредительного Собрания. Самара, 1918, с. 14, 38, 89.

9. Приказы Комитета членов Учредительного Собрания. Самара, 1918, с. 31, 63–64, 75.

10. Климушкин П.Д. Указ, соч., с. 64–65.

11. Приказы Комитета членов Учредительного Собрания. Самара, 1918, с. 30–31, 37.

12. Там же, с. 54–55; Самарские Ведомости. Самара, № 24, 9 июля 1918 г.

13. Климушкин П.Д. Указ, соч., с. 66–67.

14. Приказы Комитета членов Учредительного Собрания. Самара, 1918, с. 12.

15. Приказы Комитета членов Учредительного Собрания. Самара, 1918, с. 94–95.

16. Приказы Комитета членов Учредительного Собрания. Самара, 1918, с. 17; Волжское слово. Самара, № 171, 23 (10) августа 1918 г.; № 173, 25 (12) августа 1918 г.

17. Климушкин П.Д. Указ, соч., с. 69–70.

18. Приказы Комитета членов Учредительного Собрания. Самара, 1918, с. 12, 39.

19. Николаев С.Н. Политика Комуча (опыт характеристики) // Гражданская война на Волге в 1918 г. Указ, соч., с. 155–156; Деникин А. И. Очерки русской смуты, т. 3. Берлин, 1924, с. 97–98.

20. Майский И. Указ, соч., с. 77–79.

21. Приказы Комитета членов Учредительного Собрания. Самара, 1918, с. 24–25, 77, 86; Николаев С. Народная армия в Симбирске // Воля России. Прага, т. YIII–IX, 1928, с. 126–127; Глосс И. Чехословаки и Сибирская Областная Дума // Вольная Сибирь. Прага, т. IV, 1928, с. 34–35.

22. Драгомирецкий В. С. Чехословаки в России. 1914–1920 гг. Париж-Прага, 1928, с. 38–42, 46–47, 212–213.

23. Вестник Комитета Членов Учредительного Собрания. Самара, № 49, 6 сентября 1918 г.; Попоушек Я. Причины чехословацкого выступления в 1918 г. // Воля России. Прага, т. VIII–IX, 1928, с. 348.

24. Зайцов А. Указ, соч., с. 214–215.

25. Лебедев В. И. Указ, соч., с. 32–34.

26. Щепихин С. А. Под стягом Учредительного Собрания // Гражданская война на Волге в 1918 г. Указ, соч., с. 211–213.

27. Федичкин Д. И. Ижевское восстание в период с 8 августа по 20 октября 1918 года // Первопоходник. Лос-Анджелес, 1974, кн. 17, с. 63–77; Ижевский защитник. Ижевск, № 1, 28 августа 1918 г., № 6, 5 сентября 1918 г., 13 сентября 1918 г.

28. Ижевский защитник. Ижевск, № 7, 7 сентября 1918 г.

29. Ижевский защитник. Ижевск, № 5, 3 сентября 1918 г.; № 9, 13 сентября 1918 г.

30. Гутман (Ган) А. Ижевское восстание // Белое дело. Летопись белой борьбы. Берлин, 1927, кн. 3, с. 148–160; Уповалов И. Г. Как мы потеряли свободу // Заря. Берлин, 1923, кн. 3, с. 78–82; Его же. Рабочее восстание против советской власти // Заря. Берлин, 1923, кн. 4, с. 115–120.

Глава 2

Особенности формирования антибольшевистского движения в Сибири.

Влияние идей областничества на политические программы в Сибири в 1917 – первой половине 1918 г.

Белое движение в Сибири, органически вышедшее из движения антибольшевистского, с самого начала своего формирования повторяло общероссийские тенденции. Однако здесь существовала достаточно заметная специфика, оказавшая воздействие на дальнейшее становление модели всероссийской власти в период правления адмирала Колчака.

Эта специфика заключалась, во-первых, во влиянии сибирского областничества. Ведущее свою историю еще с эпохи «великих реформ» Александра II, известное именами своих основоположников А. П. Щапова и Г. Н. Потанина, «областничество» изначально проявлялось как тенденция широкого самоуправления, демократизации политической системы, реформирования существовавшей власти. Декларация Сибирского Областного Союза, принятая в Томске еще в августе 1905 г. и подтвержденная в основных чертах сибирским областным съездом в октябре 1917 г., не только провозглашала Сибирь «по своим чисто местным торгово-промышленным и сельскохозяйственным интересам… обособленной областью… имеющей право на самоуправление», но требовала учреждения Областной Думы и Всероссийского Учредительного Собрания на основе всеобщего, равного, прямого избирательного права, «ответственности министров перед народными представителями», «бесплатного, равного для всех, гласного» судопроизводства, «широкой законодательной охраны интересов трудящихся классов», «немедленного установления полной гарантии личной неприкосновенности, свободы совести, слова, печати, собраний» и др. политических прав и свобод.

Созданный в Томске в 1905 г. Сибирский Областной Союз распространял модель Областной Думы и на другие регионы. По словам Потанина, «в отдельных частях Сибири, на которые она расчленяется, должны быть учреждены более мелкие, более или менее автономные органы. Такие же органы необходимы и для инородческих племен, причем интересы каждого племени должны быть объединены учреждением для каждого племени одной общей думы».

По справедливой оценке генерала Н.Н. Головина, лозунг Временного Сибирского правительства: «Через автономную Сибирь – к возрождению Государства», – был совершенно идентичен тому, который провозглашался в других казачьих областях. В Сибири повторялся принцип построения политической системы, характерный для первого периода истории Белого движения. Так же как и среди казачества, идея государственности в «областных» рамках торжествовала над «разрушительной стихией революции» (1).

С данных позиций вопрос «неделимости» России в программе Белого движения фактически исключал вариант унитарного государства и допускал диапазон от областной автономии до федеративного устройства. И хотя идеи «областничества» постепенно теряли свое значение, уступая позиции принципу управления на основе единоличной власти и ограничениям гражданских свобод, обусловленным войной, сибирское Белое движение все же отличалось большей степенью демократизма, в частности, в отношении к разработке моделей будущего государственного устройства России. Это неоднократно отмечали как представители других белых фронтов, так и иностранные наблюдатели.

Сибирское областничество воспринималось в качестве своеобразной основы будущего государственного устройства России: «При постепенном расширении пределов местной автономии Российская республика безболезненно сможет превратиться в федерацию, т. е. союз Областей, пользующихся более или менее широкой автономией. В ведении центрального правительства могут при этом остаться такие общие вопросы, как война и мир, внешние сношения, международная торговая политика, вес и мера, монета и т. п.».

Один из идеологов сибирского областничества, И. И. Серебренников (будущий министр Временного Сибирского правительства), в докладе «Об автономии Сибири», подготовленном к областной конференции в Томске (2–9 августа 1917 г.), выдвигал своеобразную программу-минимум «областничества», предусматривавшую приоритет принципов «централизма»: «право издания местных законов в определенных областях хозяйственной, культурной и национально-культурной жизни Сибири», решение вопросов «местного бюджета, распоряжения землями с лесами, водами и недрами края, порядка пользования землею, размеров и способа колонизации и устройства переселенцев». Второй вариант («программа-максимум») исходил из принципов «федеративного устройства»: «Автономная Сибирь будет иметь Областную Думу, т. е. законодательное собрание из народных представителей, избираемых на основе всеобщего, равного, прямого и тайного избирательного права, с исполнительной властью в лице сибирского Совета министров, ответственного перед Областной Думой». Должно было появиться «собственное право, собственное управление и суд с целью приведения местного управления и местного законодательства в наибольшее согласие с интересами и желаниями местного населения». Предполагалось, что Сибирская Областная Дума возьмет на себя «в согласии с Всероссийским Учредительным Собранием Верховную власть в Сибири».

Серебренников считал неизбежным повторение «сибирской модели» областного управления в Литве, Белоруссии, на Украине и на Кавказе. Поддержку «областничества» оказывали эсеры, исходившие в своей политической программе из принципа «широкой автономии областей и общин», а также кадеты, утвердившие на VIII партийном съезде принцип расширения полномочий «территориальных союзов» (губернских и областных земств) при сохранении права центральной власти «останавливать введение в действие законов, нарушающих установленные пределы автономии».

Томская конференция избрала Центральный Сибирский Оргкомитет, который взял на себя подготовку первого Сибирского Областного съезда, состоявшегося 8—15 октября 1917 г. Съезд, на котором присутствовали представители всех восточных и дальневосточных регионов (за исключением Камчатской и Сахалинской областей), утвердил план «разработки конституции автономной Сибири» и избрал Исполком съезда в составе 8 человек, в том числе Г. Н. Потанина, В.М. Крутовского, Б.М. Гана, М.Б. Шатилова, Е. В. Захарова. На выборах в Учредительное Собрание областники блокировались с «бурятским блоком» и заняли второе место (55 тысяч поданных голосов) между эсерами (220 тысяч) и большевиками (50 тысяч).

Помимо территориальной автономии, областники провозглашали также идею важности соблюдения экстерриториальных, этноконфессиональных принципов, определения которых были даны, в частности, в проекте «Временного положения о культурной автономии национальностей Сибири», разработанном уже в 1918 г. и предусматривавшем автономные права в системе образования, вероисповедения и отдельных судебных норм (не затрагивавших общегосударственных принципов). Выше уже рассматривалось осуществление автономии тюрко-татар. Аналогичным образом (через создание национальных общин) предполагалось решить проблемы автономии как коренных народностей Сибири, так и оказавшихся на Востоке национальностей (солдат и офицеров австро-венгерской армии, переселенцев из польских губерний, карпаторуссов и др.).

В условиях активных дискуссий о будущем государственном устройстве России позиции сибирского областничества выходили за региональные рамки и объективно становились важной идеологической поддержкой и для сторонников развития «широкого местного самоуправления» без перехода к федерации, и для сторонников «федерации, основанной частью на территориальном, частью на национально-территориальном делении». В частых летом – осенью 1917 г. спорах о структуре будущего российского парламента областники последовательно отстаивали двухпалатный принцип, утверждая при этом, что именно верхняя палата должна составляться по принципу национально-территориального представительства и при необходимости блокировать вероятную разрушительную «активность» нижней палаты.

Другой особенностью Белого движения в Сибири была относительная в сравнении с другими российскими регионами стабильность условий его формирования. Здесь отсутствовал как таковой «военно-походный» период управления, характерный для белого Юга, и не смогла «сама сложиться» (по выражению Деникина) модель военной диктатуры с ее принципами политического «непредрешения», ориентацией на жесткую систему управления. У белой Сибири была своя территория, были и подготовленные, хотя и действовавшие в подполье, структуры представительной и исполнительной власти, были подготовленные кадры вооруженных сил. Поэтому ликвидация советской власти сопровождалась практически одновременным восстановлением органов власти добольшевистской России.

Третья особенность заключалась, как это ни парадоксально, в стремлении областников-автономистов легализовать свои политические цели в условиях обязательного сохранения «единства» России. Не случайно первый «почетный гражданин Сибири» Г. Н. Потанин призывал к поддержке Белого движения, а многие участники «областнического» движения (П.В. Вологодский, И. И. Серебренников, И. А. Михайлов, генерал П.П. Иванов-Ринов) стали впоследствии активными участниками создания в Сибири Всероссийского центра «борьбы с большевизмом». Сначала этот «центр» представляла Уфимская Директория, затем Российский Совет министров и Верховный Правитель России – адмирал А. В. Колчак. Тот же Серебренников отмечал, что «автономия Сибири вовсе не означает собой полного политического отделения Сибири от России, т. е. образования отдельного независимого Сибирского государства… автономная Сибирь входит в состав Российского государства. Другого понимания автономии и не может быть».

Заслуживает внимания и тот факт, что еще в январе 1918 г. Сибирь, как основа для формирования общероссийского Белого движения, рассматривалась в планах политиков и военных Юга России. Генерал Корнилов, отец которого был лично знаком со многими «областниками» еще 60-х гг. XIX века, командировал туда генерала от инфантерии В.Е. Флуга, вручив ему текст «Конституции», письмо к Потанину и к представителям сибирского казачества, обязав «сгруппировать на местах элементы, одушевленные идеей борьбы с германо-большевизмом, произвести учет живой силы… разрешить вопросы снабжения, а также действия ее в тесной связи с политическими группами, которые в случае свержения советской власти могли бы принять на себя задачу управления» на основе ростовской программы. Позднее эти пожелания Корнилова оказали существенное влияние на образование в г. Харбин власти Временного Правителя России генерал-лейтенанта Д. Л. Хорвата и Делового Кабинета при нем (2). Первенствующее по сравнению с другими регионами значение Восточного фронта отмечалось и в московской майской декларации СВР и ВНЦ по созданию всероссийской власти. Вопросы будущего государственного устройства в идеологии областничества в 1917 г. уже не были столь однозначны, как в 1905–1907 гг. Например, во время выступления на губернском крестьянском съезде в Иркутске Серебренников как об одной из форм реализации областнической модели говорил о возможности учреждения должности сибирского генерал-губернатора, «назначенного центральной властью… наподобие того, как это практикует Англия в своих взаимоотношениях с такими ее колониями, как Канада или Австралия» (3).

Декларация Временного Сибирского правительства (далее – ВСП) «О государственной самостоятельности Сибири» от 4 июля 1918 года заявляла: «… Российской государственности как таковой не существует, ибо значительная часть территории России находится в фактическом обладании Центральных Держав, а другая захвачена узурпаторами народоправства – большевиками». Несмотря на это, правительство «не считает Сибирь навсегда оторвавшейся от тех территорий, которые в совокупности составляли Державу Российскую, и полагает, что все его усилия должны быть направлены к воссозданию Российской Государственности». «Характер дальнейших взаимоотношений между Сибирью и Европейской Россией будет определен Всесибирским и Всероссийским Учредительными Собраниями».

Введение новой политической системы сопровождалось (в отличие от Комуча) ликвидацией советской власти, аннулированием всех ее законодательных актов и восстановлением, условно говоря, «дооктябрьской» 1917 г. правопреемственности. Данные вопросы решались двумя постановлениями Временного Сибирского правительства (от 4 и 6 июля). Первое постановление декларировало, что «все декреты, изданные так называемым Советом Народных Комиссаров и местными советами рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, являются актами незакономерными, а потому ничтожными». «Центральные правительственные учреждения» должны были регулировать процесс «восстановления прав и отношений, измененных декретами советской власти».

Статус органов советской власти принципиально не отличался от оценок, даваемых этим структурам еще с 1917 г. Второе постановление указывало, что «организации так называемых советов рабочих, крестьянских, солдатских и казачьих депутатов, составлявшиеся на основах, ничего общего с демократическими принципами не имеющих, в своей прошлой деятельности проявили враждебность государственному правопорядку и местной власти, вплоть до преступного посягательства на верховные права Всероссийского Учредительного Собрания и Сибирской Думы… вызывают самую непримиримую ненависть населения». Поскольку считалось, что «политические интересы населения достаточно представлены в политических партиях, а классовые – в профессиональных союзах», то «все существующие советы» закрывались. При этом запрещалось также «образование новых советов или иного наименования организаций из представителей обществ и союзов профессионального или промышленного характера, но с задачами политическими». А вот профсоюзы, «не преследующие политических целей», не должны были подвергаться каким-либо ограничениям.

Подобные решения в отношении структур советской власти вполне могли считаться прецедентом не только во «всесибирском», но и во «всероссийском» масштабе (4).

Стремление к всероссийскому масштабу деятельности и в 1918-м, и особенно в 1919 г., после провозглашения в белой Сибири высшей всероссийской власти постоянно сталкивалось с отсутствием достаточного авторитета сибирских политиков.

«Всероссийских имен» в составе сибирского правительства не было, и политическая фигура П. В. Вологодского, при всей его честности и высоком профессионализме юриста, многим казалась не соответствующей статусу главы Российского Совета министров. Будущий глава всероссийского Совета министров имел очень большую «сибирскую», а не «всероссийскую» известность. Выпускник юридического факультета Харьковского университета, он служил в судебном ведомстве, в составе присяжных поверенных, выступал в качестве адвоката и даже был избран во II Государственную Думу по списку прогрессистов (однако к моменту его прибытия в Петербург Дума уже была распущена). В 1917 г. он получил назначение на должность председателя Омской судебной палаты. Позднее, в 1919 г., о «проблеме отсутствия всероссийских имен» писал на Юг Астрову один из руководителей Восточного отдела ЦК кадетской партии, член ВНЦ А. К. Клафтон: «… Государство, плохо ли, хорошо ли, закладывается здесь, в Сибири… Случилось так, что лучшие офицеры и лучшие политические вожди там, у Вас, на Дону, а серая масса здесь, и эта серая масса должна складывать государственность именно здесь… Наши партийные деятели сделали огромную ошибку, бросив Сибирь на произвол судьбы и сконцентрировав все свои силы, там, на Дону… Здесь полное безлюдье. Все должны учиться, чтобы подняться над губернским масштабом до государственного горизонта, а учиться нет времени, работать приходится среди опасений внезапных рецидивов большевизма, в полном хаосе психологического и государственного разложения, усталости… при явно оккупационных замыслах соседей (имелась в виду прежде всего внешняя политика Японии. – В.Ц.), при их соперничестве между собой и неприкрытой эгоистической политике почти всех… Каждый новый шаг в Россию все более усложняет нашу задачу и задачу современной власти…» (5).

Очевидно, что привлечение адмирала Колчака (достаточно известного военного со «всероссийским именем») к политической жизни Востока России и было одной из попыток преодоления «провинциализма». К концу 1918–1919 г. этот «областнический» уклон начал исправляться также благодаря приглашению в состав Совета министров «представителей» Юга и Центра России (подробнее об этом в главах 4–5). Но нужно учитывать, что антибольшевистское сопротивление, формировавшееся на окраинах бывшей Империи, в отдельных областях, неизбежно несло на себе «отпечаток региональной специфики».

Увы, время «революционных перемен» влияло и на Сибирь. И здесь наряду со стремлением к максимальной легитимности политической деятельности не обошлось без применения «революционных методов», принципов «политической целесообразности». С одной стороны, белая власть демонстрировала примеры демократизма, политической гибкости, смены управленческих моделей. С другой – оправдывалось насилие в качестве средства решения государственных проблем. Власти не хватало устойчивости, ее прочность подрывал целый ряд «переворотов» (роспуск Сибирской Областной Думы, «переворот» 18 ноября 1918 г., антиколчаковские восстания в Омске в декабре 1918 г. и Владивостоке в ноябре 1919 г., наконец, Красноярское восстание в декабре 1919 г. и выступление Иркутского Политцентра в январе 1920 г.).

* * *

1. ГА РФ. Ф. 193. Оп. 1. Д. 35. Лл. 3–4 об.; 15–16 об.; Потанин Г.Н. Областнические тенденции в Сибири. Томск, 1907, с. 61–62; Серебренников И. Об автономии Сибири. Иркутск, 1917, с. 6, 10, 13–15; Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Часть IV. Кн. 8, 1937. С. 17.

2. Серебренников И. Указ, соч., с. 1–2; ГА РФ. Ф. 6683. Оп. 1. Д. 15. Лл. 175–181; Флуг В.Е. Отчет о командировке из Добровольческой армии в Сибирь в 1918 году // Архив русской революции. Берлин, 1923, т. 9, с. 243–244, 259; Кроль М.А. Сибирское Правительство и августовская сессия Сибирской Областной Думы // Вольная Сибирь. Прага, т. IV, 1928, с. 69.

3. Россия. Екатеринодар, № 72, 13 ноября 1918 г.

4. Сборник узаконений и распоряжений Временного Сибирского Правительства, № 2, 18 июля 1918 г., с. 2–3; с. 4–5 (с. 9—12).

5. Клафтон А. К // В сб-ке «Памяти погибших». Париж, 1929, с. 168–169.

Глава 3

Временное правительство автономной Сибири, Западно-Сибирский Комиссариат, Временное Сибирское правительство – их возникновение и правовой статус. Подпольные военно-политические центры в Сибири и на Дальнем Востоке. Организация центральной и местной власти весной-летом 1918 г.

На рубеже 1917–1918 гг. «сибирская» модель власти строилась по «классическому» варианту «парламентарной демократии»: избранная Областная Дума формирует Правительство и санкционирует его деятельность. Как уже отмечалось выше, особенностью политической системы белой Сибири явилось довольно быстрое формирование здесь основных структур власти – Областной Думы и Правительства, созданных по решению Чрезвычайного Всесибирского Съезда 6 декабря 1917 г. Съезд, в работе которого приняли участие 155 делегатов, созывался не на основе выборов, а на основе представительства от 17 общественных, кооперативных, национальных организаций (в том числе от органов городского и земского самоуправлений, советов рабочих и крестьянских депутатов, профсоюзов, высших учебных заведений, земельных и продовольственных комитетов, казачьих войск). Из своего состава Съезд выделил Временный Сибирский Областной Совет во главе с Г. Н. Потаниным (вскоре он заявил о своей отставке по причине «продолжающегося тяготения своих товарищей по Совету в сторону большевизма»), включавший П.Я. Дербера, А. Е. Новоселова, Г. Б. Патушинского, М. Б. Шатилова и А. А. Еремеева. По оценке Гинса, Потанин, «всю жизнь посвятивший служению родной Сибири… живо интересовался и принимал деятельное участие в Сибирских съездах, происходивших в конце 1917 г. Однако глубокая старость (Потанин родился в 1835 г.) и физическая слабость не позволяли ему оказать заметного влияния на ход событий 1917–1918 гг. Свой ясный ум Потанин сохранил, но в бурное время, когда темперамент и энергия брали перевес над доводами и знаниями, он был бессилен осуществить свою задачу – примирить крайности, внести трезвость в действия партийных политиков».

«Столицей» областничества стал Томск. Принцип представительства от «революционных и демократических организаций» сохранялся и при образовании Сибирской Областной Думы (далее – СОД) в январе 1918 г. Согласно «Положению о временных органах управления Сибири», до момента созыва Областной Думы и выборов Сибирского Областного Совета утверждался Временный Сибирский Областной Совет с подчиненными ему советами по делам финансовым, экономическим, национальным и военным.

Формирование региональных структур управления в сибирских городах происходило параллельно с процессом «триумфального шествия советской власти» в сибирских городах (декабрь 1917 г. – февраль 1918 г.). Однако после роспуска СОД Томским губернским Советом рабочих и солдатских депутатов (26 января 1918 г.) депутатам СОД пришлось собираться нелегально и составлять правительство с учетом наличных военно-политических сил. Томский Совет объяснял решение о ликвидации легальной работы Областной Думы тем, что «члены Временного Сибирского Областного Совета… обвиняются в организации власти, враждебной и рабочим, и крестьянским советам». В ответном обращении «Ко всем трудящимся», принятом Областной Думой, заявлялось: «Для большевистских палачей, кощунственно прикрывающихся именем рабочих и крестьян, так же страшна и гибельна авторитетная и громко выраженная воля народа, как и для царских палачей. Поэтому народные насильники и не допустили свободного открытия Сибирской Областной Думы, сознавая свой позорный конец, неразрывно связанный с работой последней». Категорически были осуждены и начатые большевиками переговоры о заключении сепаратного мира с Германией: «Дума ни в какой мере ни моральной, ни материальной ответственности за этот преступный шаг на себя не принимает».

29 января 1918 г. был избран председатель Думы – иркутский эсер областник И. А. Якушев, создано Временное правительство автономной Сибири (далее – ВПАС) во главе с министром-председателем и вр. и. о. министром земледелия и колонизации эсером П. Я. Дербером. По оценке Г. К. Гинса, Дербер, «человек недюжинных способностей, хороший оратор», «был типично партийным человеком в политике». Состав правительства (по существу, «однородно-социалистический») включал в себя и будущих деятелей колчаковского и других антибольшевистских правительств (министр внешних сношений П. В. Вологодский, министр финансов И. А. Михайлов, министр путей сообщения Л. А. Устругов, министр продовольствия И. И. Серебренников, министр народного просвещения Д. Э. Ринчино), и их политических «оппонентов» (военный министр А. А. Краковецкий, министр самоуправлений (аналог бывшего МВД) А. Е. Новоселов, министр юстиции Г. Б. Патушинский). ВПАС состояло из 20 министров, что, по мнению Серебренникова, «было избрано, вероятно, в поисках наилучшего удовлетворения интересов фракционных, партийных и беспартийных групп Областной Думы». Тот факт, что ВПАС было избрано уже на подпольном заседании, в котором участвовало менее половины законного кворума депутатов (всего 45 делегатов), «в атмосфере тревожной и нервной спешки», делало его статус недостаточно легитимным, хотя сама процедура избрания (через выборную Думу) была соблюдена. Образование подобного рода «правительства» стало в период гражданской войны одной из альтернатив возникновению «однородно социалистических» беспартийных структур исполнительной власти.

Однако нельзя забывать, что за несколько месяцев до созыва и роспуска СОД и образования ВПАС в Сибири существовала реальная возможность установления союза между местным самоуправлением и советской властью на основе признания «однородной социалистической» платформы («от народных социалистов до большевиков включительно»). Первоначальной структурой суверенной исполнительной власти в Сибири стал Временный Сибирский Совет. На его первом заседании 16 декабря 1917 г. было решено созвать Областную Думу не позднее 7 января 1918 г. (т. е. в дни работы Всероссийского Учредительного Собрания), а затем – 2 февраля. К концу января в Томске собралось уже более 90 депутатов. В подписанном Потаниным (позднее он отозвал свою подпись), Дербером, Новоселовым, Патушинским «Обращении к Советам» советская власть квалифицировалась как необходимый, важный элемент всесибирской демократии, центром которой должна была бы стать Сибирская Областная Дума: «Советы крестьянских, рабочих и солдатских депутатов являются идейными и политическими руководителями масс… Учредительное Собрание и Областная Дума – это органы всей народной воли, органы управления (законодательства и исполнения), а Советы рабочих, крестьянских и солдатских депутатов – это органы, направляющие волю и сознание трудящихся в сторону социальных преобразований и социализма, это – глаза и мозг крестьян, рабочих и солдат. Долг и обязанность Советов перед крестьянами, рабочими и солдатами – послать своих представителей в Думу для того, чтобы она, будучи в большинстве рабоче-крестьянской, могла творить жизнь на благо народное».

В написанном в те же дни обращении «К населению Сибири» подчеркивалась обусловленность сибирской автономии, ее важность для всероссийской демократии: «В эпоху безвластия, в эпоху распада Государства Российского, Временный Сибирский Областной Совет волей Чрезвычайного Съезда народов Сибири, советов, земств, городов принял на себя высокое ответственное обязательство возможно скорого осуществления Автономии Великой Сибири… Временный Сибирский Областной Совет именем свободной отныне Сибири призывает к полному немедленному прекращению гражданской войны, призывает весь сибирский народ не ослаблять общереволюционного фронта и в то же время встать на защиту Сибирской власти, на борьбу за Всесибирское Учредительное Собрание». Показательно, что в этой оценке Советы не назывались «самочинными» организациями, но и не определялись в качестве единственных органов власти, сочетающих в себе полноту исполнительной, законодательной и судебной власти, а лишь как элемент всесибирской (в данном случае) демократии. Но подобный статус, разумеется, не устраивал большевистских представителей в Советах, добивавшихся установления советской власти как единственной системы управления, как во всероссийском, так и в региональном масштабе.

Временный Сибирский Совет вел работу по подготовке созыва Всесибирского Учредительного Собрания и разработке комплексной системы автономного политического курса, утверждение и реализация которого предполагались после создания постоянно действующих структур центрального и местного управления в Сибири. С участием профессуры Томского Университета (первого сибирского вуза) было создано Юридическое Совещание, поставившее целью разработку статуса и полномочий Областных органов власти. Подчиненные Временному Совету Финансово-экономический (разрабатывал первый общесибирский годовой бюджет), Военный и Национальный Советы, занимавшиеся разработкой различных законопроектов, также опирались на научные силы Томского Университета. Показателен план работы Национального Совета, составленного на основе представительства «всех рассеянных национальностей и каждого организованного туземного племени Сибири». Согласно этому плану Совет должен был «защищать интересы национальностей и всех туземных племен Сибири, в частности», «широко распространять идеи областничества», «проводить красной нитью идею мирного, братского сожительства всех народов и племен Автономной Сибири и стремиться к федеративному устройству Сибири в будущем». Позднее, в 1919–1920 гг., многие законопроекты, разрабатывавшиеся в Национальном Совете, были продолжены в Туземном отделе МВД Российского правительства в Омске.

Началось формирование Сибирской армии на основе фронтовиков – уроженцев Сибири. Командование сибирскими частями должен был осуществлять командующий Румынским фронтом генерал Щербачев, а в Киеве начал свою работу Сибирский военный комиссариат во главе с будущим военным министром, депутатом Учредительного Собрания от Румынского фронта подполковником Краковецким.

Даже в большевистском Петрограде легально начала работу т. н. «областническая группа сибиряков», обозначившая среди своих целей, в частности, «установление связи с посольствами и краевыми властями по организации кредитной, технической и иной помощи», «содействие отправлению в Сибирь интеллигентных сил и организаций», «подыскание и подготовку материалов для текущего законодательства и политики». Сибирские структуры добились установления двусторонних отношений с Украиной, автономными Киргизией и Туркестаном.

На местах Областной Совет пошел по пути создания подотчетных т. н. «эмиссариатов», выполнявших административные функции на время отсутствия прямой связи с Областным Советом или правительством. Позднее на основе Томского эмиссариата начал работу Западно-Сибирский Комиссариат.

Примечательно, что в качестве основы для созыва сибирской Конституанты было решено воспользоваться техническим аппаратом, использовавшимся при выборах во Всероссийское Учредительное Собрание. В 1919 г. положение о выборах в Национальное Учредительное Собрание также стало основой для выборов Всесибирского Учредительного Собрания, но уже в 1917 г. было решено принять за основу регионального избирательного закона нормы выборов всероссийской Конституанты. Все окружные избирательные комиссии получили указания – «принять меры к сохранению повсеместно избирательных списков, бумаги, конвертов и проч.».

Разгон Всероссийского Учредительного Собрания был резко осужден областниками. Временный Совет (за подписью Дербера) отправил Совнаркому специальную телеграмму (7 января 1918 г.) с требованием «немедленной передачи государственной власти в стране Всероссийскому Учредительному Собранию». «Узурпация власти Учредительного Собрания народными комиссарами приведет к крайнему обострению в отношениях Сибири с Петроградом. Власти узурпаторов Сибирь не признает». Соглашаясь фактически с «низложением» Временного правительства в октябре 1917 г., сибирские областники уже не могли примириться с разгоном Учредительного Собрания, ведь их расчеты на признание сибирской автономии всероссийской Конституантой оказались под угрозой.

Тем не менее противостояние областников с советской властью привело к распаду потенциально возможного «общедемократического блока». В последней публичной декларации – «наказе» для предполагаемого сибирского правительства – СОД наметила основные направления будущей внутренней политики Сибири. В сущности, это было провозглашение социалистических программных тезисов применительно к региональным условиям: «провести в жизнь принятый Всероссийским Учредительным Собранием закон о безвозмездном выкупе всех земель… в общенародное достояние», «провести начало национализации… организацию общественного контроля и регулировки», «установление государственного контроля над банковским делом», «осуществление… 8-часового рабочего дня», «общее и специальное образование за счет государства», «проведение социальных мероприятий по защите и сохранению туземных племен», «предоставление экстерриториальным народностям – в пределах общегосударственных законодательных норм – права объединения автономных общин на правах юридического лица и полной национально-персональной автономии во всех областях национальной жизни».

Некоторые положения, продекларированные Думой (в отношении самоуправления, национальной политики), получили свое развитие во внутренней политике Временного Сибирского правительства и Российского правительства в 1918–1919 гг. (1).

После разгона Областной Думы началось формирование тайных военных организаций. По оценке М.А. Кроля, «вооруженная борьба с большевиками после октябрьского переворота везде кончилась поражением социалистических и демократических элементов. Бесчисленное множество восстаний юнкерских и офицерских было подавлено с необычайной жестокостью. Силы большевиков росли с каждым днем, а силы их противников были ничтожны». Центры военного подполья в Сибири отличались друг от друга. По оценке Серебренникова, «выброшенные из рядов армии, лишенные службы и заработка офицеры, особенно молодые из них, составляли ту среду, в которой рождаются заговоры и восстания и которая выдвигает мстителей за поруганную честь Родины и собственное унижение». Общей чертой являлась их «опора» на структуры бывших военных округов (Западно-Сибирского военного округа с центром в Новониколаевске и Восточно-Сибирского с центром в Иркутске). Поэтому если на Юг России офицерство отправлялось с определенной целью – поступить в ряды Добровольческой армии, то в Сибирь «при большевиках пробиралось и оседало… офицерство, имевшее какую-либо связь с этим обширным краем». В Западной Сибири военное подполье опиралось на станицы Сибирского казачьего войска, а также полковые ячейки «сибирских стрелков», которые, по замечанию одного из участников белого подполья, поручика Б. Б. Филимонова, «неизбежно должны были… сыграть роль тех основных ядер, к которым примкнули более многочисленные, но в то же время и более разрозненные офицеры иных полков старой Российской армии».

Петропавловск стал первым городом в Западной Сибири, занятым силами подполья. Здесь опорой подполья стала большая пригородная станица, в станичном управлении которой располагался штаб подпольной организации. Возглавлял ее бывший уездный начальник в Туркестанском крае полковник П. П. Иванов-Ринов. Омско-Петропавловский район контролировала т. н. «организация тринадцати», в которой участвовали атаман Анненков и войсковой старшина Волков (общая численность группы достигала трех тысяч бойцов). Незадолго до выступления петропавловская казачья организация объединилась с омским подпольем во главе с полковником Е.П. Березовским и Е.Я. Глебовым. Омская военная группа (во главе с капитанами Жилинским и Путинцевым), построенная по принципу «пятерок», включала в свой состав несколько сот офицеров сибирских стрелковых полков. Общее руководство подпольем стал осуществлять Иванов-Ринов, «как лицо, пользующееся большим влиянием среди казачества и имеющее обширный административный опыт». Подпольщикам удалось установить контакты в местном городском совете и получить оттуда заблаговременную информацию.

В политическом отношении, по свидетельству прибывшего в Омск посланца генералов Корнилова и Алексеева – генерала Флуга, омско-петропавловское подполье находилось под влиянием «правого крыла партии народной свободы», и поэтому здесь «не скрывали своих симпатий к монархическому образу правления, но ближайшей задачей ставили не реставрацию монархии, а восстановление целости и мощи России». Омские кадеты – бывший председатель Западно-Сибирского комитета Союза городов адвокат В. А. Жардецкий (на его квартире конспиративно скрывался прибывший в Омск бывший глава Всероссийского Земгора и первый председатель Временного правительства князь Г. Е. Львов) и бывший депутат III Государственной

Думы, директор Сибирского торгового банка А. А. Скороходов – были настроены достаточно скептически по отношению к перспективам самостоятельной подпольной борьбы и считали «иностранную военную интервенцию единственным средством для свержения власти большевиков». Кроме кадет, достаточно влиятельными в среде подполья были т. н. «цензовые группы» во главе с председателем Омского военно-промышленного комитета Н. П. Двинаренко и присяжным поверенным Д. С. Каргаловым (руководитель т. н. «Каргаловского кружка»). Их позицией было «ведение борьбы с большевиками на беспартийной основе». Значительное влияние, которым пользовались в «Каргаловском кружке» торгово-промышленники, позволяло наладить финансирование военного подполья помимо кооперативов. Позднее большинство омских подпольных политиков вошли в состав общественно-политического «Омского блока», оказавшего важную поддержку установлению правления Колчака. Консервативные политические настроения в Омске сыграли, безусловно, свою роль во время будущей «смены власти» в ноябре 1918 г., оказали влияние на политическое окружение Верховного Правителя.

План восстания, согласованный с омскими военными организациями, предусматривал «одновременное выступление по соглашению с боевыми отрядами других городов Сибири и должен был иметь характер нечаянного нападения на военные и гражданские советские учреждения, причем все роли были точно предусмотрены и распределены. Самостоятельное выступление допускалось только как мера необходимой самообороны» (в случае угрозы раскрытия организации или при начале «красного террора» в городе). Как и во многих других сибирских городах, выступление в Омске было поддержано местным Союзом фронтовиков. По оценке генерала Флуга, сибирские «фронтовики» были настроены антибольшевистски (из-за недовольства мобилизациями в Красную армию, продразверсткой и преследованиями «мешочников»), однако считать их надежной опорой подпольных центров было бы неправомерно. «Фронтовики, в массе разбогатевшие, изленившиеся и разнузданные, в большинстве чуждались общения с офицерскими организациями и буржуазными элементами, которые отвечали им таким же недоверием, далеко не лишенным оснований, так как… фронтовики, участвуя в тайных организациях, нередко оказывались предателями».

В столице сибирского «областничества» Томске, по воспоминаниям современников, в январе 1918 г. существовали «три тайных организации: областная, внепартийная военная и социалистов-революционеров (общей численностью около 1500 человек. – В.Ц.). Связи между ними никакой не было, стремление к объединению стало проявляться только тогда, когда выяснилось, что в других местах Сибири подготовка к восстанию закончена и нужно назначить срок общего выступления». Несмотря на определенную «раздробленность», руководящие политические позиции в Томске занимали, несомненно, «областники», представленные «Потанинским кружком». Сам Потанин и его помощники по кружку (будущий министр внутренних дел Сибирского правительства А. Н. Гаттенбергер, издатель газеты «Сибирская жизнь» А. В. Адрианов, осуществлявший контакты с военным подпольем поручик Б.Н. Михайловский) считали актуальной идею укрепления власти, свободной от каких-либо партийных установок «слева» или «справа».

Военная организация возглавлялась убежденным монархистом полковником Сумароковым и его начальником штаба подполковником А. Н. Пепеляевым, будущим командующим 1-й (Сибирской) армией, организатором последнего в истории

Белого движения в России военного похода в Якутию в 1922–1923 гг. В составе томской «военки» действовало несколько отделений, в том числе отряд особого назначения – «белый легион» под командой капитана А. Кириллова, «отделение террористов» капитана Достовалова, контрразведка под руководством подпоручика Еремеева. Примечательно, что организация допускала выступление вне связи с чехословацкими войсками. Для проведения тайных встреч и организации выступлений в 1918 г. использовались «традиционные» моменты – участие в крестных ходах и встречах Чудотворной иконы, недовольства, связанные с противодействием изъятию ценностей Богородице-Алексеевского и Иоанно-Предтеченского Иннокентиевского монастырей, сборы на городских кладбищах и т. и. Томская милиция была готова поддержать выступавших. Восстание было назначено на 28 мая, но оказалось сорванным из-за провокации. Тем не менее 29 мая советские структуры были эвакуированы, и Томск перешел в руки восставших. К моменту подхода к городу чехословаков военные организации сумели занять все ключевые пункты, был сформирован гарнизон во главе с полковником Сумароковым, возобновилась работа городской думы.

В оценке Якушева, «содержание военных организаций обходилось областной организации до 200 тысяч рублей в месяц. Значительную материальную поддержку в этом отношении оказала сибирская кооперация, субсидировавшая Западно-Сибирский Комиссариат и его военный штаб». В Кургане, Тюмени и Тобольске военное подполье получало средства от известного в начале XX столетия кооперативного союза «сибирских маслодельных артелей». И. Михайлов состоял членом правления сибирского «Закупсбыта», обеспечивая финансирование подполья через данную структуру.

Добровольческие отряды «в значительной степени состояли из добровольцев – офицеров, учащейся молодежи, солдат, фронтовиков». Однако томский Союз фронтовиков сыграл в восстании двоякую роль. Поддержав восстание, фронтовики заявили затем об опасности «восстановления реакции», ссылаясь на монархическое руководство томского военного подполья. В результате Западно-Сибирский Комиссариат заменил Сумарокова в должности начальника гарнизона Пепеляевым.

Эсеровская группа в Томске была тесно связана со структурами нелегально действовавшей Сибирской Областной Думы и с ее исполнительными органами – подпольными комиссариатами. Под влиянием эсеровских принципов конспирации «общий порядок формирования отрядов был старый – «подпольно-революционный» – «пятки», «десятки», «восьмерки», которые затем сводились в сотни или роты. Во главе каждой первичной боевой ячейки стоял начальник, на обязанности которого лежало держать на учете свой отряд, сохранять с ним постоянную связь. Насколько было возможно, в интересах конспирации требовалось, чтобы состав одной ячейки не был известен другим. Сведенные в сотни или роты отряды находились в подчинении начальника пункта, который имел свой штаб и находился в непосредственном подчинении у начальника округа, который определял время и указывал место восстания.

Фактическим центром западносибирского подполья стал Новониколаевск. Здесь военной организацией руководил подполковник-артиллерист А. И. Гришин (по конспиративной фамилии – Алмазов). По неподтвержденным до сих пор сведениям, он прибыл в Сибирь из Новочеркасска, имея поручение от генерала Алексеева для организации подпольных центров. Он же получил от ВПАС (от Краковецкого) полномочия на создание и руководство центральным военным штабом Западно-Сибирского Комиссариата. С ним вместе действовал член Учредительного Собрания эсер П. Михайлов (очевидно, из-за этого и Гришина-Алмазова многие считали членом партии эсеров).

Одним из важных направлений деятельности подполья было приобретение оружия. По воспоминаниям Флуга, омская группа сибирских стрелков пополняла запас оружия «путем похищения, тайной покупки у красноармейцев (таким способом был приобретен даже пулемет) и другими путями. Захват оружия в более широких размерах предполагалось произвести к моменту выступления – из артиллерийского склада, при содействии капитана Путинцева. Недостаток офицеров-артиллеристов предполагалось восполнить за счет присылаемых из Томска и Новониколаевска.

По словам генерала Головина, «деньги на покупку оружия давала «кооперация», а так как кооперация в то время находилась всецело в руках эсеров, то по необходимости пришлось вступить в сношения и с «однобоким» сибирским правительством, в котором эсеры имели перевес. Гришин-Алмазов и тут сыграл роль посредника, убеждая офицерство, относившееся крайне недоверчиво к эсерам, что в лице сибирского правительства они поддерживают не конкретную власть, а «идею власти», имеющей хоть какие-нибудь признаки законности. «В конце концов, – говорил он, – власть будет иметь тот, у кого будет реальная сила» (примечательная позиция Гришина-Алмазова как будущего сторонника диктатуры. – В.Ц.). Сам же Гришин-Алмазов считал наиболее авторитетной власть, возглавляемую сибирскими областниками при формальном верховном руководстве со стороны Потанина.

Именно Гришину-Алмазову удалось объединить разрозненные группы военного подполья (общая численность новониколаевской организации составляла 600 человек), установить контакты с представителями Чехословацкого корпуса и стать фактическим командующим Сибирской Народной армии. 3 мая 1918 г. в Новониколаевске состоялся конспиративный съезд представителей от всех сибирских организаций, на котором выяснилась общая численность подпольных групп – 7500–8000 бойцов.

По воспоминаниям Якушева, «общий план выступления, подготовляемый главным штабом, имел своей целью свержение большевистской власти на всей территории Западной Сибири… никакие частичные выступления отрядов без приказа из главного штаба не могли иметь места». «Общие» указания подполью предусматривали, что «все местные организации, получившие распоряжение о выступлении, немедленно должны были: 1) арестовать видных руководителей большевиков, 2) сохранить ценности Госбанка, 3) вооружить организацию, 4) освободить тюрьму, 5) захватить и сохранить необходимые средства передвижения (паровозы, тоннели, мосты), 6) создать в тылу панику, угрозу фронту и тем самым оттянуть на себя с фронта противника часть его сил».

В Восточной Сибири военное подполье было представлено Красноярской организацией (около 600 бойцов) и эсеровской группой на станции Тайга (60 боевиков), намеревавшихся действовать по линии Транссибирской магистрали. Штабс-ротмистром Э. Г. Фрейбергом был сформирован партизанский отряд (около 100 человек), действовавший в районе Красноярск – Минусинск – Ачинск до июля 1918 г.

В Иркутске, в силу географического расположения, более активно поддерживалась связь с Забайкальем и Дальним Востоком, где находились представители ВПАС. Численность организации составляла около 1 тысячи человек во главе первоначально с членом эсеровской партии прапорщиком Н. С. Калашниковым, а позднее – назначенным генералом Флугом начальником подпольного Восточно-Сибирского округа, бывшим командиром 58-го Сибирского стрелкового полка полковником А. В. Эллерц-Усовым. Небольшие самостоятельные офицерские группы, не стремившиеся к контактам с эсерами, после назначения Эллерц-Усова признали его единоличную власть и объединились с группой Калашникова. В Прибайкалье вообще было заметно влияние эсеров, и их опыт конспиративной работы оказался весьма востребованным. Но кроме эсеров, достаточно большим авторитетом пользовались иркутские кадеты во главе с присяжным поверенным Д.А. Кочиевым и представителем торгово-промышленного класса И.П. Какоулиным («Какоулинский кружок»). Финансирование иркутского подполья торгово-промышленными группами велось с условием отказа от сугубо эсеровской программы. Планы подпольщиков предусматривали «быстрый, при содействии преданных железнодорожников, захват кругобайкальских тоннелей с целью предотвращения их взрыва, овладение пароходами, плавающими по Байкалу и Ангаре… производство крушений поездов с эшелонами красных, направленными на Забайкальский фронт». Обязательным условием успеха должно было стать взаимодействие с забайкальским отрядом Семенова, без этого самостоятельное выступление военной организации 14 июня ожидаемого успеха не имело.

В Благовещенске весной – летом 1918 г. не было достаточно крупного подпольного центра, поскольку после разгрома выступления атамана Гамова значительная часть офицеров и казаков ушла через Амур в Китай, в пограничный город Хейхэ.

Наконец во Владивостоке, до ликвидации здесь местного Совета во главе с К. А. Сухановым, военное подполье было серьезно ослаблено. Его руководитель, полковник В. А. Волков, был арестован ЧК. Тем не менее оставшиеся на свободе офицеры, а также уполномоченные ВПАС поддерживали контакты с представителями союзников, из которых наибольшей активностью отличался английский консул Ходжсон. В городе располагалась 2-я чехословацкая дивизия под командованием бывшего начальника штаба Ставки Верховного Главнокомандующего, будущего главы Приамурского Земского Края генерал-лейтенанта М. К. Дитерихса, на рейде стояло несколько боевых кораблей, однако союзные воинские «контингенты» ограничивались только патрулями, которые по соглашению с местным советом осуществляли «охрану складов» военного имущества союзников.

Нельзя утверждать, что выступление сибирского подполья было напрямую связано с выступлением Чехословацкого корпуса. В марте – апреле 1918 г. военное и политическое руководство чехов соблюдало позицию «строгого нейтралитета в отношении к внутренним русским делам», все попытки антисоветского подполья (за исключением социалистов) установить с ним контакт были неудачны. Расчеты на чехословаков стали реальны только с момента, когда был объявлен их отказ от провозглашенного ранее «нейтралитета» в отношениях с советской властью и переход к конфликту с ней после указаний Мирбаха и Троцкого о разоружении корпуса в мае. А военное подполье начало формироваться сразу после разгона Сибирской Областной Думы (с февраля 1918 г.). Безусловно, выступление чехословацкого корпуса «использовалось» сибирскими подпольщиками, однако нельзя также утверждать, что без чешской помощи выступление было обречено на неудачу. Совместные с чехами выступления прошли фактически только по железнодорожным линиям (Барабинск – Омск – Ишим и Омск – Петропавловск – Курган), тогда как в Томске, Барнауле (Барнаульская группа из 400 человек во главе со штабс-капитаном А. Ракиным), Бийске, Семиречье и Иркутске подполье выступило самостоятельно. Только к середине мая относится начало неофициальных переговоров чехов с сибирским подпольем. Новониколаевский военный штаб заключил соглашение с капитанами Р. Гайдой и Кадлецом, «убежденными в том, что вооруженный конфликт с большевиками неизбежен». После этого Гришин-Алмазов утвердил приказ о выступлении военных организаций в Омске, Томске, Барнауле, Семипалатинске и Новониколаевске. Гришин-Алмазов взаимодействовал не только с дальневосточными, но и с поволжскими подпольными центрами, о чем свидетельствовал в своих воспоминаниях член Комуча Брушвит (2).

Такой «подпольный» способ работы, а также «социалистический состав» позднее ставились в упрек как СОД, так и ВПАС, отмечалась их «недостаточная легитимность» (хотя в условиях гонений со стороны советской власти вряд ли могло быть иначе). Но по свидетельству Якушева, именно «члены Сибирской Областной Думы являлись на местах наиболее надежными представителями… благодаря им легче было увязаться с местным населением и сохранившимися кооперативными организациями, которые в лице своих центральных учреждений финансировали подпольные организации Вр. Сиб. Правительства». Но тем не менее, несмотря на это, факт существования в Сибири структур управления, готовых действовать, был налицо. Для оперативного руководства ВПАС санкционировал в феврале образование в Томске Западно-Сибирского Комиссариата (далее – ЗСК). Комиссариат в составе четырех членов (эсеры П. Я. Михайлов, Б.Д. Марков, М.Я. Линдберг – депутаты Учредительного Собрания – и В. О. Сидоров – председатель Томской уездной земской управы) выполнял своеобразную роль исполнительной Директории, осуществлявшей связь между нелегальными структурами Думы и Правительства, а также с военным подпольем, подготавливая антибольшевистское выступление совместно с Чехословацким корпусом. Много сделал для сибирского подполья молодой депутат Учредительного Собрания Н. В. Фомин (погиб при подавлении антиправительственного выступления в Омске в декабре 1918 г.), ставший политическим уполномоченным 1-го среднесибирского корпуса и «сумевший организовать и объединить разные политические партии и группы в общей работе по восстановлению края». Формальное руководство всем военным подпольем Сибири принадлежало военному министру ВПАС полковнику Краковецкому. Его уполномоченным в Западной Сибири был назначен прапорщик Смарен-Завинский. Но постоянные контакты ВПАС фактически удалось наладить лишь с Иркутским эсеровским подпольем, чему способствовала занимаемая Краковецким должность командующего Иркутским (Восточно-Сибирским) военным округом в 1917 г. В то же время Краковецкому не удалось установить контактов с дальневосточными атаманами Семеновым, Гамовым и Калмыковым.

Тот факт, что значительная часть подпольной работы проводилась эсерами, по мнению Якушева, не свидетельствовал о ее изъянах, поскольку «вся она велась в Сибири не от имени партии, а именем Сибирского правительства, уполномоченного на то Сибирской Думой… с другой стороны, наиболее деятельное участие членов партии социалистов-революционеров в организации сил для борьбы с большевиками в Сибири, как революционных деятелей, имевших в прошлом большой опыт и навык в создании конспиративных боевых дружин, могло быть только полезно делу подготовки свержения советской власти» (3).

Таким образом, сибирские и дальневосточные подпольные центры, хотя и имели очевидную тенденцию к объединению, отличались друг от друга и по численности, и по степени организованности, и по уровню боевой подготовки. Часть из них была подготовлена к самостоятельным выступлениям (Омск, Петропавловск, Новониколаевск, Томск, Иркутск), некоторые могли бы выступить только совместно с другими (Красноярск, Тюмень, Курган), некоторые не могли выступить вследствие активных действий со стороны советской власти (Благовещенск, Владивосток). Различной была и политическая ориентация центров: правокадетские и монархические (Омск, Петропавловск), областнические (Томск, Новониколаевск), умеренно-социалистические (Иркутск, ст. Зима). По оценке Флуга, степень их готовности к самостоятельному выступлению хотя и постоянно возрастала, но все-таки не могла считаться достаточной. «Офицерские организации… плохо вооруженные и снабженные, лишенные твердого руководства испытанных боевых начальников, подверженные тлетворному влиянию политических партий, скудно обставленные в отношении удовлетворения насущных материальных потребностей, ежечасно угрожаемые предательством своих сочленов… не могли считаться надежной боевой силой, способной к ведению систематической и упорной борьбы с советскими войсками… Единственно, чего можно было ожидать от офицерских организаций, – это временного захвата власти в месте своего постоянного квартирования путем нечаянного нападения; продолжительность удержания власти в каждом данном случае зависела от близости расположения других советских войск… Во всяком случае, даже при наилучших условиях, офицерские организации в большинстве крупных центров не могли рассчитывать удержать захваченную власть долее 1–2 недель, после чего неминуемо должна была наступить реакция».

Скептически и не вполне объективно оценивалась Флугом и «политическая подготовка» подполья: «Враждебные большевизму элементы ни числом, ни по своей организации не представляли силы, которая могла бы с успехом выступить против советской власти… партия народной свободы принципиально отказывалась от активной борьбы (это не вполне соответствовало действительности. – В.Ц.), и только отдельные личности из ее состава, принадлежавшие к наиболее энергичным ее представителям, сочли возможным пренебречь директивами своего центрального комитета, фиктивно выйдя для этого из партии. Эти лица, с участием уцелевших представителей торгово-промышленного класса, самоотверженно работали по оказанию поддержки военным организациям, но средства их были ограниченны».

Вывод, который делал Флуг, в целом совпадал с теми заключениями, которые ему приходилось выслушивать во время своей поездки по городам Сибири и Дальнего Востока. «При указанных условиях освобождение России от советской власти, которое во избежание окончательного разрушения государства не могло быть откладываемо на долгий срок, мыслилось не иначе как путем воздействия некоторой внешней силы, последнюю же представляли себе в виде союзной армии, высаженной во Владивостоке, или русских добровольческих войск, сформированных при содействии союзников в Маньчжурии. Там же, на Дальнем Востоке, естественно ожидалось и образование временного российского правительства (ВПАС, или Деловой Кабинет генерала Хорвата. – В.Ц.), которое, подвигаясь под прикрытием вооруженной силы на запад, постепенно утверждало бы свое господство в стране».

Все же при сравнении с аналогичными антисоветскими подпольными центрами на Севере, в Центре, на Юге России нельзя не заметить, что сибирские отличались большими потенциальными возможностями для боевых выступлений и, что немаловажно, для самостоятельной политической деятельности, что и проявилось в первые же недели после выступления Чехословацкого корпуса. Тот факт, что в течение всего нескольких месяцев советская власть оказалась свергнутой на огромной территории от Поволжья до Дальнего Востока, объясняется, в частности, и активными действиями белого подполья.

15 марта 1918 г. подпольная группа правых эсеров произвела переворот в Якутске, где был создан Областной Совет независимой Якутской области. Основная часть выступлений началась с конца мая. 26–31 мая прошли восстания в Новониколаевске, Семипалатинске, Красноярске, Омске и Томске. По словам капитана Кириллова, «восстание в Сибири приобретало все более стихийный характер и разрасталось из центрального инсуррекционного района Томск – Омск на восток и запад». После первых успехов расположенные на линии Транссиба чешские вооруженные группы разделились на западную и восточную. Западная стала продвигаться к Уралу, на соединение с войсками Комуча, а Восточная – к Иркутску. 1 июня у Мариинска произошло соединение групп Гайды и Кадлеца, 22 июня был взят Красноярск, 11 июля объединенные русско-чешские отряды вступили в Иркутск, 26 августа была взята Чита, а 31 августа 1918 г. на станции Оловянной произошло соединение с группой русско-чешских сил, продвигавшихся от Владивостока (29 июня во Владивостоке, а 23 августа в Хабаровске пала советская власть). Таким образом, к осени 1918 г. вся линия Транссибирской железной дороги оказалась под контролем антибольшевистских сил.

Не дожидаясь окончания военных действий, Комиссариат перешел к установлению власти. 1 июня в Томске была обнародована декларация ЗСК, где он объявил себя временной высшей местной властью, «впредь до окончательного освобождения всей сибирской территории». Подтверждалось, что полнота исполнительной власти принадлежала Временному Сибирскому правительству, от имени которого действовал Комиссариат, а высшая законодательная – Областной Думе. Правительство признавалось «ответственным перед Думой».

Иностранное вмешательство в сибирские события, участие Чехословацкого корпуса в выступлении подполья не следует ни недооценивать, ни переоценивать. Еще в апреле 1918 г., после высадки во Владивостоке первого эшелона японских войск, Потанин обратился к населению с обращением «Сибирь в опасности», в котором призывал сибиряков «громко заявить свое право на самоопределение и сказать, что мы хотим сами быть хозяевами своей страны».

В Декларации ЗСК выражалась возможность «спасения страны» исключительно силами «революционной демократии»: «Задачей Областной Думы… является восстановление нарушенного большевиками товарообмена, обеспечение граждан продовольствием… созыв Сибирского Учредительного Собрания на основе всеобщего, прямого, равного и тайного избирательного права и пропорционального представительства, и, наконец, всемерное содействие скорейшему возобновлению работ Всероссийского Учредительного Собрания, которое одно может спасти страну путем объединения всех сил революционной демократии, для разрешения всех выдвинутых революцией политических и социальных задач и воссоединения отторгнутых ныне друг от друга частей Великой Всероссийской Федеративной демократической Республики» (4).

ЗСК подготовил систему отделов, которые позднее стали основой для соответствующих министерств. Была восстановлена вертикаль местной власти, опиравшаяся на органы городского и земского управления (губернского и уездного уровней). ЗСК работал ровно месяц (до 30 июня), передав, четко соблюдая принцип правопреемства, свои полномочия наличному составу Временного Сибирского правительства (далее – ВСП). «… Ныне, – отмечалось в особой Грамоте, подписанной председателем СОД Якушевым 30 июня 1918 г., – по прибытии в Омск достаточного числа членов правительства, избранных Сибирской Областной Думой, Сибирское Правительство в лице председателя Совета министров и министра иностранных сношений П. В. Вологодского и членов Совета министров: министра внутренних дел В.М. Крутовского, министра финансов И. А. Михайлова, министра юстиции Г. Б. Патушинского и министра туземных дел М.В. Шатилова, – принимает на себя всю полноту государственной власти на всей территории Сибири…» В той же Грамоте отмечались «крупные и исторические заслуги перед Сибирью и государственностью» отправляемых в отставку комиссаров.

Прекращение работы ЗСК означало не только акт перехода от одной формы власти к другой, но и стало фактически началом формирования политической модели Белого движения на Востоке России. Это был уже переход от «партийной», «однородно-социалистической» власти ЗСК в лице комиссаров-эсеров к власти ВСП, не стремящейся к партийному представительству (не случайно один из ведущих деятелей правительства, бывший член эсеровской партии И. А. Михайлов получил в партийной среде прозвище «Ванька-Каин»), стремящейся проводить (или хотя бы декларировать) «деловую» политическую линию. Важной особенностью формирования сибирской политической модели в 1918 г. стало также отсутствие единоличной диктатуры, опирающейся на военные круги (несмотря на их роль в организации восстаний в мае – июне). Наиболее близкий к статусу военного диктатора генерал-майор А. Н. Гришин-Алмазов ограничился лишь совмещением постов военного министра и командующего Сибирской армией.

Нельзя не отметить, что омскими подпольщиками в «Каргаловском кружке» задолго до начала выступления был разработан свой вариант образования власти. По свидетельству генерала Флуга, «между местными деятелями были распределены портфели предполагаемого временного правительства с участием в нем небольшого процента умеренных социалистов в менее ответственных ролях. На первое время намечалось установление военной диктатуры с П.П. Ивановым во главе. Выработан план правительственных мероприятий, подлежащих приведению в исполнение немедленно по вступлении во власть, причем, между прочим, особенное внимание уделено вопросам продовольственному и о безработных». Формальное верховное руководство создаваемым в Омске правительством (по замыслу членов кружка) должен был осуществлять генерал Корнилов, на вероятный приезд которого в Омске возлагали большие надежды. Омские политики не исключали возможности передачи власти другому правительству, но только «несоциалистическому». Несколько раз на заседаниях кружка заслушивали сообщения о подготовке офицерских групп для отправки в Екатеринбург с целью освобождения Царской

Семьи. А в конце мая 1918 г. был одобрен план по спасению находящегося в Перми Великого Князя Михаила Александровича и выделены необходимые средства для его реализации. Что касается информации о воссоздании на Дальнем Востоке структур ВПАС, то таковая была получена в Омске только в середине мая 1918 г. «Что касается личности главы Сибирского правительства П.Я. Дербера, хорошо известной в Омске с отрицательной стороны, высказывалось мнение, что имя это едва ли могло способствовать всеобщему признанию возглавляемой его носителем организации». Тот факт, что летом 1918 г. был все-таки реализован сценарий образования ЗСК и ВСП, а не «Каргаловского кружка», также свидетельствовал о возможных будущих противоречиях между сибирскими «цензовиками» и «демократами». Косвенным подтверждением этого может служить свидетельство Серебренникова, отмечавшего большую вероятность того, что «в Омске, неминуемо, в революционно-явочном порядке, было бы также сформировано свое правительство враждебными Думе военными кругами. Томск и Омск оказались бы в двух враждующих лагерях».

Но в целом период с 1 июля по 3 ноября был одним из наиболее продуктивных для ВСП, еще не пытавшегося играть роль «российского» и сосредоточившегося на разрешении насущных проблем Сибири. Омские министры были хорошо известны сибирякам. По замечанию Гинса, «какая-то счастливая случайность оставила на территории, занятой большевиками, как раз тех членов Сибирского правительства (5 министров, избранных на конспиративном собрании Сибирской Думы. – В.Ц.), которые были наиболее приемлемы для широких кругов». Омская «пятерка» или Сибирская Директория, как стали позднее называть эту группу министров (Вологодский, Крутовский, Михайлов, Патушинский и Шатилов), отличалась от остального состава ВСП тем, что имела непосредственные полномочия от Сибирской Областной Думы и контролировала основные направления внутренней и внешней политики сибирской государственности. Их полномочия были подтверждены председателем СОД Якушевым в Грамоте от 30 июня 1918 г. Позднее в состав Сибирской Директории вошел министр снабжения Серебренников.

Фактически же ВСП стремилось к расширению своего состава и своих полномочий как верховной исполнительной власти. По воспоминаниям Серебренникова, «для обсуждения текущих вопросов управления и законодательства Совет приглашал на свои заседания с правом голоса товарищей министров и управляющих министерствами. Таковыми были: приват-доцент Головачев (товарищ министра иностранных дел), адвокат Старынкевич (за отсутствием Крутовского, управляющий министерством внутренних дел), член Омской судебной палаты Морозов (товарищ министра юстиции), банковские деятели Буяновский и Скороходов (оба – товарищи министра финансов), генерал Гришин-Алмазов (управляющий военным министерством), профессор Сапожников (управляющий министерством народного просвещения), инженер Степаненко (управляющий министерством путей сообщения), профессор Гудков (управляющий министерством торговли и промышленности), Зефиров (управляющий министерством продовольствия), Шумиловский (управляющий министерством труда). Управляющим делами Совета министров был профессор Г. К. Гинс. Секретариатом Совета заведывал Т. В. Бутов… Нередко на заседания этого расширенного Совета министров Сибирского Правительства приглашались и помощники управляющих ведомствами. Таким образом, пленум заседания Совета мог достигать иногда 20 человек и более».

Приведенные замечания Серебренникова достаточно важны как свидетельство «схемы работы» ВСП. Действительная, «верховная власть» (за отсутствием Думы) принадлежала Совету министров в составе Сибирской Директории. В действительности законодательство производилось с согласованием с соответствующими управляющими ведомств, которые, в свою очередь, не имели права действовать самостоятельно и принимать законы единолично по своим ведомствам. Это обеспечивало большую «представительность» при принятии тех или иных законодательных актов. Подобная практика принятия решений (расширенные (пленарные) заседания Совмина, выделение «президиума» правительства), хотя и не имевшая формального законодательного утверждения (в виде, например, «регламента Совета министров»), стала применяться и в работе Российского правительства в 1919 г. Таким образом, на практике повторилось типичное для периода 1917–1920 гг. совмещение законодательных и исполнительно-распорядительных функций в компетенции правительственных структур.

Говоря о персональных профессиональных качествах сибирских министров, можно отметить, что, по оценке Гинса, «Вологодский и Крутовский пользовались большой известностью и уважением (позднее Вологодскому, как и Потанину, было присвоено звание «почетного гражданина Сибири». – В.Ц.), Патушинского считали одним из лучших адвокатов Сибири, Серебренников был всегда умеренным во взглядах и скромным в притязаниях человеком…». О первом министре юстиции в белой Сибири имелось также свидетельство Серебренникова: «Блестящий адвокат, он вместе с тем был видным общественным деятелем… обладал широтой государственных взглядов и независимостью своих мнений». В целом – «Правительство Вологодского обладало двумя свойствами, которые могли обеспечить ему политический успех: во-первых, умеренностью и трезвостью взглядов большинства и, во-вторых, несомненной демократичностью происхождения и социальных симпатий. Новую Россию должны создавать новые люди, по преимуществу вышедшие из народной среды, понимающие нужды народа и умеющие говорить с ним» (5).

Профессиональные достоинства других министров также не подвергались сомнению. Это была научная элита тогдашней Сибири. Управляющим министерством народного просвещения стал ректор Томского университета, профессор В. В. Сапожников, профессор Томского технологического института П. П. Гудков стал министром торговли и промышленности, директор Омского отделения Русско-Азиатского банка Н. Д. Буяновский – товарищем министра финансов, приват-доцент Омского политехнического института, доцент Омского сельскохозяйственного училища Н.И. Петров – министром земледелия, а приват-доцент кафедры гражданского права Петербургского университета и экстраординарный профессор Омского политехнического института Г. К. Тине – управляющим делами ВСП. Профессиональный адвокат, юрисконсульт нескольких торгово-промышленных фирм Старынкевич был назначен в 1917 г. прокурором Иркутской судебной палаты, а в составе Российского правительства адмирала Колчака стал министром юстиции. На должность товарища министра юстиции пригласили председателя Барнаульского окружного суда А. П. Морозова, а на пост министра труда – известного в Сибири социал-демократа (меньшевика), преподавателя Бийского реального училища, бывшего члена армейского комитета 9-й армии Л. И. Шумиловского. Выпускник юридического факультета Петербургского университета И. А. Михайлов служил в министерствах земледелия и продовольствия, несколько месяцев был личным секретарем А. И. Шингарева и являлся управляющим делами Экономического совета при Временном правительстве.

Трое из ведущей «пятерки» министров (В.М. Крутовский, И. И. Серебренников и Б.Н. Шатилов) были сыновьями крестьян, отец П.В. Вологодского был священнослужителем, а И. А. Михайлов, родившийся в Карийской каторжной тюрьме, – сыном известного народовольца А. Михайлова. В целом треть ВСП составляли дети крестьян. «Карьеру» им приходилось делать, опираясь на собственные знания, энергию и способности. Правительство было «молодым». Лишь Вологодскому было 55 лет. Михайлову в 1918 г. было 28 лет, Петрову – 33 года, Зефирову – 32 года, Гинсу – 31 год (6).

Одним из немногих, но существенным недостатком состава ВСП с точки зрения эффективности руководства в условиях гражданской войны и международного признания было отсутствие «всероссийского статуса», известности и популярности, сравнимой хотя бы с составом Особого Совещания при Главкоме ВСЮР. «Безответственный провинциализм», по мнению многих, был главным препятствием для эффективной работы.

С первых же своих шагов ВСП встало на путь постепенного пересмотра «завоеваний революции». Были отменены все большевистские декреты, а сами советы объявлялись ликвидированными (Постановления правительства от 4 и 6 июля 1918 г.). Ликвидировалась также система ревтрибуналов, «народных судов», восстанавливалось судопроизводство в рамках судебных уставов 1864 г. ВСП подчеркивало свою заинтересованность в сотрудничестве с органами местного самоуправления. Сохранялось волостное земство, избранное на основании закона Временного правительства от 21 мая 1917 г. Это считалось тем более важным для тех регионов, в которых земства прежде вообще не существовали. Сибирское министерство внутренних дел сосредоточило свои усилия на формировании уездной и городской милиции. В течение нескольких месяцев были созданы губернские, уездные и городские управления милиции, отделения уголовного розыска и отряды милиционеров, обеспечившие относительный порядок в городах и селах. Пристальное внимание правительство уделяло развитию образования.

Не остались без внимания и вопросы внешнеполитического статуса. Вологодский небезуспешно добивался признания власти ВСП со стороны дипломатических представительств Дальневосточного региона. 30 июля российский посланник в Пекине князь Н. А. Кудашев отправил в Омск телеграмму: «Охотно беру на себя представительство в Пекине, образовавшейся в Западной Сибири власти, считая, что это прямо даже вытекает из моего положения, как аккредитованного Временным правительством, официально всеми признанного здесь представителя России». В условиях будущего противостояния с правительством Дербера поддержка российской дипмиссией ВСП имела важное значение (7).

Началась активная работа по формированию Сибирской армии. Объявленная мобилизация прошла довольно успешно. На основе действовавших ранее подпольных центров началось формирование пяти Сибирских корпусов общей численностью до 200 тысяч человек (армии Восточного фронта были наиболее многочисленными среди всех белых армий).

Таким образом, успехи в работе ВСП создали надежную политическую базу для будущего Российского правительства адмирала Колчака, в которое вошло большинство из состава ВСП.

С точки зрения структуры управления ВСП представляло собой, как очевидно, типичный для белых правительств вариант «сочетания законодательства и верховного правления». Состав его административных полномочий принципиально не отличался от «Учреждения Совета министров» 19 октября 1905 г. (с дополнениями 1906 г.), с той лишь разницей, что в 1918 г. верховная власть и право «первой подписи» находились у председателя ВСП (то есть П. В. Вологодского), а «законодательная власть» в форме Областной Думы оказалась номинальной.

* * *

1. Вольная Сибирь. Петроград, № 3, 28 января 1918 г.; Вестник Временного Правительства Автономной Сибири, № 2, 6 июня 1918 г.; № 3,11 июля 1918 г.; Гинс Г. К. Указ, соч., т. 1, с. 73–74; Серебренников И. И. Мои воспоминания, т. 1. Тяньцзинн, 1937, с. 80.

2. ГА РФ. Ф. 193. Он. 1. Д. 35. Лл. 16–17; Ф. 6683. Он. 1. Д. 15. Лл. 17–37, 48–52, 118–120; Правительственный вестник. Омск, № 180,9 июля 1919 г.; Филимонов Б. Б. На путях к Уралу. Поход степных полков. Лето 1918 года. Шанхай, 1934, с. 12, 18–20, 29–31; Кирилов А. А. Сибирская армия в борьбе за освобождение // Вольная Сибирь. Прага, т. IV, с. 36–47; Якушев И. А. Очерки областного движения в Сибири // Вольная Сибирь. Прага, т. IV, 1928, с. 100, 103–104, 110; Головин Н.Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Ч. 2. Кн. 4. Париж, 1937, с. 86–87; Драгомирецкий В. С. Указ, соч., с. 66; Голенек В. Чехословацкое войско в России. Иркутск, 1919, с. 68–71; Серебренников И. И. Указ, соч., с. 91; Кроль М.А. Указ, соч., с. 71; Брушвит И. Указ. соч. // Воля России. Прага, т. VIII–IX, 1928, с. 92–93.

3. ГА РФ. Ф. 193. Оп. 1. Д. 4. Лл. 33–34; Сибирская Речь. Омск, № 56, 4 августа 1918 г.; Якушев И. А. Указ, соч., с. 101–102.

4. ГА РФ. Ф. 6683. Он. 1. Д. 15. Лл. 122–123; Гинс Г. К Указ, соч., т. 1, с. 86–87; Якушев И. А. Указ, соч., с. 107; Вестник Временного Правительства Автономной Сибири. Владивосток, № 3, 11 июля 1918 г.

5. ГА РФ. Ф. 6683. Он. 1. Д. 15. Лл. 38–39, 50; Гинс ГК Указ, соч., с. 102, 105, 119.

6. ГА РФ. Ф. 176. Оп. 2. Д. 142. Л. 77; Д. 146. Л. 49; Подсчеты см. также: Некрасова Л. В. Российское правительство адмирала А. В. Колчака (18 ноября 1918 г. – 4 января 1920 г.). // История «белой» Сибири. Тезисы второй научной конференции. Кемерово, 1997, с. 15–19; Гутман (Ган) А. Организация Омской власти // Часовой. Париж, № 139–140, декабрь 1934 г., с. 26–28.

7. Правительственный вестник. Омск, № 185, 16 июля 1919 г.

Глава 4

Правительство и Дума – конфликт властей в условиях гражданской войны в Сибири

В упомянутой выше декларации от 4 июля ВСП признало принцип своей ответственности перед законодательной властью и заявило о намерении «передать власть» Всесибирскому Учредительному Собранию, созыв которого предполагался на осень 1918 г. (затем он был перенесен на неопределенный срок в связи с разработкой нового избирательного закона). «До созыва Учредительного Собрания Сибири Сибирская Областная Дума является областным органом законодательной по местным делам власти», – гласила ст. 4 «Положения о временных органах управления Сибири». Избранная Дума создавала фундамент легитимации для всех существовавших в антибольшевистской Сибири в 1918 г. структур. По точному определению министра юстиции Патушинского, «Сибирская Областная Дума есть

Высший Законодательный орган, являющийся источником власти Временного Сибирского правительства». От ее имени действовали и ЗСК, и ВПАС, и, по существу, ВСП. Не воспринять, проигнорировать ее было невозможно. В то же время возобновление ее работы вызывало немалые опасения у многих сибирских политиков, торгово-промышленников и военных (1).

Как уже отмечалось, Областная Дума воплощала популярную осенью 1917 г. идею «единого социалистического фронта от народных социалистов до большевиков включительно»; она исключала т. и. цензовые элементы, была под влиянием «социалистических утопий» и из-за своей односторонней политической направленности представлялась потенциальным центром оппозиции ВСП и сторонникам Белого движения.

Не случайно именно те общественно-политические структуры, которые поддерживали ВСП и в будущем диктатуру Колчака, выступили против ее созыва как принципиально несовершенной структуры, излишней в условиях гражданской войны, когда для победы нужна «сильная власть». Среди них были представители восточного отдела ЦК кадетской партии, сибирского отделения Союза Возрождения России, сибирского казачества, делегаты Съезда представителей торговли и промышленности и домовладельцев Сибири и Урала (июль 1918 г.). Съезд «решительно возражал против какого бы то ни было касательства какого бы то ни было представительного учреждения к деятельности правительственной власти», а также принципиально «отвергал возможность влияния на власть т. и. Сибирской Областной Думы», «находил ее существование излишним». В резолюции Съезда, в частности, отмечалось, что «в своем составе искусственно построенная, в корне искажающая подлинное выражение общественного мнения Сибирская Областная Дума никакими изменениями ее состава не может быть исцелена в своей непригодности и непрактичности. Между тем своим существованием и своими неизбежными вторжениями в ход управления Дума эта может бесконечно осложнить и без того трудное положение временной власти и помешает ей надлежащим образом выполнить долг перед Государством…».

Те же взгляды высказывались на страницах «Сибирской речи» (официозного органа кадетской партии), где нередко публиковался будущий активный участник т. н. «Омского блока» Жардецкий: «Созыв Сибирской Областной Думы обезличивает Сибирское Правительство, являясь политически нецелесообразным… Созыв Областной Сибирской Думы как органа верховной власти стоит препятствием на пути такого укрепления Временного Сибирского Правительства, создавая другого носителя верховной власти, низводя в действительности и в правосознании масс Временное Правительство до положения органа исполнительного, могущего выронить власть и до Учредительного Собрания – или, в случае коллизии, с Областной Думой». По мнению Жардецкого, «в стране, где бушуют страсти гражданской войны, неизбежно должна быть введена твердая единоличная власть, могущая спасти государство… Власть не может быть под контролем каких бы то ни было депутатов. Никакие присяжные поверенные типа Керенского, никакие литераторы типа Чернова не должны стоять у власти. Задачи власти – организовать оборону страны совместно с нашими союзниками и созвать новое Учредительное Собрание… Говорят об Областной Думе. Ни в коем случае она не может быть восстановлена, и Временное правительство должно отказаться от этой мысли». «Никаких совдепов, никаких крестдепов, никаких Областных Дум, никаких предпарламентов быть не должно», – резюмировал Жардецкий свои позиции.

Как писал позднее Гинс, «все пережитое от большевиков вызывает реакцию по отношению не к ним одним, но ко всем «социалистам» вообще, которые с самого начала революции делали все, чтобы развалить армию и государственный порядок. В эпохи перелома успех центра может быть гарантирован только при отсутствии резких столкновений крайних течений. Сибирское правительство поставило своей задачей установить равновесие в соотношении этих противодействующих сил (правых и левых. – В.Ц.), и в первые два месяца ему это удавалось. Областная Дума в содружестве с Самарским Комитетом грозила нарушить это равновесие» (2).

Показательна и позиция военных, достаточно четко выраженная в письме генерала Гришина-Алмазова Якушеву от 21 июля 1918 г.: «Областная Дума сыграла крупную историческую роль, она создала и осветила власть, которую признала вся Сибирь, но та Дума, которая созывается, по моему глубокому убеждению, для удовлетворения самолюбия левого крыла партии с.-p., она может ввергнуть Сибирь в ужасы новой борьбы за власть… Мы переживаем время не парламентов, а твердой власти». По точной оценке члена иркутского комитета партии эсеров «маститого юриста» М.А. Кроля, если для социалистических групп было важно «укрепление Сибирской Областной Думы как высшего законодательного органа края, увеличение ее престижа», то для «областников-автономистов» важнее становилось использование Думы как этапа на пути к единоличной, сильной власти, «для них разогнанное большевиками Всероссийское Учредительное Собрание перестало существовать. О созыве же нового Учредительного Собрания было рано еще думать» (3).

Сами же депутаты Думы, безусловно, поддерживали идею ее скорейшего созыва, предупреждая, что это станет единственной гарантией против возможной «диктатуры реакции». Сибирские эсеры стремились к тесным контактам со своими товарищами по партии в составе Поволжского Комитета Членов Учредительного Собрания. Как только установилась связь с Поволжьем, самарские демократы потребовали от омского правительства признания своей власти как верховной и общероссийской. Партийные интересы подавляющего большинства депутатов отождествлялись с общегосударственными, а работа парламента рассматривалась как «возвращение к подлинному народовластию».

В отличие от позиции омских областников и торгово-промышленников, сторонники «народоправства», наоборот, признавали полномочия Сибирской Областной Думы явно недостаточными и настаивали на их существенном расширении. В земских и кооперативных изданиях публиковались статьи, в которых Думе предлагалось не только осуществить полноту законодательной власти, но и стать местом открытой политической борьбы, средством ликвидации кулуарных «комбинаций» и «закулисных интриг». Доводы противников СОД («состав не соответствует реальному соотношению сил в стране, принцип выборов не демократичен, никто ее не признает») отвергались ссылками на неудачный опыт правления Временного правительства, не имевшего поддержки со стороны представительной, законодательной власти («беда не в том, что был плох Предпарламент из-за недемократических выборов, – беда в том, что он был создан слишком поздно»). Общий вывод сторонников Думы сводился к формуле: «Дума должна стать законодательным органом до созыва Всесибирского Учредительного Собрания». «Младшая сестра Всероссийского Учредительного Собрания», Областная Дума должна была стать «опытным полем» российской национальной демократии.

Примечательно, что аргументация сторонников и противников Сибирской Думы довольно точно предваряла аргументацию сторонников и противников возобновления работ Всероссийского Учредительного Собрания, а тезис о целесообразности созыва Думы только для последующего «самороспуска» повторял, по существу, тезис Самарского Комуча о возможности возобновления работы Учредительного Собрания созыва 1917 г. исключительно для утверждения нового избирательного закона и назначения новых выборов. Тенденции укрепления единоличной власти в ущерб представительной были характерны в 1918 г. для всех регионов антибольшевистского движения (4).

Преодолеть «социалистическую односторонность» считалось возможным или путем полного переизбрания Думы «по принципу представительства от различных учреждений и партий (создание т. н. «суррогата народного представительства»), или же «пополнением действующего состава Думы» за счет «цензовиков». В одном из первых правительственных сообщений (от 7 июля 1918 г.) «О возобновлении работ Сибирской Областной Думы» было предложено внести в Думу «законопроект об изменении ст. 8 Положения о временных органах управления Сибири» от 15 декабря 1917 г. С учетом изменившейся обстановки в Думу следовало «доизбрать» по одному делегату «от каждого биржевого общества», «от каждого областного или губернского объединения золотопромышленников, углепромышленников, пароходовладельцев, лесопромышленников, рыбопромышленников, мукомолов, коннозаводчиков, скотопромышленников, кожевников и Общества фабрикантов и заводчиков» и два делегата от Общества сибирских инженеров. Новые делегаты от «профессиональных организаций» должны были заменить «представительство губернских и областных советов рабочих депутатов, центрального комитета Всесибирского Совета рабочих депутатов, не выбравших своих представителей в Думу», а «представительство советов крестьянских депутатов, не выбравших своих представителей», заменялось «представительством других соответствующих крестьянских организаций». «Довыборы» следовало провести до 20 июля.

ВСП санкционировало созыв СОД на 15 августа в Томске, оговорив при этом необходимость присутствия в ней «цензовых» элементов, а также профсоюзов и «крестьянских организаций». «Допущенная Чрезвычайным Всесибирским съездом государственная ошибка и классовая несправедливость ныне исправляются. В Областной Думе будут представлены все группы и классы населения». Однако на вышеупомянутом съезде торгово-промышленников было заявлено об отказе деловых организаций Сибири от участия в выборах (5).

В полном соответствии с предписанными сроками 15 августа 1918 года заседания Думы были торжественно открыты. По оценке Кроля, «из 97 наличных членов Думы около 50 человек входили в группу социалистов-революционеров, 10 человек – в социал-демократическую группу, автономистов и беспартийных было около 17 человек, представителей национальности – 7 человек и народных социалистов и сочувствующих им – около 6 человек». Эсеры требовали признания бывшего Учредительного Собрания единственным органом высшей власти и немедленного восстановления прав его членов. По оценке Серебренникова, «состав Думы был пополнен за счет членов Учредительного Собрания от Сибири, чем значительно была усилена эсеровская фракция Думы». Вместо «сибирских» значительное внимание было уделено вопросам «всероссийского значения». Обсуждались полномочия делегации СОД, отправляемой на Челябинское Государственное Совещание. Признавалась необходимость ответственности будущего Временного всероссийского правительства перед Всероссийским Учредительным Собранием и его представителями (т. е. перед Самарским Комучем). М. А. Кроль в своем докладе настаивал на переезде правительства из Омска в Томск на том основании, что здесь было бы гораздо эффективнее взаимодействие представительной и исполнительной власти. Присутствовавший на сессии Думы Вологодский («устало прочитавший декларацию Правительства») заверил собравшихся, что ВСП будет «рассматривать это предложение». Но переезд Думы не состоялся. В результате после всего четырех дней работы Думы, 19 августа, ВСП заявило о перерыве в ее заседаниях до 10 сентября 1918 г. Однако нельзя сказать, что Дума не шла на уступки правительству. Показательно, что единственным правовым актом, принятым Думой в летнюю сессию 1918 г., стал закон о дополнении ее состава «цензовыми» элементами (был принят 17 августа). Вся предварительная работа должна была проходить в рамках думских комиссий, в которых должны были участвовать бы и представители ВСП. Наконец был принят столь близкий сторонникам сильной исполнительной власти тезис: «Самоограничение всех думских фракций в отношении своих партийных требований ради общегосударственных интересов». Тем не менее добиться желанного взаимодействия в 1918 г. не удалось. Потребовалось около года, прежде чем сибирские политики вернулись к уже апробированному в 1917–1918 гг. принципу: созыв Всесибирского и Национального Учредительных Собраний должен идти параллельно в ходе возрождения российской государственности, а исполнительная и представительная власть может быть разделена (6).

Правда, возможность взаимодействия «общественности» и «бюрократии» не исключалась. О подобном компромиссе в 1918 г. говорили, в частности, члены Чехословацкого Национального Комитета: «Бывшие царские офицеры должны были, по крайней мере, хотя бы частично уяснить себе роль демократии и народного представительства. Члены Сибирской Областной Думы должны были понять нужды государства, а в реальную политику внести твердость и творческую работу».

Параллельно с постепенным ослаблением полномочий СОД, дискуссиями о соотношении правовых статусов Думы и будущего Всесибирского Учредительного Собрания ВСП укрепляло свое влияние. В гражданской войне, несмотря на общую слабость власти, проявился известный закон развития политических систем: при преобладании административно-бюрократических способов управления и отсутствии сколько-нибудь существенного контроля за деятельностью правительства (ввиду отсутствия развитых представительных структур) любые перемены в правительственной организации связаны только с введением новых звеньев управления, новых руководящих инстанций. Не стала исключением из этого правила и «демократическая» Сибирь.

Уже в первые дни после восстановления работы ВСП высказывались пожелания о создании из учредительной «пятерки» министров некой суверенной Директории, независимой от Думы. Однако правительство не пошло на этот шаг, учитывая и то обстоятельство, что на Дальнем Востоке в это время находилось около 10 членов ВПАС, учрежденного СОД и возглавленного Дербером (подробнее об этом – в разделе о формировании антибольшевистского движения на Дальнем Востоке). Подобное «двоевластие» объяснялось прежде всего отсутствием связи Сибири с Дальним Востоком, где до сентября 1918 г. продолжались боевые действия против красногвардейских отрядов. ВПАС же продолжал считать себя единственно правомочной властью как на территории Сибири, так и на Дальнем Востоке, но от его широковещательных заявлений до конкретной политической работы дело так и не дошло.

Напряженная и разноплановая работа по установлению системы управления в Сибири требовала от аппарата власти более высокой мобильности. Потребности повседневной административно-бюрократической работы, по воспоминаниям Гинса, вызвали к жизни новые структуры: «… трудность проведения необходимых и спешных мероприятий и понятное желание согласовать деятельность отдельных ведомств навели на мысль о создании совещания управляющих ведомствами». Серебренников также отмечал еще одну причину: «Ввиду того что члены Правительства вообще нередко должны были разъезжать по разным служебным делам… могло случиться так, что в одно прекрасное время деятельность Совета министров могла быть парализована из-за отсутствия кворума». Учредительное постановление от 1 июля 1918 г. предполагало образование «Совещания» («малого Совета министров») в составе всех управляющих министерствами, управляющего делами и товарищей министров. Создание подобных структур не было нововведением в бюрократической практике. Аналогичные «малые» советы учреждались и при Временном правительстве, и при Особом Совещании на белом Юге, и позднее, в Российском правительстве Колчака. Совещание воплотилось в организованном согласно указу ВСП от 24 августа 1918 г. «Административном Совете», с точки зрения многих современников, фактически заменившем собой правительство (7).

Компетенция Совета определялась как «подготовительная и окончательная». «Подготовительная» – в плане «рассмотрения и подготовки для внесения в Совет министров проектов постановлений и общих распоряжений, сметы доходов и расходов, мероприятий общегосударственного характера». «Окончательная» же предполагалась как принятие решений по «сверхсметным кредитам (свыше 100 тыс. рублей), выдаче пособий, изменению границ уездов в пределах губерний и др.». С Административным Советом должны были согласовываться и кадровые назначения. И хотя постановления совещательного Административного Совета могли корректироваться и даже отменяться Советом министров, нельзя не заметить значительных полномочий учрежденной министерской коллегии, по существу, дублировавшей существование ВСП. В состав Административного Совета первоначально входило 14 человек, в том числе министры и управляющие ведомствами торговли и промышленности, внутренних дел, снабжения, продовольствия, труда, народного просвещения, финансов, иностранных дел, путей сообщения, военный министр. Министр снабжения Серебренников был назначен председателем Совета, а на частных совещаниях Совета председательствовал ректор Томского университета профессор Сапожников. По оценке Серебренникова, «в Административном Совете… работа всегда шла дружно, согласованно, в деловой атмосфере и отличалась большой продуктивностью. Чувствовалось, что этот деловой аппарат Сибирского правительства представляет солидную рабочую силу, и рано или поздно он эту силу свою осознает и предъявит права на большее участие в делах правительственной политики» (8).

Все больше и больше о значимости своей политической позиции заявляли представители армии. Карьера сибирского военного министра – генерал-майора Гришина-Алмазова – наглядная иллюстрация тезиса о зависимости в тогдашней Сибири «власти военной» от «власти гражданской». Энергичный, независимый генерал, авторитетный среди сибирского офицерства, считался вероятным кандидатом в «диктаторы». Его популярность вызывала серьезное беспокойство и у многих его «товарищей» по Совету министров (особенно у Патушинского и Шатилова), и у депутатов Областной Думы, неприятие которой он высказывал достаточно резко. В то же время его отношение к «представительной демократии» вполне разделяли правительственный комиссар Томска, будущий управляющий Томской губернией и министр внутренних дел Российского правительства Гаттенбергер и министр финансов И. Михайлов. Однако не в меру частые и жесткие высказывания по поводу «недостаточности» союзнической помощи и чешского командования стали поводом к отставке «неудобного» генерала с поста военного министра и командующего Сибирской армией (4 сентября 1918 г.). Административный Совет пытался вначале опротестовать данное решение правительства, настаивая, чтобы вопросы об отставке и назначении предварительно согласовывались с ним (Вологодский в это время выехал на Дальний Восток, и его заместителем стал Михайлов). «Одно время Административный Совет даже угрожал Правительству отставкой in corpore, если оно не даст на будущее время гарантий того, что члены Административного Совета не будут увольняться от своих должностей без его ведома». В итоге, согласившись с отставкой Гришина-Алмазова (5 сентября), Административный Совет (постановлением ВСП от 8 сентября 1918 г.) существенно расширил круг своих полномочий в отношении Думы, получил даже «право ее роспуска». Его компетенция была максимально расширена, и Совет уже мог «на время отсутствия из г. Омска большинства членов Временного Сибирского Правительства… разрешать собственной властью… все дела, относящиеся к текущей деятельности Министров, в пределах действующих узаконений…», в том числе (что можно считать явным «превышением» прав) «созывать и распускать Областную Думу» (9).

По справедливому замечанию Серебренникова, «в лице Гришина-Алмазова сошел с сибирской сцены выдающийся деятель, которому Сибирское Правительство было многим и многим обязано, особенно в первые дни своего существования». «Талантливый организатор», «блестящий оратор» вынужден был покинуть Омск из-за опасений ареста со стороны чехословацкой контрразведки и выехать на Юг России, получив при этом содействие и рекомендации полковника Лебедева, заинтересованного в поддержании постоянной связи двух главных антибольшевистских регионов.

Новый военный министр – атаман сибирских казаков и руководитель омско-петропавловского антибольшевистского подполья – генерал-лейтенант П. П. Иванов-Ринов был еще более далек от поддержки сибирских демократов. Сразу же после восстания в Омске он объявил о своем вступлении в должность начальника местного гарнизона. Став министром, он первым же приказом восстановил ношение погон и кокард в армии. Генерал, по статусу командующего армией, получил право чинопроизводства и, в сущности, избавился от контроля со стороны гражданских властей.

Однако и Дума не собиралась уступать. Очередная ее сессия началась 10 сентября. 19 сентября в Омск прибыли министры Крутовский и Шатилов. В результате, по оценке А. А. Аргунова, «Совет министров снова имел кворум, а Административный Совет низводился на прежнюю степень делового органа с совещательным голосом». Вскоре после этого СОД собственным решением попыталась ввести в состав Сибирской Директории в качестве министра внутренних дел эсера А. Е. Новоселова (чем было бы укреплено «левое крыло», представленное энесом Крутовским и эсером Шатиловым). Противостояние Думы и правительства нарастало, в него включились армия и чехословаки. 20–23 сентября 1918 г. в Омске произошли события, правомерно оцениваемые впоследствии как «репетиция» переворота 18 ноября. Начальник омского гарнизона, казачий полковник Волков самочинно арестовал министров-«демократов» (Крутовского, Шатилова и Новоселова, а также председателя Думы Якушева). От Крутовского и Шатилова потребовали написать заявления о своей отставке (позднее признанные недействительными, как сделанные «под угрозой насилия»). Административный Совет хотя и потребовал их немедленного освобождения, но одновременно с этим 21 сентября 1918 г. объявил о перерыве заседаний Думы, окружив и опечатав здание заседаний. В ответ на это 22 сентября была подготовлена особая Грамота, в которой Дума признавала Административный Совет «незаконно созданным и подлежащим немедленному роспуску», его постановление о «перерыве заседаний» «недействительным», а «Временным Сибирским правительством» надлежало считать только «правительство в избранном Думой в январе 1918 г. составе, за исключением министра финансов Ивана Михайлова» (заместитель Вологодского Михайлов и товарищ министра внутренних дел А. А. Грацианов должны были выйти в отставку и отдавались под суд «по обвинению в государственном перевороте»). Дума спешила использовать с выгодой для себя ситуацию, когда на ее стороне было формальное право давления на исполнительную власть. Депутаты решили совместить исполнительную и законодательную власть и («для восстановления насильственно прерванной деятельности Областной Думы и Совета министров») санкционировали создание временного Комитета Сибирской Областной Думы во главе с Якушевым. Состав Комитета был «сугубо демократическим»: П.Я. Михайлов (бывший член ЗСК), М.С. Фельдман, А. М. Капустин, С. А. Тараканова, С.Д. Майдышев, Л. С. Зеленский.

23 сентября Волков выполнил предписание Совета и освободил арестованных, но тут произошло чрезвычайное событие – Новоселов был найден убитым за городом. Его убийство стало, к сожалению, еще одним подтверждением т. н. револьверного права, столь характерного для периода «второй русской смуты». В ответ на это событие Якушев обратился за помощью к командованию Чехословацкого корпуса. Генерал Ян Сыровы приказал начальнику чешской контрразведки полковнику Зайчеку выполнить решение Думы – арестовать Михайлова и Грацианова, а также полковника Волкова. 24 сентября Волков и Грацианов были арестованы, но Михайлову удалось скрыться. В частях Сибирской армии и среди казаков нарастало возмущение подобными действиями «союзников». Несмотря на то что Сыровы отменил свой приказ, возникла угроза серьезного конфликта властей. И лишь образование в эти дни Всероссийского Правительства в виде Директории, избранной на Уфимском Государственном Совещании, остановило раскол между представительной и исполнительной властью в Сибири.

Директория приняла постановление, в котором пыталась соблюсти компромиссную позицию. С одной стороны, «признавались непререкаемые права Сибирской Областной Думы как временного органа, представляющего в пределах, установленных положением о временных органах управления Сибири, интересы сибирского населения». Отставка Шатилова и Крутовского «считалась недействительной», и «все наличные члены означенного Правительства призывались к спокойному выполнению своих обязанностей». Член Директории А. А. Аргунов должен был подготовить материал о «виновности тех или иных лиц в имевших место событиях».

С другой стороны, Директория объявляла об «отсрочке занятий» Думы, «имея в виду невозможность при создавшихся условиях нормальной деятельности» сибирского «парламента».

В начале осени изменился и персональный состав правящей Сибирской Директории, в составе которой осталось лишь трое министров, имевших полномочия от СОД (Вологодский, Михайлов и Серебренников). Фактически перестали участвовать в работе, несмотря на восстановление своих полномочий, Крутовский и Шатилов.

Но еще 9 сентября, разочарованный усилением противоправных тенденций в работе правительства, о своей отставке заявил министр юстиции Патушинский: «Ввиду моего глубокого расхождения с Административным Советом и возрастающего влияния последнего на политическую деятельность Правительства, я не нахожу возможным оставаться в Совете Министров и на посту министра юстиции, о чем одновременно с сим довожу до сведения Сибирской Областной Думы». Опытного правоведа и сторонника представительной системы управления не могли не возмутить нарушения процедуры принятия законодательных решений, допускавшие игнорирование компетенции СОД. Весьма показательно в этом отношении его выступление на торгово-промышленном съезде в Омске 19 июля. Безоговорочно признавая ошибочность принципов, на основании которых происходил созыв Сибирской Областной Думы во время Чрезвычайного Сибирского съезда в Томске (6 декабря 1917 г.), министр юстиции отмечал, что «съезд отверг участие цензовых элементов как в своих работах, так и в будущем государственном строительстве Сибири… цензовые элементы были эксфенистрированы… было создано однородно-социалистическое правительство». Однако ошибочность создания «однобокой Думы» никоим образом не означала бы порочности существования Думы вообще, ее ненужности в условиях Сибири. Патушинский напоминал, что именно благодаря СОД удалось сплотить и направить на активные действия сибирское подполье («под знаменем Автономной Сибири был совершен переворот»). Именно Областная Дума стала основой для правительства, «избранного… представителями от всех городских и земских самоуправлений, от Владивостока до Челябинска, крестьянскими объединениями, казачеством, кооперативными организациями, охватывающими… всю экономическую, хозяйственную и отчасти культурную жизнь многомиллионного сибирского крестьянства и… представителей всех туземных народов Сибири». Вполне перспективным признавался вариант, при котором созванная Областная Дума «примет закон о пополнении ее состава, переизберет правительство (путем общего роспуска ВСП и ВПАС и создания на их основе новой структуры исполнительной власти. – В.Ц.) и утвердит положение о выборах во Всесибирское Учредительное Собрание, назначив для созыва его кратчайший срок».

Обобщая значение Областной думы во всероссийском масштабе, Патушинский заявлял: «Временное Сибирское правительство поставило себе грандиозную историческую задачу освободить от большевизма не только Сибирь, но и Европейскую Россию, создать государственность на своей территории и всемерно содействовать возрождению России как Великой Державы». Областничество следовало бы признать лишь как первоначальный фундамент будущей «Нераздельной и Великой России». «Возрождение Великой России, свобода и счастье народов автономной Сибири и лучезарные начала народоправства» – таким патетическим девизом закончил Патушинский свой доклад (10).

И все же в условиях нарастания гражданской войны, формирования идеологической программы Белого движения существование СОД в том виде, как это было сделано в декабре 1917 г., становилось уже невозможным. Противостояние СОД и В СП стало не просто конфликтом между законодательной и исполнительной властью, оно выражало тенденцию противостояния двух идеологических принципов построения будущей как сибирской, так и российской государственности, – принципа профессионализма в работе, беспартийного, делового представительства и принципа «политической целесообразности», «партийной программы». Вполне закономерным осуждением неудачного политического опыта прошлых лет можно было считать бы пророческие слова Патушинского: «В революционном порядке, путем насилия, можно создать какое угодно фактическое состояние и организовать какую угодно власть. Но дни такой власти будут не долги. Завтра же явится другая общественная группа или какой-нибудь наглый авантюрист и произведет новые «персональные» изменения». Однако, как показали последующие периоды Белого движения, для достижения победы над большевиками оказался более востребованным именно приоритет твердой власти – жесткой, хотя и «недемократичной», диктатуры.

* * *

1. Сибирская Речь. Омск, № 38, 13 июля 1918 г.; ГА РФ. Ф. 193. Оп. 1. Д. 20. Л. 18 об.

2. Сибирская Речь. Омск, приложение к № 44, 21 июля 1918 г.; № 38, 13 июля 1918 г.; Заря. Омск, № 28, 18 июля 1918 г.; Гинс Г. К. Указ, соч., с. 166–169.

3. ГА РФ. Ф. 193. Оп. 1. Д. 4. Л. 3; Кроль М.А. Указ, соч., с. 73–74.

4. ГА РФ. Ф. 176. Оп. 5. Д. 120. Лл. 3, 6, 17; Путь деревни. Ачинск, № 9, 13 августа (31 июля) 1918 г., с. 6–7.

5. Сборник узаконений и распоряжений Временного Сибирского Правительства. Омск, № 2, 18 июля 1918 г., ст. 16, с. 9; Серебренников И. И. Указ, соч., с. 132–133.

6. Сибирская жизнь. Омск, № 63, 31 августа 1918 г.; ГА РФ. Ф. 6873. Оп. 1. Д. 90. Лл. 70–71; Ф. 193. Оп. 1. Д. 20. Л. 19 об. – 20; Кроль М.А. Указ, соч., с. 76, 80–82; Путь деревни. Ачинск, № 12, 21 августа (3 сентября) 1918 г., с. 1–2.

7. Глос И. Чехословаки и Сибирская Областная Дума // Вольная Сибирь, Прага, т. IV, с. 32; Гинс Г. К. Указ, соч., с. 94.

8. Собрание узаконений и распоряжений Временного Сибирского Правительства. Омск, № 10, 14 сентября 1918 г., ст. 93; Правительственный вестник. Омск, № 185, 16 июля 1919 г.

9. Собрание узаконений и распоряжений Временного Сибирского Правительства. Омск, № 10, 14 сентября 1918 г., ст. 93; Серебренников И. И. Указ, соч., с. 151.

10. ГА РФ. Ф. 193. Оп. 1. Д. 20. Лл. 16 об. – 17, 18–24; Майский И. Указ, соч., с. 251–253; Аргунов А. Указ, соч., с. 26–29; Серебренников И. И. Указ, соч., с. 180–181.

Глава 5

Формирование антибольшевистских центров на Дальнем Востоке.

Судьба Временного правительства автономной Сибири.

Генерал Хорват – первый Всероссийский диктатор

На образование дальневосточных антибольшевистских центров повлияло сочетание нескольких факторов. Одним из главных был внешнеполитический. Еще в 1917 г. высказывались предположения о возможном вводе в Приморье японского воинского контингента. После Брестского мира Япония стремилась получить от Антанты монопольный мандат на Дальний Восток, в чем ее интересы неизбежно сталкивались с интересами другого члена Антанты – США. Японский МИД хотя и заявлял об «отказе от территориальных аннексий и от постоянного пребывания в Сибири», тем не менее ставил условием отправки войск согласие Верховного Совета Антанты «на монопольные концессии в Восточной Сибири». Государственный департамент США в ноте от 3 марта 1918 г., направленной послам Франции и Италии, отмечал «опасность анархии, угрожающей сибирским провинциям, и опасность нависшей угрозы германского нашествия». Госдеп, соглашаясь с тем, что «если интервенция вообще желательна, то японское правительство вполне в курсе положения и может осуществить интервенцию наиболее действительным образом», оспаривал ее «разумность», поскольку «в России это вызовет сильное негодование». Провозглашалось, что «правительство Соединенных Штатов использует все возможности, чтобы обеспечить России снова полный суверенитет и полную независимость в ее внутренних делах и полное восстановление ее великой роли в жизни Европы и современного человечества».

После заключения Брестского мира, когда очевидной стала невозможность восстановления Восточного фронта при содействии советской власти, ввод японских войск на Дальний Восток и в Сибирь представители Антанты расценивали уже как единственно необходимое условие для успешного завершения войны. По оценке полковника Пишона, союзные представители в Петрограде «были готовы поддержать любое движение против большевизма». 28 декабря 1917 г. американский консул во Владивостоке заверил правительственного комиссара Приморской области в том, что известия о присылке американских войск во Владивосток «не имеют ни малейшего основания».

Первым обоснованием будущей интервенции считается решение, принятое на совещании Верховного Совета Антанты 23 декабря 1917 г. Это т. н. «англо-французское соглашение о разделе территории бывшей Российской Империи на сферы влияния». Согласно ему Англии предназначались территории казачьих войск и Кавказ, а «французская зона» включала Бессарабию, Крым и Украину. Однако данное соглашение никогда не было ни официально утверждено, ни официально опубликовано и до настоящего времени остается одной из «тайн дипломатии» XX века, что тем не менее не исключает его будущего открытия в дипломатических архивах Франции или Великобритании. По мнению Р. Уорта, «обсужденное главным образом лордом Милнером (военный министр Великобритании. – В.Ц.) и Клемансо (премьер Франции. – В.Ц.) и подписанное в Париже соглашение не предусматривало практического осуществления до конца войны».

Реальным же результатом совещания 23 декабря 1917 г. стало, по словам У. Черчилля, постановление военных представителей Верховного союзного совета (Верховного Совета Антанты. – В.Ц.) о том, что «все национальные войска в России, решившие продолжать войну, должны поддерживаться всеми средствами, какие только имеются в нашем распоряжении». Подобное решение отнюдь не исключало и поддержки советской власти в том случае, если будет продолжаться участие России в войне на Восточном фронте.

Дальневосточный центр «интервенции» (в отличие от Севера или Закавказья) менее всего мог быть связан с необходимостью восстановления «Восточного фронта» уже в силу его территориальной удаленности от главного театра военных действий. Обоснованием для ввода воинских контингентов могли стать только интересы защиты «жизни и имущества» иностранных поданных. Именно это явилось обоснованием ввода сперва военных судов на рейд Владивостока, а затем и высадки небольшого десанта вооруженных сил Японии.

12 января 1918 г. японский генконсул Киккучи отметил «чрезвычайную тревогу» «японцев, проживающих во Владивостоке и окрестностях его», вследствие чего «Императорское японское правительство… решило отправить военные суда во Владивостокский порт». После убийства 4 апреля трех японцев (служащих конторы Исидо) «вышедший уже из терпения в отношении безопасности жизни и имуществ японских подданных» Киккучи заявил о необходимости «обращения к командующему японской эскадрой» с целью «принятия экстренных мер, которые он сочтет необходимыми для ограждения жизни и имуществ японских подданных». Ответ контр-адмирала X. Като не замедлил себя ждать. На следующий день (5 апреля) он выпустил обращение к «гражданам Владивостока», в котором заявлял, что, хотя «до настоящего времени абсолютно избегал совершать такие действия, как вмешательство во внутреннюю политику России или оказание той или иной политической партии поддержки», «произошедшее среди бела дня убийство и ранение трех японцев… заставило принять на себя ответственность за защиту жизни и имущества подданных Японской Империи» и «высадить десант с вверенной эскадры и принять меры, какие считаю соответствующими».

Таким образом, Япония выступила 5 января 1918 г. самостоятельно, не дожидаясь каких-либо решений Верховного Совета Антанты. Появление во Владивостоке японских контингентов вызвало резкую критику со стороны «областников» и опасения со стороны других «союзников» по Антанте. Потанин выступил со специальным обращением «Сибирь в опасности», в котором призывал сибиряков «громко заявить свое право на самоопределение и сказать, что мы хотим сами быть хозяевами своей страны». Высадка японских войск повлияла и на разногласия между московскими подпольными центрами (споры по поводу «внешнеполитических ориентаций»). Одностороннее выступление Японии осуждалось, но при этом выражалась необходимость ввода объединенных войск Антанты (хотя бы и разновеликими контингентами). В признании необходимости военной помощи Антанты сходились и «социалисты», и «цензовики». Единственно возможным способом «сдержать» активность Японии, с точки зрения антибольшевистских лидеров, стало бы соучастие в отправке на Дальний Восток британских, французских и особенно американских контингентов. После того как 4 июня 1918 г. страны Антанты заявили Совнаркому о том, что «чехословацкие войска в России являются частью союзных армий» и корпус «создает основу Восточного фронта», именно на него стали возлагаться надежды как на главный «противовес» остальным союзническим контингентам. «Братский славянский народ», безусловно, не внушал опасений с точки зрения территориальных или экономических притязаний.

В своем докладе генералу Алексееву генерал Флуг отмечал эту особенность участия иностранных войск во внутрироссийских делах: «Идея военной интервенции союзников, предпринимаемая во имя восстановления русского, противогерманского фронта, упраздненного большевиками, не заключает в себе ничего такого, что давало бы основание противодействовать ее осуществлению. Возможность неблагоприятных последствий такой интервенции в смысле ущерба крупным государственным интересам России на Дальнем Востоке и в Сибири исключалась по соображениям о несомненном существовании взаимного соперничества держав. Пример такого, взаимно нейтрализующего, соперничества пришлось наблюдать во время военной интервенции держав в Китае в 1900–1901 гг. (подавление «боксерского восстания». – В.Ц.) и последовавших за нею событий; что же касается менее существенных компенсаций, которые пришлось бы предоставить за оказанную помощь, то они окупались бы во много раз восстановлением единства и целости России».

Как и везде на Транссибе, чешские части во Владивостоке первоначально заявляли о своем «полном нейтралитете». Но после того как местный Совет предъявил им требование о разоружении, начальник 2-й чехословацкой дивизии генерал Дитерихс ультимативно потребовал от Совета разоружить все имеющиеся в городе красноармейские части. Чехи предупредили красногвардейцев, и в ночь на 29 июня 1918 г., после небольших столкновений, Владивосток полностью заняли чехословацкие войска (из них была образована специальная Владивостокская группа, командование над которой принял Дитерихс). После этого представители союзных держав (Главнокомандующий Азиатским флотом САСШ адмирал А. М. Найт, командир спецдивизиона Императорского японского флота вице-адмирал X. Като, каптиан британского флота Пэйн, начальник французской военной миссии при Чехословацком корпусе полковник Парис, капитан китайского крейсера «Хай-Юн» X. Лю и комендант Владивостока капитан Чехословацкого корпуса Бадюра) подписали декларацию-обращение о переходе города и порта под международный контроль (предполагалось сделать Владивосток «порто-франко»). 6 июля оно было опубликовано: «Ввиду опасности, угрожающей Владивостоку и союзным силам, здесь находящимся, от открытой и тайной работы австро-германских военнопленных, шпионов и эмиссаров, настоящим город и его окрестности берутся под временную охрану союзных держав, и будут приняты все необходимые меры для защиты как от внешней, так и внутренней опасности. Все приказы, изданные до сего времени чехословацким командованием, продолжаются в силе… военные силы и полиция будут усилены таким количеством союзных сил, какое будет найдено необходимым для предотвращения опасности со стороны австро-германских агентов… Настоящий акт делается в духе дружбы и симпатии к русскому народу, в надежде, что период спокойствия даст возможность сбросить иго тиранической диктатуры австро-германских держав, спешащих навязать это иго русскому народу на долгое время». В разной численности во Владивостоке оказались японские, американские, английские, французские, итальянские, китайские и сербские воинские контингенты (практически в это же время те же государства, за исключением Японии и Китая, высадили свои контингенты в Архангельске).

Несмотря на это, еще около месяца действиям военных Антанты не давалось подтверждения со стороны правительств их стран. Окончательным официальным актом, определившим «цели отправки союзных войск в Сибирь» в 1918 г., можно считать обращение от имени Министерства иностранных дел САСШ от 3 августа. В нем четко говорилось о важности военной помощи Чехословацкому корпусу (и только ему) и о «невмешательстве ни в политические дела России, ни в ее суверенные права, ни в ее внутренние или даже местные дела в сфере территорий, которые могут занять его (правительства САСШ. – В.Ц.) вооруженные силы» (полный текст см. приложение № 14). Аналогичные по содержанию официальные документы были опубликованы также представителями всех стран – участниц ввода военных контингентов во Владивосток (Декларация японского правительства от 2 августа; Обращение британского правительства, подписанное главой МИД лордом Бальфуром от 15 августа; Декларация Высокого комиссара французского правительства в Сибири М. Реньо от 10 сентября; Декларация итальянского правительства за подписью главы МИДа Соннино от 3 декабря 1918 г. и Декларация китайского правительства от 30 августа 1918 г.).

Антибольшевистским центром на Дальнем Востоке стремилось стать «дерберовское правительство». Его основой стала делегация, отправленная из Омска еще Временным Сибирским Областным Советом (особоуполномоченный Е. В. Захаров, главноуполномоченный для внешних сношений инженер Л. А. Устругов, бывший прокурор Московской Судебной Палаты А. Ф. Сталль). Перед делегацией были поставлены, в частности, задачи: «информировать представителей иностранных держав о сформировании областной сибирской власти», а также установить экономические и дипломатические контакты с представителями иностранных государств. Для обоснования сибирской автономии предполагалось сослаться на решение Всероссийского Учредительного Собрания о федеративной форме государственного устройства. Поскольку создание власти В СП происходило без участия представителей Дальнего Востока (в выборах Областной Думы не участвовала, например, обширная Амурская область), то и «личный состав сибирского правительства, и программа его деятельности были малоизвестны на Дальнем Востоке». Сибиряки проявляли вполне очевидное намерение включить Дальний Восток в государственную юрисдикцию В СП. После ликвидации СОД на Дальний Восток переехало большинство бывших членов созданного ранее в Томске ВПАС. С санкции ВПАС в Чите и Иркутске были образованы политические эмиссариаты.

После выступления Чехословацкого корпуса и высадки союзников правительство Дербера заявило о себе как о законном представителе власти в Сибири. В Приморской же области, по утверждению членов ВПАС, «единственной признанной краевой государственной властью» могла считаться только Приморская областная земская управа. Это, однако, не вполне согласовывалось с официальным заявлением союзного командования от 6 июля, согласно которому «власть земства и городского самоуправления признается в пределах местных (не более. – В.Ц.) дел». Тем не менее представители ВПАС неоднократно заявляли протесты по поводу игнорирования их полномочий. Опротестовывались «беззакония действий отряда атамана Калмыкова», а также действия представителей союзного командования и дипломатов во Владивостоке, относящиеся к торговой, финансовой и даже военной сферам («назначения русских командующих военными силами» без согласования с правительством): «Временное Правительство Автономной Сибири считает своим долгом заявить, что при всех стараниях правительства к самым дружественным отношениям с союзными державами и к полной согласованности действий с ними в деле совместного достижения общих задач, тем не менее, неся ответственность перед Россией за полную неприкосновенность ее суверенных прав, оно ни в коем случае не может согласиться на санкционирование союзниками ее актов внутреннего управления» (текст ноты председателя Совета министров И. Лаврова и управляющего министерством иностранных дел П. Дербера Дипломатическому Совещанию во Владивостоке, 3 сентября 1918 г.).

«Выход из подполья» ВПАС совпал по времени с образованием ВСП, также претендовавшего на полноту власти в Сибири и на Дальнем Востоке. Однако если Омск мог представиться лишь «пятеркой» министров (П. В. Вологодский, В.М. Крутовский, И.А. Михайлов, Г. Б. Патушинский и М.Б. Шатилов), то на Дальнем Востоке имелось 12 министров и около 20 товарищей министров, полномочия которых также были утверждены Областной Думой, включая самого Дербера. Гинс не без основания отмечал, что «… если бы появились на горизонте некоторые фигуры из Дерберовской группы – весь авторитет Омской власти разлетелся бы в прах…» (1).

Но на Дальнем Востоке сложились и собственные антибольшевистские структуры. Их основой стали два центра: казачий забайкальский, где сопротивление советской власти возглавил комиссар Временного правительства есаул Г. М. Семенов (амурское и уссурийское казачество во главе с атаманами Гамовым и Калмыковым не смогло организовать длительного сопротивления большевикам), и Дальневосточный Комитет Защиты Родины и Учредительного Собрания. Последний был создан «на почве материальной помощи отряду атамана Семенова», но уже в первые месяцы 1918 г. стал претендовать на роль единственного центра средоточия антисоветских сил в регионе. Комитет, в отличие от сибирских структур, был построен на началах, аналогичных Комитетам защиты Родины и революции, действовавшим в России после «большевистского переворота», и, заявляя о своей «беспартийности», включал в свой состав не только «социалистическую общественность», но и представителей торгово-промышленных кругов, «лиц интеллигентного труда» (служащих Китайско-Восточной железной дороги).

По определению Якушева, в Комитете существовало два направления. Первое («демократическое»), готовое к сотрудничеству с ВПАС, возглавлялось бывшим председателем Иркутской казенной палаты, иркутским губернским комиссаром Временного правительства И. А. Лавровым и выступало «за автономное управление Сибири, признавая необходимость существования и тех временных органов управления Сибири, которые создались в результате работ Чрезвычайного Общесибирского съезда и Временной Сибирской Областной Думы». Лавров лишь считал необходимым развивать сотрудничество с «цензовыми» элементами и не ограничиваться «социалистической общественностью». «Сибиряки» смогли заручиться поддержкой рабочих Главного железнодорожного комитета, представителей социалистических партий. Уполномоченные ВПАС, как и в Забайкалье, намеревались ввести должность Дальневосточного эмиссара.

Другое («консервативное») направление, составлявшее большинство в Комитете, возглавлялось харбинским присяжным поверенным В. А. Александровым и управляющим российским генеральным консульством в Харбине Г. К. Поповым. Комитет стоял на позиции поддержки «единоличной власти, способной вывести страну из состояния разрухи и анархии». В газете «Призыв» публиковались статьи, обосновывавшие необходимость укрепления «твердой власти»: «Подобно тому, как в удельно-вечевой период Россия была выведена сильной волей отдельных князей московских, так и сейчас – никакой коллектив не в силах создать того властного центра, вокруг которого могла бы сложиться новая русская государственность… такой центр может быть создан только единой волей единого лица». Нужно было стремиться найти «того достойнейшего, на плечи которого… взвалить это тяжелое бремя. Если же такое лицо найдется, то всем нужно немедленно же подчиниться ему».

На стороне Александрова и Попова выступил также малочисленный, но достаточно влиятельный харбинский Комитет кадетской партии, принявший решение о поддержке курса на установление единоличной власти.

В результате в марте 1918 г. в Комитете произошел раскол, и его «демократическая» часть во главе с И. А. Лавровым заявила о своем присоединении к группе «сибиряков». Возобновившее свою работу на Дальнем Востоке ВПАС рассылало телеграммы в российские дипломатические представительства, чтобы создать впечатление о появлении реальной политической силы, претендующей на власть на всей территории Сибири и Дальнего Востока. Введение в состав ВПАС Лаврова, не имевшего соответствующего утверждения своих полномочий от Областной Думы, на должность премьера считалось явным нарушением порядка управления. Но ВПАС не находило нужным менять сложившуюся ситуацию. В работе ВПАС весной – летом 1918 г. главным направлением стала внешнеполитическая деятельность. Как отмечалось в докладах управляющего канцелярией и секретаря МИД ВПАС В. А. Федорова, в заявлениях председателя правительства Лаврова, сменившего Дербера на этом посту с сентября 1918 г., «Временное Правительство Автономной Сибири с полным правом рассматривает себя как выразителя общенациональной и лишенной определенной партийности власти сибирского народа и потому не видит оснований для опасений союзников сотрудничать с ним, как с будто бы односторонним представителем известной части населения». ВПАС заявляло, что «восстановит лишь действие законов Временного Российского правительства и будет издавать акты, диктуемые военной необходимостью, а потому имеющие чисто временный характер». Но в своей программной декларации Совет министров ВПАС заявлял и о готовности решать общероссийские проблемы: «борьба с большевиками во имя утверждения законной общегосударственной власти Всероссийского Учредительного Собрания», «защита экономической и политической самостоятельности и территориальной целостности Сибири», «созыв Всесибирского Учредительного Собрания» и «совместная с союзными России державами борьба против большевицко-германского мира в целях заключения всеобщего мира».

Политический соперник ВПАС – Дальневосточный Комитет – признавался организацией, вредной для объединения антибольшевистских сил в крае, прежде всего из-за отсутствия каких-либо контактов с местным самоуправлением. Союзники, однако, не торопились с признанием. В цитированном выше докладе Пишона говорилось: «Я не являюсь сторонником немедленного признания какого бы то ни было сибирского правительства. Различные правительства, предъявляющие в настоящее время свои претензии на это звание, еще не созрели для политики согласованности и коалиции. Нужно дать им время» (2).

Подобное беспокойство относительно «одностороннего представительства» объяснялось прежде всего критикой все того же «однородно социалистического состава» ВПАС. Как и в Сибири, на Дальнем Востоке ВПАС стремилось опереться на структуры самоуправления (Приморская областная земская управа незамедлительно признала полномочия ВПАС, объявив себя его исполнительным органом). Их оппоненты из «цензовых элементов» – кадетской партии, военных кругов – искали возможности легализоваться через создание собственных политических структур. Первоначально их интересы представлял Дальневосточный Комитет защиты Родины и Учредительного Собрания, позднее – Временный Правитель России генерал-лейтенант Д. Л. Хорват (бывший управляющий и глава военной администрации КВЖД, комиссар Временного правительства в полосе отчуждения КВЖД) и образованный при нем «Деловой Кабинет». При Комитете на основе пограничных частей Заамурской стражи 20 декабря 1917 г. началось формирование офицерского отряда под командованием полковника Н.В. Орлова («Отряд защиты Родины», или «орловский отряд»).

Формирование аппарата власти на Дальнем Востоке первоначально предполагалось осуществить на основе коалиции структур ВПАС и Дальневосточного Комитета посредством пополнения Совета министров «цензовиками». Однако после мартовского «раскола» в Комитете оставшиеся его члены стали ориентироваться на поддержку единоличной власти, которая наиболее эффективно могла быть представлена военными и «деловыми кругами». Тем не менее делегаты ВПАС (Устругов и Сталль) начали переговоры с генералом Хорватом о коалиционном правительстве. Хорват, ссылаясь на чрезмерную «громоздкость» будущего Совмина, предложил «создать малый Совет министров на паритетных началах представительства» от ВПАС и «цензовых групп». Признавалось возможным «вхождение в состав Совета министров по одинаковому количеству от Совета министров данного состава, от цензовых групп и от коллегии комиссаров Временного правительства, как губернских, так и краевых». На схожем принципе коалиции должна была работать и Сибирская Областная Дума, считавшаяся «временным законодательным органом Автономной Сибири». В случае создания единого правительства предполагалось не ограничиваться исключительно региональными полномочиями, а добиться признания в качестве «всероссийского».

Данным планам, однако, не суждено было осуществиться. В Харбине начинают усиливаться позиции военных, считавших необходимым утверждение именно единоличной власти. Здесь заметная роль принадлежала не только самому Хорвату, но и полковнику Орлову, и особенно прибывшему в Харбин в конце апреля 1918 г. вице-адмиралу А. В. Колчаку. Колчак занял должность начальника штаба Российских войск в полосе отчуждения КВЖД и сразу же начал активную работу по сплочению всех действовавших на Дальнем Востоке военных сил. Военные были уверены, что «первоначальное управление должно принадлежать военной власти, причем военная власть должна быть единственным источником правительственной деятельности и оставаться таковым впредь до воссоздания порядка и безопасности. Существующие местные органы самоуправления не могут быть признаны законными, как избранные в смутное время и как не представляющие в настоящее время общественных настроений, и подлежат переизбранию». Позицию военных поддерживали также находившийся в Харбине директор Русско-Азиатского банка А. И. Путилов и российский посланник в Китае князь Н. А. Кудашев. Последний наиболее активно «продвигал» Колчака в военные руководители дальневосточных антибольшевистских сил. После отъезда Колчака в Японию на переговоры по снабжению российских войск на КВЖД его должность занял генерал-майор Б.Р. Хрещатицкий.

Таким образом, на Дальнем Востоке проявились такие же тенденции в развитии Белого движения, какие были характерны и для других регионов России. Первоначально – самостоятельное существование объединений социалистической демократии и «цензовиков», затем – поиски коалиции между двумя ведущими политическими элементами на общей антибольшевистской основе, наконец – признание неэффективности коалиционного варианта управления и переход к созданию единоличной власти на военной основе, но при консультативной роли «общественности».

Не последнюю роль в консолидации «консервативных» сил на Дальнем Востоке и в создании харбинской модели «всероссийской власти» сыграл генерал Флуг, командированный в Сибирь Корниловым еще в феврале 1918 г. Как он свидетельствовал в своих воспоминаниях, ему удалось убедить Хорвата пойти на самопровозглашение Временным Правителем России, причем сделано это было в полном соответствии с указаниями погибшего командующего Добровольческой армией и на основании его «Конституции». Следует отметить, что сведения о гибели Корнилова и кончине Алексеева были получены на Дальнем Востоке только в ноябре 1918 г.; во Владивостоке прошли заупокойные службы.

Неординарно был «решен» вопрос о легальности власти: «Юридическим обоснованием являлось то обстоятельство, что он (Хорват. – В.Ц.), как назначенный Временным правительством на пост комиссара в полосе отчуждения Китайско-Восточной железной дороги и никем с этого поста не смененный, продолжал фактически исполнять обязанности по должности комиссара, сохраняя, таким образом, характер агента последнего законного, признанного союзными державами правительства России» (3).

Духом правопреемственности от Временного правительства было отмечено «Воззвание» Хорвата «К населению России»: «Русские люди, ставящие выше всего благо Родины, в целом ряде обращений ко мне призывали меня, как единственного оставшегося у власти представителя Временного правительства, выступить на спасение гибнущей Родины, взять на себя всю полноту государственной власти. Глубоко веря в светлое будущее великого русского народа, повинуясь сознанию долга перед Родиной и внимая голосу бескорыстно стремящихся к спасению Отечества русских людей, я решил взять на себя полноту государственной власти впредь до восстановления, при содействии народа, порядка в стране и до созыва свободно избранного Учредительного Собрания, которое установит образ правления Российского государства» (4). Подобное изъявление «правопреемственности» проявлялось, например, и в заявлениях российских посольств за границей – они также претендовали на роль выразителей «общегосударственной власти».

Перейдя границу и заняв ст. Гродеково в Приморской области, генерал Хорват первым из всех представителей российского Белого движения заявил о себе как о всероссийском Правителе (9 июля 1918 г.). Временный характер своей власти сам Хорват объяснял тем, что при появлении «правомочного органа где-либо на остальной территории России» или другого («более компетентного») лица, например генерала Алексеева, он готов передать ему власть. При этом делалась оговорка: «… когда по условиям связи такая передача окажется фактически возможной» (5).

Формирование правительственного аппарата предполагалось уже не созданием представительно-коалиционных структур, а переходом к модели беспартийного, «профессионально-делового» правительства, полномочия которого ограничивались бы сугубо техническими, административными функциями. Был создан т. н. Деловой Кабинет, название которого достаточно ясно указывало на характер его работы. Состав Кабинета был небольшим – всего 8 управляющих ведомствами (не министров). Из лиц с общероссийской известностью в этот состав входили, например, крупный промышленник и финансист А. И. Путилов, высокопрофессиональный инженер-железнодорожник, работавший еще в Императорском министерстве путей сообщения, Л. А. Устругов (входил до этого в состав ВПАС, а после вошел в состав Совета министров Временного Всероссийского правительства). Управляющий военным ведомством генерал Флуг и прибывший вместе с ним с Дона полковник В. А. Глухарев представляли белый Юг России, что символизировало единство двух центров Белого движения. В письме генералу Гришину-Алмазову Флуг писал о создании «государственной власти, в состав которой вошли объединившиеся на деловой беспартийной платформе общественные деятели Сибири и Европейской России; «…по мере освобождения Русской территории от большевиков сформировавшаяся власть прежде всего озабочена воссозданием былой мощи страны на основах строгой дисциплины и непричастности армии к политике…» (6).

В политико-правовом аспекте истории Белого движения события на Дальнем Востоке примечательны тем, что здесь впервые была провозглашена персональная власть Правителя России (пока еще не Верховного, а Временного), на что тогда не решалось официально даже военно-политическое руководство белого Юга (не говоря уже о различных «областных» властях). Появился новый термин, сложилась новая политическая модель: диктатор и при нем «деловой кабинет» (беспартийный), не имеющий полномочий верховной исполнительной власти и подчиненный Правителю, по аналогии с Особым Совещанием при Главкоме ВСЮР. Тем не менее реальная политическая сила в пределах Приморья оказалась не у ВПАС и не у Хорвата, а в руках Межсоюзнического комитета, составленного из военных и дипломатических представителей воинских контингентов, высадившихся во Владивостоке.

С появлением «хорватовского кабинета» усилилось его противостояние с ВПАС. Временного Правителя России обвиняли в совершении «ложных и опасных шагов», в «расколе» и т. д. Примечательна в этом отношении переписка бывшего комиссара Временного правительства на Дальнем Востоке А. Н. Русанова с князем Кудашевым. В письме от 18 июля Русанов стремился убедить российского посланника в Китае, что «в данное время» «коалиция всех живых сил страны – единственный путь спасения… освобождения всей России от большевизма и германизма». Показательна и его характеристика неприемлемости военной диктатуры (во многом схожая с оценкой Н.И. Астрова и В. А. Мякотина на Юге России): «Диктатором себя никогда не объявляют, диктатор начинает действовать, опираясь на определенную реальную силу, которой нет ни у генерала Хорвата, ни у тех лиц, которые вошли в т. н. «деловой» совет и которые всю ответственность за свою авантюру переложили на генерала Хорвата». Русанов был уверен в актуальности «соглашения между Харбином и Владивостоком», но «первым шагом к этому миру», по его мнению, «должен быть отказ генерала Хорвата от диктаторства, которое и в настоящее время ни при каких обстоятельствах приемлемо не будет. Генерал Хорват и его совет (кабинет. – В.Ц.) делают ту же ошибку, которую в свое время допускали крайние левые, отбрасывавшие из учета цензовую Россию, выбрасывая из учета русскую демократию» (7).

Но, несмотря на призывы «демократов» из ВПАС, его судьба была предрешена. «Троевластие» (ВСП, ВПАС, диктатура Хорвата) в Сибири и на Дальнем Востоке не могло продолжаться долго. После соединения войск Сибирской армии и Приморской группы на ст. Оловянная, состоявшегося 31 августа, антибольшевистская Сибирь объединилась с Дальним Востоком. Во Владивосток выехала делегация во главе с премьером ВСП Вологодским. После коротких, но интенсивных переговоров с «дерберовским кабинетом» Вологодскому удалось добиться «самороспуска» ВПАС и «переназначения» Хорвата на должность (на правах министра) Верховного Уполномоченного ВСП по Дальнему Востоку (указ ВСП от 28 октября 1918 г.). По административно-территориальному делению в 1918–1920 гг. теперь власть Хорвата распространялась на Амурскую, Приморскую, Сахалинскую и Камчатскую области, а также на полосу отчуждения КВЖД. Эти территории обобщались понятием «Дальний Восток». Согласно разработанному «Временному Положению о Верховном Уполномоченном Временного Правительства на Дальнем Востоке», место Делового Кабинета у Хорвата заменили помощники по военной и гражданской части (своего рода «вариант» региональной Директории) и Совет Верховного Уполномоченного. Помощник по гражданской части назначался ВСП по представлению Хорвата, а помощник по военной части представлялся военным министром ВСП по согласованию с Хорватом.

Совет также комплектовался на основе взаимодействия ВСП и местной власти. Возглавляемый помощником по гражданской части, Совет включал в себя четырех членов, назначаемых ВСП по представлению Хорвата и делегированных в Совет по одному члену от соответствующих омских министерств: внутренних, иностранных дел, земледелия, финансов, торговли и промышленности, продовольствия, снабжения, путей сообщения, труда и юстиции. Кроме того, в Совет входили два представителя от земства и два – от городских самоуправлений. Все решения Совета утверждались Верховным Уполномоченным.

Задачей Верховного Уполномоченного объявлялось «охранение русских интересов на Дальнем Востоке путем непосредственных сношений по этим делам с российскими представителями в соседних государствах и иностранными представителями, находящимися на Дальнем Востоке», а также «разрешение пограничных дел, имеющих местное значение и не затрагивающих общегосударственных интересов». Задачей Совета при нем были: «обсуждение и рассмотрение законодательных предположений, касающихся Дальнего Востока, и составление заключений по всем законодательным предположениям Временного правительства, относящимися специально к Дальнему Востоку».

В своей работе аппарат генерала Хорвата подчинялся ВСП и мог лишь «обсуждать и рассматривать» (но не утверждать) «законодательные предположения, касающиеся Дальнего Востока». 1 декабря 1918 г. был окончательно расформирован Деловой Кабинет, а должность Верховного Уполномоченного генерал сохранял и при Колчаке. После гибели Восточного фронта, в январе 1920 г., Хорват снова пытался заявить о себе как о правопреемнике российской власти (8).

Важно отметить, что Временное Положение о Верховном Уполномоченном было использовано в 1919 г. в качестве основы для создания политической модели управления Северной областью. Считалось, что данный вариант организации власти давал и широкие полномочия региона, и одновременно подчинял местные интересы центру (в данном случае – Омску), исключал возможность «сепаратизма», допускал к работе представителей земского и городского самоуправлений (9).

Характерно поведение Вологодского во время его поездки во Владивосток в сентябре 1918 г. В своем дневнике он выразил свои впечатления уже как представитель власти всего Востока России (хотя еще и не всего государства): «В составе нашей делегации всесторонне обсуждался вопрос о необходимости Сибирскому правительству взять на себя функции Всероссийского… происходило совещание о том, как отнестись все-таки к правительствам, создавшимся во Владивостоке – к Сибирскому и Хорвату. Решено было единогласно – в целом не признавать ни того, ни другого, и если они откажутся от подчинения нашему правительству, то принять самые решительные меры, вплоть до ареста их состава…» «Тельберг (юрисконсульт ВСП, будущий министр юстиции. – В.Ц.) выработал проект обращения к населению о вступлении во власть Сибирского Временного правительства с аннулированием всех других местных правительств. Обращение было составлено в решительном тоне, пожалуй, даже в резком и грозном, как может говорить с успехом только правительство, чувствующее за собой силу…» (10). Самороспуск ВПАС и Кабинета генерала Хорвата стали первыми шагами на пути к образованию общероссийского центра Белого движения на Востоке. О «сибирском областничестве» после этого уже не вспоминали.

* * *

1. ГА РФ. Ф. 6683. Оп. 1. Д. 15. Лл. 123–124; Записки полковника Гаусса // Последние новости. Париж, № 2821, 12 декабря 1928 г.; Доклад Пишона. Союзническая интервенция на Дальнем Востоке и в Сибири, ГИЗ, 1925, с. 52; Цели отправки Союзных Войск в Сибирь. Официальное Обращение Американского Правительства. Харбин, 1918, с. 1–4; Уорт Р. Антанта и русская революция. 1917–1918. М., 2006, с. 214–215; Гинс Г. К. Указ, соч., с. 126; Мельгунов С.П. Трагедия адмирала Колчака, т. 1, с. 6; Драгомирецкий В. С. Указ, соч., с. 66; Голенек В. Чехословацкое войско в России. Иркутск, 1919, с. 68–71; Временное Правительство Автономной Сибири // Красный архив, т. 5 (36). М. – Л., 1929, с. 54–55.

2. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 549. Лл. 13, 15 об.; Якушев И. А. Очерки областного движения в Сибири // Вольная Сибирь. Прага, кн. VI, с. 88–96; Временное Правительство Автономной Сибири // Красный архив, т. 5 (36). М. – Л., 1929, с. 39, 43–44, 54–55, 57; Красный архив, т. 4. М. – Л., 1928, с. 100–101; Призыв. Харбин, № 8, 5 марта 1918 г.

3. ГА РФ. Ф. 6683. Оп. 1. Д. 15. Лл. 126–128; Ф. 5881. Оп. 2. Д. 549. Лл. 24, 31–31 об.; Князев В. В. Жизнь для всех и смерть за всех. Джорданвилль, 1971, с. 17; Правительственный вестник. Омск, № 58, 24 января 1919 г.

4. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 175. Лл. 132–133.

5. ГА РФ. Ф. 6683. Оп. 1. Д. 15. Л. 131; Гутман (Ган) А. Россия и большевизм. Шанхай, 1921, с. 305.

6. ГА РФ. Ф. 6683. Оп. 1. Д. 15. Л. 219; Д. 16. Лл. 118–120; Серебренников И. И. Указ, соч., с. 156–157.

7. Материалы и документы // Сибирский архив, т. 1. Прага, 1929, с. 43–46.

8. ГА РФ. Ф. 6683. Оп. 1. Д. 15. Лл. 174–176 об.; 310–311 об.; Ф. 5881. Оп. 2. Д. 549. Л. 32 об.; Правительственный вестник. Омск, № 185, 16 июля 1919 г.

9. ГА РФ. Ф. 5867. Оп. 1. Д. 21. Лл. 48–49.

10. A Chronicle of the Civil War in Siberia and Exile of China. The diaries of Petr Vasil'evich Vologodskii, 1918–1925. («Хроника гражданской войны в Сибири и изгнания в Китае», дневники Петра Васильевича Вологодского). Stanford, California, 2002, vol. 1, рр. 131–132, 136–137.

Глава 6

Формирование политической системы Белого движения на Севере России. Верховное Управление Северной области

Одним из первых фронтов антибольшевистской борьбы в России стал Северный фронт. Он же являлся одним из самых стабильных в сравнении с Югом, Поволжьем или Северо-Западом. Здесь не было места для проведения широкомасштабных операций, и бои разворачивались главным образом вдоль линии Северной железной дороги Вологда – Архангельск. Устойчивость положения во многом зависела от поддержки стран Антанты, предоставивших наиболее многочисленные военные контингенты и реально осуществлявших интервенцию, первоначально определенную в рамках операций Первой мировой войны. В отличие от других регионов, союзные силы здесь непосредственно участвовали в боевых действиях, благодаря их помощи формировались части белого Северного фронта.

Выборы в Учредительное Собрание показали непопулярность большевистских лозунгов среди избирателей. В трех северных губерниях (Архангельской, Вологодской и Олонецкой) подавляющее большинство (73,7 % голосов избирателей) получили эсеры. Продолжали работу прежние органы местного самоуправления, и «период триумфального шествия советской власти» затянулся здесь до февраля 1918 г.

Но даже достигнутое в июле формальное верховенство Советов не давало большевикам уверенности в надежности своей власти. Мурманский Совет не поддерживал резолюции «из центра», стремясь проводить собственную политическую линию. В структурах военно-политического руководства советской власти работали члены антисоветского подполья: бывший генерал-майор Н. И. Звегинцов, занимавший должность помощника военного руководителя Северного района (начальник военно-сухопутного отдела), и бывший старший лейтенант Г. М. Весела-го, занимавший должность управляющего делами Мурманского Краевого Совета (интересно, что дядей Веселаго был товарищ министра торговли и промышленности, шталмейстер С. П. Веселаго, а братом Звегинцова был член Государственной Думы от Воронежской губернии А. И. Звегинцов). Юрисконсультом Совета был бывший присяжный поверенный В. М. Брамсон, придававший «правовую форму» заключаемым с союзниками договорам и соглашениям.

В соответствии с планом, разработанным Веселаго, отторжение края от власти большевистского Совнаркома должно было произойти посредством свободного голосования членов Совета, большинство в котором составляли сторонники соглашения с союзным командованием, гарантировавшим, помимо военной помощи, снабжение бедного ресурсами Мурманска продовольствием и мануфактурой (то, что не смог обеспечить московский СНК). Тем самым «законным путем через

Краевой Совет, провести отделение Мурманского края от Москвы». В этом отношении подпольщики пользовались поддержкой председателя Краевого Совета А. М. Юрьева и его заместителя Карельского.

Проявлением подобной «независимости» стало соглашение Совета с командованием английской эскадры и представителем британской военной миссии генерал-майором Ф. Пулем. Еще накануне заключения Брестского мира, в конце февраля 1918 года, Мурманский Совет принял резолюцию, осуждающую ультиматум Германии на брестских переговорах. Контр-адмирал Кемп, командующий союзной эскадрой на Белом море, незамедлительно предложил местному Совету военную поддержку. И 2 марта на совместном заседании представителей Совета и союзных миссий было выработано «Соглашение о совместных действиях англичан, французов и русских по обороне Мурманского края». Оно предусматривало создание союзного военного совета и высадку английского десанта в Мурманске (200 морских пехотинцев с 2 легкими орудиями). Английский отряд совместно с сербскими частями, отправлявшимися на Салоникский фронт и задержанными в Мурманске, приступил к охране железной дороги и военных запасов, сосредоточенных в порту. Союзная «зона влияния» была установлена от Мурманска до Кеми. Следует учитывать, что в это время союзные войска, опасаясь угрозы наступления немецких войск из Финляндии, не намеревались «свергать» советскую власть в крае, а, напротив, стремились к тесному военному сотрудничеству с красногвардейскими отрядами, подчинявшимися местному Совету (1).

Однако «фактическое положение сил» действительно складывалось далеко не в пользу Советов. Считаться с представителями власти, заключившей мир с немцами, можно было, по мнению союзников, только до определенного момента. И хотя Мурманский Краевой Совет все больше склонялся к политике компромиссов и сотрудничества с союзниками, английский представитель в Москве Р. Локкарт, а также американский посол Д. Френсис и французский – Ж. Нуланс, находившиеся в это время в Вологде, в своих телеграммах отмечали, что «время для союзной интервенции пришло». По их словам, влияние Германии на Совнарком в апреле – мае «угрожающе возросло», а германский посол граф Мирбах стал «диктатором в Москве».

В то же время активность дипломатов Антанты уступала активности военных. Сугубо военной причиной высадки десанта стало намерение кайзеровского флота увеличить число секретных баз подводного флота за счет создания новых в незамерзающих портах Мурманска и Печенги. В этом случае британскому Grand-fleet создавалась серьезная угроза. Очевидной для союзников считалась также опасность потери отправленного для русской армии военного снаряжения, складированного на Кольском полуострове еще в 1916–1917 гг. Данные обстоятельства стали достаточными основаниями для прямого вмешательства. И пока дипломаты в Вологде еще спорили о том, какой стране (Англии, Франции или США) должна принадлежать инициатива ввода войск, британский десант начал действовать (2).

В мае началось выступление Чехословацкого корпуса в Поволжье, и британское военное министерство одобрило решение об открытой интервенции в Северную Россию. Генерал Пуль попытался еще заручиться поддержкой со стороны местной советской власти и чрезвычайного большевистского комиссара С. Нацаренуса, и это ему удалось. В результате в конце мая в Мурманске был высажен еще один батальон британской морской пехоты, а спустя месяц численность подразделений интервентов выросла уже до 2,5 тысячи человек.

В июле отношения между Мурманским Советом и центральной властью резко обострились. Председатель Мурманского Краевого Совета Юрьев по-прежнему настаивал на продолжении сотрудничества с союзниками, даже ценой открытого разрыва с Москвой. Дипкорпус, работавший в Вологде, несмотря на стремление СНК «вернуть» его в Москву, в июне начал переезд в Архангельск. 2 июля 1918 г. было подписано «Особое, по военным обстоятельствам, соглашение между Мурманским Краевым Советом рабочих, крестьянских и солдатских депутатов и представителями Англии, Франции и Северо-Американских Соединенных Штатов». 3 июля Краевой Совет большинством голосов ратифицировал его. Большевики вышли из состава Совета. Согласно директиве В. И. Ленина президиум Краевого Совета был объявлен «вне закона». Оставшиеся депутаты приняли резолюцию о независимости Мурманского края от Советской России и о заключении договора с генералом Пулем для совместных действий «в деле обороны края от держав германской коалиции». Генерал Пуль, прибывший на заседание Совета, убедил собравшихся в готовности Антанты оказать экономическую и военную помощь (3).

Так, с согласия местной советской власти был окончательно решен вопрос о вводе союзных войск на Север. К началу июля британский флот занял Соловецкие острова, а генерал Пуль продвинулся вдоль Мурманской железной дороги на 600 километров в глубь России. Объединенным англо-сербским отрядом был разгромлен последний большевистский Совет в крае – Кемский. «Таким образом, хотя официальная власть на Мурмане и не изменилась, ибо Краевой Совет остался единственным государственным аппаратом в крае, но Мурман, отделившись от Москвы и приняв помощь союзников, как бы образовал автономную часть Русского Севера, советскую по форме, но антибольшевистскую по существу своему».

Примечателен и тот факт, что Мурманский Совет учредил специальную комиссию по выработке Положения о самоуправлении Мурманского края. В нем предполагалось постепенное изменение советской системы управления, получавшей статус губернского земского управления (см. приложение № 12). Складывалась довольно своеобразная, официально признанная система т. н. «инкорпорации» Мурманского края, руководимого «советскими» структурами, в создаваемую политическую систему Белого Севера (вначале – Верховное Управление Северной Области (ВУСО), а позднее – Временное Правительство Северной Области). Верховное управление в Мурманском крае (Кемский и Александровский уезды Архангельской губернии) передавалось Чрезвычайному Комиссару, с правом голоса в составе ВУСО. С санкции Совета и при поддержке англичан началось формирование из добровольцев армии, вошедшей позднее в состав Северного фронта. Планы создания Мурманского края, Мурманской губернии продолжали обсуждаться вплоть до принципиального решения этого вопроса накануне эвакуации Северной области в феврале 1920 г. (последние планы предполагали даже образование суверенного «краевого», небольшевистского государства, признанного в качестве субъекта международного права) (4).

После «отделения» Мурманского края от Советской России оплотом советской власти на Севере оставался Архангельск. Здесь уже не приходилось рассчитывать на возможность «легального» отторжения от большевистского Совнаркома, а предполагалась подготовка выступления подпольных центров, скоординированная с союзным десантом.

Летом 1918 г. на Севере, как и в других регионах России, все большее влияние получали надпартийные общественно-политические организации. Но в отличие от Юга, где господствовал Национальный Центр, ведущие позиции на Севере принадлежали левоцентристскому Союзу Возрождения России (СВР). Наиболее влиятельной была вологодская группа СВР во главе с бывшим председателем губернского Совета крестьянских депутатов эсером С. С. Масловым. Пользовавшийся широкой поддержкой кооперативных структур, в том числе и крупнейшей ассоциации российских льнопромышленников (РАЛО), вологодский СВР установил контакты и с дипломатическими представителями, и с военным подпольем. Его стержнем были офицерские организации, возглавляемые капитаном 2 ранга Г. Е. Чаплиным (в Архангельске проживало 770 бывших офицеров, из них служило в различных советских учреждениях 180 человек).

Формирование антибольшевистского подполья на белом Севере происходило в формах, схожих с другими регионами. Здесь благодаря взаимодействию подполья, иностранной помощи и использованию структур самой советской власти произошло ее свержение.

Северное подполье первоначально было связано с Петроградом. Его характерной чертой была слабая координация действий, а нередко и отсутствие таковой. По оценке адъютанта командующего вооруженными силами Северной области генерал-лейтенанта В. В. Марушевского капитана С. Гагарина, «одновременно с концентрированием национальных военных сил на Дону стали без общего предварительного сговора организовываться по всей России контрреволюционные ячейки. Они создавались не по какой-либо тщательно продуманной программе в порядке общего плана, а чисто стихийно. Отсутствие опыта в подпольной работе осложнялось эгоистической скупостью крупной буржуазии, совершенно не отдававшей себе отчета во всем происходившем: она упорно и крепко цеплялась за остатки своего достояния и не хотела должным образом прийти на помощь начинающим борьбу патриотам. Недостаток денежных средств осложнял работу последних и не давал возможности широко и вовремя развить начатое дело борьбы».

Оставив в стороне оценку «эгоизма буржуазии» (об остром недостатке наличных средств и полном секвестре всех денежных вкладов в частных банках после декрета СНК см. главу 2), отсутствие финансовых возможностей у антибольшевистского подполья Петрограда было налицо. В этой ситуации наряду с признанием важности поиска путей «свержения советской власти собственными силами» актуальным становилось сотрудничество с иностранными представительствами. Для Севера положение отчасти облегчалось тем, что разместившийся в Вологде с марта 1919 г. аппарат посольств, эвакуированный из Москвы, был в регулярном контакте с подпольем. Вопрос о необходимости ввода войск был принципиально решен еще в апреле 1918 г., однако оставались разногласия между послами в выборе «инициатора» выступления. По воспоминаниям Гагарина, «проект образования антибольшевистского фронта на Русском Севере, в общем, был сочувственно встречен находящимися еще в России представителями союзных держав, но французский посол Нуланс хотя и написал об этом в Париж, но заявлял, что почин в этом деле должен принадлежать англичанам, так как Север – зона их влияния (имелось в виду соглашение о разделе «сфер влияния» на территории бывшей Российской Империи, утвержденное Верховным Советом Антанты в декабре 1917 г. – В.Ц.). Заместитель же английского посла Бьюкенена Линдлей колебался, высказывал опасение, что осуществление этого проекта потребует много денег и сил и потому в данное время трудно рассчитывать на его успех. Тем не менее после заключения Брест-Литовского мира положение на Севере стало настолько тревожным, что всем этим колебаниям был положен конец».

Возможно, что колебания французских представителей сыграли определенную роль в задержке десанта в Архангельске и несвоевременности той помощи, которую предполагалось оказать участникам Ярославского восстания в июле 1918 г. (хотя Нуланс оказал финансовую помощь СЗРиС).

Более существенной была поддержка со стороны военных (генерал Пуль, адмирал Кемп), стремившихся не «выжидать», а «действовать». Заручившись обещанием военной поддержки, подпольщики активизировали свои действия по подготовке выступления. Показательны свидетельства Гагарина: «Еще задолго до прибытия на Север союзников сюда стали стекаться представители тайных белых организаций. Одни прибывали в Архангельск и Мурманск при содействии английской контрразведки в Петрограде (показательный факт помощи иностранных спецслужб в формировании антибольшевистского подполья. – В.Ц), другие – по собственному почину вступали в советские войска и учреждения, лесорубочные и сельскохозяйственные артели».

Таким образом, и на Севере использовались способы, с помощью которых осуществлялось «внедрение» в существовавшие легальные структуры, а также создавались группы (артели), используя которые можно было собрать вместе большое количество участников подполья.

Непосредственным исполнителем выступления в Архангельске был капитан 2 ранга Г. Е. Чаплин, связанный как с петроградским подпольем, так и с иностранным представителями, в частности с британским морским атташе Кроми. Благодаря своим связям с англичанами Чаплину удалось заблаговременно подготовить кадры местной офицерской организации, опираясь на которую он приступил к подготовке переворота.

Показательно и наличие в составе красноармейских частей подразделений, готовых поддержать подполье. Незадолго до высадки союзного десанта в Архангельск прибыл первый эшелон Беломорского конного отряда под командованием бывшего ротмистра Берса, формально считавшийся охраной прибывшего из Москвы председателя ревизионной комиссии Совнаркома, будущего командующего Северным фронтом М.С. Кедрова, а фактически действовавший в тесном контакте с французским представительством в Петрограде (после падения советской власти отряд участвовал в боевых действиях под Шенкурском, подчиняясь союзному командованию). Начальник сухопутных сил Беломорского военного округа, в который входил Архангельск, военспец, бывший полковник Потапов и командующий «красного флота» контр-адмирал Н.Э. Викорст «были в тайной связи с союзниками и к моменту их прибытия приложили все усилия, чтобы парализовать меры, которые были приняты Советом обороны, возглавляемым комиссаром Кедровым». Второй эшелон Беломорского конного отряда не смог продвинуться далее Вологды, а после высадки союзного десанта его офицеры были расстреляны. Именно благодаря Викорсту (ставшему в 1918–1919 гг. командующим флотилией и главным командиром портов Северного Ледовитого океана и Белого моря) на Севере не было большого влияния на матросов со стороны советских «центров» (Москвы и Петрограда), а роль местных большевистских организаций удавалось нейтрализовать.

В начале лета 1918 г. в Архангельске действовали уже две группы. Первая – под руководством северного отделения СВР, другая – военная под руководством капитана Чаплина (имевшего удостоверение офицера британской службы Томсона). В результате скоординированных действий группы Чаплина и отряда Берса 2 августа 1918 г. высадка союзного десанта прошла успешно и привела к свержению советской власти в крае (5).

Общепризнанным лидером антибольшевистской оппозиции на Севере, а позднее одним из активных деятелей Белого движения стал Н. В. Чайковский. Известный руководитель народнического кружка, член ЦК партии народных социалистов (энесов), он для многих российских социалистов представлял собой «славное прошлое русской революции», был таким же авторитетом, как Г. В. Плеханов, князь П. А. Кропоткин, Е. К. Брешко-Брешковская. После февраля 1917 г. он был одним из организаторов Всероссийского Съезда крестьянских депутатов и членом избранного исполкома этого Съезда. Росту его политического веса в послефевральской России во многом способствовали связи в среде русского масонства (членство в ложах «Астрея» и «Великая Ложа Франции»).

Октябрьский переворот Чайковский встретил крайне враждебно. Он считал большевиков «кучкой авантюристов и демагогов, разжигающих классовую ненависть», «безумной и беспринципной шайкой». В статье «Что делать с большевизмом» он писал: «Что отличает большевиков, как ветвь социализма, от других социалистических течений? – Их метод достижения своих целей. Это – захват власти активным меньшинством, национализация и овладение орудиями труда и собственностью… путем насилия… Практика захвата власти, соединенная с захватом имущества, фатально разлагает народные массы, деморализует и вырождает их духовные мотивы в простую жадность и зверский инстинкт». По убеждению Чайковского, с большевизмом возможна лишь непримиримая вооруженная борьба, борьба объединенным фронтом всех его противников – от социал-демократов до монархистов включительно. При этом допускалась и помощь союзников по войне – стран Антанты (6).

В Москву, где Чайковский участвовал в работе СВР, в июле 1918 года пришло известие о скором созыве Всероссийского Государственного Совещания в Уфе. Ветерана социалистического движения пригласили принять участие в его работе. Выехав из Москвы в Вологду, Чайковский, однако, до Уфы не доехал и по настоянию Маслова и Брешко-Брешковской вернулся в Архангельск, где жил нелегально до августовского антибольшевистского выступления (7).

24 июля 1918 г. союзные послы заявили об окончательном разрыве отношений с ленинским Совнаркомом и переехали из Вологды в Архангельск. Генерал Пуль был уведомлен, что в городе готовится выступление офицерского подполья, и 30 июля им была направлена туда эскадра с десантом. В случае удачной высадки и захвата Архангельска предполагалось расширить операции в направлении на Петрозаводск и Вологду. Вместе с союзниками в Архангельск выехали Юрьев и генерал-майор Н.И. Звегинцов. Выступление в Архангельске прошло быстро и без серьезного сопротивления со стороны большевиков. Одновременно с союзным десантом в ночь на 2 августа в городе выступили члены офицерской организации Чаплина и заранее подготовленного Беломорского конного отряда б. ротмистра Берса. Советское руководство отбыло из города на кораблях вверх по Северной Двине.

Так образовался Северный антибольшевистский фронт. В Архангельске создалась новая власть – Верховное Управление Северной Области (далее – ВУСО). Ее представителями стали депутаты разогнанного Всероссийского Учредительного Собрания и «представители земств и городов этой Области», получившие «мандат народного доверия», что подчеркивало их легитимный статус (как это и утверждалось земско-городской общественностью после октября 1917 г.): Н.В. Чайковский (председатель правительства, депутат Учредительного Собрания от Вятской губернии), А. А. Иванов (от Архангельской губернии), С. С. Маслов (от Вологодской губернии), А. И. Гуковский (от Новгородской губернии), Г. А. Мартюшин (от Казанской губернии), Я.Т. Дедусенко (от Самарской губернии), М.А. Лихач (от Северного фронта), П.Ю. Зубов (бывший служащий Вологодского губернского земства, а с сентября 1917 г. – товарищ городского головы г. Вологды) и А. Н. Старцев (заместитель председателя Архангельской городской думы). Деятели «советской» власти в аппарат управления не вошли.

По своей партийной принадлежности ВУСО было, как и большинство антибольшевистских структур в 1918 г., «однородно-социалистическим» (из 9 его членов – 6 эсеры и 1 энес). Однако партийное членство могло считаться менее значимым по сравнению с участием в надпартийном СВР. Командующим «всеми морскими и сухопутными вооруженными силами» стал руководитель архангельского офицерского подполья Г. Е. Чаплин, отличавшийся довольно правыми взглядами. В обращении к генералу Пулю Чайковский всячески стремился подчеркнуть прочность правовых оснований образовавшегося правительства: «Мы представляем легальное право… Мы – носители правопорядка, освященного преемственностью, народным собранием и мнением населения. Никто, даже союзные уполномоченные, не имеет права колебать это законное основание порядка в России» (8).

Первым актом новой власти стало «Воззвание к населению» (2 августа 1918 г.). В нем говорилось об образовании Верховной власти, отмечалась ее правопреемственность, прежде всего исходя из персонального состава: «Избранные всеобщим голосованием представители народа вынуждены в настоящий переходный момент, при отсутствии законной всероссийской власти, принять на себя Верховную власть в Северном крае». Так заявлялось о перспективах осуществления всероссийской власти. Схожие, как отмечалось выше, позиции занимало и Временное Сибирское правительство, и дальневосточные антибольшевистские центры.

При этом, «считая себя учреждением временным, Верховное Управление обязалось полностью и немедленно сложить свои полномочия, как только в России образуется демократическая общегосударственная Верховная Власть и как только установится возможность беспрепятственных сношений с нею».

Исходя из этого, декларировались ближайшие и отдаленные политические задачи: «воссоздание совместно с другими областями единой всероссийской государственной власти и организация местного управления в Северной Области», «оборона Северной Области и всей страны от дерзких посягательств на территорию ее и национальную независимость населения со стороны Германии, Финляндии и других неприятельских стран (примечательно, что здесь Финляндия, находящаяся под властью прогерманского правительства Фридриха Гессенского, числится «вражеской». – В.Ц.)», «воссоединение с Россией, в согласии с волей населения отторгнутых от нее областей», «восстановление попранных свобод и органов нетинного народовластия – Учредительного Собрания, земств и городских дум», «установление прочного правопорядка, который обеспечивал бы гражданам беспрепятственное удовлетворение их хозяйственных, общественных и духовных нужд».

В экономической политике выделялись: «действительное обеспечение прав трудящихся на землю», «охрана интересов труда» и «устранение голода». В «воззвании» отмечалось также, что «оборону Северного края и России Верховное управление надеется осуществить также при дружественной помощи со стороны союзных с Россией правительств и народов: Англии, Америки, Франции и других. На их помощь Верховное управление рассчитывает в своей борьбе с голодом и финансовыми затруднениями».

2 августа были также опубликованы 10 программных постановлений, определивших основные направления внутренней политики ВУСО. 9 из них начинались девизом «Во имя спасения Родины и завоеваний революции». Постановление № 2 упраздняло «все органы советской правительственной власти: губернские, уездные и волостные советы (совдепы) с их исполнительными комитетами (исполкомами), комиссарами и т. д.». Члены советских комитетов и комиссары подлежали аресту «впредь до выяснения следственными комиссиями степени виновности их в содеянных советской властью преступлениях – убийствах, грабежах, предательстве Родины, возбуждении гражданской войны между классами и народностями России, расхищении и злоумышленном уничтожении государственного, общественного и частного имущества под предлогом исполнения служебного долга и в других нарушениях основных законов человеческого общества, чести и нравственности».

Постановления № 3, 4, 5 и 6 устанавливали новый порядок местного управления и его компетенцию. В создании структуры управления использовалось сочетание административных и представительных начал. Копировались структуры, установленные еще Временным правительством – губернские и уездные правительственные комиссары (комиссаром Архангельской губернии стал Старцев). Под их «наблюдением» должны были работать структуры местного самоуправления, им подчинялись «начальники милиции»; их работа проходила во взаимодействии с губернскими и уездными правительственными комитетами, составленными из представителей уездного земства и городского самоуправления. Комиссар своей властью восстанавливал городские и земские управы «в прежнем составе» (Постановление № 5), за исключением тех, кто «принимал участие в террористическом советском управлении» (эти члены управ временно, до новых выборов, заменялись кандидатами из числа гласных – «по приглашению большинства остального состава Управ»). 6-е Постановление передавало органам местного самоуправления «все продовольственное дело».

Весьма важным было Постановление № 7, в соответствии с которым восстанавливались «действия общих и местных судебных установлений, упраздненных преступной советской властью». Власть восстанавливала статус «мировых судей, членов окружных судов и лиц прокурорского надзора». «Пустующие должности» должны были замещаться по решениям правительственных комиссаров.

8-е Постановление восстанавливало «попранные насильнической советской властью свободы: совести, слова, печати, собраний и союзов», а 9-е – «свободную деятельность кооперативных, профессиональных и других организаций и их союзов частно-общественно-правового характера». Определяя «разрушительный» характер национализации предприятий и банковской сферы, Постановление № 10 предполагало возможную денационализацию предприятий, но, правда, с учетом «согласования в этом деле интересов государства» с «нарушенными законными правами прежних владельцев» (9).

Таким образом, программа действий Северного правительства, несмотря на определенную декларативность, опиралась на предоставление инициативы местному самоуправлению. Именно земства и городские управы должны были принять на себя всю тяжесть обустройства тыла. Важно отметить, что система выборов земско-городского самоуправления строилась на тех же основах, что и законодательство Временного правительства 1917 г., в частности на всеобщих, равных, прямых, тайных выборах.

«Однородно-социалистический» состав ВУСО, однако, не вызывал симпатий со стороны военных. И если Чайковский оставался в силу своего неоспоримого авторитета фигурой «вне критики», то остальные члены ВУСО подозревались в самых невероятных намерениях, вплоть до тайного сотрудничества с большевиками. Особое возмущение вызвал принятый правительством в качестве государственного красный флаг, позднее, правда, замененный на трехцветный национальный и андреевский военно-морской (10).

Выразителем идей недовольных правых и военных кругов стал командующий всеми морскими и сухопутными вооруженными силами Г. Е. Чаплин. Его статус весьма расплывчато, без ссылок на соответствующее военное законодательство определяло Постановление ВУСО № 1: «Командование всеми вооруженными силами Верховного Управления со всеми правами, связанными с этой должностью на основании законов и обычаев войны». Но сам кавторанг отнюдь не разделял «завоеваний революции». Вот как в своих воспоминаниях он описывал причины своего недовольства архангельскими демократами: «Правительство опиралось исключительно на местных социалистов, местная интеллигенция и промышленный класс относились к правительству иронически, а офицерство и добровольцы открыто его порицали… в вопросах внутреннего устройства власть стремилась не столько к организации борьбы с большевизмом, сколько к лихорадочному закреплению «завоеваний революции» и проведению программы социалистов – революционеров».

В этой ситуации Чаплин счел возможным действовать без оглядки на принципы законности. «Ясно было, – отмечал он, – что такое положение вещей долго продолжаться не может и наступит момент, когда союзники, потеряв терпение, сами уберут правительство и создадут власть, угодную им, превратив область в временную колонию Антанты. Поэтому я пришел к твердому решению правительство ликвидировать… немедленно арестовать и сослать…»

5 сентября Чаплин арестовал всех членов ВУСО, которых тут же посадили на пароход и отправили в Соловецкий монастырь. На следующий день за подписью Чаплина и лидера городской организации кадетской партии Н. А. Старцева было издано обращение «К гражданам Архангельска и Северной области». В нем отмечалось, что ВУСО, «никем не избранное, никому в Северной области неизвестное (что было, конечно, очевидной неправдой. – В.Ц.), взялось за восстановление страны, сохранив старые рамки партийности…», тогда как следовало «отбросить угар узкопартийных раздоров во имя одной великой цели», «во имя спасения родины», создать при помощи союзников мощную армию, соединиться с силами, идущими с Востока, и освободить Москву…». Как и на белом Юге, в Архангельске распространялись листовки, извещавшие население о том, что в город прибыл Великий Князь Михаил Александрович с целью руководства антибольшевистским сопротивлением на Севере и во всей России («автором» этих листовок был эсер Дедусенко, рассчитывавший показать «реакционность» действий Чаплина среди местного населения) (11).

В условиях слабости власти проведение подобных чаплинскому «переворотов» безусловно не способствовало ее усилению. Однако Чаплин сильно преувеличивал степень недоверия населения к ВУСО и переоценил собственные силы. При первых же известиях о перевороте заговорщики оказались в изоляции. Всеобщую политическую стачку объявили рабочие Архангельска. С петициями протеста и воззваниями к союзникам и населению обратились не только партийные комитеты эсеров и меньшевиков, но и профсоюзы, кооперативы, губернская земская управа. Союзные послы поспешили отказаться от поддержки Чаплина и Старцева, после чего они вступили в переговоры с арестованными членами правительства при посредничестве союзников. Само же Союзное военное командование поспешило заявить о своей готовности «не допустить нарушения общественного порядка на находящейся под охраной союзных войск территории», а также о том, что «всякие попытки как правых, так и левых партий создать путем насилия и иных незаконных действий государственные перевороты или политические перемены безусловно запрещаются и будут подавляться со всей строгостью».

Результатом «переворота» стал следующий «компромисс»: Чаплин заявил о своей отставке, соловецкие «арестанты» получили свободу, а следственная комиссия по расследованию обстоятельств переворота объявила о «всеобщей амнистии». Но 29 сентября все члены ВУСО заявили о своей отставке и передали все властные полномочия Чайковскому. Старейшему политику предстояло стать «диктатором». В определенной степени здесь возникла ситуация, схожая с той, в которой окажется белая власть в Сибири спустя два месяца. Став единоличным правителем, Чайковский во имя достижения «общественного согласия» объявил 7 октября 1918 г. о создании Временного Правительства Северной Области (далее – ВПСО) (12).

* * *

1. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 670. Лл. 16–20; Ф. 5881. Оп. 1. Д. 410. Л. 9.

2. Быков А., Панов Л. Дипломатическая столица России. Вологда, 1998, с. 74–76; ГА РФ. Ф. 5867. Оп. 1. Д. 4. Лл. 4–5.

3. Интервенция на Севере в документах. М. – Л., 1933, с. 10–13; ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 670. Лл. 17–18.

4. ГА РФ. Ф. 5867. Оп. 1. Д. 25. Л. 46 об.

5. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 670. Лл. 4–5; Ф. 5805. Оп. 1. Д. 400. Лл. 1–2; Ф. 5867. Оп. 1. Д. 4. Лл. 1, 6–9, 68–68 об.; Быков А., Панов Л. Указ, соч., с. 139–146; Красная книга ВЧК. М., 1989, т. 2, с. 113–116; Красная книга ВЧК. М., 1989, с. 110–115; Чаплин Г. Е. Два переворота на Севере (1918 год) // Белое дело. Берлин, 1928, т. 4, с. 18–20.

6. Мельгунов С.П. Н. В. Чайковский в годы Гражданской войны. Париж, 1929, с. 10–12, 25–26, 30.

7. ГА РФ. Ф. 5805. Оп. 1. Д. 400. Л. 1.

8. Там же. Лл. 7–8, 10; Д. 468. Л. 8; Красная книга ВЧК. М., 1989, т. 2, с. 125–127.

9. ГА РФ. Ф. 5867. Оп. 1. Д. 4. Лл. 65–67 об.; Вестник Верховного управления Северной области. Архангельск, 10 августа 1918 г.

10. ГА РФ. Ф. 17. Оп. 1. Д. 16. Л. 2–3; Ф. 18. Оп. 1. Д. 9. Л. 2.

11. Чаплин Г.Е. Указ, соч., с. 20–25, 28–29.

12. ГА РФ. Ф. 5867. Оп. 1. Д. 4. Л. 31, 32; Возрождение Севера. Архангельск, 10 октября 1918 г.

Глава 7

Образование Временного Правительства Северной области.

Его особенности

Формирование ВПСО означало, по существу, признание антибольшевистским Севером программы Белого движения: ВПСО вполне отвечало критериям «белого» правительства, основанного на принципе «коалиционного» представительства, но с ориентацией на поддержку «цензовых» элементов. Чайковский, оставаясь главой правительства и совмещая должности заведующего отделами иностранных дел и земледелия, оказался единственным социалистом в ВПСО. Значительное влияние получили кадеты: П. Ю. Зубов (секретарь ВПСО и заведующий Отделом народного образования), председатель Архангельского окружного суда С.Н. Городецкий (заведующий Отделом юстиции), бывший депутат III Государственной Думы врач Н. В. Мефодиев (глава Отдела торговли, промышленности и продовольствия). Бывший октябрист, управляющим Архангельским отделом Госбанка князь И. А. Куракин стал врио заведующего Отделом финансов. Полковник Б. А. Дуров, сменив на посту командующего русскими войсками капитана Чаплина, стал также совмещать должности генерал-губернатора и заведующего Отделами – военным, внутренних дел, путей сообщения, почты и телеграфа, чем подготавливались условия для укрепления единоличной власти, сосредотачивавшейся у военных.

Подобная концентрация полномочий объяснялась как положением дел на фронте, так и необходимостью усиления «русской власти», поскольку значительная часть полномочий в военной сфере принадлежала «союзной» стороне. В Области началась мобилизация, и следовало создать аппарат военного управления, во многом «с нуля» (в отличие от структур «гражданской власти», действовавших еще с 1917 г.). На должность командующего войсками претендовал один из сподвижников генерала Корнилова, штабс-капитан М. М. Филоненко. В Архангельске и Мурманске он занимался чтением докладов о генерале Корнилове, основал и возглавил Национальный Союз, ставший в 1919 г. одним из ведущих правоцентристских общественных объединений. Однако, не получив приглашения войти в состав правительства, бывший комиссар Главковерха выехал за границу.

Программа нового правительства, написанная самим Чайковским, сводилась не просто к обобщенной формуле «среднего курса» между правыми и левыми. Это была программа более схожая с той, которую уже принимало Белое движение. В ней подчеркивалось как общероссийское, так и международное значение Северной области: «Общесоюзное дело – это дело всей России, дело спасения ее от ужасов кровавого террора и от расторжения ее государственной территории… На Северную область поэтому возложена задача колоссальной важности – послужить исходным пунктом для освобождения России от внутренних и внешних хищников с севера».

Главная задача правительства определялась как активизация вооруженной борьбы с большевиками, «воссоздание русской армии и продвижение ее вперед во что бы то ни стало». Общенациональные интересы должны были стать выше партийно-политических принципов: «Все должны отложить в сторону в этот трагический момент свои партийные разномыслия и заботиться лишь об одном – о возможности совместной и продуктивной работы… все должны сплотиться и работать не покладая рук во исполнение этого священного долга перед Родиной, воспользовавшись присутствием на нашей территории вооруженной силы союзников для восстановления нашей собственной национальной боеспособности».

Основные направления внутренней политики сохранялись в духе постановлений ВУСО, для реализации которых Чайковский считал важным сотрудничать с общественностью в рамках сложившейся административной модели: «При Временном правительстве уже образованы Финансово-Экономический Совет, Комитет Снабжения и другие совещательные органы, через которые Временное правительство могло бы вступать в постоянное общение с организованными группами общественного мнения в Области, привлекая их таким образом к совместной работе» (1).

Левые, несмотря на потери постов в правительстве, не потеряли, однако, симпатий населения северных губерний. Состоявшиеся 13 октября 1918 г. выборы городской думы Архангельска, срок полномочий которой истекал в январе 1919 г., подтвердили это. Правоцентристский блок «Союза Национального Возрождения» получил 43 % голосов (26 мест в думе), тогда как социалисты, в их числе бывшие члены ВУСО, – 53 % (32 места). Все же правая часть городской думы была более активной, что подтвердили последующие политические события 1919 – начала 1920 г., сторонники же левых имели более прочные позиции в земстве. В обращении «граждане гласные» подчеркивалось, что ВПСО «должно продолжить и укрепить» политику ВУСО: «Идя по стезе демократизма, вне которого немыслимо возрождение страны, чутко прислушиваясь к голосу организованного общественного мнения, – Временное Правительство может существенно облегчить работу общерусской власти». «Мы, представители Архангельской демократии, заявляем, что Правительству, действующему во имя национальных задач и во имя начал свободы и демократизма, обеспечена наша безусловная поддержка и доверие».

Еще одним фактором, существенно повлиявшим на положение ВПСО (помимо «союзной помощи»), стало учреждение Временного Всероссийского правительства на Уфимском Государственном Совещании (подробнее об этом – в следующем разделе), после чего претензии ВПСО на олицетворение всероссийской власти теряли актуальность. Чайковский не колебался в вопросе о признании Уфимской Директории (чему отчасти способствовали контакты по линии масонских лож с Авксентьевым). 10 октября 1918 г. через американского посла Френсиса Чайковский короткой телеграммой запрашивал о «местопребывании Директории и подробности состава Правительства», а в телеграмме от 29 октября Чайковский переслал в Директорию декларацию ВПСО, в которой отмечалось, что Северная область есть «неотъемлемая часть единого Всероссийского Государства», а также выражалось признание «Верховной Властью Российского Государства Всероссийского Правительства, образованного Совещанием членов Учредительного Собрания», и готовность подчиняться непосредственно сообщаемым распоряжениям впредь до созыва нового Учредительного Собрания.

К концу декабря, после занятия устья Печоры, удалось наладить телеграфное сообщение с Омском через г. Березов, входивший в подчинение ВСП. Тем самым средства связи союзного командования и дипмиссий сменились относительно налаженной телеграфной связью между Севером и Сибирью. 23 декабря 1918 г. (уже после прихода к власти Верховного Правителя) курьер из Архангельска отправил через Березов телеграфное сообщение от Чайковского главе МИД Ключникову. В нем довольно критично оценивалось поведение союзников после заключения перемирия с Германией и давалась краткая характеристика партийного состава, структуры и деятельности ВПСО, чем выражалось стремление к признанию и укреплению всероссийского статуса антибольшевистского движения. Отмечались значительные трудности с продовольственным снабжением и ожидания поддержки из Сибири. Сообщение заканчивалось характерной фразой: «Военные дела доминируют над остальной жизнью, и внимание сосредоточено на борьбе с большевиками».

17 ноября 1918 г. в Архангельске прошла конференция областного отдела СВР, призванного, по мнению его главы, губернского правительственного комиссара В. И. Игнатьева, стать опорой правительства. В конференции участвовали представители союзной и российской власти, земства и городского самоуправления, союза кооперативов, биржевого комитета, торгово-промышленного союза. В принятых «Обращениях к населению» от СВР и ВПСО подчеркивалось, что с окончанием военных действий в Европе война не закончена, что нужно ликвидировать совместными усилиями «опасность большевизма», опасность «не только русскую, но и международную». Большевистский переворот характеризовался как «узурпация государственной власти»: «Захват государственной власти ничтожным меньшинством населения, пользуясь вооруженной силой взбунтовавшихся армии и флотов, для принуждения большинства к повиновению воле вожаков одной партии». «Уничтожение Брестского мира, заключенного большевиками», считалось важнейшим условием для того, чтобы Россия вернула себе статус полноправного субъекта международного права (2).

После ликвидации Директории и прихода к власти адмирала А. В. Колчака позиции правых заметно усилились. На заседании ВПСО 30 ноября не было единства во мнении относительно событий в Омске, где, по сути, повторился сценарий «чаплинского переворота». Чайковский, как последовательный сторонник законности и правопреемства, осудил омский переворот: «Действиями тех военных, которые принимали участие в перевороте, нарушены два принципа, на которых должна воссоздаваться армия: нарушена дисциплина и принцип невмешательства армии в политику. Нанесен непоправимый ущерб делу объединения России… Мы, как граждане и как члены Областного Правительства, признавшего власть Всероссийского, не можем оставаться равнодушными, и долг наш – выразить протест против акта насилия, имеющего столь печальные последствия для жизни всей страны» (3). Однако Чайковского поддержали не все. Позже он и сам изменил свое отношение к «омскому перевороту» и лично к Колчаку, став одним из представителей российского Белого движения в Зарубежье. Эволюция в сторону установления «единоличного правления» становилась очевидной.

5 января 1919 г. на имя председателя ВПСО пришла телеграмма от российского посла в Париже В. А. Маклакова. В ней сообщалось о желательности участия в парижском совещании послов и общественных деятелей Северной области. Данное совещание претендовало на выражение интересов России во время предстоящей Версальской конференции. Отъезд Чайковского во Францию был признан необходимым, и 23 января 1919 г. он снова, на этот раз навсегда, покинул Россию.

Хотя Чайковский и продолжал считаться формальным главой ВПСО, фактическая власть в крае скоро перешла к приглашенному Чайковским на должность генерал-губернатора генерал-лейтенанту Е. К. Миллеру.

Порядок назначения генерала Миллера показателен. Еще 2 ноября 1918 г. Чайковский телеграфировал в Рим российскому послу М.Н. Гирсу приглашение к находившемуся в Италии русскому военному агенту Миллеру, прибывшему в Архангельск 13 января 1919 г. Телеграммой «предлагалась должность военного генерал-губернатора Северной области», для чего следовало «немедленно прибыть в Архангельск». Евгений Карлович, таким образом, «получил» свою должность от главы правительства, что первоначально ставило военную власть в некую «зависимость» от власти гражданской, но в дальнейшем означало преемственную передачу Миллеру верховенства власти от Чайковского, покидавшего Север. Постановлением председателя ВПСО Чайковского от 15 января 1919 г. Миллер был назначен «Генерал-губернатором Северной области с предоставлением ему в отношении русских (исключая союзных, что сохраняло двойное командование. – В.Ц.) войск Северной области прав Командующего отдельной армией». Статус командарма отдельной (согласно ст. 487–492 Положения о полевом управлении войск) в дополнение к правам командарма (подробнее об этих правах – в разделе о «корниловском» и «деникинско-алексеевском» периодах. – В.Ц.) предусматривал еще и полномочия начальника военного округа, что в условиях проведения мобилизации было, безусловно, важно. В Северной области статус Генерал-губернатора был близок к «военному генерал-губернатору» (по Положению), и «сверх того», «применительно к статье 28 Положения, Миллеру давались права Верховного Главнокомандующего в отношении новых воинских формирований, назначений и отставок.

Помощник Генерал-губернатора, генерал-майор В. В. Марушевский, утверждался Чайковским в должности командующего русскими войсками Северной области и получал полноту власти на фронте, будучи командармом по Положению, но с «подчинением Генерал-губенатору».

Для сохранения «равновесия властей» губернский правительственный комиссар В. И. Игнатьев (юридически – гражданский губернатор) вводился в состав ВПСО на должность управляющего отделом внутренних дел, «с предоставлением ему права «по соглашению с Генерал-губернатором издавать обязательные постановления по делам внутреннего порядка Области». Назначение Игнатьева, главы местного отделения СВР и «трудовика» по партийной принадлежности, должно было «увеличить» представительство «левых» в правительстве.

Так на белом Севере сложилась модель управления, сочетавшая полномочия военной и гражданской власти с разграничением их по принципу: Председатель ВПСО – глава власти, Генерал-губернатор осуществляет военную власть в «тылу», командующий войсками – на фронте, а управвнудел – власть гражданскую. Но такая модель неизбежно сталкивалась с проблемой внутренних разногласий и конфликтов. Поэтому уже Постановлением ВПСО от 17 января 1919 г. было решено распространить власть Генерал-губернатора на всю Область, с подчинением ему управляющего внутренних дел. После того как Указом Колчака от 10 июня 1919 г. Миллер был утвержден в должности «Главнокомандующего всеми сухопутными, морскими вооруженными силами России, действующими против большевиков на Северном фронте» (с правами ст. 90—100 Положения), своеобразное «троевластие» – ВПСО, Миллер и Марушевский – устранялось. Теперь «полнота власти» формально была у Миллера, опиравшегося на волю признанного ВПСО Верховного Правителя (4).

Но еще до выхода постановления Чайковского и указа Колчака сосредоточение военной и гражданской власти в одних руках было подготовлено «Постановлением о введении военного положения в Области», утвержденным ВУСО. И хотя носителем военной власти в Постановлении был определен «Главнокомандующий союзными силами», его права гарантировались российским Положением о полевом управлении. Миллер получал статус «Главнокомандующего армиями фронта», а его «распоряжения исполнялись в пределах подчиненного ему района всеми правительственными местами, общественными управлениями, должностными лицами всех ведомств и всем населением» (ст. 91 Положения о полевом управлении). «Вся территория Северной области» объявлялась на военном положении, а «территория шириной в 50 верст от линии соприкосновения с неприятельскими войсками – театром военных действий». При этом «новые местности, занимаемые союзными вооруженными силами», также переводились в режим «военного положения». Правда, в «примечаниях» говорилось о недопустимости применения военными властями «конфискаций, бесплатных реквизиций и контрибуций». Отдельным пунктом устанавливался статус «временного Архангельского генерал-губернатора», который работал «для обеспечения тыла армии и охраны общественного порядка и государственной безопасности на территории г. Архангельска и Архангельской губернии, вне театра военных действий». Но поскольку вся Северная область была таковым «театром», а должности командующего войсками и Генерал-губернатора совмещал в себе один человек, власть оставалась единоличной, и ее характер во многом зависел от личных качеств ее носителя, его готовности к сотрудничеству с «общественностью». Однако формально данное постановление определяло, что в сфере военных полномочий Главнокомандующий должен действовать самостоятельно, а являясь Генерал-губернатором, «непосредственно подчиняться» ВУСО. При губернаторе (в полном соответствии с Положением о полевом управлении) создавалось Совещание в составе двух представителей от армии и флота, двух представителей «союзных посольств» и по одному представителю от управляющих отделами: военным, иностранных дел, юстиции и внутренних дел.

Отъезд Чайковского, по словам генерала Марушевского, «обезличивал правительство»: «Чайковский олицетворял левую половину правительства, а еще вернее – его центр… Никто из его членов не пользовался достаточным весом, чтобы дать этому правительству авторитет… После его отъезда образовалось пустое место, правительство обесцветилось, разумная политическая борьба ослабла, и лишь левые заработали в подполье…» (5).

Что касается положения на Северном фронте, то в 1918 г. основную боевую нагрузку несли здесь союзные силы. Планировались операции в направлении Котлас – Вятка, а в перспективе ожидалось соединение с частями Чехословацкого корпуса по линии Архангельск – Вологда – Екатеринбург. Однако бои, продолжавшиеся весь август, не принесли ожидаемых результатов, и французский экспедиционный батальон смог занять лишь станцию Обозерскую. До Вологды оставалось еще 500 км, а «чехи» идти на соединение с союзниками не торопились. Другой сводный отряд продвигался вверх по Северной Двине.

В стратегическом отношении именно Северный фронт представлялся основным в течение лета – осени 1918 г. Планировалось создание единого фронта по линии Северной железной дороги от Архангельска, через Вологду и Ярославль на Москву. Это предполагалось осуществить в случае успеха Ярославского восстания в июле 1918 г., незадолго до высадки союзного десанта в Архангельске (6). Однако поддержка этого восстания Антантой не состоялась. По словам организатора Ярославского восстания Б. В. Савинкова, восставшие «остались висеть в воздухе… Восстание утратило смысл» (7).

Осенью антибольшевистское движение в северных губерниях усилилось. Партизанские отряды стали формироваться в долине рек Пинеги, Мезени, Печоры. Начавшаяся мобилизация позволила сформировать несколько кадровых полков. В сентябре 1918 года в Архангельск прибыли новые контингенты союзников, их численность выросла до 15 тысяч человек. В результате упорных боев союзные войска смогли продвинуться на 90 километров, захватив 17 сентября г. Шенкурск – крайний пункт в продвижении антибольшевистских сил на фронте. Шенкурские партизаны вошли в состав русских войск. Закончились короткие северное лето и осень, началась суровая зима, и военные действия остановились. Фронт стабилизировался.

Как отмечал в своем письме Городецкому начальник штаба войск Северной области полковник В. А. Жилинский, «наши победы при союзниках не шли далее того, чего они (союзники) хотели». Увы, нередки были случаи, когда «попытки русского командования идти вперед к победе наталкивались на противодействие английского Главнокомандующего и… сопровождались угрозами прекратить снабжение, если русские войска продвинутся вперед…». Тем не менее до середины лета 1919 г. союзники все же оставались реальной силой, «державшей фронт» против Красной армии.

Большое значение союзнической помощи – военной, продовольственной, в снабжении боеприпасами – было первой особенностью, отличавшей белый Север от других регионов. По оценке адъютанта генерала Марушевского капитана князя С. Гагарина, «Северный фронт с первых дней своего существования имел непосредственную связь и полную свободу сношений не только с союзными правительствами, но и с русскими патриотами, находившимися за рубежом» (8).

В отличие от Сибири и особенно от белого Юга, переживавших неоднократную «смену властей», на Севере существовала достаточно стабильная система управления, почти не менявшаяся с 1917 г. Только в южных уездах Архангельской губернии происходили серьезные военные действия, а на остальной территории, после формальной ликвидации структур советской власти, продолжали действовать органы местного самоуправления, суды, пограничные, таможенные службы.

Север отличал и заметный, по сравнению с другими белыми правительствами, демократизм власти. Демократические симпатии здесь имели не только историческую основу (отсутствие крепостного права, сильные общинные традиции), но и поддерживались деятельностью правительства, стремившегося в 1918–1919 гг. к компромиссу между различными общественно-политическими силами, к сотрудничеству с местным самоуправлением. В какой-то степени сдерживало политические страсти присутствие союзников. И на протяжении последующего периода, в 1919–1920 гг., власть, построенная исключительно на принципе жесткой военной диктатуры, единоличного правления, на Севере не прижилась, даже несмотря на правовые возможности ее осуществления при трудностях военного положения в Области. «… Только полноправные представители народа могут восстановить разрушенную государственность и попранную большевиками идею народоправства. Только в осуществлении народовластия можно видеть спасение и возрождение

Родины», – говорилось в воззвании, опубликованном ВПСО по поводу годовщины созыва Учредительного Собрания. Даже в таком сугубо военном деле, как производство мобилизации в прифронтовой полосе, авторитет земско-городского самоуправления сохранялся. Так, 15 февраля 1919 г. на собрании Онежской земской управы, городской думы и представителей волостных земств было принято решение «просить передать Временному Правительству, что избранные народом земские и городские гласные, как и все население уезда, приветствуют объявленную мобилизацию и готовы все силы положить на воссоздание русской армии» (9).

Один из политиков белого Севера, эсер Б. Ф. Соколов, справедливо подметил недостаточную для осуществления диктатуры политическую подготовку белого генералитета (хотя и относил эту характеристику ко всем военным): «История российских военных диктатур показывает, что те, кто ставил на нее ставку, были глубоко неправы… пример большевиков показал, что русский генерал хорош тогда, когда его роль ограничивается исполнением. Они могут быть только, но не более чем правая рука диктатора, – последним может быть отнюдь только не российский генерал» (10). Генерал Миллер, несмотря на полномочия, полученные от Колчака, постоянно взаимодействовал с ВПСО по всем политическим вопросам. П.Ю. Зубов, один из ближайших помощников Чайковского, ставший фактическим главой правительства, также поддерживал идею «среднего курса». Возможно, это стало одной из причин относительной политической стабильности ВПСО на протяжении всего 1919 г., вплоть до общего военно-политического кризиса Северной области в начале 1920 г.

* * *

1. Подробнее см.: Голдин В. И. Интервенция и антибольшевистское движение на Русском Севере. 1918–1920. М., 1993; ГА РФ. Ф. 5867. Он. 1. Д. 4. Лл. 27 об. – 30; Д. 15. Лл. 21–23.

2. ГА РФ. Ф. 5867. Он. 1. Д. 10. Лл. 4–4 об.; Д. 15. Лл. 13–13 об., 26–29 об.; 162–164.

3. ГА РФ. Ф. 16. Он. 1. Д. 4. Л. 25.

4. ГА РФ. Ф. 5805. Он. 1. Д. 492. Л. 1; Ф. 5867. Он. 1. Д. 10. Л. 7; Д. 15. Лл. 5–5 об.

5. Марушевский В. В. Год на Севере // Белое дело. Летопись белой борьбы, т. II. Берлин, 1927, с. 27; ГА РФ. Ф. 5867. Он. 1. Д. 4. Лл. 59–59 об.

6. Быков А., Панов Л. Указ, соч., с. 164–168.

7. Савинков Б. В. Борьба с большевиками. Варшава, 1920, с. 32–36; Исповедь Савинкова: судебный процесс Бориса Савинкова. Берлин, 1924, с. 49–51.

8. Вестник Временного Правительства Северной Области. Архангельск, № 11 (21), 17 января 1919 г.; ГА РФ. Ф. 5867. Оп. 1. Д. 4. Лл. 7 об.; 9, 21 об.

9. ГА РФ. Ф. 5867. Он. 1. Д. 15. Лл. 174–174 об.

10. Соколов Б. Падение Северной области // Архив русской революции, т. IX. Берлин, 1923, с. 37.

Раздел 6

Специфика формирования и деятельности надпартийных и межпартийных политических объединений и подпольных организаций Белого движения в 1917–1918 гг

Развитие оппозиционных общественно-политических объединений в период после октября 1917 г. ограничивалось двумя сдерживающими тенденциями. Во-первых, постоянно сужалась возможность легальной работы. После объявления кадетской партии (28 ноября 1917 г.) партией «врагов народа» ликвидировалась возможность ее работы через различные зарегистрированные структуры (в отличие от периода лета – осени 1917 г.). Во-вторых – становилась явной тенденция не огранивать антибольшевистскую деятельность рамками какой-либо одной партии. В этих условиях требовалось создание новых, коалиционных политических объединений. Первой такой структурой был Московский Совет общественных деятелей (о его возникновении см. главу 2). Созданный по инициативе Родзянко и Маклакова, Совет ориентировался на разработку политических прогнозов и рекомендаций (в частности, на сентябрьском 1917 г. съезде) от «общественности» – для «власти» (Временного правительства). Советская власть в поддержке Совета не нуждалась, а наиболее активные его деятели (Родзянко, генерал Алексеев, Милюков) оказались или на Юге России, или за границей (Маклаков), где начали свою «борьбу с большевизмом». В дни «кровавой недели» в Москве многие члены Совета, параллельно с Комитетом общественной безопасности, пытались осуществить политическое руководство действиями антибольшевистских сил.

Разгон Учредительного Собрания ускорил формирование антисоветского подполья. Челищев писал: «С разгоном Учредительного Собрания терялась надежда на то, чтобы победить большевиков легальным путем… на очереди для каждого встал вопрос, подчиниться ли власти захватчиков или восстать на нее» (1). Но, по точной характеристике Астрова, «все это были собрания людей, потерпевших кораблекрушение. Это были люди, связанные с разными партиями, люди недавних влияний в государственной, политической, общественной и хозяйственной жизни России. Собираясь тайком по конспиративным квартирам, эти люди, потерявшие и состояние, и положение, в глубине своего сознания все же не хотели примириться с тем, что совершилось. Совершившееся казалось настолько нелепым и абсурдным, что в долговечность создавшегося положения не верилось никому. Нужно было, однако, искать способы, чтобы столкнуть эту власть захватчиков. Для всех было ясно, что без реальной силы здесь не обойдешься. Нужно было создать армию, которая и выполнит эту операцию. Это было бесспорно. К тому же вооруженная сила стала формироваться на Юге, среди казачьих областей, и за Волгой» (2).

Среди потенциальных регионов сопротивления в конце 1917 – начале 1918 г. наиболее перспективным считался Юго-Восток. По замечанию одного из членов Совета С. А. Котляревского, многие из приехавших на Дон политиков «считали, что и политически сейчас было бы достаточно образования т. н. Юго-Восточного Союза, объединяющего казачьи земли, и что нужно там создать прочную административную организацию – для чего и призывались в Новочеркасск и Екатеринодар люди, которые могут быть полезны своим опытом и своими знаниями». «Бесспорным авторитетом», признанным всеми «московскими группировками» в начале 1918 г., был генерал Алексеев, а «все несоциалистические группы стояли за военную диктатуру». Добраться до Ростова-на-Дону и Новочеркасска было довольно просто. Тотальные проверки, обыски на станциях и вокзалах не носили еще систематического характера. «Непреодолимой» границы между Советской Россией и Донской областью не существовало. Для поездок использовались и подлинные документы, разъяснявшие, например, что их владельцы направляются на лечение в район Кавказских Минеральных Вод (их выдавал Красный Крест) (3).

Накануне начала 1-го Кубанского похода многие политики и военные получили указания от генерала Алексеева вернуться в Москву и начать организацию подпольных антисоветских центров (например, П. Б. Струве, князь Г. Н. Трубецкой, Б. В. Савинков, М.М. Федоров, полковник Д.А. Лебедев, полковник Г. И. Полковников, С. С. Щетинин). В свою очередь, некоторые известные московские и петроградские политики и общественные деятели участвовали в «Ледяном походе» (М.В. Родзянко, Н.Н. Львов, Л. В. Половцев, братья Б. и А. Суворины).

В этих условиях Совет оказался перед перспективой прекращения общественной деятельности, но, очевидно, его потенциал как объединительной структуры еще не был исчерпан. Совет имел формальную регистрацию, и под этим «прикрытием» можно было проводить собрания единомышленников. В Москве в первой половине 1918 г. еще оставались возможности легальной работы. Челищев отмечал, что «общественные деятели стали собираться вначале совсем не конспиративно». До лета работал клуб кадетской партии в Брюсовом переулке (несмотря на запретительный декрет 28 ноября). Местом частных собраний Совета стало помещение Всероссийского Общества стеклозаводчиков (Фуркасовский переулок в Москве). Новые члены Совета принимали участие в работе на правах консультантов. Наиболее активную группу составляли В. И. Гурко, А. В. Кривошеин, барон В. В. Меллер-Закомельский, Н.И. Астров, а также бывший товарищ министра внутренних дел Временного правительства С. М. Леонтьев и известный московский общественный деятель, внук знаменитого русского актера Н. Н. Щепкин. Значительную активность проявила академическая среда, представленная именами профессоров П.И. Новгородцева, С. А. Котляревского, Н.А. Бердяева, приват-доцента И. А. Ильина. Из будущих белых правоведов выделялись В. Н. Челищев, Г. А. Алексеев, В. А. Белецкий (Белоруссов) и Н. Н. Виноградский, приглашенный «для разработки вопросов, связанных с законодательством и государственным управлением». Но в целом, по оценке Гурко, Совет представлял уже «московских второстепенных деятелей», а Котляревский и Виноградский (по мнению Мельгунова) были провокаторами, «завербованными» ЧК (4).

Основной деятельностью Совета стала разработка основ программы Белого движения. В Москве в первой половине 1918 г., «не располагая реальными средствами политической деятельности и борьбы, Совет обратил свою работу на выяснение отношения своего к различным областям государственной и социальной жизни и к разработке соответствующих записок и положений, на случай, если бы он, с падением советской власти, получил доступ к действительной политической деятельности». Входить в непосредственные контакты с представителями белой разведки деятели СОДа не стремились. Весьма характерную оценку давал им прибывший в Москву в начале января 1918 г., по поручению генерала Алексеева, член Главного Совета Союза земельных собственников Н. Ф. Иконников: «В Совещании Общественных деятелей, как и три месяца тому назад, оратор продолжал выступать за оратором, произнося праздные речи или сообщая непроверенные слухи». Что касается Главного Совета Союза земельных собственников, то «эта группа была поглощена слушанием серии докладов, читаемых молодыми экономистами, и жила вне времени и пространства, как и общественные деятели» (5).

По свидетельству Виноградского, основное внимание уделялось разработке различных аспектов будущей внутренней и внешней политик, «были непосредственно составлены и заслушаны: положение о восстановлении деятельности судебных учреждений, записки об автономии и федерации, положение о печати, собраниях и союзах, об избирательном праве, о местном управлении и самоуправлении, о восстановлении деятельности министерств, о полиции». С точки зрения правопреемственности велись споры об оценке законодательства Временного правительства. Летом 1918 г. большинство в Совете склонялось к принципу «признания законодательства Временного правительства в целом» и, «методом исключения», сохранения в силе законодательных актов, приемлемых для «послебольшевистской России». По мнению правоведов Национального Центра, законодательство следовало строить на твердом отрицании «Октября», но признании «Февраля», за исключением тех его «вредных последствий» и «ошибок», вследствие которых «власть подобрала кучка волевых людей, не обладавших силой, но проявивших маниакальную энергию и нахальство». По оценке Челищева и Л. А. Кроля (выражавших взгляды, характерные для позиции ЦК кадетской партии), данный проект «воспроизводил в общих чертах те исключительные законы, на которых зиждилось управление России в последние до революции годы». В отношении судьбы «разогнанного» Учредительного Собрания деятели Совета были едины: «Учредительное Собрание сметено насилием большевиков и не сумело защитить свою власть своевременно, а потому оно в том составе, в котором оказалось, авторитет свой потеряло». «Разогнанный орган народного представительства теряет свой моральный авторитет. Мы это видели в России на примере первых двух Государственных дум. Орган народного представительства силен, пока его не осмеливаются трогать. А раз тронули, а народ не восстал, то его песня спета». Показательно, что позднее аналогичная оценка давалась Уфимской Директории, также не способной к «самозащите» и поэтому непригодной для осуществления «верховной власти». В отношении к Самарскому Комучу Совет отмечал его односторонне партийный (эсеровский) характер, что также не могло свидетельствовать о доверии к нему как к «авторитетной власти». В общем: «Учредительное Собрание, председателем которого может быть на выбор Спиридонова или, в лучшем случае, Чернов – не Учредительное Собрание». В то же время «разгон Учредительного Собрания не скомпрометировал самой идеи Учредительного Собрания», следовательно, можно «использовать разогнанное Учредительное Собрание для создания нового» (6).

По показаниям Виноградского, из среды Совета выделилась надпартийная группа Московский Центр, позднее Правый Центр (далее – ПЦ), объединившая в своем составе представителей пяти «несоциалистических объединений» (кадеты, Бюро Совета, Торгово-промышленная группа, Союз земельных собственников и «крайние правые») и насчитывавшая в своем составе первоначально девять человек («девятка»). По свидетельству Н.Н. Богданова, инициатива в формировании ПЦ принадлежала именно кадетам (П.И. Новгородцеву, Н.Н. Щепкину и А. А. Червен-Бодали), поддерживавшим контакты с генералом Алексеевым. В декабре 1917 г. из Москвы в Новочеркасск были отправлены «информации о способах вербовки офицеров и солдат, порядке снабжения их средствами и фальшивыми документами для переезда в Новочеркасск, и о порядке сношения с провинцией».

В течение лета – осени 1918 г. деятели Совета поддерживали контакты преимущественно с Правым Центром. Возглавлял Бюро Правого Центра Новгородцев, а неформальными руководителями признавались Гурко и Кривошеин. «Военная группа» при ПЦ была представлена адмиралом Немитцем и генералом Циховичем. «Региональное представительство» осуществлялось главным образом через посредство сохранившихся ячеек Союза земельных собственников, в состав Главного Совета которого входили и Кривошеин, и Гурко. По статистическим данным, в июле 1917 г. зарегистрированные организации Союза собственников существовали в 14 губерниях, из которых Воронежская, Московская, Минская, Рязанская, Саратовская, Тульская, Казанская, Пензенская входили в состав Советской России.

После выхода из состава ПЦ (в мае 1918 г.) Торгово-промышленной группы и представителей кадетской партии (ЦК запрещал членам кадетской партии вступать в состав Центра), отъезда в Киев Гурко, Кривошеина и братьев Трубецких разведсводки из Москвы сообщали о создании нового Правого Центра, также возглавлявшегося Новгородцевым, в составе Астрова, Степанова, Федорова, Червен-Водали, всей группы «Единство», генерала Болдырева и адмирала Немитца. Членами нового ПЦ «считались» также генералы Лукомский и Драгомиров (7).

Однако, по мнению Гурко, Правый Центр возник независимо от инициатив Совета, который демонстрировал «бесплодность своих собраний». ПЦ обеспечил важные для белого подполья контакты с военными организациями и регионами. Для Гурко принципиальное значение имел представительный характер создаваемой организации. Многие члены Совета (Кривошеин, Струве, Новгородцев) должны были войти в состав новой структуры. Представительство определялось так: по три члена от партии кадетов, от торгово-промышленников и от Совета (8).

В отношении формы правления многие считали вполне приемлемой «конституционную монархию», закономерно вырастающую из принципов диктатуры. Одним из активных адептов этой идеи был профессор Котляревский. Другим защитником принципов парламентарной монархии был Новгородцев. На кадетских собраниях в начале 1918 г. он высказывал мнения о возможности создания новой, т. н. «национально-либеральной партии», программа которой будет сочетать «необходимость усиленного развития частной инициативы и покровительства ей». «Образцом», по его мнению, должна была стать «английская либеральная партия», которая вполне «естественно мирилась с монархией».

Леонтьев и Щепкин были сторонниками «диктатуры, долженствующей успокоить разбушевавшуюся народную стихию применением сильной и суровой власти». В отличие от Левого Центра (будущего Союза Возрождения России), правые считали необходимым введение «диктатуры с естественным переходом ее в монархию» («Диктатор будет, утверждали одни. Откуда возьмется он, спрашивали другие. – Из-под земли, да явится, отвечали им»). С точки зрения тактики действий ПЦ считал целесообразным сочетание «активизма» военных организаций подполья с поддержкой Германии, заинтересованной якобы, как и «русские правые», в восстановлении в России монархии. Согласно сообщению агента киевской «Азбуки» «веди» (самого В. В. Шульгина), московские политики (в отличие от киевских) полагали, что «провозглашение монархической идеи при настоящих настроениях было бы преждевременным». «Совершающееся движение на Волге… настроение масс в больших центрах не были бы увлечены и подняты теперь провозглашением монархии. Поэтому… кажется более правильным объявление на переходный период диктатуры или, как договорились два Центра, Директории из трех лиц с Командующим военными силами во главе, другими словами – военная диктатура». «Кажется несколько преувеличенным ожидание, что овладеет Россией тот, кто первый провозгласит монархию». Считалось также, что монархия, восстановленная при «немецкой поддержке», «не будет принята населением как истинная национальная власть» (9).

По оценке члена кадетского ЦК Кроля, московские политики предлагали две главные перспективы политического устройства. Эсеры предлагали «собрать Учредительное Собрание и открыть борьбу с коммунистами во имя Учредительного Собрания». Правые («националисты и октябристы» в оценке Кроля) предлагали «восстановить монархию». «Одни составляли большинство печального «Хозяина Земли Русской», другие базировались на накопившейся реальной силе в Области Войска Донского и на весьма крупной военной организации в Москве. Эта организация, по словам правых, была вполне достаточна, чтобы захватить в Москве власть». Кадетские политики считали необходимым вернуться к принципу «конституционной монархии», отличавшей их партийную программу до марта 1917 г. «ЦК задался целью объединить всю антибольшевистскую общественность на основе общенациональной задачи – установления национальной власти и возобновления войны с Германией». Но достижение политического единства было весьма сложным (10).

Внутриполитические споры были тесно связаны с внешнеполитическими. Для монархистов из ПЦ «монархическая Германия» представлялась более надежным союзником, чем республиканские Франция, США или «парламентарная» Англия. Летом в Москве со ссылками на иностранных дипломатов усиленно циркулировали слухи о том, что Великий Князь Михаил Александрович «жив и находится вместе с чехословаками в Омске» (тогда же в Архангельске о прибытии туда Великого Князя заявлял капитан Чаплин). Гурко считал, что «опасность, которой подвергалась Царская Семья, была для всех очевидна, и отвратить ее возможно было только мощной иностранной интервенцией. Страны согласия, даже если бы они к этому стремились, защитить Государя лишены были возможности. Наоборот, Германия, зависимость от которой советской власти была очевидна, думалось, в состоянии была оказать эту защиту». К тому же восстановление монархии «основывалось на убеждении, что… в таком случае страна эта (Россия) в той или иной мере вновь станет в ряды противников Германии» (11).

Помимо Совета, легальной политической работой в послеоктябрьские дни пыталась заниматься Московская городская дума. Несмотря на распоряжение Московского ВРК о закрытии Думы 6 ноября 1917 г., ее заседание под председательством О. С. Минора и В. В. Руднева состоялось в здании Народного Университета Шанявского и завершилось резолюцией протеста против «разгона» Думы, демократически избранной всеобщим голосованием, и осуждением «кровавой авантюры большевиков». Последнее думское собрание прошло 15 ноября. После этого продолжать легальную работу становилось опасно, и Дума больше не собиралась. Многие ее члены, присутствовавшие на заседаниях (Н.И. Астров, Н.Н. Богданов, П.А. Бурышкин, П.И. Новгородцев, Н.В. Тесленко, В.Н. Челищев, М. В. Челноков, Н. Н. Щепкин, П. П. Юренев), работали затем в московском подполье и в белых правительствах и общественных организациях. Однако, по оценке Челищева, думские деятели, ограничившись осуждением большевиков, упустили возможность сосредоточить вокруг себя большое число «противобольшевистских кадров», находившихся в это время в Москве (участников боев «кровавой недели»), что привело к слабости подполья (12).

Представители земско-городских структур не сразу покинули Москву. Центром их, уже полулегальных, собраний стал особняк графа Шереметева (Шереметевский переулок). Здесь до осени 1918 г. работал Главный Комитет Земско-городского объединения. Кадетская партия в годовщину открытия I Государственной Думы (27 апреля 1918 г.) смогла провести в десяти районах Москвы «с большим успехом» свои митинги. Органы советской власти митингам не препятствовали (13). «Демократическая общественность» очень скоро пришла к сознанию невозможности ограничиваться рамками сугубо партийных структур. По воспоминаниям одного из лидеров партии народных социалистов (энесов) В. А. Мякотина, после разгона Учредительного Собрания в Москве проходили переговоры между представителями ЦК партий кадетов, эсеров и энесов. Но переговоры завершились безрезультатно. «Тогда явилась мысль об ином пути – о создании внепартийной организации, в которую могли бы входить люди разных партий, объединенные общностью взглядов на основную задачу данного момента и признающие необходимость совместной работы для разрешения этой задачи». После предварительных консультаций между кадетами (Н.И. Астровым, Н.К. Волковым и Н.Н. Щепкиным), эсерами (Н. Д. Авксентьевым, А. А. Аргуновым и Б. Н. Моисеенко) и энесами (А. А. Пешехоновым, А. А. Титовым и Н. В. Чайковским) подобная структура была создана под наименованием «Союз Возрождения России» (СВР). На формирование Союза, очевидно, оказали влияние прибывшие с Дона офицеры – посланцы генерала Корнилова (об этом выше). Несмотря на «внепартийный» характер, основой Союза стала партия энесов, причем правые эсеры (особенно до «омского переворота» 18 ноября 1918 г.) также активно участвовали в его работе. Создание внепартийной коалиции не исключало партийной деятельности, но, по мнению Аргунова, переговоры между партиями не давали положительных результатов «вследствие трудности примирить противоречия партийных программ, тактических платформ и требований партийной дисциплины». Созданием Союза, напротив, «была верно угадана насущная потребность коалиции творческих сил страны, объединения всех здоровых государственных элементов, способных стать выше партийной узости и нетерпимости, а своей «платформой» Союз вполне удовлетворял требованиям момента, выдвигая важное, основное и отодвигая частное или то, что может быть осуществимо лишь в отдаленном будущем» (14).

Руководящее ядро московского СВР составили энесы С. П. Мельгунов, В. В. Волк-Карачаевский, эсеры М.В. Вишняк и И. И. Фондаминский. До тех пор, пока сохранялась возможность хотя и незначительной, но все-таки легальной работы, СВР использовал в качестве «трибуны» газету «Народное Слово» (под редакцией Пешехонова, Мякотина и Мельгунова), а после ее закрытия – нелегальные «Информационные листки». Несомненными преимуществами СВР были его контакты с рабочей средой и возможности выступлений на фабричных митингах (на Пресне в Москве, в Сормово под Нижним Новгородом), публичных собраниях «общественности» (для этой цели использовался партийный клуб энесов в Годеиновском переулке на Арбате) (15).

Политическая «платформа» СВР, сформулированная в апреле 1918 г., отражала три основных направления: «Союз ставит своей задачей воссоздание русской государственной власти, воссоединение с Россией насильственно отторгнутых от нее областей и защиту ее от внешних врагов», «задачу воссоединения России Союз рассчитывает осуществить в тесном согласии с союзниками России… задачу воссоздания разложенной ныне русской государственности Союз будет стремиться выполнить в согласии с народной волей, выраженной путем всеобщего и равного голосования… новая власть должна опираться на органы местного самоуправления, а с освобождением русской территории от врага соберет Учредительное Собрание» (16). Для их реализации Союз признавал необходимым «создание армии и образование общегосударственной власти». По существу, СВР отстаивал принципиальные позиции Белого движения, хотя и не исходил из безоговорочного признания военной диктатуры (за что выступали кадеты) и отрицания «народовластия». Будущие деятели СВР считали, правда, что сама «идея» Учредительного Собрания «не должна погибнуть и при первой возможности должна получить осуществление». Но СВР не признавал полномочий прежнего Учредительного Собрания, как «проявившего полную неспособность к государственным делам». В этом было отличие позиции энесов от эсеров, считавших (как позднее это провозглашалось в программе Комуча и в докладах на Уфимском Государственном Совещании), что возобновление работы прежнего Учредительного Собрания необходимо хотя бы с точки зрения его самороспуска с одновременным назначением новых выборов по новому избирательному закону. «Учредительное Собрание не может законодательствовать, а может только утвердить избранную власть», которая должна образоваться «сама собой, путем образования сильной группы лиц, которая и могла бы выделить из себя такую власть» (то есть не исключался и принцип «самопровозглашения»).

СВР признавал типичное для программы Белого движения положение, согласно которому прежний состав Учредительного Собрания «за вычетом членов большевиков и объединившихся с ними членов партии левых эсеров» должен иметь неполную правомочность. «Учитывая все отрицательные стороны, в которых происходили выборы в данное Учредительное Собрание, глубокие изменения, происшедшие с момента выборов в политической обстановке и в самом составе данного Учредительного Собрания», за ним отрицались «функции постоянного законодательного и контрольного органа». Старое Собрание «должно ограничиться санкционированием той власти, которая к этому времени создастся», «созданием государственного аппарата» и «выработкой закона о выборах в новое Учредительное Собрание» (17).

Осуществление полномочий всероссийской власти, выражение российских интересов перед Антантой стало одной из причин создания еще одной коалиционной надпартийной структуры – Всероссийского Национального Центра. Национальный Центр изначально создавался как организация на основе «персонального представительства» и единства в признании программы. Поэтому основное внимание уделялось тем же разработкам будущей политической программы Белого движения, которыми занимался и Совет общественных деятелей. Считалось, что «Национальный Центр в Москве должен… вырабатывать готовые законопроекты… составлять конкретные предложения по вопросам государственного строительства и политики; на Юге же нужно готовиться к практическому разрешению этих вопросов – сначала в местном, затем, может быть, и в общероссийском масштабе». Развернутую оценку ВНЦ дал Челищев, разработавший по поручению Щепкина и Леонтьева проект судебной реформы: «Национальный Центр не ограничивался посылкой офицеров в ряды Добровольческой армии и оказанием последним материальной поддержки, но хотел и политически оплодотворить ведомую борьбу, сформулировать цели борьбы и сконструировать общие положения, которыми должна руководствоваться борющаяся против большевиков власть, организовать себя и жизнь в освобожденных от большевиков местностях». ВНЦ многими признавался в качестве основы будущего «национального правительства», которое должно было составляться не из приверженцев той или иной политической идеологии, не на партийной основе, а на основе защиты общих «национальных интересов».

Как и Правый Центр в начале 1918 г., ВНЦ создавался на основе персонального представительства. Подобный вариант членства, как уже отмечалось, был характерен, например, для масонских лож начала столетия. Но это совершенно не означало, что члены Центров объединялись по причине своей принадлежности к ложам. Представительство было от следующих групп: от «общественных деятелей» – Струве и Белецкий (Белоруссов), «от кадет» – Щепкин, Кишкин, Степанов, Астров, С. Р. Онипко, от группы «Единство» (социал-демократы «плехановского толка») – И.П. Алексинский. «Персонально» в состав ВНЦ входил Савинков. Весьма важное значение имела работа в составе Центра членов Всероссийского Союза юристов, председателем которого был Челищев. Помимо него самого в работе ВНЦ принимали участие профессора гражданского права И. А. Покровский и И.М. Хвостов. По образной оценке одного из участников ВНЦ, весь юридический факультет Московского Университета встал на сторону Белого движения. В отношении верховной власти, предвидя возможность режима единоличной диктатуры, Московский ВНЦ заявил о необходимости «передачи Верховной власти и военного руководства генералу Алексееву как лицу, наиболее авторитетному во всех слоях населения». Московские «представители Держав Согласия» также подтвердили, что «кандидатура генерала Алексеева является для них наиболее желательной». Предполагалось, что ВНЦ сначала «передаст Алексееву Верховное Командование вооруженными силами, а затем, как это только будет технически возможно, облечет его при торжественной обстановке диктаторскими полномочиями».

Показательно, что для самого Алексеева подобное вручение власти было не таким уж и желательным. Очевидно, его угнетала ситуация «выбора вождя» и связанные с этим неизбежные интриги. В одном из писем, сохранившихся в архиве Политотдела Добрармии, он отмечал: «При современном положении дел, при наличности «центров», «групп», друг с другом несогласных… Москва, конечно, явится гнездом интриги и ареною борьбы двух ориентаций. Преобладание будет переходить то к одной, то к другой группе, будет выдвигаться то та, то другая кандидатура (Алексеев, Гурко, Болдырев и т. д.). Выразив раз свое согласие, поставив свои условия, я не втянусь, однако, в ход интриги… я ничего не искал и не ищу лично для себя. Найден другой – достойнейший – ему и книги в руки, а я ухожу в частную жизнь (пора) или остаюсь при Добрармии, ставя целью развитие ее до пределов, отвечающих общегосударственным задачам. Словом, готовый делать дело, я уклоняюсь от излюбленной интриги, борьбы «центров» и «групп»…» (18).

Персональный состав лидеров ВНЦ должен был подчеркивать политическую значимость организации. Формальным главой Центра был кадетский «патриарх» Д. Н. Шипов, «человек очень крупного нравственного авторитета», которого «уважали люди, политически с ним весьма несогласные». Фактическими руководителями ВНЦ стали бывший московский городской голова Н.И. Астров и представитель торгово-промышленной группы М.М. Федоров. Оба они позднее вошли в состав Особого Совещания при Главкоме ВСЮР, став наиболее влиятельными его участниками, по существу, руководителями деникинского правительства. Контактысбелым Югомдо осени 1918 г. вели полковник Лебедев, А. А. Лодыженский и Белецкий (Белорусов) (19).

С июня 1918 г. ВНЦ и СВР при участии представителей правых приступили к разработке единого для всего московского подполья проекта «конструкции всероссийской власти», который в ближайшем будущем осуществился бы в одном из регионов антибольшевистской России. Этот «Московский» проект был составлен, по воспоминаниям Астрова, «в маленькой конспиративной квартире, в одном из переулков на Плющихе». Разногласия, имевшиеся между Национальным Центром, ЦК кадетской партии и Союзом Возрождения России, в основном касались трех главных вопросов государственного строительства, характерных в 1918 г. как для антибольшевистской Москвы, так и для других регионов: во-первых, форма власти – единоличная, близкая по своим полномочиям к военной, диктатура или коллегиальная, коалиционная по составу, Директория; во-вторых, отношение к возникшим на территории бывшей Империи «государственным образованиям» и, в-третьих, отношение к полномочиям «разогнанного большевиками» Учредительного Собрания. Во внешнеполитическом курсе принципиально важным был вопрос об «ориентации»: «германской» или «союзнической».

Суть московской «модели власти» образца 1918 г. не сводилась первоначально к безусловному признанию «директориального принципа». Идея «военной диктатуры», ставшая развитием идей сторонников генерала Корнилова еще в 1917 г., была, по свидетельству Астрова, «без споров и сомнений… принята всеми военными организациями и организациями, в которые входили в подавляющем числе правые элементы». ЦК кадетской партии «после ожесточенных прений в многочисленных заседаниях, происходивших в Москве на разных квартирах, большинством голосов признал необходимость военной диктатуры как временной преходящей меры… Национальный Центр без колебаний стал на точку зрения полного и безоговорочного признания необходимости на время борьбы с большевиками – военной диктатуры».

Тем не менее нельзя было игнорировать и мнения СВР: «В процессе столкновения двух идей в Союзе Возрождения возникла компромиссная формула Директории из трех (ранее пяти) лиц. Тут же, на заседаниях Союза Возрождения России, со всей отчетливостью была сформулирована так называемая демократическая точка зрения на образование власти: сговор, соглашение возникших новообразований, партий, общественных организаций и объединений местных самоуправлений, – создание путем этого сговора коллегиального органа верховной власти, в подчинении у которой должно находиться военное командование». Главное, на чем сходились и СВР и ВНЦ, было признание того, «чтобы разрозненные доселе действия в стране происходили в одном общем согласованном плане».

«Московская модель» Директории предполагала «разделение верховной (сама Директория) и исполнительной (деловое министерство при ней) власти», что позднее было осуществлено в «уфимской модели». Принцип Директории отмечал в своих воспоминаниях князь П. Д. Долгоруков, выделяя, однако, приоритет военного руководства над гражданским: «При посредстве кадетского соединительного звена оба объединения в вопросе о временной власти приняли следующую согласительную платформу: Директория из трех лиц, из которых Главнокомандующий председательствует, и впоследствии созыв нового Учредительного Собрания. Национальный Центр, стоя за наиболее простую схему устройства власти, за единое лицо и для командования, и для управления, пошел на уступку в виде Директории; Союз Возрождения со своей стороны отказался от старого Учредительного Собрания и от Директории из пяти лиц (в последнем отношении «московское соглашение» было нарушено в Уфе. – В.Ц.)» (20).

Предполагалось, что «тройка» директоров должна включать в свой состав «государственно мыслящих людей» из «одного военного», «одного из представителей демократии» и одного из «буржуазии и правых социалистов». Введение «трехчленной директории» оправдывалось «москвичами», в частности, ссылкой на политические настроения «демократической Сибири», якобы не признававшей диктатуры. Правый и Левый Центры «полагали, что в лице трех диктаторов получится аппарат не многоголовый, гибкий; три лица всегда могут столковаться и будут спаяны общностью интересов». Кандидатами в Директорию от «буржуазии и правых» намечались Милюков, Набоков, Астров, Кишкин, от «демократии» – Авксентьев, Чайковский, Аргунов, Мякотин, от «военных» – генералы Алексеев, Болдырев или «выдающийся и беззаветно преданный делу» адмирал Колчак.

Окончательный вариант «московской троектории» включал в себя генерала Алексеева, Милюкова и Авксентьева (как известно, из данного состава реальным членом Директории в Уфе стал только Авксентьев). Считалось, по воспоминаниям Астрова, что «верховная власть должна быть коллективной, независимой и неответственной перед разогнанным Учредительным Собранием». Проект Директории предполагал объединение Южного и Восточного антибольшевистских фронтов. Единым Главнокомандующим признавался генерал Алексеев, которому принадлежала бы и руководящая роль в Директории. Астрову поручалось «поехать в Добровольческую армию к генералу Алексееву и представить ему соображения московских центральных организаций… о необходимости перенесения действий Добр армии за Волгу для соединения с образовавшимися там силами, которые начали борьбу с большевиками…». Считалось «в высшей степени желательным и неотложным перенесение Ставки генерала Алексеева в такой район, откуда он мог бы руководить всеми подчиняющимися ему военными силами и находиться в связи с союзниками». С точки зрения последних «район Дона и Кубани не имел первенствующего значения… в виду опасения, что Армия может быть разоружена Германией… в стратегическом отношении гораздо важнее район, непосредственно примыкающий к территории, где будут базироваться союзнические Армии, т. е. Север, Урал и Поволжье». Алексееву должны были передаваться и «все суммы», выделяемые иностранными представителями. В письме от 22 июля 1918 г., которое вез генералу из Москвы В. А. Степанов, говорилось: «Именно в Вас мы видим того вождя, который поведет за собой военные силы на освобождение Москвы и России и явит собой начинателя Верховной власти до создания окончательных форм, в которых определится государственная жизнь России». Территориально СВР направлял свое внимание на Север и Восток, а ВНЦ – на Юг России (21).

Московское подполье, работавшее над основами своей программы, нуждалось в практическом обеспечении конспирации. Известным естественником профессором Н. К. Кольцовым для нелегальных встреч была предоставлена собственная квартира, а также аудитории Института экспериментальной биологии Государственного научного института здравоохранения. Совещания, как правило, проходили на частных квартирах участников подполья – чаще всего на квартирах, расположенных в переулках центра города: Н. Н. Щепкина (Трубный переулок, Хамовники), Д.Н. Шипова (Конюшенный переулок), В.Н. Челищева (Николо-Песковский переулок), А. А. Титова (Газетный переулок), В. В. Волкова-Карачаевского (Девичье Поле), графа Д. А. Олсуфьева (Мерзляковский переулок), А. А. Червен-Водали (на Пречистинке). Внешняя конспирация удавалась немногим. Если Н. Д. Авксентьева, сбрившего бороду, узнать не могли, то Астрова, «ходившего по Москве в каком-то особом картузе», знали почти все знакомые. На хозяев квартир, случалось, доносили в милицию и в ЧК, но, как правило, не соседи (домовая, корпоративная солидарность была достаточно высока, а политика «уплотнения», «вселения трудящихся» в многокомнатные частные квартиры еще не началась), а дворники и швейцары, прекрасно знавшие всех жильцов обслуживаемого ими дома. По воспоминаниям члена ЦК кадетской партии П. Д. Долгорукова, «изгнанные из дач и имений, мы должны были все лето из-за опасений ареста и расстрела вести в Москве кочевую жизнь в поисках ночлега, без прописки, опасаясь доноса швейцаров и дворников, постоянно меняя место жительства. Собиралось 2–3 раза в неделю лишь Бюро ЦК, человек 5–6, все лето по разным душным квартиркам на окраинах» (22).

В июне – июле 1918 г. ЧК приступила к систематическим обыскам и проверкам. Квартиры Астрова, Титова, Долгорукова обыскивались по несколько раз, за ними было установлено наружное наблюдение. Не были надежным «убежищем» и помещения, где находились дипломатические миссии. Был проведен обыск и арест в помещении французской дипмиссии (Садово-Кудринская), глава которой Гокье вынужден был покинуть Москву с украинским паспортом. Наиболее серьезный удар ЧК нанесло по кадетской партии, опираясь на декрет от 28 ноября 1917 г. После окончания майской 1918 г. конференции было арестовано свыше 60 членов Центрального и Городского комитетов кадетской партии (23).

Помощь членам Совета общественных деятелей оказывали супруги А.Д. и А. С. Алферовы. А. С. Алферова была начальницей женской гимназии, а ее супруг (гласный Московской городской думы, член кадетской партии) был преподавателем гимназии. Некоторые участники московского подполья принимались в гимназию на работу, получая возможность легального заработка: несмотря на частный характер, гимназия поддерживалась МОНО (Московский отдел народного образования). Так, например, Челищев читал здесь курс законоведения, профессор А. А. Волков преподавал математику (24).

Для достижения политических целей нельзя было обойтись без армии. В Москве военную группу «правых» представляли организации офицеров Гренадерского корпуса и 1-го гусарского Сумского полка. Их работу координировал бывший командир московского Гренадерского корпуса генерал-лейтенант Довгерт. Организация делилась по классически конспиративному признаку (введенному, вероятно, под влиянием Савинкова) – на «пятерки» и «десятки» (пять «десятков» составляли «отряд»). Во избежание провалов и провокаций рядовой член «десятки» знал только своего командира, а командиры «десяток» – только своего начальника отряда. Обеспечение организации Довгерта происходило за счет казны Гренадерского корпуса, вывезенной с фронта, и использования частных взносов московских «торгово-промышленников» (25).

Связи с военными организациями от Правого Центра поддерживали Кистяковский (до его отъезда в Киев и вхождения в правительство Скоропадского) и Степанов. Контакты с военными велись ими «единолично», что гарантировало определенную степень конспирации. Взаимодействие военных с политиками проводилось в форме обоюдного представительства в различных антисоветских организациях. Корнет Сумского полка А. А. Виленкин, член кадетской партии, осуществлял контакты с московским филиалом созданного в Ростове Союза защиты Родины и свободы (СЗРиС). В Союз позднее вошло и полковое объединение офицеров Московского округа. Организация Довгерта вместе с монархической группой присяжного поверенного Полянского сформировала группу, пытавшуюся освободить Царскую Семью в Екатеринбурге весной 1918 г. Но попытка установить контакты с немецким посольством для подготовки общего выступления против большевиков обернулась провалом организации (информацию о ней сообщили ВЧК) (26).

По оценке Гурко, «военная подпольная организация производила впечатление чего-то несерьезного и, во всяком случае, отнюдь не мощного». «Рядовое офицерство отличалось необыкновенной болтливостью. О своем участии в «организациях» офицерство громко разговаривало на излюбленном ими для прогулок Пречистенском бульваре, проявляя при этом невероятную доверчивость ко всякому лицу, носящему военный мундир… этим воспользовалась Московская чека и подсылала к юным конспираторам своих агентов, переодетых в военную форму». Не менее серьезным «дефектом Московской конспиративной военной организации было отсутствие во главе ее какого-либо общепризнаваемого, пользующегося неоспоримым авторитетом и обладающего организаторским талантом вождя» (27).

Определенные надежды на руководство московским военным подпольем возлагались на генерала Брусилова, члена Совета общественных деятелей, раненного во время октябрьских боев 1917 г. По свидетельству Гурко, «взоры офицерства были обращены к жившему в Москве генералу Брусилову, который не отказывался вообще в будущем возглавить военное движение, однако личного участия в организации его принимать не желал, ограничившись избранием для себя в будущем в качестве начальника своего штаба генерала Дрейера, который и состоял в некоторых сношениях с теми офицерами, которые возглавляли отдельные офицерские организации». Дрейер, очевидно, также поддерживал контакты с Мирбахом и передавал ему сведения о военном подполье. Брусилов «ставил условием для возглавления военного движения наличность в Москве вполне сплоченного офицерского контингента не менее 6 тысяч». Но в 1918 г., несмотря на большое количество офицеров в Москве, их организация для каких-либо самостоятельных действий не считалась важной. С точки зрения командования Добрармии гораздо важнее было обслуживание интересов белых фронтов посредством отправки офицеров на Юг и в Сибирь. Собственно подпольной работе в 1918 г. не уделялось еще такое значение, как это произойдет в 1919 г. Работа подпольных военных структур в столице невысоко оценивалась штабом Добровольческой армии. Приехавший в Москву в июне 1918 г. генерал-майор Б. И. Казанович призвал всех офицеров, «входящих в контрреволюционные организации, отправиться в Добровольческую армию, потому что по сложившейся обстановке переворот в Москве обречен на провал». Подобная близорукость отмечалась князем Г. Н. Трубецким, писавшим в своих воспоминаниях, что Казанович («квадратный генерал») твердо держался политических указаний командования Добровольческой армии и призывал к этому же все московское политическое подполье. Но аналогичной с Казановичем оценки московских «центров» придерживался и сам генерал Алексеев. Суммируя впечатления от докладов Титова, П. В. Виридарского (агент «Паж» в «Азбуке» Шульгина) и Казановича, Алексеев в письме Деникину от 26 июня 1918 г. отмечал, что московские политики стремятся лишь к получению средств от союзников и с очень большим трудом идут на создание работоспособных антибольшевистских коалиций и тем более не могут заниматься разведработой (28).

Московские политики поддерживали тесные контакты с Киевом. С весны 1918 г. они осуществлялись по линии «Азбуки» Шульгина. Именно киевским и московским правым политикам принадлежала идея восстановления монархии при содействии Германии. В июне 1918 г. Кривошеин встречался с Мирбахом и от лица «блока» (имелся в виду Совет общественных деятелей) пытался добиться согласия на получение всесторонней помощи (не исключая и военную). Мирбах, допуская «уход большевиков», не исключал оказания помощи московскому подполью, но лишь в той степени, насколько это привело бы к «образованию режима, соответствующего нашим (Германии. – В.Ц.) пожеланиями и интересам», при этом «даже не обязательно будет сразу же восстанавливать монархию», также признавалось недопустимым, если «Царь или другой член Царской фамилии попадет в руки Антанты и будет использован ею для своих комбинаций (возможно, подобное отношение оказало косвенное влияние на принятие решения о расстреле Царской Семьи в условиях угрозы наступления Чехословацкого корпуса. – В.Ц.)». Кривошеин и Гурко обсуждали и возможность «немецкой помощи» организации генерала Довгерта. Однако, поскольку Мирбах выдвинул условием сотрудничества предоставление преимущественных прав немецким концессиям и признание независимости Украины, Белоруссии, Прибалтики и Кавказа, контакты с ним прекратились, а контакты Милюкова с Алексеевым и представителями Добрармии стали сугубо консультативными. Торгово-промышленная группа (во главе с С. Н. Третьяковым) заявляла о недопустимости экономического и финансового подчинения российской экономики немецкому капиталу в случае «беспошлинного ввоза германских товаров» (на чем настаивал Мирбах) и «открытия границ».

Сам посол всячески подчеркивал слабость общественной поддержки правых, ставя в пример кадетскую партию: «Организуйте сначала в этом направлении (свержения советской власти и восстановления монархии. – В.Ц.) общественное мнение. А русское общественное мнение пока против нас… Вот если бы кадеты нас звали – другое дело». Вообще немецкая «поддержка» антибольшевистского подполья была сомнительной: говоря о возможности свержения советской власти, военные и сотрудники дипмиссий опасались, чтобы подпольщики не «перешли к Антанте». Тогда как представители немецких войск на Украине (фельдмаршал Эйхгорн) не исключали своей поддержки монархистам против большевиков, дипломаты (сотрудник немецкого посольства в Москве Ритцлер, сам граф Мирбах) отрицали подобную перспективу (29).

За деятельностью московского подполья бдительно следила не только ВЧК, но и немецкая агентура. Когда подозрения в отношении антибольшевистских организаций становились значительными, их выдавали ЧК. Так, при посредничестве капитана Прилукова (члена организации Довгерта) в течение июня 1918 г. немецкая разведка получала сведения о деятельности офицерского подполья СЗРиС, которые затем передавала ВЧК. А после подписания 27 августа с НКИД дополнительного соглашения к Брестскому договору (приложение 5 к п. 12 второй статьи договора) было заявлено: «Немецкое правительство ожидает, что Россия использует все средства для подавления восстания генерала Алексеева и чехословаков, иначе Германия выступит со всеми силами, имеющимися в ее распоряжении, против генерала Алексеева» (30).

Как отмечалось выше, одной из причин появления Национального Центра в Москве стал раскол с Правым Центром в оценке возможности «ориентации» на Германию или на союзников. Способствовала этому «расколу» майская резолюция кадетской конференции в Москве (13–15 мая 1918 г.), на которой, в докладе Винавера, была подчеркнута «необходимость участия России в антигерманской коалиции» и «непризнание партией» Брестского мира. ЦК партии на пленарном заседании 13 июля 1918 г. подтвердил, что он «отвергает возможность восстановления независимой России и создания в ней национальной государственной власти при содействии германской коалиции». ЦК кадетов пытался стать своеобразным «мостом» между СВР и ВНЦ (31).

Если Правый Центр считал перспективными надежды на посольство Германии, то Союз Возрождения России и Национальный Центр активно налаживали контакты с дипломатическими представительствами Антанты (до их отъезда из Москвы в Вологду), особенно с послом Франции Нулансом и консулом Гренаром. Нуланс оказывал реальную финансовую поддержку подполью. На квартире князя Е. Н. Трубецкого велись переговоры членов ПЦ с французскими представителями (в них участвовали Кривошеин, Струве, Гурко и Астров).

Расхождение с правыми произошло при обсуждении возможности участия Японии в военных действиях на Восточном фронте. Посол России в Париже В. А. Маклаков считал, что участие японских войск в войне против советской власти – «единственный способ спасти Россию от власти, «созданной Германией», и от окончательного расчленения», а возможные негативные последствия японского десанта могли бы «нейтрализовать» американские и английские войска. Представители же Правого Центра выступали категорически против японского участия. Барон Б. Э. Нольде, представлявший в ПЦ кадетскую партию, был убежден в сугубо «потребительском» отношении стран Антанты к России, а Японию признавал давним врагом России. Гурко считал, что десант стран Антанты (без участия японских войск) необходимо «снабдить продовольствием» для обеспечения не только войск, но и местного населения.

Но и отношение дипломатов Антанты к московскому и петроградскому подполью не отличалось последовательностью. В отечественной историографии «заговор послов» летом 1918 г. характеризовался как имеющий значительное влияние на эскалацию гражданской войны, усиление «интервенции против молодой советской республики». Между тем, по оценке британского вице-консула в России Р. Брюс Локкарта, «в наших различных миссиях и остатках миссий была неразбериха. Не было ни одной на правах полного авторитета… я был в полном неведении относительно деятельности целой группы британских офицеров и уполномоченных». Позиция британского МИДа в первой половине 1918 г. сводилась к признанию того, что «оказание поддержки небольшим офицерским армиям на юге значило толкнуть большевиков на нечестивый союз с немцами. Оказать поддержку большевикам – здесь была серьезная опасность, по крайней мере, на первых порах, что немцы будут наступать на Москву и Петербург и посадят здесь свое буржуазное германофильское правительство». Разведсводки из Москвы сообщали: «Поведение союзников неумелое и странное, они стремятся вести переговоры отдельно с каждой группой и… с казаками. Стремятся всех держать на своей стороне путем мелких подачек и каждой группе говорят то, что приятно по ее политическим убеждениям… они мечутся как угорелые, но прочно сложившегося убеждения о необходимости воссоздания единой России у них нет». Финансовая «поддержка» подполья со стороны союзников была довольно нерегулярной и незначительной, хотя адресовалась сразу трем организациям: Правому Центру (новой, «союзнической ориентации»), Левому Центру (как условно называли СВР) и СЗРиС Савинкова. Американского посла Д. Френсиса Локкарт считал весьма далеким от политики вообще и дипломатической работы в частности человеком, вся миссия которого сводилась лишь к предотвращению возможного участия Японии в российских делах. Правда, самого Локкарта обвиняли в «игре на два фронта», в ведении одновременных переговоров и с большевиками, и с их противниками (32).

И только после выступления Чехословацкого корпуса против большевиков в мае – июне 1918 г. позиции стран Антанты стали более определенными. До этого момента британский МИД еще пытался добиться от Совнаркома согласия на «немедленную военную помощь» для восстановления Восточного фронта, тогда как военное министерство (генерал Пуль, военный атташе полковник Торнхилл и др. – В.Ц.) отстаивало необходимость борьбы против большевиков как «союзников Германии». В июне 1918 г. руководство СВР получило, наконец, неофициальную – «вербальную» – ноту от Нуланса, которая, по сообщениям разведотдела Добрармии, выглядела так: «союзники торжественно гарантируют полную неприкосновенность русской территории», «союзниками предприняты весьма крупные меры, чтобы с самого начала наряду с военной помощью была бы оказана в самом широком размере экономическая помощь, и они постараются содействовать продовольствию России», «союзники всегда будут оказывать поддержку Временному, а потом и Постоянному правительству вне зависимости от каких бы то ни было соображений о форме правления этого правительства, если только оно будет правительством порядка и будет соответствовать национальным чаяниям русского народа» (33).

Локкарт и его секретарь капитан Хикс установили непосредственный контакт с «антибольшевистскими силами», из которых британский вице-консул выделял Струве и Федорова (членов СОД и ВНЦ) и СВР. Все же британские и французские представители считали, что ввод войск на территорию России может быть осуществлен и без взаимодействия с антибольшевистскими организациями, а сотрудничество с СВР или ВНЦ в качестве структур, представляющих всероссийскую власть, – преждевременно (34).

Переговоры в Москве заметно повлияли на активность представителей СВР на Севере России, где были высажены первые союзные десанты. Не случайно, что с первых же месяцев действий Антанты в Мурманске и Архангельске именно СВР активно взялся за создание общероссийских структур управления на Севере. Лидеры СВР (Мякотин, Аргунов, Авксентьев) считали, что «частичные вооруженные выступления против большевиков, которые вспыхивали то там, то здесь и быстро подавлялись… должны были уступить место объединенному, широкому выступлению разом в некоторых наиболее крупных пунктах и в наиболее удобный момент, каковым признавался момент появления более или менее серьезной силы из союзных армий». По воспоминаниям другого участника СВР, будущего военного министра Комуча В. И. Лебедева, «вкратце план был таков. Восстание на Волге, захват городов: Казань, Симбирск, Самара, Саратов. Мобилизация за этой чертой. Высадка союзников в Архангельске и их движение к Вологде на соединение с Волжским фронтом. Другой десант во Владивостоке и быстрое его продвижение к Волге, где мы должны были держать оборонительный фронт до их прихода… Волга была избрана как наиболее удачное место, потому что она была достаточно удалена от центра большевистских сил, потому что на ней происходил уже ряд стихийных крестьянских и городских восстаний, потому что на Волге имелось много эвакуированного с фронта вооружения и потому что она представляла собой естественный барьер, за которым легко было начать развертывание всех наших сил. и, наконец, за Волгой уже боролось, и с большим успехом, демократическое уральское казачество и с ним крестьянство двух соседних уездов, Николаевского и Новоузенского».

Тактика одновременного выступления, скоординированного с союзниками на Севере и на Дальнем Востоке, стала основой предполагавшихся антисоветских действий летом 1918 г. Военный центр при СВР возглавил генерал-лейтенант В. Г. Болдырев (будущий Верховный Главнокомандующий в составе Уфимской Директории осенью 1918 г.). В Москве СВР не пользовался достаточным влиянием в военной среде, поэтому основную военно-политическую работу ему пришлось вести на Севере России (35).

Значительную помощь французы оказывали московскому отделению Союза защиты Родины и свободы Савинкова. СЗРиС получил заметное влияние в военной среде. Савинкову, начавшему работу с 5 тыс. рублей, полученных от Алексеева, и несколькими офицерами, в течение февраля-марта «удалось создать большой и сложный аппарат, работавший с точностью часового механизма». Помимо французских источников, финансирование СЗРиС осуществлялось и московскими промышленниками. Финансовая «зависимость» членов Союза от Савинкова заключалась в предоставлении им не ежемесячных, а разовых, но крупных субсидий, что не позволяло переходить в другие организации (36).

Объединив остатки Союза офицеров и Союза георгиевских кавалеров, полковые ячейки и образованные в 1918 г. отделения Союза фронтовиков, СЗРиС создал свои структуры не только в Москве, но и в Ярославле, Рыбинске, Муроме, Костроме. Деньги от союзников получал лично Савинков, он же контролировал их расход. Тщательно соблюдались правила конспирации: члены Союза оповещались руководителями путем регулярных поквартирных обходов районных отделений; общие сборы проводились или во время богослужений, крестных ходов, или на городских кладбищах. Агенты Савинкова были и в некоторых правительственных учреждениях (по данным сводки контрразведки Добрармии, Московский губернский продовольственный комитет на 75 % состоял из «офицеров савинковской организации»). СЗРиС имел своих осведомителей и в советских штабах, разведработой в Союзе руководил полковник Ф.А. Бредис: «Мы знали решительно все большевистские военные силы, бывшие в то время в Москве, знали склады оружия и патронов, знали много из того, что делалось в других городах». Разоблачение «заговора послов» командирами красных латышских стрелков стало, как известно, главным пунктом подтверждения антисоветской деятельности дипмиссий Антанты. Однако, по свидетельству Локкарта, он «догадался», что латышские командиры (Я. Берзинь и др.), обратившиеся к нему за помощью против большевиков, «были провокаторами». Другой фигурант «заговора», опытный сотрудник «Интеллидженс Сервис» Сидней Рейли, говорил, что «Берзин и другие латыши, которых он знал, вначале искренне не хотели сражаться против союзников. Когда они поняли, что интервенция союзников не серьезна, они отшатнулись от него (Рейли. – В.Ц.) и выдали его, чтобы спасти свои шкуры». Так или иначе, но латышские стрелки участвовали в то время как в антисоветском подполье (полковник Бредис, генерал-майор К. Гоппер), так и среди защитников советской власти (37).

Позиции «союзнической ориентации» отстаивались также ЦК кадетской партии. По свидетельству Долгорукова, «московским сидением» «мы спасли партию». ЦК в Москве, его петроградское отделение, а затем и пленарный ЦК в июле в Москве единодушно высказались, несмотря на внешний и, отчасти, партийный натиск, за союзническую ориентацию. Твердость позиции московских членов ВНЦ и СВР все же заставила считаться с этими организациями. В августе 1918 г., после неудачного выступления Савинкова в Ярославле и фактической ликвидации московского отделения СЗРиС, финансирование антисоветского подполья было переведено на вышеназванные надпартийные объединения. Финансирование проводилось в валюте (весьма ценной в условиях кризиса 1918 г.). Схема перевода денег была такова: сбором пожертвований в рублях от частных лиц занималась одна из английских торговых фирм в Москве, собранные средства обеспечивались финансовыми обязательствами, полноценными для лондонских банков, которые, в свою очередь, переводили валютные средства на счета американского генерального консульства. Отсюда, уже обналиченную, валюту получал Хикс, передававший ее подпольщикам. Те же, кто должен был перевозить из Москвы на юг наличные суммы в валюте, полученные от «союзников», сильно рисковали. Например, по словам Астрова, у полковника Новосильцева был украден в дороге портфель с «очень значительной суммой денег из Москвы, от Национального Центра» (38).

В 1918 г. дипломатические представительства в Советской России не обладали безоговорочной экстерриториальностью. По подозрению в помощи антисоветскому подполью ЧК санкционировала обыск в здании бывшего английского посольства в Петрограде, во время которого погиб британский морской атташе капитан Кроми. В августе 1918 г., в ходе борьбы с выступлениями Савинкова в Ярославле, левых эсеров в Москве и Чехословацкого корпуса, были проведены обыски и аресты иностранных дипломатов (раскрытие «заговора послов»).

В то же время в Москве официально открытое генеральное консульство Украинской Державы весьма активно использовалось для прикрытия антисоветской работы. Прежде всего, это касалось получения украинского подданства, выдачи новых паспортов и отъезда «за границу» – на Украину. По свидетельствам Гурко и князя Трубецкого, получение украинского паспорта не составляло значительных формальных трудностей. Посольство возглавлял бывший служащий общеземского союза Кривцов (Кривский), имевший большие связи в среде московской общественности. Его благословил Святейший Патриарх Тихон. Консул «отличался отменной любезностью и готовностью помочь всем и каждому. Регистрация принадлежности к уроженцам Украины была самая фантастическая».

Но с июля 1918 г. порядок регистрации был ужесточен, «требовалось разрешение различных большевистских учреждений, начиная с Центроплана и кончая Комиссариатом по Иностранным Делам. Без этого разрешения нельзя было получить визы от Германского Генерального Консульства на въезд в Украину» (39). Однако и в этой ситуации выезд на Украину не становился невозможным. По воспоминаниям Челищева, служащие Наркомата иностранных дел, бывшие судебные чиновники помогали своим коллегам, ставшим участниками подпольных центров, в оформлении командировок на Украину, выдаче соответствующих документов. Довольно эффективной была отправка по линии Общества Красного Креста. Не вызывали подозрений даже командировки от Всероссийского Союза городов, хотя самой этой структуры уже не существовало. По свидетельству В.Н. Челищева, «во всех канцеляриях работали чиновники старого времени», знакомые с подпольщиками по совместной государственной службе. Так, например, в отделе оформления заграничных паспортов работало много бывших адвокатов, а в самом НКИДе оставалось много прежних чинов Императорского МИДа, «одноклассников» многих подпольщиков по совместной учебе в Училище правоведения или на юридическом факультете Московского университета. Широко практиковалась подделка подписей на командировочных удостоверениях, написанных на бланках того или иного ведомства (40).

Маршрут переезда на Украину проходил по линии Брянской (ныне Киевской) железной дороги через Калугу, Брянск и Унечу («пограничный» пункт между Советской Россией и немецкой зоной оккупации), далее – через Оршу или Хутор Михайловский, в общем направлении на Киев. Другой маршрут на белый Юг проходил через Саратов на Царицын и далее – через границу Всевеликого Войска Донского. Но на этой «эстафете» часто «сходили» с курса и от Саратова вместо Царицына отправлялись на Урал и в Сибирь (так на Восточный фронт прибыл полковник Лебедев). К августу 1918 г. этот «путь сообщения с Сибирью», в оценке донесений СВР, становился «все более непроходимым». Поволжье и Урал становились прифронтовым районом, где проходили боевые действия между Красной армией, войсками Комуча, Донской армией (41).

Таким образом, частые взаимные контакты между белым Югом и Сибирью в первой половине 1918 г. были вполне возможны. Уже с весны многие кадеты, члены СОД а, начали покидать Москву для участия в легальной работе в антибольшевистских правительствах. Получив указания от майской конференции кадетской партии, в Сибирь отправились В.Н. Пепеляев и А. К. Клафтон. Московский СВР запрашивал Омск: «Необходимо указать, какие категории лиц нужны Сибири, какие области управления по преимуществу должны быть обслужены», «хотелось бы также знать и про материальные условия, которые обещаются лицам, имеющим желание отправиться в Сибирь».

Но главное внимание уделялось белому Югу. В течение лета 1918 г. туда выехали Астров, Степанов (ему было переданы резолюции собраний Национального Центра, ЦК кадетской партии и СВР) и Федоров. В сентябре через Оршу и Гомель выехали в Киев Гурко и Меллер-Закомельский. В ноябре на Юг отправились Челищев, Титов, московский мировой судья Г. А. Мейнгардт (возглавивший на Юге «Комиссию по расследованию преступлений большевиков»), а в начале декабря – Н.К. Волков, А. С. Салазкин и А. А. Червен-Водали. Последним из московских «активистов», опасаясь за судьбу своей семьи, остающейся в Москве, на Юг выехал П. И. Новгородцев. Показательно, что выезд некоторых из них (Степанова, Астрова, Челищева) сопровождался назначением их на определенные правительственные должности, предварительно согласованные с генералом

Алексеевым. Особое Совещание и местные отделения кадетской партии, особенно Ростовский и Екатеринодарский областные комитеты, должны были тесно сотрудничать с ВНЦ, к чему призывал, например, князь Долгороуков: «Партия Народной свободы, считая теперь надпартийное единение главной своей национальной задачей, может призывать широкие слои общества к содействию заданиям и работе именно Национального Центра», «главная партийная работа наша и состояла именно в образовании широкого междупартийного и общественно-политического фронта, долженствующего подпереть противобольшевистскую военную силу, дать толчок приложения союзнической помощи и способствовать образованию русской государственности» (42).

Роковыми по своим последствиям событиями для московского подполья в 1918 г. стали неудавшееся покушение на Ленина и официальное провозглашение 23 августа 1918 г. «красного террора». По оценке Гурко, «жизнь в Москве для принадлежащих к прежним зажиточным слоям населения, а тем более – для причастных к прежней государственной или общественной деятельности стала совершенно невозможной. О какой-либо политической работе с малейшей надеждой на успех не могло быть и речи. Унести ноги от непосредственной близости к большевистскому застенку – вот на чем приходилось сосредоточивать свои усилия… в Москве почва горела у нас под ногами» (43).

* * *

1. ГА РФ. Ф. 6611. Оп. 1. Д. 4. Л. 304.

2. Астров Н.И. Воспоминания // БФРЗ. Ф. 7. Д. 12. Л. 83.

3. Котляревскый С. А. Национальный Центр в Москве в 1918 г. // На чужой стороне, т. VIII. Берлин – Прага, 1924, с. 124–125; Астров Н.И. Воспоминания// БФРЗ. Ф. 7. Д. 12. Л. 84; Нестерович-Берг М.А. Указ, соч., с. 43–45.

4. Гурко В. И. Из Петрограда через Москву, Париж и Лондон в Одессу. 1917–1918 гг. // Архив русской революции, т. XV. Берлин, 1924, с. 8–9; Мельгунов С. П. Суд истории над интеллигенцией (к делу «Тактического Центра» // На чужой стороне, т. III. Берлин, с. 147–149.

5. Виноградский Н.Н. Совет общественных деятелей в Москве 1917–1919 гг. // На чужой стороне. Берлин – Прага, т. IX, 1925, с. 94–95; Иконников И. Ф. Пятьсот дней: секретная служба в тылу большевиков. 1918–1919 гг. // Русское прошлое, № 7, 1996, с. 48–49.

6. ГА РФ. Ф. 6611. Оп. 1. Д. 1. Л. 339; Кроль Л. А. Указ, соч., с. 12–13.

7. ГА РФ. Ф. 6396. Оп. 1. Д. 93. Л. 2 об.; 5–6; Ф. 5881. Оп. 2. Д. 255. Лл. 3–4; Гурко В.И. Указ, соч., с. 10–14.

8. Гурко В. И. Указ, соч., с. 8—10.

9. Павликова Л. «Сотрудники «Азбуки» свято исполнили долг» // Источник, 1997, № 3, с. 64–65; Котляревский С.А. Указ, соч., с. 132–133; ГА РФ. Ф. 6611. Оп. 1. Д. 1. Л. 316; Ф. 6396. Оп. 1. Д. 93. Л. 1 об.; Мякотин В.А. Указ, соч., с. 182–183.

10. Кроль Л. А. Указ, соч., с. 11–13, 28–29.

11. Гурко В. И. Указ, соч., с. 16.

12. Московская Городская Дума после Октября // Красный архив. М. – Л., 1928, т. 2 (27), с. 60, 72, 107.

13. Астров Н.И. Воспоминания // БФРЗ. Ф. 7. Д. 12. Л. 79; Кроль Л.А. Указ, соч., с. 45.

14. Мякотин В. А. Из недалекого прошлого // На чужой стороне. Берлин-Прага, т. II, с. 181–182; Аргунов А. А. Между двумя большевизмами. Париж, 1919, с. 5–6.

15. Мякотин В. А. Указ, соч., с. 184–185, 195–197; Красная книга ВЧК. М., 1989, т. 2, с. 79–80.

16. ГА РФ. Ф. 6396. Оп. 1. Д. 93. Лл. 1–1 об.; Мякотин В. А. Указ, соч., с. 183.

17. ГА РФ. Ф. 6396. Он. 1. Д. 93. Л. 1; Ф. 6028. Он. 1. Д. 4. Л. 1; Аргунов А. А. Указ, соч., с. 5, 7.

18. Письма белых вождей // Белый архив, т. 1. Париж, 1926, с. 155.

19. ГА РФ. Ф. 6611. Оп. 1. Д. 1. Лл. 336–337; Ф. 6396. Оп. 1. Д. 93. Лл. 7–7 об.; Котляревский С.А. Указ, соч., с. 133.

20. Астров Н. И. Воспоминания // БФРЗ. Ф. 7. Д. 12. Лл. 77–78; Мякотин В. А. Указ, соч., с. 182; ГА РФ. Ф. 5898. Оп. 1. Д. 4. Л. 16; Ф. 6396. Оп. 1. Д. 93. Лл. 3–3 об.; 6 об.

21. ГА РФ. Ф. 6611. Оп. 1. Д. 1. Лл. 315–316, 338–339; Ф. 6396. Оп. 1. Д. 93. Лл. 8 об. – 9; Ф. 6028. Оп. 1. Д. 4. Л. 1; Астров Н.И. Воспоминания // БФРЗ. Ф. 7. Д. 12. Лл. 2–3; Кроль Л. А. Указ, соч., с. 30.

22. ГА РФ. Ф. 5898. Оп. 1. Д. 4. Л. 11; Долгоруков П.Д. Великая разруха. Мадрид, 1964, с. 102; Мякотин В. Из недалекого прошлого // На чужой стороне. Берлин – Прага, т. 2, с. 197.

23. ГА РФ. Ф. 5898. Оп. 1. Д. 4. Лл. 31–32.

24 .Астров Н.И. Воспоминания // БФРЗ. Ф. 7. Д. 12. Лл. 1–6; ГА РФ. Ф. 6611. Оп. 1. Д. 1. Л. 340; Розенберг В. Алферовы Александр Данилович и Александра Самсоновна // Памяти погибших. Париж, 1929, с. 100–111; Котляревский С. А. Указ, соч., с. 133–134.

25. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 541. Лл. 227–228; Русская революция глазами петроградского чиновника // Грани, № 146, 1987, с. 264–265.

26. Соколов К. Попытка освобождения Царской Семьи //Архив русской революции. Т. XVII. Берлин, 1926, с. 280–293; Сумские гусары. 1651–1951. Буэнос-Айрес, 1954, с. 258, 261–269; Тесленко Н.В. Воспоминания об А. А. Виленкине // Памяти павших. Париж, 1929, с. 45–49; Красная книга ВЧК. Т. 1, 1920, с. 22–23\ Деникин А. И. Очерки русской смуты, т. 3. Берлин, 1924, с. 84.

27. Гурко В. И. Указ, соч., с. 8—10.

28. Трубецкой Г.Н. Указ, соч., с. 86–87; ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 607. Лл. 43–44 об.; Гурко В. И. Указ, соч., с. 10.

29. Котляревский С. А. Указ, соч., с. 132–133; ГА РФ. Ф. 6611. Оп. 1. Д. 1. Л. 316; Ф. 6396. Оп. 1. Д. 93. Л. 1 об.; Мякотин В. А. Указ, соч., с. 182–183.

30. ГА РФ. Ф. 5898. Оп. 1. Д. 4. Л. 14; Ф. 6396. Оп. 1. Д. 93. Лл. 2 об. – 3; Документы германского посла в Москве Мирбаха // Вопросы истории, № 9, 1971, с. 124–129; Мельгунов С.П. Немцы в Москве. 1918 г. // Голос минувшего на чужой стороне, № 1. Париж, 1926, с. 166–168; Дневник П.Н. Милюкова. 1918 год. // БФРЗ. Ф. 7. Оп. 1. Д. 30. Лл. 56–57; Красная книга ВЧК. М., 1920, т. 1, с. 187–189.

31. ГА РФ. Ф. 6396. Оп. 1. Д. 93. Лл. 12 об. – 13.

32. Локкарт Б. Указ, соч., с. 233, 236; ГА РФ. Ф. 6396. Оп. 1. Д. 93. Л. 2.

33. Локкарт Р. Г. Брюс. Мемуары британского агента. Лондон, Нью-Йорк, 1932, с. 218, 228; ГА РФ. Ф. 6396. Оп. 1. Д. 93. Л. 3; 4–4 об.

34. Локкарт Б. Указ, соч., с. 242–243.

35. Аргунов А. А. Между двумя большевизмами. Б.г., с. 6–7; Мякотин В. А. Указ, соч., с. 191–192; Болдырев В. Г. Директория. Колчак. Интервенты. Новониколаевск, 1925, с. 25–26; ГА РФ. Ф. 5827. Оп. 1. Д. 50. Лл. 1–2 об.; Котляревский С. А. Указ, соч., с. 131–132; Из архива В. И. Лебедева // Воля России. Прага, т. VIII–IX, 1928, с. 63–64.

36. Гутман (Ган) А. Россия и большевизм. 1914–1920. Ч. 1. Шанхай, б. г., с. 239; Гурко В. И. Указ, соч., с. 12–13.

37. ГА РФ. Ф. 6396. Оп. 1. Д. 93. Лл. 7–9; Быков А., Панов Л. Дипломатическая столица России. Вологда, 1998, с. 99—101; Дело Бориса Савинкова. М., 1925; Гоппер К. Четыре катастрофы. Воспоминания. Рига., б. г., с. 19–20, 42–43; Локкарт Б. Указ, соч., с. 266–267.

38. Астров Н. И. Воспоминания // БФРЗ. Ф. 7. Д. 12. Л. 66; Локкарт Б. Указ, соч., с. 259; ГА РФ. Ф. 5898. Оп. 1. Д. 4. Л. 12; Ф. 6396. Оп. 1. Д. 93. Лл. 9, 10–10 об.

39. Гурко В.И. Указ, соч., с. 20; Трубецкой Т.Н. Указ, соч., с. 88–91; ГА РФ. Ф. 6611. Оп. 1. Д. 1. Лл. 316.

40. ГА РФ. Ф. 6611. Оп. 1. Д. 1. Лл. 347–348.

41. ГА РФ. Ф. 6028. Оп. 1. Д. 4. Л. 4.

42. ГА РФ. Ф. 6611. Оп. 1. Д. 1. Л. 339, 344; Ф. 5898. Оп. 1. Д. 4. Л. 17–18; Долгоруков П.Д. Великая разруха. Мадрид, 1964, с. 111.

43. Гурко В. И. Указ, соч., с. 20.

Раздел 7

Всероссийская власть. Особенности формирования и специфика программы

Глава 1

Опыт создания Всероссийской власти летом – осенью 1918 г.

Челябинское Государственное Совещание,

Уфимское Государственное Совещание

В истории Белого движения, равно как и антибольшевистского движения в России в 1918 г., важное место занимают попытки создания всероссийской власти на основе проведения «Государственных Совещаний». Подобная форма представительных собраний, как уже отмечалось, использовалась в российской общественно-политической жизни – при невозможности проведения специальных избирательных кампаний – с лета 1917 г.: Государственное Совещание, Демократическое Совещание (без участия «цензовиков») в августе – сентябре 1917 г. Важность проведения нового «Совещания», по мнению министра ВСП Серебренникова, диктовали следующие причины: необходимость «объединения, которое могло быть достигнуто путем создания авторитетной всероссийской власти»; «объединение военных сил, боровшихся против большевиков, и подчинение их единому командованию», которое «могла создать только новая всероссийская власть»; позитивное впечатление на «союзников», с которыми «нельзя было не считаться», а также очевидная потребность разрешения текущих разногласий между Самарским Комучем и Сибирским правительством. Обоюдное недоверие, по мнению управляющего финансами ВОПУ, члена Союза Возрождения России Кроля, вызывалось позицией Комуча, «считавшего, что он и Учредительное Собрание – одно и то же», и поэтому «всероссийская власть принадлежит ему», а Сибирское правительство «или должно совершенно прекратить свое существование, или подчиниться Комучу как центральной власти». В свою очередь, «сибирское правительство… имея свою реальную силу в виде сибирского войска, и мысли не допускало, конечно, о подчинении своем Самаре». Кроме того, «Самара выдвигала против Омска обвинение в реакционности… и сепаратизме».

Актуальной становилась идея объединения различных политических, территориальных и «национально-автономных» структур, «областных правительств, имевших собственные войска и финансы»; таковых к началу осени 1918 г. только на Востоке России насчитывалось 11: Сибирское правительство, правительства Оренбургского и Уральского казачьих войск, Самарский Комуч, Временное областное правительство Урала, «Деловой кабинет» Хорвата, Временное правительство автономной Сибири, Временное Амурское правительство, Алаш-Орда, правительство Башкурдистана, Закаспийское правительство (1).

Инициатива созыва с этой целью первого Челябинского Совещания исходила отчасти от военно-политического руководства Чехословацкого корпуса и представителей Антанты, заинтересованных в координации действий Народной и Сибирской армий. Не случайно председателем Совещания был глава Чехословацкого Национального Комитета Б. Павлу, а неформальным руководителем встречи – майор Гинэ, глава французской военной миссии при Корпусе. Основным вопросом было разрешение острых межрегиональных противоречий между Самарой и Омском. Немаловажное значение имела координация финансовой политики в Поволжье, на Урале и в Сибири. Наконец, следовало урегулировать территориальное «размежевание» в губерниях и уездах Урала, определить юрисдикцию той или иной территории, исключив при этом «декларативное, захватное право», когда прежние административно-территориальные границы игнорировались односторонними решениями тех или иных правительств. Так, по утверждению Кроля, ВСП, в частности, намеревалось признать «границей Сибири» левый берег р. Камы с присоединением под свое «ведомство» Пермских оружейных заводов. В этом отношении Челябинское Совещание не отличалось, по существу, от аналогичных совещаний и встреч, проводившихся летом – осенью 1919 г. на Юге России (переговоры между представителями Дона, Кубани и Добровольческой армии, между Добровольческой армией и Грузией, Доном и Украиной). На этих совещаниях также обсуждались вопросы, связанные с возможностью создания всероссийского центра управления, что, несомненно, подтверждало очевидную тенденцию к выходу антибольшевистского движения за региональные пределы, к его консолидации в масштабах России в целом.

Первое Челябинское Совещание состоялось 15–16 июля 1918 г. и носило выраженный двусторонний характер. Самарский Комуч был представлен здесь управляющим финансами И. М. Брушвитом, главой военного ведомства полковником Н. А. Галкиным и управляющим иностранными делами М. А. Веденяпиным. Аналогичные ведомства представляли «сибиряки» – И. А. Михайлов (глава делегации), генерал-майор А. И. Гришин-Алмазов и М. П. Головачев (товарищ министра иностранных дел). Представительство «общественности», призванное объединить обе стороны, обеспечивали члены Союза Возрождения России: кадет Л. А. Кроль, эсеры А. А. Аргунов и В. Е. Павлов. Как и предполагалось, почти «неразрешимой» проблемой стала позиция Комуча, желавшего признания своего всероссийского статуса, и позиция ВСП, выраженная словами Головачева: «Сибирь не потерпит на своей территории никакой иной власти, кроме власти Сибирского правительства». В результате к исходу 15 июля делегации Самары и Омска были близки к разрыву. И лишь благодаря активному посредничеству Павлу, Гинэ и членов СВР делегациям удалось подписать итоговый протокол, сводившийся к следующему: «Созвать 6 августа Государственное Совещание в Челябинске для создания центрального всероссийского правительства». Участвовать в этом Совещании должны были «представители всех областных правительств, все наличные члены Учредительного

Собрания и представители Центральных Комитетов политических партий». Для подготовки Совещания было создано Оргбюро во главе с Аргуновым. Будущий член Уфимской Директории отмечал: «Цель первого совещания в Челябинске была достигнута. Враждовавшие между собой правительства нашли общую почву для объединения через образование центральной власти, отказавшись от притязаний рассматривать себя как таковую. Намечен был в общих чертах характер и способы создания этой власти». Помимо этого, «для удовлетворения неотложных нужд решено было немедленно же созвать временные объединенные органы, такие как, например, Высший Совет по снабжению армии, в который вошли бы делегаты обоих правительств; намечен был также ряд объединенных Совещаний по вопросам финансовым и путей сообщения». Оказалось достижимым и столь ожидаемое союзниками формальное верховное главнокомандование. Галкин и Гришин-Алмазов согласились признать таковым начальника войск Сибирского фронта генерал-майора В.Н. Шокорова, состоявшего на службе в Чехословацком корпусе (отсутствие официальной публикации протокола, однако, не привело к признанию его полномочий в этой должности) (2).

Второе Совещание было уже «ожидаемым». К нему интенсивно готовились, и в прессе стали публиковаться статьи, подчеркивающие важность «соглашения во имя единства России», проводившие параллели между Московским (1917 г.) и Челябинским Государственными Совещаниями. Особые надежды возлагались на него Комучем. В одной из статей в газете «Волжское слово» по этому поводу говорилось: «Можно надеяться, что челябинское совещание не пойдет по этому банальному пути ораторских упражнений и не превратит себя в длительный митинг (как в Москве в 1917 г. – В.Ц.)… Новое Государственное Совещание в Челябинске должно происходить совершенно при других условиях. Участники его знают, что, пока идет Совещание, гибнут драгоценные жизни русской и чешской демократии на разных… фронтах, и что каждый лишний час, пропущенный для дела, тяжко отразится на успехах фронтовых частей. Чем скорее будет сконструирована демократическая власть, тем больше шансов, что неотложное великое дело собирания русского государства путем, прежде всего, скорейшей ликвидации гражданской войны придет к своему благополучному концу, увенчавшись созывом Учредительного Собрания». Уже накануне открытия в газетах появилось сообщение о предположительном составе будущего «всероссийского правительства», создаваемого (в полном соответствии с решениями Союза Возрождения России) в форме Директории – «пятерки». Предполагалось, что туда войдут представители «эсеровско-кадетского блока» – П.Н. Милюков, В.Д. Набоков, Н.Д. Авксентьев, А. А. Аргунов.

Открытие Совещания произошло с опозданием. Первыми в Челябинск прибыли приглашенные в качестве «почетных гостей» Совещания консулы: французский – Буаяр, английский – Престон и председатель прошлого Совещания – Павлу. Вместе с «самарской делегацией» в город приехали депутаты Учредительного Собрания во главе с самим председателем Комуча Вольским, а также делегации от партий эсеров, энесов, съезда земств и городов Поволжья, Урала и Сибири, от «Национального управления тюрко-татар», Башкурдистана и Алаш-Орды. С «сибирской делегацией» прибыли члены Областной Думы и прибывшие в Томск и Омск депутаты Учредительного Собрания. Вместо 6 августа заседания начались 23 августа 1918 г. Однако уже с самого начала заседаний стало очевидно, что получить статус «всероссийского представительства» Совещанию будет нелегко. С этой же проблемой столкнется впоследствии и Уфимское Совещание.

В соответствии со сложившимися принципами ведения общественных собраний был образован Президиум Совещания в составе: Н. Д. Авксентьева (председатель), Е.Ф. Роговского, И. А. Михайлова (товарищей председателя), а также Б.Н. Моисеенко и Мурашева (секретарей заседания). Заседание было открыто старейшим депутатом, оказавшимся в Челябинске, – легендарной «бабушкой русской революции», представлявшей группу «Единство», В. К. Брешко-Брешковской.

То, что Челябинское Совещание не будет итоговым, стало очевидно уже в начале его работы, хотя, например, делегаты от Чехословацкого Совета настаивали на обязательном и немедленном образовании «демократической власти». Общие собрания Совещания с точки зрения разработки порядка представительства оказались малопродуктивными. Главная работа проходила в специально созданной рабочей «комиссии по выяснению полномочий» («мандатной комиссии»), призванной четко определить как статус полномочий прибывших делегаций, так и наметить общую процедурную схему последующего Государственного Совещания. Комиссию из 12 человек, в состав которой вошло по одному представителю от прибывших делегаций, возглавил член ЦК партии энесов Ф.З. Чембулов, а его товарищем (заместителем) стал приехавший из Омска В.Н. Пепеляев. В Комиссию вошли также эсер В.М. Зензинов, меньшевик И. Майский и представитель сибирского казачества Иванов-Ринов. Во время обсуждения вопросов о характере представительства партийные и общественные «манданты» сомнений не вызывали, но утверждение мандатов «государственных образований» вызвало серьезные дискуссии. Чембуров точно отметил сложность определения четких критериев статуса подобных делегаций: «Отсутствует исчерпывающее определение, что нужно разуметь под «отдельными» правительствами, с одной стороны, и как учесть большое количество и разнообразие правительственных образований на государственном организме России в последнее время – с другой». Высказывались сомнения в допустимости признания «властью» структур, не имеющих ни четкой административно очерченной территории, ни вооруженных сил, ни собственных денежных единиц. Ставились под сомнения полномочия правительства Сибирского казачьего войска (как подчинявшегося ВСП), Областного правительства Урала (не имевшего собственных вооруженных сил), башкирского правительства (из-за неопределенности границ). Представители Омска – Пепеляев и Иванов-Ринов – вообще возражали против необходимости участия в работе Совещания представителей «инородцев» (особое возражение вызывали Алаш-Орда и Башкурдистан). Максимально допустимым вариантом их политического статуса предлагалась «областная автономия с правом на культурное самоопределение меньшинства» (мнение участника Комиссии от Союза Возрождения России Кроля). Тем не менее «мандатная комиссия» утвердила точку зрения, согласно которой «при решении вопроса о допущении представителей того или иного правительства руководствоваться не столько государственно-правовым принципом, сколько необходимостью утвердить авторитет настоящего Совещания с соблюдением прав всех тех организаций, которые уполномочены принимать участие в настоящем Совещании».

Итогом работы Совещания стало единогласное утверждение резолюции, согласно которой «поставленная перед Совещанием задача может получить желательное разрешение только путем соглашения между всеми силами, которые призваны участвовать в строительстве возрождающейся России». По словам Аргунова, «был утвержден прежний порядок представительства с расширением лишь представительства от областных правительств, со включением всех мелких войсковых, национальных и правительственных группировок, причем будущему Совещанию предстояло окончательное установление списка участников». Тем самым полномочия «государственных образований», в отношении которых были колебания, подтверждались.

Неожиданные разногласия возникли по поводу места проведения Совещания. Делегаты ЦК социалистических партий, члены Комуча и представители земгора считали необходимым проведение Совещания в Самаре. «Сибиряки», делегаты ВОПУ и казачества отстаивали Челябинск. Большинством голосов (10 против 9) местом следующего Совещания был намечен Челябинск. Однако ради «примирения сторон» Президиум предложил новым центром Уфу. Это решение и было принято окончательно. По сообщению прессы, «закрывая Совещание, председатель Авксентьев выразил надежду, что так же единогласно и единодушно будущим Государственным Совещанием будут разрешены вопросы конструкции и состава Центральной Всероссийской власти». Представители Комуча считали данное решение своей «победой», поскольку Уфимская губерния признавалась под юрисдикцией Самары. Срок созыва нового Совещания принимался первоначально на 1 сентября, затем на 7 сентября 1918 г.

И еще одно решение Совещания имело принципиально важный характер. В соответствии с регламентом, уже апробированным в Челябинске, утверждалось, что «все вопросы должны решаться только единогласно, по взаимному соглашению». Подобный путь, с одной стороны (как покажет дальнейшая практика работы Уфимского Совещания), затягивал принятие многих решений, но с другой – способствовал максимальному сближению всех различающихся друг от друга позиций, поиску компромисса, столь важного в условиях создания новой общероссийской государственности (3).

Значение второго Челябинского Совещания состояло в окончательном утверждении принципа соглашения, коалиции при создании государственной модели. Тем самым было продолжено развитие утвержденного еще в Москве, при создании Союза Возрождения России, принципа формирования власти, создаваемой на основе политического соглашения, при отсутствии единоличного доминирования (стремления к «директориальному порядку» управления). Этот принцип коалиционного соглашения должен был соблюдаться, в частности, при формировании будущих структур исполнительной и законодательной власти. Очень четко подобные планы были продекларированы в статье «К организации центральной власти», опубликованной в газете «Волжское слово» накануне начала работы Уфимского Государственного Совещания (см. приложение № 8) (4).

Период образования, деятельности и ликвидации Уфимской Директории (Временного Всероссийского правительства), несмотря на свою краткость (немногим более двух месяцев), имел определяющее значение для последующей политикоправовой истории Белого движения. В этот период впервые в общероссийском масштабе было достигнуто максимальное сочетание элементов легальности и легитимности: политическая модель Директории стала воплощением идеи «коллегиальной диктатуры» с опорой на представительные структуры, созданные Всероссийским Учредительным Собранием. Несмотря на это, данная модель оказалась бесперспективной для российского Белого движения.

8 сентября 1918 г. была предпринята попытка организовать демократическую власть во «всероссийском» масштабе, «возродить» разогнанное большевиками Учредительное Собрание. В этот день в Уфе начало работу Государственное Совещание. Всего в нем участвовало более 200 делегатов. Они представляли поволжский Комитет Членов Учредительного Собрания, Временное Сибирское правительство, Областное правительство Урала, Оренбургское, Уральское, Сибирское, Иркутское и Енисейское казачества, Башкирское правительство, Алаш-Орду (правительство автономного Казахстана), Туркестанское правительство, национальное управление Тюрко-Татар внутренней России и Сибири, временное Эстонское правительство, а также политические партии эсеров, меньшевиков, группы «Единство», энесов и кадетов, съезд земств и городов Сибири, Урала и Поволжья, а из общественно-политических организаций – Союз Возрождения России. Председателем Совещания, как и в Челябинске, стал Авксентьев, сохранялся также и прежний состав Президиума, а отказавшегося приехать «сибирского делегата» И. Михайлова заменил другой представитель Омска – член Сибирской Директории И. Серебренников. Отсутствовавший на Совещании сибирский министр финансов следил за ходом его работы, о чем свидетельствуют отправленные им телеграммы омской делегации с предупреждениями: «Никаких уступок на Совещании в Уфе не делать, даже при условии разрыва».

При столь разнообразном составе участников, представлявших в подавляющем большинстве восточные антибольшевистские правительства, в Уфе не был представлен белый Юг России (не было делегатов ни от Добровольческой армии, ни от кубанского, донского и терского казачеств), не участвовали и делегаты от ВПСО. Это, с одной стороны, было связано с невозможностью прибыть в Уфу из-за разделенности фронтами. С другой стороны, нельзя не учитывать того очевидного фактора, что среди многих политиков Добровольческая армия летом 1918 г. еще не признавалась «государственным образованием» (по имеющейся в Уфе информации, армия не обладала ни собственной территорией, ни автономным аппаратом управления), а считалась сугубо военной организацией. Поэтому приглашение ее представителей могло быть допущено или на персональном (генерал Алексеев), или на общественно-политическом (Всероссийский Национальный Центр) уровне. Но если в отношении Добровольческой армии еще можно было спорить, то отсутствие на Совещании представителей Украины, Дона, Кубани, Терека, Закавказья существенно умаляло его претензии на всероссийский статус.

Но на Совещание, кроме того, не допускались и «цензовые» представители «деловых кругов» (например, Съезда горнопромышленников Урала), и организаций правее кадетов. Здесь возникала проблема политического представительства, аналогичная той, которая имела место при образовании Сибирской Областной Думы. Упреки со стороны «цензовиков» в «ущербности» и «однобокости» Совещания не выглядели безосновательными. Показательно, что Сибирь была представлена двумя отдельными делегациями. Одна из них – Областная Дума (Н. М. Карпов, П.А. Куликовский, Н.Ш. Назаренко), огласившая самостоятельную резолюцию, в которой заявлялось о важности сохранения «завоеваний февральской революции и ответственности, имеющей быть созданною российской власти перед Учредительным Собранием первого созыва». Другой делегацией из Омска была труппа членов Временного Сибирского правительства, решающий голос в ней имел И. И. Серебренников, а также управляющий ведомством народного просвещения В. В. Сапожников; текст их заявления гласил, что «основной задачей всероссийской верховной власти… Сибирское Правительство мыслит создание единой, нераздельной России через устроение ее отдельных областей… Всероссийская власть должна быть организована по типу Директории… Директория организует при себе ответственный перед ней деловой Кабинет министров… Директория ответственна только перед будущим полномочным органом правильного волеизъявления народа» (5).

Что касается представителей от социалистических партий, от их ЦК (допускалось только представительство от центральных комитетов, областные комитеты исключались), то, как оказалось, и они не всегда выражали позиции своего партийного большинства. К осени 1918 г. организационно-уставные рамки уже не могли предотвратить появление идеологических и структурных расколов в большинстве российских партий. Это стало позднее одной из главных причин гибели Директории, когда ее участники-эсеры не смогли выдержать общий «контрреволюционный» курс образованного Всероссийского правительства, расходившийся с партийными директивами, которые они получали от своих «товарищей». Тем не менее именно эсеровская фракция оказалась наиболее многочисленной. По заключению Аргунова, «если бы Совещание приняло обычный способ разрешения вопросов путем баллотировки и большинства, то решения его были бы заранее предопределены, или… само Совещание не состоялось бы, так как на это не согласились бы все прочие группы Совещания».

В этих условиях было решено использовать уже апробированный в Челябинске путь принятия решений, при котором все обсуждения сосредоточивались в особой «согласительной комиссии», а Совещание должно было единогласно принимать уже подготовленные решения. По словам Серебренникова, «иначе и нельзя было решать вопросы, ибо слишком разнородны и различны по своему удельному весу были те группировки, кои принимали участие в работах Совещания» (6).

Показательно, что в отличие от всех предшествующих Совещаний Уфимское было открыто торжественным молебном «об общем согласии», в котором приняли участие делегаты форума, не исключая и эсеров; 8 сентября 1918 г. молебен был совершен епископом Уфимским и Мензелинским Андреем (Ухтомским).

Главной целью Уфимского Совещания провозглашалось «построение единой российской государственности, возглавляемой единым российским правительством», «создание из тех разбросанных обломков, в которые обратилась наша Родина, одного могучего, свободного Российского Государства», в чем Авксентьев призывал принести «Аннибалову клятву» всех собравшихся делегатов. В необходимости такого «построения», как показывают материалы стенограмм Совещания и согласительной комиссии, практически ни у кого не возникало сомнений, подтверждалась готовность восстановить государственное единство, несмотря на господство в то время «областнических» тенденций.

Но уже на заседании 12 сентября обозначилась первая проблема, связанная с моделью будущей государственной власти, – вопрос о структуре власти и ее полномочий. При этом не возникало споров относительно «директориальной» или единоличной формы «возглавления» власти. Наиболее четко идею единоличного правления озвучил Кроль, зачитав перед Совещанием полученные из

Москвы решения ЦК кадетской партии: «ЦК партии народной свободы считает, что наилучшей формой для осуществления такой власти была бы временная единоличная верховная власть». Но далее в резолюции отмечалось, что «к великому несчастью для России, если революция выдвинула титанов разрушения, анархии и беспорядка, то, к сожалению, на фоне нашей революции не явилось ни одного человека, которому вся нация, вся страна могла бы доверить и на которого могла бы рассчитывать, что он доведет страну до Учредительного Собрания (тем самым повторялась неоднократно звучавшая с конца 1917 г. формула о том, что «диктаторов не создают, а они делают себя сами». – В.Ц.). Поэтому приходится поневоле мириться с менее совершенной формой в виде Директории, но эту Директорию мы мыслим как верховную власть, действующую через посредство министров, ответственных перед этой верховной властью, причем Директория ни перед кем не отвечает. Объем ее прав – вся полнота власти».

Противоположная точка зрения выражалась ЦК РСДРП (меньшевиков), Самарским Комучем и Алаш-Ордой. Представлявший Комуч Вольский, заявив о правопреемственности Совещания от актов Государя Императора и Великого Князя Михаила Александровича, выразил убеждение, что возрождение России может проходить только на основах «народовластия», «превращения народа в государственную силу». Восстанавливаемая «цепочка преемственности» предполагала «полновластность Всероссийского Учредительного Собрания… Перед этим Всероссийским Учредительным Собранием должно быть ответственно всякое правительство, и этому Всероссийскому Учредительному Собранию должно передать все свои полномочия. Впредь до открытия Учредительного Собрания та власть, которая должна быть основана путем соглашения на Государственном Совещании, эта всероссийская власть должна быть ответственна перед съездом членов Учредительного Собрания на тех основах, которые будут выработаны на этом самом съезде». Майский в своем выступлении заявлял о «решительном отвержении всяких попыток насаждения военной диктатуры, усиленно выдвигаемой в последнее время с разных сторон, в том числе и влиятельными торгово-промышленными кругами». Для социал-демократов и представителей Комуча равно недопустимым считалось «сосредоточение всей верховной власти в руках одного бесконтрольного органа – будь то Директория из нескольких лиц или власть полномочного премьера, формирующего правительство по своему усмотрению». Образование структур власти следовало поручить «постоянно действующему представительному органу», каковым могло стать только «Учредительное Собрание первого созыва и действующий от его имени наличный состав членов Учредительного Собрания». При этом Майский не исключал, что «в интересах укрепления внутреннего единства страны… желательно образование всероссийской власти на началах коалиции демократических и цензовых элементов». Таким образом, даже и не Директория, а Съезд членов Учредительного Собрания становился временной «учредительно-санкционирующей» властью, определяющей состав исполнительной власти и контролирующей ее деятельность. Подобные предложения вполне соответствовали модели парламентской демократии, даже в военных условиях (7).

Выступления Вольского и Майского обозначили еще один пункт разногласий участников Совещания. Достаточно точно определил его в своих воспоминаниях делегат от Оренбургского казачьего войска, помощник Войскового атамана генерал-майор И. Г. Акулинин: «Члены Совещания сразу разделились на две группы: с одной стороны – представители Комитета (Комуча. – В.Ц.), инородцев, социалистов-революционеров и меньшевиков; с другой – представители Сибири, казачьих войск, кадетов и народных социалистов. Правда, всех участников Совещания объединяла общая идея борьбы с большевиками за Учредительное Собрание, но первая группа настаивала на признании Учредительного Собрания, разогнанного большевиками; вторая же группа считала состав «Черновского» Учредительного Собрания, избранного в ненормальных условиях и состоявшего почти наполовину из большевиков и левых социалистов-революционеров, неправомочным и мыслила борьбу за Учредительное Собрание, которое должно будет собраться по свержении советской власти, в новом составе…» (8).

По существу, речь шла о двух вариантах модели будущей российской государственности: основанной преимущественно на «однородно-социалистическом», партийном представительстве или на представительстве не только партий, но и цензовых элементов, общественных организаций, профсоюзов, кооперативов и даже отдельных сословий (казачества, духовенства и др.). Кадеты, несомненно, стремились исправить свою неудачу на ноябрьских выборах 1917 г., когда их лишили возможности вести полноценную избирательную кампанию (объявление партии «контрреволюционной» по декрету Совнаркома). Уральские, Семиреченские, Сибирские казаки, западносибирские крестьяне не успели отправить своих делегатов в старое Собрание. Симпатии же Комуча, эсеров и меньшевиков были вполне понятны, ведь восстановление легального статуса Всероссийского Учредительного Собрания 1917–1918 гг. давало им возможность вернуться к власти во всероссийском масштабе, легализовать существующие и сформировать новые, не только представительные, но и исполнительные структуры, полностью зависимые от Самары.

Своеобразный вариант сочетания представительной и исполнительной власти предложил будущий Верховный Главнокомандующий генерал-лейтенант В. Г. Болдырев, участвовавший в Совещании в качестве московского делегата Союза Возрождения России. Представительная власть должна была сохраняться в форме Государственного Совещания, действующего на постоянной основе. «Власть эта не должны быть стеснена в своих действиях каким-либо параллельно с ней существующим контрольным аппаратом». Генерал предлагал создание Директории «из 3–5 лиц, как верховной власти с ответственным перед ней деловым кабинетом министров, с тем что общегосударственными ведомствами должны быть: военное, морское, иностранных дел, путей сообщения, финансов, снабжения и продовольствия армии и государственный контроль».

Идею воплощения представительной власти в Государственном Совещании разделяли также представители народных социалистов, группы «Единство», казачества и уральского правительства. Депутат Чембулов (бывший председатель мандатной комиссии в Челябинске) полагал «необходимым существование представительного органа, перед которым власть отвечала бы». Но поскольку «Учредительное Собрание уже не отражает воли народа», то «поэтому Государственное Совещание должно не только создать власть, но и периодически собираться для заслушания отчетов исполнительной власти и установления директив для нее». Генерал-лейтенант Б. И. Хорошхин, выступая от имени казачьих правительств Урала и Сибири (Оренбургского, Уральского, Сибирского, Семиреченского, Астраханского, Иркутского и Енисейского), заявлял, что «искони демократические казачьи войска, не признающие в своих областях иной власти, как власти народной, выраженной войсковыми кругами и органами, ими выбираемыми, считают, что вся власть в Государстве Российском должна принадлежать Всероссийскому Учредительному Собранию нового созыва». А до этого следует создать Директорию из трех лиц, обладающую верховной властью с подчинением ей «делового кабинета министров». В.П. Фомин («Единство») развивал тезисы Хорошхина; исходя из «буржуазного характера» происходивших революционных событий, он подтверждал актуальность создания трех-пятичленной Директории «с правом текущего законодательства», подчиненного ей «делового Совета министров» и «нового Учредительного Собрания». Временный Представительный орган (Президиум Государственного Совещания из 2–3 представителей от каждой партии и 10 членов Комуча) получал «право запроса» и должен был «созываться периодически, по требованию большинства депутатов». С ними соглашался и депутат от Урала А. А. Кощеев: коалиционное всероссийское правительство, созданное Государственным Совещанием, из «кандидатов, известных своей стойкостью, политической честностью и способностью выполнить намеченную Государственным Совещанием программу», полновластная Директория, созывающая Учредительное Собрание «нового состава, перед которым слагает свои полномочия». Государственное Совещание получает функции контроля за работой правительства.

Общность данных позиций заключалась в признании приоритета «безответственной» исполнительной власти над представительной, а также в отрицании полномочий Учредительного Собрания «первого созыва».

Для выработки окончательной модели управления по примеру Челябинского Совещания 14 сентября была создана Комиссия Государственного Совещания по организации Всероссийской власти. В нее вошли Президиум Совещания (в полном составе), а также по одному представителю от участвовавших в Совещании делегаций: М. Чокаев – от Временного Туркестанского правительства, А. Н. Букейханов – от Алаш-Орды, Е. П. Березовский – от Сибирского казачьего войска, А. Н. Кругликов – от Съезда земств и городов Урала, Поволжья и Сибири, П.Д. Шуваев – от Енисейского казачьего войска, И.Е. Марков (позднее – С. Ф. Знаменский) – от партии народных социалистов, генерал В. Г. Болдырев – от Союза Возрождения России, Л.А. Кроль – от партии народной свободы, И. И. Войтов – от Временного областного правительства Урала, Н. С. Анисимов – от Оренбургского казачьего войска, Г. М. Астахов – от Астраханского казачьего войска, С. Н. Шендриков – от Семиреченского казачьего войска, И. С. Пежемский – от Уральского казачьего войска, А. А. Каэлас – от Временного правительства Эстонии, С. М. Мамлеев – от национального управления тюрко-татар внутренней России и Сибири, В. П. Фомин – от Всероссийской социал-демократической группы «Единство», В. М. Сапожников – от Временного Сибирского правительства, В. С. Кибрик – от РСДРП (меньшевиков), А. А. Валидов – от Башкирского правительства, М.Я. Гендельман – от ЦК партии эсеров, В.М. Зензинов – от Съезда Членов Всероссийского Учредительного Собрания. Авторитет Комиссии должен был поддерживать созданный Совет старейшин (сеньорен-конвент) во главе с Авксентьевым.

Именно этой Комиссии принадлежало «авторство» созданной в 1918 г. окончательной модели временной Всероссийской власти. С точки зрения политических позиций состав Комиссии, как и состав Совещания в целом, достаточно четко разделился на две группы: одна – из сторонников восстановления статуса Учредительного Собрания «первого состава» и ответственной перед ним исполнительной власти (ее «глашатаями» выступали эсеры Зензинов и Гендельман) и другая – из сторонников созыва новой Конституанты, укрепления авторитета временной исполнительной власти, независимой от Учредительного Собрания, но с допустимой зависимостью от периодически созываемых сессий Государственного Совещания (наиболее активно ее защищали кадет Кроль и член ВСП Сапожников). Разумеется, для достижения необходимых предварительных договоренностей требовалось привлечь на ту или иную сторону колебавшихся делегатов, чей голос подчас становился решающим. Комиссия заседала дважды в день, утром и вечером, и сохранившиеся материалы ее заседаний дают весьма показательную характеристику политико-правовым представлениям российского антибольшевистского лагеря в 1918 г.

Заседания начались 13 сентября с декларативного заявления Зензинова о «незыблемости» прав Учредительного Собрания. Ему отвечал Сапожников, отметивший, что «ответственность власти» допустима лишь перед созываемым раз в полгода Государственным Совещанием, которое может лишь пополняться депутатами Собрания, но не заменяться ими. В перерыве между сессиями Совещания назначаемое правительство правит «диктаторски». Совещание, по мнению Сапожникова, должно также разработать закон о выборах в новое Собрание. В прениях по вопросу о составе и полномочиях постоянно действующего правительства Сапожников выдвинул предложение о выделении его из состава существующего Совещания (Малый Государственный Совет, образованный по взаимному соглашению групп – участников Совещания). Затем было принято предложение о наделении Малого Совета не исполнительными, а контрольными функциями. Из его состава на постоянно действующей основе предполагалось выделить Бюро Совета.

В наиболее интенсивных дискуссиях «о контроле над властью» и «об отношении ко Всероссийскому Учредительному Собранию» Зензинов и Гендельман высказались за безоговорочное признание авторитета Конституанты «первого созыва», причем в любом качестве: «вопросы, когда будет созвано Учредительное Собрание, при каком кворуме и какова будет его компетенция, могут быть разрешены только самим Учредительным Собранием». «Учредительное Собрание большевиками разогнано, но члены Учредительного Собрания своих полномочий не сложили, и, следовательно, Учредительное Собрание юридически продолжает существовать. Мы думаем, что Учредительное Собрание соберется снова, и преемственность, связующая его с пятым января (единственным днем заседания Конституанты. – В.Ц.), будет восстановлена».

На это Кроль высказал замечание, что в таком случае, «если в Самаре соберутся 70 депутатов и объявят себя Всероссийским Учредительным Собранием, а в Оренбурге соберутся 30 депутатов и тоже себя объявят Всероссийским Учредительным Собранием, то получится явный абсурд». «Признает ли его в таком качестве страна?» Кадетская партия, устами Кроля, признать это отказывалась. Фомин предложил вообще исключить наименование «Всероссийское Учредительное Собрание» применительно к оставшейся части его представителей, заменив его термином «группа членов». Тем самым вопрос был переведен в плоскость разрешения проблемы кворума, необходимого для легитимации оставшегося «депутатского корпуса». Правда, сибиряки в лице Серебренникова и поддержавшего его Сапожникова заявили, что, независимо от сроков созыва старого Собрания и его кворума, они признают законной только новую Конституанту. Кроль предлагал использовать теоретически правомерный критерий определения кворума в 400 плюс 1 человек (около половины от общего числа избранных). Показательно, что схожий кворум («более 400 членов») для начала работ Собрания признавался и декретом Совнаркома от 26 ноября 1917 г. Но в конце 1918 г., в условиях разрухи на транспорте, разделения страны враждебными фронтами, такой кворум становился недостижимым.

Во время заседания 15 сентября Зензинов и Гендельман согласились на признании правомочным кворума в диапазоне от 200 до 250 человек («половинный состав» от числа членов Собрания, за исключением большевиков и левых эсеров). Срок сбора кворума не должен был превышать 1–1,5 месяцев (позднее эсеры согласились с переносом срока созыва вместо 1 ноября 1918 г. на 1 января 1919 г.). Обеспечением созыва Собрания в нужный срок и в нужной численности должен был заниматься специально созываемый Съезд членов Учредительного Собрания, (включающий всех членов Собрания, бывших в Уфе и «на территории, освобожденной от большевиков», и который, согласно предложенной Гендельманом резолюции, должен был стать «государственно-правовым органом». При этом не исключалось, что собравшиеся депутаты этого Съезда решат лишь «единственный и основной вопрос о перевыборах»; подобный вариант предлагался еще Самарским Комучем. Теперь этот проект стал основой одного из пунктов утвержденной Совещанием резолюции.

Менее упорными оказались споры об учреждении Директории. Предложение Чокаева сделать правительство коалиционным, на основе тех же принципов представительства, на которых было созвано Уфимское Совещание, было отвергнуто – «каждый член Директории был бы ставленником только своей группы, что противоречит принципу соглашения». Не был поддержан и принцип создания коалиционного кабинета – его неработоспособность подтверждал пример Временного правительства. Соглашение было достигнуто принятием принципа персонального представительства (утверждалась отдельно кандидатура каждого члена Директории).

Комиссия постатейно обсудила также проект «Программы работы Временного правительства». Здесь наибольшие споры вызвал пункт о сохранении правовой силы за принятым 5 января 1918 г. «Основным законом о земле» (программное требование эсеров о «социализации земли»). Столкнувшись с категорическим несогласием кадетов (Кроль), в окончательном варианте указание на закон 5 января было снято.

Принципиально важное обсуждение статуса «государственных образований» закончилось следующим решением: «Установление пределов компетенции областных правительств… предоставляется мудрости Временного Всероссийского правительства».

Таковы оказались главные результаты 10 заседаний, пятидневной напряженной работы Комиссии, единогласное утверждение которых произошло уже на самом Совещании. Последним актом Комиссии стало обсуждение «имен», которых, по словам Авксентьева, следовало «поставить во главе возрождающейся, должнествующей быть единой, сильной, могучей Российской Республики». Персональный состав, предложенный в начале заседания 19 сентября, выглядел так, что наибольшие предпочтения у ведущих фракций имели кандидатуры председателя Совещания Авксентьева (его выдвигали эсеры, правительство Урала, Союз Возрождения и энесы), генерала Болдырева (за него были кадеты, правительство Урала, Союз Возрождения, энесы), Астрова (его выдвигали кадеты, Союз Возрождения, энесы, группа «Единство»), Аргунова (его поддерживали кадеты и группа «Единство») и Чайковского (поддерживался энесами и «Единством»). Нетрудно заметить, что одобренная в Москве Союзом Возрождения схема представительства (левые, правые и военный), в общем-то, соблюдалась и в Уфе. Из предлагаемых кандидатур только Авксентьев и Чайковский могли считаться фигурами со сложившейся к концу 1918 г. «всероссийской известностью», тогда как Астров и Аргунов пользовались значительным авторитетом лишь в определенных партийно-общественных сферах. Интересно, что все выдвигаемые кадетами кандидаты, за исключением Астрова, не принадлежали к партии народной свободы. Сугубо партийными выдвиженцами были эсеры И.Е. Тимофеев и В.М. Зензинов, член «Единства» П. П. Маслов (его поддерживало также уральское правительство). Из «всероссийских» имен «Единство» выдвигало Брешко-Брешковскую. Свой вариант, включавший «всероссийские» и «региональные» кандидатуры, предлагали сибирские и казачьи делегаты: генерал М. В. Алексеев, члены ВСП Вологодский, Сапожников, Михайлов, член «Делового кабинета» Хорвата С. В. Востротин. Из всех вышеназванных кандидатур предстояло избрать максимально приемлемые для большинства и при этом пользующиеся наибольшим авторитетом фигуры. После Михайлов, Восторотин, Тимофеев и Маслов были отклонены. Окончательный вариант приемлемой для всех Директории включал Авксентьева, Астрова, Болдырева, Вологодского и Чайковского. Число членов Директории определялось в пять человек, но при этом каждому из них полагался заместитель с равным статусом, согласно принципу «при первоначальном формировании Правительства отсутствие члена Правительства обуславливает вступление в состав Правительства его заместителя». Это и позволило ввести «спорные» фигуры в структуру Всероссийской власти. Рабочий вариант Комиссии предусматривал следующее соотношение членов и заместителей: Авксентьев – заместитель Аргунов («эсеровская группа»), Астров – заместитель Виноградов («кадетское представительство»), генерал Болдырев – заместитель генерал Алексеев («военная группа»), Вологодский – заместитель Сапожников («сибиряки») и Чайковский – заместитель Зензинов («социал-демократическая группа»).

Поздно вечером 23 сентября 1918 г. началось торжественное заключительное заседание Уфимского Государственного Совещания. Итогом стало подписание Акта об образовании Всероссийской Верховной власти, называемого нередко «Конституцией Уфимской Директории». Как уже отмечалось, «директориальная» система управления была не нова в российской политико-правовой практике с 1917 г. Формально, опираясь на решения Московского Государственного Совещания в сентябре 1917 г., Керенским уже была образована Директория, облеченная верховной властью, необходимой для обеспечения выборов в Учредительное Собрание.

«Пять лиц», составлявших Временное Всероссийское правительство, перечислялись поименно, в алфавитном порядке (как это и было предрешено Комиссией): Авксентьев, Астров, Болдырев, Вологодский, Чайковский. Важно отметить, что в Акте упоминались только эти пять человек («директоры»), а их заместители обозначались в приложении к Акту, общим списком, без прямого указания на то, кого именно они призваны «замещать». Их статус определялся просто: «На случай выбытия из состава Временного правительства того или иного члена его в качестве заместителей избираются…» (далее шло перечисление фамилий, но уже не в алфавитном порядке, а в порядке, который при сопоставлении с вышеозначенным списком условно напоминал «заместительство» «директоров», принятое Комиссией: Аргунов, Виноградов, генерал Алексеев, Сапожников и Зензинов). В прилагаемом к Акту «порядке изменения состава правительства» отмечалось, что, «осуществляя на указанных основаниях верховную власть, Временное Всероссийское правительство действует как орган коллегиальный», а «члены его – до Учредительного Собрания – не ответственны и не сменяемы».

Наделением заместителей членов Директории абсолютно равными с самими «директорами» правами и вводом «коллегиального правления» фактически утверждался принцип принятия решений простым большинством голосов, в конечном счете предоставлялась возможность наличным заместителям добиваться решений, которые вряд ли одобрили их «директоры». Это отчасти «сработало» во время событий 18 ноября 1918 г., когда простым большинством голосов членов правительства была решена не только судьба арестованных Авксентьева, Аргунова и Зензинова, но и определена «новая» система управления. Из реальных и потенциальных сторонников перехода от «коллегиальной» власти к «единоличной» можно назвать генерала Алексеева, Астрова, Виноградова, Сапожникова и Вологодского, тогда как Авксентьев, генерал Болдырев, Зензинов, Аргунов и Чайковский, в той или иной степени, могут считаться сторонниками Директории. При подобном «паритете» предпочтений решающее значение имели уже не убеждения членов правительства, а, например, настроение Совета министров.

Своеобразный «наказ», данный Совещанием правительству, включал в себя два раздела, весьма важных для понимания политико-правового статуса антибольшевистской власти: «Общие положения» и «Обязанности Правительства в отношении Всероссийского Учредительного Собрания». Первый раздел определял, что Государственное Совещание избирает пятичленную Директорию, представляющую собой «Временное Всероссийское Правительство» и являющуюся «впредь до созыва Всероссийского Учредительного Собрания… единственным носителем Верховной власти на всем пространстве Государства Российского…».

Акт предусматривал «передачу Временному Всероссийскому правительству, как только оно того потребует», «всех функций верховной власти, временно отправляемых, в виду создавшихся условий, областными правительствами». Тем самым предрешалась судьба разнообразных региональных структур, которые должны были строиться уже не на основах суверенитета, а только на уровне «широкой автономии областей», пределы которой полностью зависели от «мудрости Временного Всероссийского правительства».

Однако «директориальная» и «безответственная» власть признавалась временной, о чем недвусмысленно заявлялось во втором разделе Акта. В непременную обязанность Всероссийского правительства вменялось: в будущем – «безусловное подчинение Учредительному Собранию, как единственной в стране верховной власти», а в настоящем – «всемерное содействие функционирующему как государственно-правовой орган Съезду членов Учредительного Собрания в его самостоятельной работе (это очень важное определение статуса Съезда. – В.Ц.) по обеспечению приезда членов Учредительного Собрания и по ускорению и подготовке занятий Учредительного Собрания настоящего состава». Правительство обязывалось также «неустанно наблюдать, чтобы в деятельности всех подчиненных Временному правительству органов не было допущено ничего, могущего клониться к умалению прав Учредительного Собрания или к замедлению в возобновлении его работ».

Разработанное Комиссией специальное Положение о Съезде членов Всероссийского Учредительного Собрания вводило новое, «постоянно действующее государственно-правовое учреждение», состоящее из собравшихся в Уфе членов российской Конституанты. Именно Съезд «имел своей задачей обеспечить возобновление деятельности Всероссийского Учредительного Собрания». Пункт 5-й Положения определял срок возобновления работы Учредительного Собрания прежнего созыва не ранее 1 января 1919 г. при кворуме 250 человек. Если к указанному сроку кворум не наберется, то Собранию давался шанс возобновить работу при сокращенном кворуме в треть депутатов – 170 человек («в крайнем случае») с 1 февраля 1919 г. Для выполнения этой задачи Съезд наделялся обширными техническими полномочиями: «Съезд принимает все необходимые меры к ускорению приезда всех членов Учредительного Собрания, производит предварительную проверку депутатских полномочий, имеет попечение о производстве выборов в тех избирательных округах, где они еще не были произведены или закончены (то есть «довыборы» могли, вполне вероятно, дать необходимое для кворума число депутатов. – В.Ц.), образует комиссии для подготовительной разработки важнейших законодательных мероприятий для Учредительного Собрания».

И только в случае вторичной неудачной попытки предполагалось провести выборы нового состава Учредительного Собрания – уже без соответствующей санкции со стороны депутатов прежнего состава. Показательно, что формула определения кворума была специально оговорена не в Акте, а только в Положении о Съезде. Изначально кворум был рассчитан на основании предложений Зензинова – общее количество депутатов Собрания составляло 810 человек (707, по данным позднейших исследований). Но после того, как из этого числа исключились представители партий большевиков и левых эсеров, бойкотировавших Собрание и одобрявших его декретивный роспуск, была определена цифра – 500 депутатов, и ее половина (250) считалась достаточной для кворума. От этого же количества (500) определялась ⅓, или 170 депутатов – «сокращенный кворум», и лишь в том случае, если и его собрать не удастся, Всероссийское Учредительное Собрание, по словам депутата Н.В. Фомина, должно прекратить свою работу, а собравшиеся «должны были заявить о необходимости новых выборов… и прекратить свои работы…» (9).

Подобные «расчеты» кворума многим казались слишком произвольными, оторванными от российской действительности того времени, хотя подобного рода прецеденты уже имели место в политико-правовой истории антибольшевистского сопротивления (процедура учреждения Временного правительства автономной Сибири на нелегальном собрании Сибирской Думы).

Положение о Съезде предусматривало также наличие собственного печатного органа, собственной «особой воинской команды» для охраны депутатов, расходы Съезда на эти цели планировались из государственной казны.

«Самостоятельность» Съезда отражена в следующей формулировке: «Съезд действует в сфере своей компетенции самостоятельно, независимо от Временного правительства и его органов, сам устанавливает продолжительность своих сессий и сроки своих заседаний. Кворум и внутренний распорядок работ Съезда определяются особым наказом, выработанным Съездом и распубликованным согласно постановления о том Съезда». Таким образом, фактически, по замечанию Майского, «наряду с Директорией создавался своеобразный представительный орган, насколько мне известно, еще не имевший прецедентов в политической истории. Директория перед ним не была ответственна, но и он не был подчинен Директории. Два эти учреждения просто существовали рядом на одной территории, не имея между собой никакой органической связи». Местопребыванием Съезда стал Екатеринбург, Временного правительства – Омск.

Подобная политико-правовая и территориальная разобщенность сама по себе уже способствовала ситуации, сложившейся во время «переворота 18 ноября», когда Съезд не смог своевременно и должным образом проявить свою политическую позицию и вынужден был подчиниться указу о роспуске, хотя п. 3 специально устанавливал, что члены Съезда не могут без разрешения последнего подвергаться обыску или аресту. По воспоминаниям председателя первой российской Конституанты, лидера эсеров В.М. Чернова, ставшего в октябре 1918 г. фактическим руководителем Съезда, «когда собравшийся в Екатеринбурге Съезд членов Учредительного Собрания посылал делегатов в Омск предупредить членов Директории, что они с завязанными глазами, вслепую идут к собственной гибели, – оказалось уже поздно».

С другой стороны, нельзя не согласиться и с определением Съезда, данным Майским, как «второго правительства в скрытом виде». Ведь именно он и должен был стать той самой первичной ячейкой, из которой впоследствии «возродилось» бы (при наличии кворума) Учредительное Собрание «первого состава»: «через 3–4 месяца период политической спячки должен был кончиться, и Съезд должен был снова превратиться в единственного и исключительного «хозяина земли русской».

Неотъемлемой частью Акта стала обобщающая Программа работ Временного правительства, определявшая основные направления внутренней и внешней политики на ближайшее время. Принципиальные формулировки Программы вполне соответствовали программным положениям политического курса Белого движения, но требовали конкретизации в последующих законодательных актах.

В преамбуле Программы излагались приоритетные задачи правительства: «борьба за освобождение России от советской власти», «воссоединение отторгнутых, отпавших и разоренных областей России», «непризнание Брестского и всех прочих договоров международного характера, заключенных как от имени России, так и отдельных ее частей после февральской революции и какой бы то ни было властью, кроме Российского Временного Правительства, и восстановление фактической силы договорных отношений с державами Согласия», «продолжение войны против германской коалиции».

Далее шло перечисление основных направлений политического курса. В частности, провозглашалось «полное невмешательство военных властей в сферу гражданского управления, за исключением местностей, входящих в театр военных действий», «восстановление в освобождаемых от советской власти частях России демократического городского и земского самоуправления с назначением перевыборов в ближайший срок». Такое «разделение полномочий», безусловно, должно было бы устроить и военных, и политиков, опасавшихся «военной диктатуры». В аграрно-крестьянской политике считалось необходимым: «Не допуская таких изменений в существующих земельных отношениях, которые мешали бы разрешению Учредительным Собранием земельного вопроса в полном объеме, оставить землю в руках ее фактических пользователей и принять меры к немедленному возобновлению работ по урегулированию землепользования на началах максимального увеличения культивируемых земель и расширении трудового землепользования, применяясь к бытовым и экономическим особенностям отдельных областей и районов» (10). Иными словами, признавалось право только пользования «захваченной» частновладельческой землей, но не распоряжение ею на правах собственности.

В «области народнохозяйственной» предполагалось также проведение политики, сочетающей этатистские и либеральные принципы: «содействие развитию производительных сил страны», «государственное регулирование промышленности и торговли», «принятие мер к повышению производительности труда», «развитие рабочего законодательства на началах действительной охраны труда», «признание полной свободы коалиций», «отказ от хлебной монополии и твердых цен», но при этом «государственные заготовки проводить при участии частноторгового и кооперативного аппарата».

Формулировка основ национально-государственного устройства исходила из федеративных принципов: «Устроение освобождающейся России на началах признания за ее отдельными областями прав широкой автономии, обусловленной как географическими и экономическими, так и этническими признаками, предполагая окончательное установление государственной организации на федеративных началах полновластным Учредительным Собранием… признание за национальными меньшинствами, не занимающими отдельной территории, прав на культурно-национальное самоопределение». Подобная концепция не устраивала некоторых радикальных областников, считавших, что будущая Россия может строиться исключительно на «федеративных началах».

Что касается армии, то в Программе говорилось о «воссоздании сильной, боеспособной, единой Российской армии, поставленной вне влияния политических партий», и, одновременно, о «недопустимости политических организаций военнослужащих и устранении армии от политики» (11).

И завершалась церемония утверждения «новой власти» принесением присяги, в тексте которой выдвигались приоритеты «народа», «государства» и «Учредительного Собрания»: «Мы, члены Временного Всероссийского правительства, избранные на Государственном Совещании в городе Уфе, торжественно обещаем хранить верность народу и Государству Российскому и выполнять наши обязанности в полном соответствии с принятым на Государственном Совещании Актом об образовании верховной власти 10–23 сентября 1918 г.».

Программные установки, утвержденные на Уфимском Государственном Совещании, приобрели форму своеобразной «Всероссийской Конституции». Можно отметить определенное сходство основных программных установок с программными положениями Белого движения (особенно в области экономической и национальной политики). Несмотря на то что большинство современников и последующих исследователей отнюдь не склонны считать Уфимское Совещание частью истории именно Белого движения, нельзя не отметить определенной принципиальной программной общности и преемственности, связывающих различных участников антибольшевистского сопротивления. Разногласия и конфликты между ними возникали главным образом из-за субъективных причин, взаимного недоверия и политических амбиций, губительно сказавшихся на судьбе российского антибольшевистского и Белого движений.

Уфимское Государственное Совещание в сравнении с аналогичными Совещаниями (Челябинскими в июле – августе 1918 г., Ясским политическим совещанием в ноябре 1918 г.) оказалось не только наиболее результативным в плане итогов работы (утверждение всероссийского правительства и программы его действий), но и наиболее сплоченным. Принцип единогласного принятия решений хотя и оспаривался многими, но все же способствовал тому, что разногласия, возникавшие во время его работы, не привели к «расколу», сохранив, пусть и ненадолго, видимую сплоченность его участников.

Государственное Совещание не стало постоянно действующей представительной структурой, не было создано ни Исполнительного Бюро, ни Малого Совета, как предусматривалось рядом предложений. Вполне обоснованной можно было считать озабоченность ряда депутатов тем, что в условиях статуса «безответственности» Временного Всероссийского правительства возрастала вероятность его дальнейшей эволюции к установлению единоличной власти (что и подтвердили события 18 ноября 1918 г.).

Создание Временного Всероссийского правительства стало доказательством правомочности структур государственной исполнительной власти, сформированной на основе совещательного представительства, которое выражало Уфимское Государственное Совещание. Налицо был и наметившийся отказ от идеи «реанимации» полномочий Учредительного Собрания «первого созыва», что в скором времени должно было бы привести к конфликту между его сторонниками и противниками. Характерную оценку этим конфликтным настроениям дал Л. А. Кроль: «У нас, возрожденцев (членов Союза Возрождения России. – В.Ц.), было удовлетворение в том отношении, что данное нам в Москве поручение – объединить власть на Востоке – мы выполнили. Но что касается созданной Директории, то уверенности в ее прочности не было» (12).

Однако отказ от преемственности с Российской Конституантой «первого созыва» отнюдь не означал отказа от преемственности в отношении идеи созыва всероссийского представительного собрания с учредительно-санкционирующими или, возможно, даже законодательными функциями. Не случайно в первых же заявлениях после «переворота 18 ноября» Российское правительство, сам Верховный Правитель России, равно как и признавшие его власть белые правители и правительства других российских регионов, подтверждали необходимость созыва Учредительного Собрания. Новое Национальное Учредительное Собрание не должно было носить ограниченно партийного характера, а должно быть призвано стать действительно объединяющим центром, безусловно, без какого-либо участия «революционных радикалов».

* * *

1. ГА РФ. Ф. 6873. Оп. 1. Д. 90. Лл. 70 об. – 71; Кроль Л. А. За три года. Владивосток, 1921, с. 62–63.

2. Аргунов А. Между двумя большевизмами. Париж, 1919, с. 13–14; Кроль Л. А. Указ, соч., с.; Майский И. Указ, соч., с. 201–204.

3. Волжское слово. Самара, № 171, 23 (10) августа 1918 г.; № 173, 25 (12) августа 1918 г.; Кроль Л. А. Указ, соч., с. 84–85; Майский И. Указ, соч., с. 207–210; Аргунов А. Указ, соч., с. 15.

4. Волжское слово. Самара, № 182, 6 сентября (23 августа) 1918 г.

5. Серебренников И. И. Указ, соч., с. 162–164, 171.

6. ГА РФ. Ф. 6873. Оп. 1. Д. 90. Л. 83.

7. Вестник Комитета членов Учредительного Собрания. Самара, № 52, 10 сентября 1918 г.; Кроль Л. А. Указ, соч., с. 99—100; Майский И. Указ, соч., с. 223–225.

8. Аргунов А. Указ, соч., с. 16; Акулинин И. Г. Указ, соч., с. 92–93.

9. Уфимское Государственное Совещание. Указ, соч., с. 191; Кроль Л. А. Указ, соч., с. 117–125.

10. Уфимское Государственное Совещание. Указ, соч., с. 212; Майский И. Указ, соч., с. 239–241; Чернов В. М. Перед бурей. Нью-Йорк, 1953, с. 390.

11. Уфимское Государственное Совещание. Указ, соч., с. 211; Кроль Л. А. Указ, соч., с. 127–129.

12. Кроль Л. А. Указ, соч., с. 131.

Глава 2

Уфимская Директория – всероссийская коллегиальная диктатура

На период до предполагаемого «возрождения» Всероссийского Учредительного Собрания вся полнота власти Уфимским Совещанием возлагалась на Временное Всероссийское правительство, обязанное отчитаться в своей деятельности перед будущим форумом. Избранная Директория была призвана продемонстрировать полное взаимодействие военных и политиков в общей «борьбе с большевизмом», невзирая на имевшиеся различия в их взглядах и убеждениях. Оптимальной формой данного «объединения» представлялось коллегиальное правление. Как рассуждал председатель Самарского Комуча Вольский, «принцип работы демократии состоит в коллегиальности, и эта коллегиальность есть давно уже установленный принцип во всех тех учреждениях России, которые создавались на более или менее демократических основаниях (органы земского и городского самоуправления. – В.Ц.)… Принцип бюрократический, принцип единоличных распоряжений даже в тех случаях, когда можно было бы себе вообразить наиболее идеальных людей… есть все-таки принцип, который ни в коем случае не может сотворить той работы, которая нуждается в общем участии, которая нуждается во множестве человеческих энергий» (1).

Как уже отмечалось, коллегиальная Директория должна была составляться по принципу регионального и политического представительства. Предложенные Союзом Возрождения России кандидатуры Авксентьева и Астрова представляли партии эсеров и кадетов. Астров, один из лидеров либерального Всероссийского Национального Центра, представлял это общественно-политическое объединение и одновременно Особое Совещание при командующем Добровольческой армией. Генерал Алексеев и Астров, таким образом, должны были вдвоем представлять белый Юг, а «старейший российский общественный деятель» Чайковский – Север России.

Однако Чайковский, ввиду «дальности расстояния», приехать не смог, генерал Алексеев был тяжело болен (вскоре, 25 сентября 1918 г., он скончался в Екатеринодаре), а Астров решительно отказался «сесть за один стол» с теми, кто, как он считал, нарушил московское майское соглашение Национального Центра и Союза Возрождения. В своем заочном ответе на известие об избрании его членом Директории, опубликованное в южнорусской прессе, он сообщал: «… отстаивая лично идею Учредительного Собрания как верховного полновластного органа, имеющего в конечном результате установить форму государственного устройства России, я с тем большей решительностью отвергаю всякую мысль о возможности вступления в правительство, которое ставит себя в зависимость от старого, уже не существующего Учредительного Собрания…» Точку зрения Астрова разделяли и другие члены Национального Центра и кадетской партии на Юге России. Так, князь П. Д. Долгоруков в статье «Московское сидение» подчеркивал, что восстановление надпартийного соглашения между ВНЦ и СВР возможно только при отказе от провозглашенной в Уфе директориальной модели.

Не менее категоричным было отношение к Уфимской Директории со стороны оказавшихся на Юге России представителей Всероссийского Национального Центра и кадетской партии. Во время работы Ясского Совещания были озвучены основные принципы создания новой Всероссийской власти в Уфе. Выступавшие с докладами Федоров и Милюков отмечали, что с созданием Уфимской Директории были нарушены принципы соглашения, достигнутые в мае 1918 г. в Москве (см. раздел о московских подпольных центрах), прежде всего, в части численного состава Директории (вместо трех – пять членов и заместители), ее структуры (вместо трех представителей – «левого центра», «правого центра» и «военного» (во главе) – была создана коалиция на основе партийного и регионального представительства, при которой роль военных оказалась низведенной до уровня «вспомогательной») и ее подотчетности Всероссийскому Учредительному Собранию «первого созыва». Из предполагавшихся «военных» кандидатур – «прежде всего Алексеев, а затем Болдырев и Колчак» Алексеев был избран «заместителем» Болдырева, а не наоборот. Исходя из всех этих доводов – признание Уфимской Директории в качестве единственной легитимной верховной власти считалось невозможным. Кроме того, как отмечал Милюков во время Ясского Совещания, «изменились обстоятельства и новый центр образовался при Добровольческой армии в Екатеринодаре, где возникло Особое Совещание, имеющее представить ядро всероссийского правительства» (2).

Примечательна реакция на образование Директории и самого генерала Деникина. Если генерал Алексеев отнюдь не исключал для себя возможности переехать на Восток, но при этом (по свидетельству члена СВР А. А. Титова) считал, что во главе военной власти должно быть «более молодое и бодрое лицо», то его преемник, «сроднившийся с добровольцами», говорил о Директории как о правительстве, «созванном где-то за долами, за лесами и помимо участия Добровольческой армии» (3). Тем не менее Деникин «считал желательным поскорее установить связь с Уфимским правительством, чтобы договориться, ибо цель одна – борьба с большевиками и немцами» (4). Учитывая отсутствие симпатий к Уфе со стороны деятелей ВНЦ, а также делегатов Ясского Совещания, самих претендовавших на роль «всероссийского центра», 12 октября 1918 г. Особое Совещание приняло постановление: «а) Уфимское Правительство не признавать как общероссийское; б) сношение с ним признать возможным; в) учитывать необходимость крайней осторожности в сношениях с местными организациями, поддерживающими Уфимское правительство» (5).

Так что реальный состав Директории мог отражать, по существу, лишь восточные противобольшевистские силы. И уже только по этой причине ее претензии на выражение интересов всей России становились весьма неубедительными. Отсутствие в правительстве таких известных в общероссийском масштабе фигур, как генерал Алексеев (бывший в 1915 г. начальником штаба Государя Императора и считавшийся фактически Верховным Главнокомандующим, тогда как генерал Болдырев в это же время лишь командовал полком), как лидер ВНЦ Астров и глава ВПСО Чайковский, ослабляло его авторитет. Участник Совещания журналист А. Гутман (Ган) писал: «Вместо общепризнанного народного вождя, генерала Алексеева, имя которого импонировало даже левым, выбрали совершенно безличного генерала Болдырева. Заместителем Астрова избрали доселе малоизвестного астраханского адвоката Виноградова. Заместителем Вологодского, тоже отсутствовавшего и тоже не давшего своего согласия, избран был профессор Томского университета, известный геолог Сапожников и, наконец, Зензинова избрали заместителем Чайковского. Таким образом, налицо (то есть из находившихся на момент избрания в Уфе. – В.Ц.) было только два члена Директории: Авксентьев и Болдырев. Остальные считались заместителями. Создалась многоголовая и многоликая фиктивная власть, созданная из материала, ничего хорошего в будущем не предвещавшего» (6).

Но создание единой общероссийской власти, хотя бы даже и в виде «многоликого» «коллегиального диктатора», было все же положительным фактом. Стирались противоречия между различными претендентами на общероссийскую власть (хотя возможность повторения подобных разногласий в будущем не исключалась). Один из первых претендентов на всероссийскую власть – Верховное Управление Северной области – от имени Чайковского сообщило о готовности к взаимодействию с Директорией. В развернутом письме, переданном Директории специально прибывшим из Архангельска «курьером» (С. С. Масловым) в конце сентября 1918 г., излагалась история возникновения антибольшевистского правительства на Севере, перечислялись основные положения его программы, описывались важнейшие нормативные акты, отмечалось, что главным политико-правовым акцентом стало «деятельное стремление к установлению прямых связей и сношений как с Вашим Западно-Сибирским, так и с соседними с Вами Восточно-Сибирским и Самарским областными правительствами» (показательны ошибки в наименовании правительств. – В.Ц.). ВУСО выражало уверенность в том, что «все перечисленные правительства так же, как и наше, рассматривают свое настоящее изолированное… существование лишь временным и предвидят в будущем образование всероссийской правительственной власти, не предрешая ее точной формы, и созыв Учредительного Собрания». Исходя из этого следовало «установить со всеми прямые сношения, для того чтобы заранее выяснить взаимные намерения и содействовать скорейшему объединению наших общих боевых усилий…».

Отмечая невозможность своего прибытия в Сибирь для участия в работе Директории, Чайковский тем не менее настойчиво просил присылки продовольственной помощи из Сибири, через посредство Союза маслодельных артелей в г. Кургане, подчеркивал перспективу объединения фронтов, намечал перспективы объединения финансовой системы.

До своего отъезда в Париж в январе 1919 г. Чайковский отправил на имя Авксентьева, как Председателя Всероссийского правительства, еще несколько телеграмм (уже как глава ВПСО). В одной из них, отправленной 29 октября 1918 г., торжественно декларировалось: «Временное Правительство Северной Области настоящим объявляет, что, считая Северную Область неотъемлемой частью единого Всероссийского Государства и признавая Верховной Властью Российского Государства Всероссийское Правительство, образованное Совещанием членов Учредительного Собрания в Уфе (своеобразная оценка Уфимского Государственного Совещания. – В.Ц.)… Временное Правительство Северной Области выражает свою готовность подчиняться непосредственно сообщаемым распоряжениям впредь до созыва нового Учредительного Собрания». Примечательно, что члены Директории были арестованы в ночь на 18 ноября 1918 г., именно во время беседы с делегацией из Архангельска – Масловым, Я. Т. Дедусенко и М. А. Лихачом. Самопровозглашенный Временный Правитель России генерал Хорват и его Деловой Кабинет также признали власть Директории.

Не останавливаясь на достижении признания со стороны «государственных образований», Директория добивалась также признания от иностранных российских дипмиссий. 2 октября 1918 г. Авксентьев разослал российским послам телеграмму, в которой указывалось: «Вам поручается Временным российским правительством осведомиться у правительства, при коем Вы аккредитованы, признает ли оно нас единственной законной русской властью и готово ли оно аккредитовать своего дипломатического представителя при Временном российском правительстве». В отличие от отношения к отдельным краевым «образованиям» российские дипломаты в целом готовы были согласиться с фактом признания Уфимской Директории всероссийским центром, хотя затребованного из Омска «осведомления» сделать не успели.

Однако очень многие представители политической «общественности» считали, что чем скорее произойдет поворот к единоличной, диктаторской власти, тем будет лучше для антибольшевистского сопротивления (позиция ВНЦ). Показательна позиция «цензовых элементов» на Всероссийском Съезде торговли и промышленности, состоявшемся в Уфе одновременно с Государственным Совещанием: «Во имя спасения России, ее чести, единства, возрождения экономического благосостояния все военное и гражданское управление должно быть объединено в лице Верховного Главнокомандующего, обладающего полнотой власти и ответственностью только перед будущим Учредительным Собранием нового созыва, которое должно быть созвано не позднее одного года со дня заключения всеобщего мира» (7).

Положение на фронте тем временем ухудшалось. В сентябре – начале октября окончательно развалился Волжский фронт. После того как создалась реальная угроза захвата Уфы, несмотря на предложения представителей Уральского областного правительства переехать в Екатеринбург, Директория 9 октября отправилась в столицу ВСП – Омск. Здесь она сразу же оказалась в «окружении» политических кругов, отнюдь не заинтересованных в сотрудничестве с «эсеровской группой».

Встреча директоров на Омском вокзале 10 октября 1918 г. была торжественной. Здание украсили бело-зелеными и трехцветными флагами, выставили почетный караул. Архиепископ Омский Сильвестр (Ольшевский) преподал пастырское благословение членам Директории.

Но торжественный прием еще не означал всеобщего признания. У правительства, выражавшего интересы «всей России», не оказалось ни собственного административного аппарата, ни вооруженных сил, ни даже отдельного помещения (первые недели сам Авксентьев жил в вагоне на запасном пути омского вокзала). Фактически «сибиряки» поставили Директорию перед необходимостью использования Омского правительства, обладавшего налаженным управлением, заметным авторитетом в сравнении с другими правительствами Востока России и имевшего актуальный опыт «поглощения» других властных структур (ВПАС и «хорватовского» правительства).

12 октября 1918 г. состоялось первое совместное совещание членов Директории и Административного Совета. Эсеры из Директории сели за общий стол с беспартийными бюрократами и своими бывшими партийными товарищами. По воспоминаниям Серебренникова, «после бурных прений» совещание завершилось принятием решения (по предложению Михайлова) о «прекращении существования» ВСП и, одновременно, об «избрании Совета министров Всероссийского правительства… совместно Всероссийским и Сибирским правительствами, по обоюдному соглашению». Было утверждено соглашение из 7 пунктов, содержание которых сводилось к следующему: «временное» упразднение всех областных правительств, «не исключая Сибирского», и «временный» роспуск Сибирской Думы; использование Административного Совета в качестве «делового аппарата» Директории и последующие создание Совмина «по соглашению» между ВСП и Директорией; председатель Совмина должен назначаться Директорией из числа ее членов, а его заместитель – избираться Совмином; Директория обязывалась «обеспечить Сибири областной представительный орган», а также «оставить в силе» все законодательные акты Сибирского Правительства», изменение которых могло произойти только в «общем законодательном порядке». Как исключение из общероссийских правил – сохранялись для вооруженных сил формирование по территориальному принципу и территориальная символика.

В соответствии с принятым политическим курсом (см. приложение № 13), особой Грамотой Временного Всероссийского правительства от 6 ноября 1918 г. ликвидировались все областные правительства и органы высшей представительной власти (8). «Областничество» заменялось всероссийской властью. Тем самым подтверждалась тенденция к сохранению и развитию областных автономий как потенциальных центров для создания всероссийских структур.

Принципиально важно положение данной Грамоты, которое допускало восстановление областных структур в будущем, притом только с санкции всероссийской власти, «после признания… прав некоторых областей на автономное управление». Данное положение проявилось уже в конце 1918 г. при выработке национально-государственной модели Белого движения, основанной на областной автономии, хотя до конца 1919 г. принцип «Великой, Единой, Неделимой России» доминировал в политических программах: 4 ноября 1918 г. Директория объявила о роспуске Временного Областного Правительства Урала, а также Совета управляющих ведомствами Комуча и Алаш-Орды.

Нельзя сказать, что решения Директории об упразднении местных правительств удовлетворяли всех областников. Кроль, в частности, заявлял о нарушении «Акта об образовании Всероссийской Верховной власти» на том основании, в котором не предполагалось предоставление Директории права «упразднения», а допускалось лишь (и. 3 «Общих положений» Акта) право установления «пределов компетенции областных правительств». Кроль, однако, при этом не учитывал, что п. 3. был логическим продолжением и. 2, в соответствии с которым Временное Всероссийское правительство могло в любой момент потребовать передачи себе «всех функций верховной власти» от областных правительств. Авксентьев, не оспаривая некоторого нарушения Акта, объяснял решения Директории от 4 ноября 1918 г. «политической целесообразностью». Это отмечалось и в обращении ВОПУ от 10 ноября 1918 г.: «Временное областное правительство Урала, руководствуясь интересами Родины и сознавая, что в настоящий, исключительно тяжелый, момент для страны необходима единая, мощная и безраздельная власть, 26 октября признало необходимым сложить свои полномочия и передать всю власть на Урале Временному Всероссийскому Правительству, как только оно того потребует… Правительство Урала слагает свои полномочия и призывает всех граждан области Урала сплотиться вокруг единого Временного Всероссийского правительства и оказать ему полную поддержку и повиновение… Правительство Урала твердо верит, что Временное Всероссийское Правительство, поддержанное всеми гражданами, любящими свою Родину, выведет ее на путь спасения и доведет страну до Всероссийского Учредительного Собрания». И все-таки, по мнению Кроля, «упразднение» областных властей могло привести саму Директорию к политикоправовому кризису, что и произошло 18 ноября 1918 г. (9).

С образованием временной всероссийской власти становилось излишним существование не только региональных антибольшевистских правительств, но и Сибирской Областной Думы. В соответствии с соглашением от 12 октября Думу можно было бы распустить силой соответствующего указа Директории (на этом настаивал Административный Совет). Авксентьев, как сторонник компромиссной политики, считал более целесообразным самороспуск Думы. 6 ноября Временное правительство приняло решение о созыве Думы на 10 ноября 1918 г. После того как перед собравшимися депутатами сибирского «парламента» выступил Авксентьев и заверил всех в соблюдении норм демократии, Дума объявила о самороспуске (12 ноября 1918 г.), но с условием последующего создания всесибирского представительного органа.

Еще раньше самораспустилось ВСП. За день до опубликования Грамоты Директории Сибирское правительство 3 ноября 1918 г. выпустило «прощальную Грамоту», текст которой гласил: «Без Великой России не может существовать Сибирь. В час величайшей опасности все силы и все средства должны быть отданы на служение одной самой важной задаче – воссозданию единого и сильного Государства Российского… В сознании священного для всех народов и частей России патриотического долга, Сибирское Правительство, получив гарантии, что начала автономии Сибири будут восстановлены и укреплены, как только минуют трудности политического положения России, ныне, во имя интересов государственности, постановило: в отмену Декларации от 4 июля 1918 года «О государственной самостоятельности Сибири» сложить с себя верховное управление и всю полноту власти на территории Сибири передать Временному Правительству Всероссийскому».

Но при этом ВСП оговаривало сохранение автономии «посредством созыва Сибирского Областного Представительного Органа» (новой Думы или Областного Собрания), для чего учреждалась «особая Комиссия по выработке положения о выборах во Всесибирский Представительный Орган». Данная правопреемственность областных представительных структур отразилась в 1919 г. в проектах созыва Всесибирского Учредительного Собрания и Всесибирского Земского Собора.

Последним актом В СП стало весьма символичное особое постановление Административного Совета о награждении Вологодского званием «почетного гражданина Сибири» – за труды «по воссозданию государственности и правопорядка в Сибири и по восстановлению мирного течения жизни в крае, а также во внимание к многолетним плодотворным, на разных поприщах, трудам его на благо и преуспеяние Сибири» (10).

Принципиально важным стало решение об образовании при Директории «делового аппарата» – Всероссийского Совета министров. Было принято решение сформировать его на основе В СП. Совет управляющих ведомствами Самарского Комуча обращался с программным предложением к Директории по структуре и персональному составу будущего Совмина, в частности, «… чтобы значительное большинство деловых министров были определенными демократами (до народных социалистов включительно), чтобы не менее половины деловых министров были людьми, стоящими на позиции Комитета членов Учредительного Собрания, чтобы в руках сторонников Комитета были, во всяком случае, портфели иностранных дел, государственной охраны, земледелия и труда». Очевидно, что в обстановке временного затишья политических разногласий уступка этим требованиям представителей Комуча могла бы привести только к расколу, поэтому предложенная Комучем программа так и осталась неосуществленным проектом.

Вышеупомянутая Грамота от 4 ноября 1918 г. декларировала, что «с образованием органов Центрального управления Всероссийской власти на ближайший период времени все без исключения Областные Правительства и Областные Представительные Учреждения должны прекратить свое существование». Исходя из прецедента с ВСП, Директория подтверждала действия регионального законодательства: «Принимая на себя всю совокупность прав по Управлению, осуществляющихся местными Правительствами, – Правительство Всероссийское сохраняет действие законодательных актов Областных Правительств». Таким образом Директория выражала следование принципу правопреемственности в законотворчестве.

В то же время для Омска было сделано важное исключение. Аппарат ВСП переходил в новообразованный Совмин Директории: «В целях скорейшей организации Всероссийского Управления, Министерства и Центральные Управления Временного Сибирского Правительства должны действовать с присвоением им значения Всероссийских, впредь до изменения их учреждений и штатов в общем законодательном порядке». Особый статус сибирского правительства так объяснялся омским отделом Союза Возрождения России: «Сибирская власть, возвысившись над всякими партийными группами и программными соображениями, умело, энергично и честно служит лишь интересам общенародным и общегосударственным… Союз Возрождения призывает Директорию укрепить и сохранить ту систему военного и гражданского управления, которую практиковало Сибирское правительство» (11).

Авксентьев же, пренебрегая предостережениями о «реакционном» характере омской власти, считал возможным ее постепенное «обволакивание» и эволюцию в сторону «демократизации»: «Директория постепенно переварит сибирское правительство, ассимилируя его более демократические элементы и пополняя их самарскими». «Мы должны сунуться волку в пасть: или он нас съест, или он нами подавится» – эти слова бывшего главы Уфимского Государственного Совещания, «мученика компромиссов» (как он сам себя называл), точно отражали настроения эсеровских директоров (18 ноября 1918 г. оправдалось его первое предположение) (12).

Утвержденный Директорией Совет министров (14 министров), по существу, представлял собой несколько видоизмененный Административный Совет ВСП. Во главе его был все тот же Вологодский, совмещавший теперь в своем лице полномочия премьера и члена Директории. Военным и морским министром стал будущий Верховный Правитель России вице-адмирал А. В. Колчак (он оказался в Омске проездом с Дальнего Востока на белый Юг, где он собирался возглавить белый Черноморский флот, но по личному настоянию генерала Болдырева и Авксентьева остался в Сибири). Восемь министров ВСП сохранили свои портфели и в новом Совете министров. И. А. Михайлов остался министром финансов, Л. И. Шумиловский – труда, В. В. Сапожников – народного просвещения, Н. И. Петров – земледелия, Н. С. Зефиров – продовольствия, И. И. Серебренников стал министром снабжения. На пост министра внутренних дел был назначен томский губернский комиссар А. Н. Гаттенбергер, а эсер Е. Ф. Роговский стал его помощником и одновременно начальником милиции. Еще один представитель «левого крыла», народный социалист профессор Н. П. Огановский, был назначен на должность товарища министра земледелия. По замечанию Серебренникова, «совершенно новыми, не причастными к прежней работе Сибирского правительства, были в нем только четыре лица: Колчак, Устругов (министр путей сообщения), Ключников (министр иностранных дел) и Краснов (Государственный Контролер). Ряд ставленников Директории – члены партии эсеров, в том числе и Роговский, и известный писатель по аграрным вопросам Огановский, – заняли посты товарищей министров…». Выдвигались предложения избрать в состав Совмина Савинкова, бывшего в тот момент в Омске, но это предложение было отклонено большинством голосов, и бывший представитель Союза защиты Родины и свободы выехал за границу. Наиболее спорными были кандидатуры Роговского (как «правоверного эсера») и Михайлова (подозреваемого в постоянных политических интригах). В результате обоих кандидатов все же ввели в состав Совета министров, хотя подобное «сосуществование» оказалось недолгим (13).

И все же не следовало считать состав Временного Всероссийского правительства «ущербным». Будущий «сменовеховец» Ю. В. Ключников был доцентом Московского университета, членом московского комитета кадетской партии, автором монографии «Международный империализм» и многочисленных статей по вопросам внешней политики в газетах «Русское Слово» и «Утро России». Краснов занимал аналогичную должность в Самарском Комуче, а Устругов – в составе «кабинета» Хорвата. По оригинальному «процентному» подсчету Л. В. Некрасовой, на ноябрь 1918 г. 37,5 % членов Совета министров составляли лица, занимавшиеся научной и преподавательской работой, 18,7 % состояли прежде на службе в судебном ведомстве, 12,5 % были профессиональными военными и около 20 % занимали различные административные должности.

Что же касается профессионального статуса и степени влияния членов Совета министров, то здесь уместно привести оценки, хотя и не вполне объективные, из частично опубликованной книги А. Гутмана (Гана) «Гражданская война от Волги до Тихого океана». По его мнению, двумя наиболее влиятельными фигурами в правительстве были Михайлов и Тельберг. Первый – «человек сильной воли», еще будучи членом ВСП, «становится душой правительства». «Успешно борется с Самарским Комучем и с Томской Сибоблдумой, разрушает все планы эсеров захвата власти и ведет твердую антисоветскую политику… На фоне пассивных людей, составляющих первое сибирское правительство, И. Михайлов выделялся своей активностью, энергично отражал удары, направленные против сибирской государственности со стороны социалистов. Он проявил организаторские способности, сумел наладить удовлетворительно государственный механизм. Своим пятимесячным существованием сибирское правительство, успешно боровшееся на фронтах, отчасти было обязано И. Михайлову… Он принимает активное участие в перевороте 18 ноября, и ему принадлежит идея ночного ареста членов Директории. Он составляет новый кабинет министров, где берет себе наиболее ответственный пост министра финансов и сразу завоевывает безграничное доверие адмирала Колчака… Опьяненный властью, не брезгающий никакими средствами к достижению своих целей, малоопытный в финансовых и хозяйственных вопросах, Михайлов берет себе руководство финансами, с целью держать в своих руках государственный аппарат, сделать всех зависимыми от себя (напомним, что финансирование «омского переворота» обеспечил именно Михайлов. – В.Ц.)».

«Вторым по активности и исключительному влиянию на Верховного Правителя, как и на всю политику Омского правительства, является Тельберг, присяжный поверенный, профессор Саратовского университета по кафедре истории русского права… В кабинете ему был предоставлен наиболее важный пост управляющего делами Совета министров (а вскоре он стал министром юстиции)».

Что касается Вологодского, то Гутман называет его «типичным русским интеллигентом». «Гуманный, честный и нечестолюбивый человек», он «не обладал ни государственной мудростью, ни твердой волей и способностью к активной политической борьбе» (14).

Как правовой статус, так и политическое влияние Совета министров постепенно возрастали. Еще до окончательного формирования структуры Всероссийского Временного правительства члены Административного Совета настаивали на том, чтобы законодательная власть принадлежала и Директории, и Совету министров. Первоначально разделение внутри Временного Всероссийского правительства выглядело так: Директория – орган законодательства и Верховного управления, исполнительная и законосовещательная власть – у Совета министров. При Директории создавалось Управление делами и Юридическое Совещание. В состав Совета помимо министров входили также главноуправляющие отдельными ведомствами. Председатель Совмина Вологодский и его заместитель Виноградов были одновременно и членами Директории, что должно было способствовать «объединению» обеих частей правительства в процессе законодательства. По оценке Кроля, тем не менее «формально вся полнота власти принадлежала Директории, а Совет министров был на том же положении, что и при Царе до созыва Государственной Думы, т. е. на положении органа вполне подчиненного».

Однако буквально накануне «омского переворота» Совмину удалось осуществить то, чего добивался Административный Совет: 16 ноября 1918 г. была принята резолюция, согласно которой все «проекты законов, указы и иного рода акты рассматриваются Советом министров» и только «по одобрении оного поступают на утверждение Всероссийского Временного Правительства…» (15). Подобный рост «престижа» исполнительного аппарата поднял самооценку многих министров, усилил настроения собственной «незаменимости» и «слабости» Директории, что, несомненно, повлияло на отношение к событиям 18 ноября. Принципиально важно и то, что таким образом Совет министров получал право утверждения указов о чинопроизводстве, что сыграло впоследствии немаловажную роль во время «омского переворота».

Хотя по форме Уфимская Директория напоминала Директорию сентября 1917 г. (А. Ф. Керенский, М.И. Терещенко, А. И. Верховский, Д. Н. Вердеревский, А. М. Никитин), но в отличие от нее опиралась на уже сложившийся и действовавший аппарат ВСП. Более близким аналогом Директории Керенского можно было бы считать аппарат Сибирской Директории и Административного Совета. Зависимость же ее от представительной структуры – Съезда членов Учредительного Собрания (схожего по статусу с «Временным советом Республики» – Предпарламентом 1917 года) – оказалась сугубо формальной. Данная структура, хотя и имела статус «государственно-правового органа», все же не могла влиять на принятие тех или иных решений в Омске. В действительности все ее «полномочия» свелись к сугубо «технической» подготовке кворума Всероссийского Учредительного Собрания, а Съезд превратился в орган, выражавший исключительно партийные позиции – эсеров и меньшевиков.

Местная система управления в Сибири принципиально не отличалась от той, которую предполагалось осуществить еще летом 1918 г. в планах южнорусского Белого движения. По словам Аргунова, «в целях объединения власти, на местах должны были быть учреждены должности Главноначальствующих как представителей верховной власти…», поэтому «проектировался созыв областных и местных собраний для избрания руководящих органов управления». Совет управляющих ведомствами Комуча предлагал подобный вариант, сводившийся к административно-единоличному способу управления: «В настоящее время, когда со стороны государственной власти требуется крайнее напряжение сил, быстрота и решительность действий, было бы в высокой степени желательно, чтобы управление… осуществлялось непосредственно Всероссийским Временным правительством через назначаемое им особоуполномоченное лицо с двумя помощниками, также по назначению центральной власти».

Так была создана, вопреки ожиданиям – достаточно быстро, структура управления, получившая формальное и фактическое признание со стороны большинства региональных антибольшевистских центров. Не следует считать, что Уфимская Директория не могла бы реализовать свой политический потенциал. Все предпосылки для этого, связанные с ее политико-правовым статусом, в сущности, были налицо. По непредвзятой оценке генерал-майора М. А. Иностранцева, «на стороне Уфимского правительства были и некоторые плюсы по сравнению с Сибирским. Последнее было правительство окраины государства, возглавляло лишь часть России, и хотя надеялось стать общероссийской властью (как и ВУСО, и «кабинет» Хорвата. – В.Ц.), но имело на это меньше прав, чем преемственно принявшее эти права от Временного правительства и лишь разогнанное большевиками Учредительное Собрание. В Омске сложился центр государственного объединения, образуемый крайне правыми, реакционными элементами, но центр провинциальный, местный и потому имевший менее юридических прав на всероссийскую власть. В Уфе сложился центр объединения социалистический по преимуществу, мало подготовленный к созидательной государственной работе, но бесспорно имевший большие права на общую государственную власть… Они должны были или соединиться, или начать борьбу за власть.

Разум подсказывал первое, т. е. соединение или, вернее, признание Сибирским правительством всероссийской власти в лице Директории, но разница политических взглядов и состава лиц, входивших в то и другое правительство, должна была создавать между ними антипатию и вызвать, с первых же шагов их совместной деятельности, трения в отношениях, а затем даже и борьбу» (16).

Но внешне эти разногласия еще не проявлялись. Вечером 6 ноября 1918 г. в Омске состоялся праздничный банкет. На нем присутствовали члены Директории и нового Совета министров, представители союзников, корреспонденты сибирских и заграничных газет и телеграфных агентств. В многочисленных тостах торжественно заявлялось о «единстве в борьбе с большевизмом», о «широкой и щедрой помощи союзных держав», о «скором торжестве свободы и демократии». Авксентьев произнес тост: «За наше блестящее прошлое и, надеюсь, блестящее будущее – адмирала Колчака» (17). И трудно было представить, что через две недели скромно сидящий в углу стола бывший командующий Черноморским флотом, бесстрашный исследователь Арктики окажется участником «государственного переворота», станет «единоличным правителем России», человеком, олицетворившем Белое движение.

Деятельность Директории в конечном счете свелась к выполнению «централизующей миссии» – поглощению областных структур управления и установлению статуса Всероссийской власти – была «расчищена почва» для «образования единой, центральной власти», возглавившей Белое движение во всероссийском масштабе (18).

* * *

1. Уфимское Государственное Совещание. Указ, соч., с. 111–112.

2. Россия. Екатеринодар, № 72, 13 ноября 1918 г.; ГА РФ. Ф. 5898. Оп. 1. Д. 4. Лл. 16–17; БФРЗ. Ф. 7. Оп. 1. Журнал № 8 совещаний Русской Делегации в Яссах. Л. 5; Журнал № 9 совещаний Русской Делегации в Яссах. Вечернее заседание 20/7 ноября 1918 г. Л. 2.

3. Там же. Лл. 3–4, 7; ГА РФ. Ф. 193. Он. 1. Д. 39. Лл. 12–13.

4. ГА РФ. Ф. 193. Он. 1. Д. 39. Лл. 12–13.

5. ГА РФ. Ф. 439. Он. 1. Д. 86. Л. 7.

6. ГА РФ. Ф. 5881. Он. 1. Д. 180. Л. 179–180.

7. ГА РФ. Ф. 5867. Он. 1. Д. 10. Лл. 1–7; Ф. 17. Он. 1. Д. 10. Лл. 151, 156; Серебренников И. И. Указ, соч., с. 190–193; Сибирская Речь. Омск, № 89, 15 сентября 1918 г.

8. Телеграммы Информационного Отдела Штаба Верховного Главнокомандующего. Омск, № 13, 6 ноября 1918 г.; Серебренников И. И. Указ, соч., с. 198, 200.

9. Правительственный вестник. Омск, № 195, 27 июля 1919 г.; Кроль Л. А. Указ, соч., с. 128, 144–145; 153–154.

10. Сибирский вестник. Омск, № 61, 6 ноября 1918 г.; ГА РФ. Ф. 6873. Оп. 1. Д. 90. Лл. 105, 108 об. – 109;

11. Майский И. Указ, соч., с. 246–247; Бюллетень Союза Возрождения. Омск, № 2; ГА РФ. Ф. 5867. Он. 1. Д. 15. Лл. 9–9 об.

12. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 180. Лл. 214; Серебренников И. И. Указ, соч., с. 198; Майский И. Указ, соч., с. 311.

13. Серебренников И. И. К истории сибирского правительства. // Сибирский архив. Прага, 1929, т. 1, с. 21.

14. Некрасова Л. В. Указ, соч., с. 17; Гутман А. (Ган) Организация Омской власти // Часовой. Париж, № 139–140, декабрь 1934 г., с. 26–27.

15. Кроль Л. А. Указ, соч., с. 153–154.

16. ГА РФ. Ф. 5960. Оп. 1. Д. 8а. Л. 22; Аргунов А. Указ, соч., с. 20; Майский И. Указ, соч., с. 265.

17. Гинс Г.К. Указ, соч., с. 283.

18. Правительственный вестник. Омск, № 195, 27 июля 1919 г.

Глава 3

Ясское Совещание. Его значение для формирования политического курса южнорусского Белого движения

Еще за два месяца до издания приказа о создании Вооруженных Сил Юга России идеи военно-политического единства оказались в центре внимания на созванном в г. Яссы совещании представителей ВНЦ, СГОРа и СВР. Впервые в истории гражданской войны на Юге России состоялось собрание, призванное создать некий «теоретический фундамент» российского Белого движения, определить его идеологический характер и ближайшие перспективы. Значимость Совещания проявлялась даже в том, что на нем всерьез обсуждались кандидатуры на пост Верховного Главнокомандующего, хотя с точки зрения военной субординации весьма необычно, что политическое собрание обсуждает такой вопрос. Заседания в Яссах начались 3 (16-го по и. ст.) ноября и закончились 10 (23-го по и. ст.) ноября 1918 г. (в это время в Омске уже произошел «переворот»). Первые из них были посвящены выработке внешнеполитического курса Белого движения, обоснованию необходимости военной помощи стран Антанты. Целый ряд заседаний был посвящен обсуждению моделей «образования власти».

Ясское Совещание, в отличие от предшествовавших ему «восточных» – Челябинского и Уфимского – Совещаний, носило характер «общественного представительства» вообще «всех имеющихся в России антибольшевистских политических течений», а не отдельных территориально-государственных образований и общественно-политических организаций. Состав участников определялся самой идеей созыва Ясского Совещания. По воспоминаниям В. И. Гурко, инициатива созыва исходила от союзных представителей, находившихся в Яссах при дворе переехавшего в этот город короля Румынии. «Приглашались русские деятели для изложения положения дел в России и указания той помощи, которая необходима для освобождения ее от большевиков». Наиболее активными инициаторами созыва Совещания были российский посланник в Румынии С. А. Поклевский-Козелл и управляющий вице-консульством в Киеве Энно. Последний, по оценке встречавшегося с ним в Яссах руководителя Центра Добровольческой армии в Одессе адмирала Д. Ненюкова, «очень интересовался характерами» генералов Деникина и Алексеева, а также «подробно расспрашивал обо всех мало-мальски известных политиках». Энно хотел «сам познакомиться с русскими политическими деятелями» и, «как только это будет возможно, собрать из них совещание в Яссах». Был создан «Организационный Комитет по установлению связи между Россией и ее союзниками» во главе с Поклевским-Козелл. В то же время, по свидетельству лидера Московского ВНЦ Н. И. Астрова, «Ясское Совещание не приходится рассматривать как Совещание русских политических деятелей с иностранными дипломатами. Это было Совещание представителей главнейших русских политических организаций, пытавшихся договориться между собой для представления союзникам общих пожеланий». Астров утверждал правомерность данного тезиса тем, что «из 16 заседаний, имевших место в маленьком румынском городке, только два происходило с представителями союзных дипломатов (посланников Великобритании Барклея, Франции – графа де Сент-Олера, САСШ – Вопичко и итальянского поверенного в делах – Ауритти. – В.Ц.)». Однако, несмотря на немногочисленность иностранных представителей, не менее половины заседаний Совещания в той или иной степени касалось внешнеполитических вопросов (1).

Так изначально был определен характер Ясского Совещания именно как совещания политических деятелей, а не представителей каких-либо государственных структур или новообразований. Главной целью Совещания стала координация усилий в «борьбе с большевизмом» и определение наиболее эффективной модели управления для ведения этой «борьбы». Состав участников Совещания должен был, отражая весь политический спектр антибольшевистского фронта, сформулировать единую политическую концепцию Белого движения.

Из членов делегации с «решающим голосом» эсеры и энесы были представлены членами Союза Возрождения России: бывшим генеральным комиссаром Черноморского флота, депутатом Учредительного Собрания И. И. Бунаковым-Фундаминским (эсер) и бывшим товарищем министра продовольствия Временного правительства, гласным Московской городской думы А. А. Титовым (энес). Член кадетской партии, бывший товарищ министра торговли и промышленности Временного правительства, одесский городской голова М. В. Брайкевич также числился в СВР. Еще один член СВР, бывший уполпрод министерства продовольствия в Одессе К. Р. Кровопусков, был беспартийным. Ведущую общественно-политическую структуру белого Юга – Всероссийский Национальный Центр – представляли его председатель, бывший министр торговли и промышленности кадет М. М. Федоров, беспартийный товарищ председателя Московского торгово-промышленного комитета А. Я. Чемберс и полковник Генштаба, председатель «Союза взаимопомощи интеллигентных воинов» в Киеве И. М. Новиков, приглашенный на Совещание в качестве «военного эксперта».

Заметное влияние в Яссах имели члены созданного на территории гетманской Украины Совета Государственного Объединения России. Все они, за исключением Милюкова и Савича, числились беспартийными. В состав делегации вошли: председатель СГОРа, член Бюро Совещания законодательных палат барон В. В. Меллер-Закомельский, товарищ председателя СГОР, бывший глава МИД Временного правительства П. Н. Милюков, другой товарищ председателя СГОР, бывший министр земледелия, член Государственного Совета А. В. Кривошеин, член Государственного Совета В. И. Гурко, член Бюро СГОР, председатель Центрального военно-промышленного комитета М.С. Маргулиес, член партии прогрессистов, член Бюро Совещания законодательных палат, Всероссийского союза земельных собственников и депутат Государственной Думы Н.В. Савич. Не входили в состав СВР, ВНЦ и СГОР и не были членами политических партий, но тем не менее пользовались заметным авторитетом «приглашенный лично» бывший товарищ министра внутренних дел, иркутский генерал-губернатор А. И. Пильц, председатель Московского Биржевого Комитета и бывший председатель Высшего

Экономического Совета при Временном правительстве С. Н. Третьяков, а также «приглашенный лично» Н. А. Хомяков.

С правом «совещательного голоса» в Яссы прибыли член Государственной Думы В. Я. Демченко, член Бюро Совещания законодательных палат, товарищ председателя «Протофис» (съезд промышленности, торговли, финансов и сельского хозяйства) барон Н.Ф. фон Дитмар, представитель Объединенных Всероссийских промышленных организаций В.П. Рябушинский и бывший посол в Вене, также член Бюро Совещания законодательных палат Н. Н. Шебеко. Секретарем Делегации стал опытный делопроизводитель Канцелярии Государственной Думы, член кадетской партии Б.Е. Малютин.

Одним из наиболее влиятельных представителей белого Юга в Яссах должен был стать член Особого Совещания В. В. Шульгин, приглашенный лично Энно и Сент-Олером. Однако, приехав в Яссы, он заболел и в работе Делегации не участвовал.

Председателем Совещания стал Меллер-Закомельский.

По оценке Федорова, Русская Делегация являлась «органом, объединяющим в своем составе представителей самых разнообразных и притом наиболее жизненных течений русской политической мысли. В нее входили члены Национального Центра – организации, возникшей в Москве и сумевшей в условиях негласного существования положить начало сношениям с союзниками и оказания поддержки Добровольческой армии, а также члены Совета Государственного Объединения, располагающего разветвлениями в Киеве, Одессе и других крупных центрах Украины и члены Союза Возрождения России, делегировавшего представителей государственно мыслящих социалистических партий».

При таком столь «солидном» представительстве российских политиков в Делегации предполагалось на ее основе даже создать в Яссах постоянно действующий Русский Национальный Совет, для того чтобы союзники полнее представляли бы себе «все нужды, чаяния и запросы организованной и государственно-настроенной русской общественности». Не случайно, очевидно, что Совещание в Яссах неформально называлось также Ясское Политическое Совещание (а не «Демократическое», «Государственное» или «Земское») (2).

По вопросу о международном представительстве России ясские делегаты в первом же принятом на Совещании «обращении» заявили, что оно должно быть «единым»: статус делегаций, отправляемых в Париж от отдельных «государственных образований», не признавался законным. На заседании 4 ноября 1918 г., проходившем в здании английской миссии, Милюков развернул «основные принципы» внешнеполитического курса, «составлявшие базу объединения всех групп» (СВР, СГОР и ВНЦ). Они сводились к пяти пунктам. Во-первых, «отрицанию Брестского мира и признанию Единой, Неделимой России в границах августа 1914 года, за исключением Польши». Во-вторых, «непризнание отдельных государственных образований, не стоящих на платформе Единой, Неделимой России, образованных фактически при помощи Германии в целях разделения России». Третьим пунктом подтверждалось «единое дипломатическое представительство России как теперь, так и на мирной конференции». Четвертый пункт имел уже не столько внешнеполитическое, сколько внутреннее военно-политическое значение: «единое русское командование – при очищении России от большевиков». Пункт 5-й также имел внутриполитический характер, косвенно указывая на статус Добрармии как единственного всероссийского центра: «признание величайших заслуг в деле воссоздания России за Добровольческой армией».

По мнению участников Совещания, границы Польши могут быть признаны только «в пределах бывшего Царства Польского». Не поддерживалась идея суверенитета Войска Донского в тех формах, как это делалось атаманом Красновым. Сочувственное отношение высказывалось к Крымскому Краевому правительству, пришедшему на смену правительства генерала Сулькевича.

Обсуждая вопрос о представительстве России в международных контактах, Милюков выделил такой принципиально важный момент, как «признание С. А. Поклевского-Козелл дипломатическим представителем Единой России». Сделав это, союзники формально подтвердили бы фактически легитимный статус тех дипломатов, которые признавались антибольшевистскими структурами еще с октября 1917 г. Ответ английского посланника был достаточно показателен: «От имени дипломатического корпуса» Барклей заявил, что «фактически такое признание уже состоялось, и если понадобится для этого выполнение каких-либо формальностей, то он со своей стороны предпримет все необходимые шаги».

Добившись словесного подтверждения статуса Поклевского-Козелл и не ограничиваясь этим, Милюков и Федоров попытались обосновать также правомерность участия представителей антибольшевистской России на предстоящей мирной конференции. Одним из поводов к обсуждению этой проблемы стало отсутствие упоминания России при перечислении Держав Согласия во время торжественного молебна в Митрополии. Федоров в связи с этим выразил принцип, ставший одним из определяющих во внешнеполитическом курсе Белого движения: «Борьба с большевизмом в России является не только русским делом, но и делом общеевропейским, всемирным». По мнению Милюкова, Россия не может быть исключена из числа субъектов международного права на основании «несколько натянутой, но все же вполне защитимой фикции, что Россия как государство не переставала существовать и из войны не выходила. Только исходя из этой фикции можно говорить о верности союзным договорам и непрерывности участия России в войне (тем самым принцип правопреемства, характерный для политического курса Белого движения, подчеркивался и во внешней политике. – В.Ц.)». Результаты войны, как считал Милюков, «являются общим достоянием Держав Согласия и в значительной мере обусловлены жертвами и участием России до большевистского переворота». «Но, даже оставляя почву фикций, нельзя забывать о том, что действия Добровольческой армии сохраняли фактическую преемственность русского участия в общем деле». «На той же точке зрения, – правомерно отмечал лидер кадетской партии, – постоянно стояли и союзники, неоднократно подчеркивающие, что они продолжают считать Россию существующей…»

Последний тезис Милюкова завершили Маргулиес и Кровопусков: «Юридически выход России из войны не может быть обоснован хотя бы уже потому, что союзники никогда не давали своего признания советской власти». «По существу же, поддержание и подчеркивание предложенного Милюковым построения необходимо проводить при каждом удобном случае, так как только на нем можно обосновать право России на восстановление ее единства и на достойные условия мира» (3).

Но уже на первом заседании от глобальных, общегосударственных проблем пришлось обратиться к вопросам региональным. На Украине ухудшалось положение гетманской власти, после того как Скоропадский (см. раздел о гетманской Украине) заявил о признании федеративного статуса Украины в составе будущего Российского государства и заявил о готовности к сотрудничеству с Добровольческой армией и странами Антанты. Делегат Титов призвал участников Совещания и союзников оказать «безотлагательную» поддержку, прежде всего военную, Скоропадскому, чтобы предотвратить победу «элементов беспорядка» – «националистических» и «большевистских» движений. Милюков категорически возразил: «Пока гетман не высказался определенно и искренно за союзническую ориентацию, разговоров с ним быть не должно». Его поддержал Бунаков-Фундаминский, считавший, что союзническая помощь должна гарантировать создание на Украине «русофильского кабинета, и содействовать немедленному созыву «разогнанных демократических дум, на основе всеобщего избирательного права, вокруг которых стали бы сплачиваться демократические элементы». При этом «сам гетман должен отойти в сторону, чтобы через короткое время совсем уйти» (4).

В результате 4 ноября 1918 г. Русская Делегация составила первое обращение «К Союзным Державам», в котором выражалась необходимость военной помощи (термин «интервенция» в тексте обращения не использовался): «Юг России переживает переходное время… только немедленный приход союзных вооруженных сил сможет предупредить восстание антиобщественных и узко-национальных элементов, которые повергнут страну в хаос анархии, сделают ее легкой победой большевиков и лишат русские и союзные силы необходимой базы для развития операций против советской власти. Для поддержания бодрости среди русских сил, способных к организованному сопротивлению, необходима уверенность, что помощь союзников не замедлит». В «обращении» оговаривалась необходимость отказа от «признания отдельных государственных образований, созданных Германией в целях раздробления России» (п. 2 заявления Милюкова), а также использование союзными контингентами в качестве общевойскового и общеполитического – Андреевского флага («символ единства России»).

По убеждению Астрова, «требование от союзников вооруженной интервенции логически вытекало из общего сознания, из глубокого, владевшего всеми убеждения, что развивавшаяся в России гражданская война являлась естественным и неизбежным продолжением Великой войны. Продолжателями этой борьбы были, с одной стороны, договорившиеся с немцами в Брест-Литовске большевики, а с другой – не желавшие выходить из общей борьбы русские люди, стремившиеся исполнить до конца принятые на себя союзнические обязательства и спасти русскую государственность. Эти люди не мирились с мыслью о бесполезности и бесплодности принесенных Россией жертв за общее дело в Великой войне, исход которой был обусловлен в значительной мере именно этими жертвами и их усилиями… всеми владело сознание, что борьба за общее дело еще не кончена… Борьба продолжалась, лишь переместившись на русскую территорию… Обязанность союзников оказать помощь была вне сомнений. Этим должно быть объяснено полное единодушие всех членов делегации в вопросе об интервенции. К тому же военная интервенция обставлялась со стороны Русской Делегации рядом гарантий: во главе вооруженных сил русских и иностранных должен стоять русский военачальник, в числе десантных войск не должно быть румынских отрядов, иностранные гарнизоны должны быть по преимуществу прикрытием для образования русских вооруженных сил» (5).

Позднее было принято второе обращение к Союзным Державам (20/7 ноября 1918 г.), конкретизировавшее направления ввода союзных воинских контингентов и разграничительных линий между ними.

Энно, отправлявшийся к гетману в Киев, был «снабжен» вербальной нотой от Делегации. В ней отмечалось, что в отношении «Украинской власти» следует руководствоваться «общим принципом признания единства и неделимости России». Консулу рекомендовали «использовать связи и активную поддержку имеющихся в Киеве русских организаций», тем самым признавая уже свершившийся поворот антибольшевистских общественно-политических структур в Киеве в сторону признания над собой не гетманской власти, а командования Добрармии (6). Принятием этих документов фактически завершилась «внешнеполитическая часть» Ясского Совещания. По оценке участников, на этом этапе Совещания расхождений между ВНЦ, СВР и СГОР не было.

С утреннего заседания 7 ноября 1918 г. начались интенсивные дебаты о форме и структуре образования будущей всероссийской власти. Тон здесь задавал Н. В. Савич, развивший 4-й тезис заявления Милюкова о «едином командовании». В связи с высказывавшимися соображениями о возможности «возглавления» белых армий кем-либо из генералов стран Антанты Савич заявил, что «командующий армией должен быть вместе с тем и диктатором, т. е. ведать и внутренним управлением, что недопустимо для иностранца. Близкое к союзным армиям лицо могло бы скорее занять пост начальника штаба». После этого возник вопрос о «диктаторе». Савич убежденно заявил, что им мог бы стать Великий Князь Николай Николаевич – бывший Верховный Главнокомандующий, проживавший в это время на своей даче в Дюльбере в Крыму. Другой кандидат – генерал Деникин – обладал на данный момент реальной властью и военной, и политической в региональном масштабе. По мнению Савича, фигура Великого Князя была предпочтительнее Деникина. В своих воспоминаниях Савич отмечал, что позицию сторонников кандидатуры Великого Князя (помимо его, кандидатуру Николая Николаевича поддерживали также Гурко и Кривошеин) отличало следующее признание: «Великий Князь является старшим по своему прежнему званию Верховного Главнокомандующего генералом русской армии, назначение его на пост Главнокомандующего освободительными армиями не уязвит ничьего самолюбия, перед его именем замолкнут соображения генеральского местничества и мелкого соперничества, он пользуется авторитетом среди офицерства и генералитета, популярностью среди части солдатской массы. Наконец, его хорошо знают союзники, его слову они могут поверить…». Кроме того, «Великий Князь пользуется большой популярностью среди крестьянства, мелких землевладельцев и промышленников, о его роли в войне слагаются легенды, ему приписываются все успехи русского оружия… простой люд видит в Николае Николаевиче не «барина», не «пана» и не генерала, а лицо, стоящее выше господствующих классов, с ними не связанное и не могущее быть смененным, как все выборные правители…». Что касается кандидатуры Деникина, то Савич и Гурко полагали, что генерал мог бы занять должность начальника штаба при Великом Князе. Деникин был «популярен в офицерской среде», но «массам он неизвестен», к тому же и «гетман категорически высказывается против Деникина». Поэтому при сохранении Великого Князя в качестве «символической фигуры», способной объединить и подчинить себе все антибольшевистские силы, «фактическое ведение операций должно быть при этом поручено генералу Деникину, авторитет которого в военной среде бесспорно велик» (7).

Но эта позиция не получила поддержки. При голосовании за кандидатуру Великого Князя было подано всего четыре голоса. Девять членов делегации Ясского Совещании проголосовали за Деникина, то есть уже фактического Главкома, остальные воздержались или не участвовали в голосовании.

Милюков резонно возражал сторонникам Великого Князя, что сам факт «приглашения лица царской крови является в значительной степени предрешением вопроса о форме правления, который еще преждевременно возбуждать даже с точки зрения сторонников монархии…». Федоров высказал аргумент, часто повторявшийся во всех спорах о форме правления: представитель династии должен быть «выше» участия в междоусобной войне, не должен связывать себя с «пролитием крови». Он возглавит государство лишь тогда, когда будет достигнуто полное «умиротворение», и станет своеобразным символом «общественного согласия».

Примечательно, что Милюков, для которого, по оценке его соратников по партии, «тактика всегда была на первом месте», склонялся к сотрудничеству с правыми, монархическими кругами, в то же время говорил об «относительности политических форм» и видел в монархии, равно как и в любой другой форме единоличного правления, лишь способ «законного ограничения принципа народовластия», без чего невозможно было бы «выйти из периода рудневских (т. е. социал-демократических. – В.Ц.) экспериментов над Россией».

Отойдя от «персональных вопросов», дискуссия перешла к проблеме «формы правления». Здесь отчетливо проявилась характерная для политического курса Белого движения тенденция второй половины 1918 года – установление военной диктатуры. Савич обозначил это как необходимость противостоять диктатуре большевистской: «Диктатура Ленина и Троцкого покоится вовсе не на усталости масс, а на военной организации, заинтересованной в торжестве Ленина, а также на воле и энергии, проявленной этими лицами. Первый вид диктатуры ведет к абсолютизму, поэтому если мы хотим обеспечить более свободный строй, например конституционно-монархический, то должны противопоставить организованной диктатуре большевиков свою организованную диктатуру». «Диктатура, возникшая на Юге и ныне обсуждаемая Совещанием, отличается теми же чертами преднамеренности и целесообразности, как и ленинская: обе покоятся на сознании… общего интереса, определяемого опасением общей ответственности в случае успеха противника». Сторонниками диктатуры были также Гурко, Рябушинский и фон Дитмар, ссылавшиеся на неудачный опыт «коллектива» 1917 г. – Временного правительства.

Милюков и Титов считали более актуальным возврат к формуле, разработанной еще весной 1918 г.: «Власть должна быть сильной, но не единоличной, и избрана форма трехчленной Директории, как наиболее приемлемая для демократии». Милюков, очертив предысторию разработки вопроса, отметил «коллегиальный» характер предполагавшегося управления – Директории из трех человек (военного, представителя кадетской партии и социалиста), спроектированной майским совещанием ВНЦ и СВР в Москве. Отрицалось сохранение полномочий Учредительного Собрания созыва 1917 г. и предполагался созыв нового Собрания, на основании нового избирательного закона. Допускался лишь «созыв Учредительного Собрания на одно или два заседания для санкционирования временной власти, окончательная же форма правления будет установлена лишь всенародно избранным Национальным Собранием».

Титов и Милюков выразили расхождение в оценке статуса «восточной» и «южной» властей. Милюков, а также Федоров убеждали собравшихся, что «новый центр образовался при Добровольческой армии, где возникло Особое Совещание, имевшее составить ядро Всероссийского правительства». Этот тезис Милюкова был поддержан многими членами Делегации, считавшими возможным признать «всероссийским центром Особое Совещание» и «единоличным национальным диктатором» – генерала Деникина. Образованная (но уже ликвидированная к этому моменту «омским переворотом») Уфимская Директория таковым центром не признавалась как в силу ее «политической ограниченности» (преобладание социалистов), таки по причине ее ответственности перед «разогнанной большевиками Учредилкой». «Диктатура не только возможна, – заявлял Милюков, – она уже существует и возможна именно потому, что существует». Легальность власти, организованной под эгидой Добрармии, объявлялась бесспорной. «… Высший тип диктатуры мы находим в лице Добровольческой Армии: высший потому, что эта армия сохранила идею непрерывности борьбы и первая встала под знамя общерусской идеи… нам остается только ее поддержать и надлежащим образом обставить». Опасения того, что против диктатуры выступят «демократические» режимы Франции, США и Англии, признавались несостоятельными (если понадобится, (французы) пойдут на установление в России конституционно-монархического строя).

Титов от имени Союза Возрождения, напротив, отстаивал «признание Уфимского правительства всероссийской властью», а Особое Совещание – лишь «Временным Правительством Юга России». «При слиянии Южного и Восточного фронтов должно произойти пополнение или слияние уфимского с южным правительством».

В отношении формы всероссийской власти высказались две различные позиции. Астров определил их терминами «диктатура независимая и зависимая директория». Первый тип власти предполагался в форме «организованной диктатуры», представленной военным диктатором, при котором состояли бы помощники по военной (Главнокомандующий) и гражданской части. Исполнительная власть должна была осуществляться надпартийным, подобранным самим «диктатором» по принципу профессионализма «деловым правительством». Эту позицию разделяли Савич и Гурко. Помощник по гражданской части становился премьер-министром и «составлял кабинет». Исходя из возможности сохранения различных структур государственного управления, Савич допускал, что «местные правительства подчиняются» премьеру, но «не должны быть допускаемы в состав кабинета». А «вопрос об общерусской власти получит разрешение после слияния Сибири с остальной Россией» или же в зависимости от того, какое из двух правительств (уфимское или южнорусское) «раньше дойдет до Москвы».

Второй вариант властной модели, в сущности, уже воплощался Особым Совещанием, и нужно было лишь укрепить его «представительный фундамент» (мнения Маргулиеса, Федорова, Титова). Подчеркивая важность единоличной власти при Добровольческой армии, Федоров не отрицал и возможности создания «Директории из трех лиц», но с тем расчетом, чтобы ее возглавлял генерал Деникин, опиравшийся «на сильное деловое правительство, им «назначаемое». Диктатор и председатель Совета министров, по оценке Федорова, это «хребет» и «знание», необходимые для победы. С точки зрения Титова, представительный фундамент при таком варианте могло составить «Совещание политических и общественных деятелей по типу нашей (Ясской. – В.Ц.) делегации». Это «Совещание» должно было бы «помогать диктатору в обсуждении неизбежно имеющих возникнуть серьезных государственных вопросов для правильного их разрешения». Данный тезис стал, по сути, основой дальнейших политических преобразований на Юге России.

Обобщая «схемы» Савича и Маргулиеса, Милюков пытался выделить целесообразные моменты в обеих. Соглашаясь с важностью диктатуры, он скептически оценивал разделение полномочий между помощниками по военной и гражданской части и в то же время допускал важность «суррогата представительства» в форме «совещательного органа при диктаторе». В случае его создания следовало бы согласиться с возможностью введения в его состав «местных элементов», т. е. представителей присоединяющихся краевых правительств, по мысли назначения статс-секретарей в состав Совета Министров.

«Промежуточный» вариант структуры власти пытался также предложить Брайкевич. Директория из трех лиц (триумвират) во главе с Деникиным обязательно должна была включать в свой состав «социалиста». Министры должны были бы назначаться Директорией, а для того, чтобы Совет министров «чувствовал пульс страны», следовало «создать Государственное Совещание» («исключительно совещательный орган») из примерно 60 членов, избранных «участвующими в настоящей Делегации организациями» (то есть СВР, СГОР и ВНЦ). Позднее в состав Совещания могли бы войти представители «освобожденных от большевиков территорий», и ее состав возможно увеличить до 100–140 человек. Маргулиес, напротив, утверждал, что «триумвират» вряд ли достигнет цели: «… для военных целей он не только бесполезен, но определенно вреден». «Исторические примеры военных триумвиратов: Цезарь, Красе и Помпей, Цезарь, Антоний и Октавий говорят решительно не в пользу такой комбинации». Только в случае, если «ассистенты военному диктатору» помогают в осуществлении гражданской власти, их введение целесообразно. Но нельзя не учитывать широко распространенной в условиях войны практики введения в той или иной местности военного положения. Таким образом, функции гражданских властей в любом случае переходят под контроль военных и характер военной диктатуры остается неизменным (8).

Нельзя не отметить и позиции принципиального противника диктатуры в тогдашних условиях – Бунакова-Фондаминского. В своем выступлении на Совещании, также апеллируя к историческим примерам, он утверждал, что «есть форма диктатуры, допускаемая демократией: это диктатура общенационального объединения, диктатура Цинцинната и Вашингтона. Но у нас нет лица, на котором сосредоточивались бы общенародные чаяния». Диктатуру нельзя «создать», а она «приходит при общенародном призвании». Этот же тезис другими словами подтверждал и Милюков: «При отсутствии народовластия и в условиях гражданской войны национальный характер власти может быть установлен лишь через фактическое общее признание», и «если Деникин его получит, то он будет национальным диктатором». В своих последующих статьях, не отрицая диктатуру как необходимую форму сильной власти для «текущего момента», Бунаков полагал более приемлемым «образование трехчленной директории, опирающейся на демократические коллективы». «Социалистические партии признают сильную власть, но требуют, чтобы она была общенациональной, для чего в ее создании должны участвовать все политические партии. Она должна быть назначена особым Государственным Совещанием. Власть должна олицетворять это национальное единство…» Бунаков ссылался и на международное положение, сложившееся после Первой мировой войны, в которой, как он отмечал, произошла победа «демократического строя» над силами «реакции» (9).

Примечательна позиция, выраженная на состоявшемся в ноябре 1918 г. общем собрании Главного Комитета Всероссийского Объединения Земств и Городов, Союза городов Северной Украины, Областного земско-городского объединения Юга Украины и Крыма, представителей Петрограда, Москвы, Киева, Одессы, Елисаветграда, Ростова-на-Дону, Симферополя, Екатеринослава, Харькова, а также Харьковского, Таврического и Екатеринославского губернских земств. Декларация собрания от 12 ноября 1918 г. «О создании южнорусской власти», подписанная председателем земско-городского собрания В. В. Рудневым, была напрямую обращена к союзным представителям, минуя Ясскую Делегацию, и поэтому произвела впечатление отсутствия «политического единства» в антибольшевистском движении. Диссонансом сложившемуся в Яссах настроению эта декларация полностью признавала законность полномочий Уфимской Директории и распущенного Учредительного Собрания: «Уфимское правительство… одно только в глазах широких демократических слоев населения может представлять Россию в международных отношениях». Бывший московский городской голова предлагал проект легитимации антибольшевистской власти исключительно на основе принципа «общественного сговора». Для этого следовало созвать Государственное Совещание, «аналогичное построению Уфимского», в котором участвовали бы все политические партии, за исключением причастных к «октябрьскому перевороту 1917 года», все общественные организации и союзы и представители временных краевых правительств Юга и Запада России. Совещание должно было создать коалиционное правительство, опирающееся на структуры местного самоуправления, и затем трансформироваться в подобие представительной палаты, наделенной учредительно-санкционирующими правами.

Созданное на таком Совещании правительство, по мнению земско-городского собрания, «снабженное самыми широкими полномочиями впредь до воссоединения Юга России с северо-восточными областями, имело бы все преимущества перед режимом единолично военной диктатуры». Введение диктатуры считалось «чрезвычайно мало популярным в широких общественных кругах», а «в народных массах, как считали «демократические деятели», и вовсе «возбуждало бы опасения готовящегося восстановления монархии и старого дореволюционного строя, чем косвенно укреплялось бы влияние большевизма». Одновременно с этим предполагалось «немедленное восстановление в местностях, где появляются союзники, демократического самоуправления, элементарных гражданских свобод и строго законного порядка». По сути, повторялась идея возвращения к коалиционной управленческой модели Временного правительства второй половины 1917 г. (Руднев не скрывал симпатий к развивавшейся в послефевральский период «молодой и неокрепшей русской демократической государственности»). Однако идеи признания Уфимской Директории и незамедлительного возобновления полномочий «демократического самоуправления» не встретили поддержки большинства участников Ясского Совещания, и предложения Руднева, равно как и сентенции Бунакова-Фундаминского, остались на бумаге.

Показательно, что на Ясском Совещании были озвучены предварительные принципы, ставшие позднее (в 1919 г.) основой для реорганизации системы местного самоуправления. Милюков, в частности, отметил важность «пределов применения начал всеобщего избирательного права к предполагаемым новым выборам в городские и земские самоуправления». Таковыми пределами, по его мнению, были два: «известное повышение возрастного ценза, примерно до 25 лет», и «установление некоторого ценза оседлости». Тезис Милюкова был включен и в «вербальную ноту» Энно: «По возможности безотлагательно назначить новые выборы в городские и земские самоуправления на основах всеобщего избирательного права, введенного в разумные пределы, т. е. установлением более ограниченного возрастного ценза и ценза оседлости» (10).

Подводя итог обсуждению вопросов о форме «единой всероссийской власти», следует отметить, что Ясское Совещание так и не приняло формального акта в отношении ее структуры и принципов действия (этот вопрос даже не баллотировался). По словам Меллера-Закомельского, можно было бы согласиться «с соображениями по этому поводу Милюкова, полагавшего, что схемы могут быть сближены и объединены, если Савич согласится признать, что должность премьера в его схеме лишена практического значения и министерский пост замещается назначением диктатора». Но в итоге, на совещании 8 ноября 1918 г., был принят лишь довольно обтекаемый тезис Савича, исходившего из того, что «Южное правительство является российским правительством, при котором состоят дипломатические миссии, считая за принцип представительство, согласованное с уфимским. Вопрос о создании всероссийского правительства определяется с того времени, когда цель борьбы с большевиками даст возможность регулярных сношений с теми силами, которые находятся на востоке». Данное положение практически полностью оправдалось в течение следующего, 1919 года, когда приоритет Российского правительства в Омске утвердился после формального подчинения Деникина Колчаку (11).

Последние заседания Совещания касались конкретных вопросов организации союзной военной экспедиции в Одессу и Крым и возможной поддержки еще остающегося у власти гетмана Скоропадского. Но бесспорно важным можно было считать выступление перед Русской Делегацией приехавшего из Сибири бывшего военного министра ВСП генерала Гришина-Алмазова. Это была первая поездка представительного лица (хотя и отставного) из Сибири на Юг России. Сообщение Гришина-Алмазова оказалось весьма обширным и было заслушано на двух заседаниях уже не в Яссах, а в Одессе, куда были перенесены заключительные заседания (17 ноября и 1 декабря 1918 г.). Генерал сосредоточил внимание слушателей на трех темах: «история освобождения Сибири от большевиков», «освещение политического положения в Сибири», «впечатления от поездки из Сибири в Добровольческую армию». Наиболее важными были оценки Гришиным-Алмазовым выступления Чехословацкого корпуса, внешнеполитический статус Сибирского правительства и отношение к Добровольческой армии. Генерал отметил, что выступление чехословаков изначально носило самостоятельный характер и белое подполье лишь использовало его в своих целях. По мнению Гришина-Алмазова, выступление подпольных центров состоялось бы и без связи с корпусом, поэтому утверждать о некоей зависимости антибольшевистского движения в Сибири от иностранной помощи – неправомерно. С точки зрения политических симпатий ВСП (как и представители белого Юга) поддерживает идею диктатуры, а Уфимская Директория не обладает достаточным сочувствием со стороны общества. Представительство иностранных государств в Сибири нельзя назвать значительным: «Державы Согласия представлены очень слабо, располагая, кроме генеральных консулов, французского и американского в Иркутске, лишь второстепенными консульскими агентами, притом малоосведомленными и неавторитетными». Подобное положение сохранялось вплоть до прибытия в Сибирь чрезвычайного английского консула Ч. Эллиота.

Говоря же об отношении к Добрармии, Гришин-Алмазов всячески подчеркивал ее преимущества перед всеми остальными антибольшевистскими силами: «Офицерство и большая часть интеллигенции окончательно убедились в том, что все так называемые демократические опыты устройства власти, за которые им уже не раз приходилось расплачиваться своей кровью, ни к чему доброму не приведут и что единственная надежда на возрождение России может заключаться лишь в Добровольческой армии» (12).

Результатом Совещания, помимо меморандумов и деклараций к Державам Согласия о необходимости военной помощи, стало образование т. н. «малой делегации» для командировки в Париж «со строго определенной целью – добиться ускорения военного содействия союзников». Меллер-Закомельский считал, что в нее должны входить «представители всех организаций, принявших участие в Ясских Совещаниях». Окончательный состав делегации включал Гурко (от СГОРа), Титова и Кровопускова (от СВР), Милюкова (от СГОРа и кадетской партии), беспартийных Третьякова и Шебеко. Кроме них, на встречу с генералом Бертелло на Салоникский фронт был направлен Пильц. Поездка в Париж, однако, оказалась безрезультатной, а для Милюкова – скандальной. Бывшему министру иностранных дел отказали во въезде по причине заявленной им «германской ориентации» летом 1918 г. в Киеве. Ему пришлось переехать в Лондон, где он жил в течение всей гражданской войны в России в качестве «частного лица», без каких-либо официальных полномочий со стороны белых властей. «Малая делегация» передала свои полномочия составленному Сазоновым и утвержденному Колчаком Русскому Политическому Совещанию.

Хотя резолюции Ясского Совещания носили сугубо рекомендательный характер, они все же оказали влияние на позицию руководства Добрармии во время переговоров с представителями казачества о военно-политическом единстве и об учреждении должности Главнокомандующего Вооруженными Силами Юга России. Совещанием были намечены возможные пути сотрудничества белого Юга и Сибири, обозначены предполагаемые «точки соприкосновения» в политических программах и военно-стратегических целях, хотя окончательной формулы взаимодействия Сибири и Юга принято не было (13).

Ноябрь 1918 г. – рубеж в мировой и российской истории. Окончание Первой мировой войны изменило характер участия иностранных государств в российских делах. После ноября 1918 г., как отмечалось в телеграмме российского дипломатического представителя в Лондоне К. Д. Набокова омскому министерству иностранных дел (20 февраля 1919 г.), заграничная помощь предоставлялась «уже не для общей цели борьбы с Германией, а для восстановления порядка и законности в России». С этой точки зрения создание «единого российского правительства», признанного равноправного субъекта международного права, становилось насущной потребностью (14).

Ясское Совещание обратилось к союзникам с резолюцией о необходимости широкой дипломатической, финансовой и военной поддержки генерала Деникина. Однако, как отмечалось в книге известного военного историка полковника А. Зайцова, «конец мировой войны не стал началом войны с коммунизмом…». 11 ноября 1918 г. (день подписания перемирия на Западном фронте) «оказалось траурным днем» для российского Белого движения. Но все это стало очевидным позднее… Военная помощь оказалась существенно меньше той, на которую рассчитывали военные и политики Белой России в конце 1918 г.

Особенность Ясского Совещания состояла в том, что оно решало не «учредительно-санкционирующие» (как Челябинское и Уфимское), а сугубо информационно-консультативные вопросы. В Яссах не образовывалось правительство, здесь не был окончательно решен даже вопрос о форме власти, но был подтвержден курс на установление единоличной власти, что отражало тенденцию выделения Белого движения из общего русла антибольшевистской борьбы.

Астров писал о том, что на Совещании столкнулись две «линии мнений и настроений», «входившие между собой в соприкосновение и столкновение». Первая определялась им как «независимая диктатура, единоличная власть, власть – символ всеустрояющей монархии (важное признание тенденции политического курса. – В.Ц.)». Вторая – «Директория, опирающаяся на демократические коллективы, с защищаемым на Совещании первородством, демократические гарантии». Но в итоге ни та ни другая «линии» не привели к победе: «Опыт демократический, шедший через Директорию и демократические коллективы, дал плачевные результаты. Опыт единоличной власти давал временами более яркие проявления и успехи, но также в конечном счете был преодолен революцией».

Важным было и принципиальное решение Ясского Совещания о создании единого всероссийского представительства в Зарубежье. Интересы России нельзя было отдавать «на откуп» Державам Согласия. Позднее это намерение осуществилось в рамках созданного в январе 1919 г. Русского Политического Совещания в Париже (правда, уже иного состава, чем «малая делегация» Ясского Совещания). А в общем, как отмечал Астров спустя восемь лет, «Ясское Совещание поучительно, как отражение того, что представляли собой политические течения того времени, и как предупреждение от повторения ошибок прошлого» (15).

* * *

1. Гурко В. И. Указ, соч., с. 47; ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 535. Лл. 91–92. БФРЗ. Ф. 7. Оп. 1. Журнал № 1 совещаний Русской Делегации в Яссах (16/3 ноября 1918 г. дневное заседание). Л. 2; Астров Н.И. Ясское Совещание // На чужой стороне. Прага, т. 14, 1926, с. 40.

2. БФРЗ. Ф. 7. Оп. 1. Состав Русской Делегации в Яссах. Лл. 1–4; Журнал № 1 совещаний Русской Делегации в Яссах (16/3 ноября 1918 г. дневное заседание). Л. 2; Астров Н.И. Указ, соч., с. 44.

3. ГА РФ. Ф. 5936. Оп. 1. Д. 159. Лл. 1–3; БФРЗ. Ф. 7. Оп. 1. Журнал № 4 совещаний Русской Делегации в Яссах. Вечернее заседание 17/4 ноября 1918 г. Лл. 3–4.

4. БФРЗ. Ф. 7. Оп. 1. Журнал № 2 совещаний Русской Делегации в Яссах (16/3 ноября 1918 г. вечернее заседание). Лл. 6–8.

5. Астров Н.И. Указ, соч., с. 73–74.

6. БФРЗ. Ф. 7. Оп. 1. Первое обращение Русской Делегации в Яссах к Союзным Державам. Лл. 1–2; Вербальная инструкция Русской Делегации в Яссах Управляющему Французским Консульством в Киеве г. Энно. 4 ноября 1918 г. Лл. 1–2.

7. Савин Н.В. Воспоминания. СПб., 1993, с. 266–267.

8. БФРЗ. Ф. 7. Оп. 1. Журнал № 8 совещания Русской Делегации в Яссах, утреннее заседание 20/7 ноября 1918 г. Лл. 1–5; Журнал № 9 совещания Русской Делегации в Яссах. Вечернее заседание 20/7 ноября 1918 г. Лл. 1—13; Астров Н. И. Указ, соч., с. 55, 62, 63.

9. Бунаков И. О диктатуре // Грядущий день. Одесса, апрель 1919 г., с. 7–8.

10. БФРЗ. Ф. 7. Оп. 1. Журналы Ясского Совещания. Приложение к журналу № 1. Лл. 2–4; Журнал № 4 совещания Русской Делегации в Яссах. Вечернее заседание 17/4 ноября 1918 г. Л. 1; Астров Н.И. Указ, соч., с. 50.

11. ГА РФ. Ф. 5936. Оп. 1. Д. 159. Лл. 4–5; Астров Н.И. Ясское Совещание (из документов) // Голос минувшего на чужой стороне. Прага, т. 14, 1926, с. 56–65; Ясское Совещание 1918 г. (журналы заседаний Русской делегации) // Русское Прошлое. Кн. 3, 1992, с. 268–301; Астров Н.И. Воспоминания // БФРЗ. Ф. 7. Д. 12. Лл. 78, 81, 86–87.

12. БФРЗ. Ф. 7. Оп. 1. Журнал № 21 совещаний Русской Делегации в Яссах 30/17 ноября и 1/18 декабря 1918 г. Лл. 1—10; К истории Ясского Совещания // Красный архив, т. 5 (18), М. – Л., 1926, с. 111–117.

13. Астров Н.И. Указ, соч., с. 44, 63–64; БФРЗ. Ф. 7. Оп. 1. Журнал № 24 совещаний Русской Делегации в Яссах. Заседание 6/23 декабря 1918 г. (в Одессе). Лл. 1–2.

14. ГА РФ. Ф. 4648. Оп. 1. Д. 1. Лл. 50–51; Астров Н.И. Указ, соч., с. 40–41.

15. Зайцов А. 1918 год: Очерки по истории русской гражданской войны. Париж, 1934, с. 274–275; Астров Н.И. Указ, соч., с. 73–76.

Раздел 8

О перспективах «восстановления монархии» или «провозглашения монархического лозунга» южнорусским Белым движением в 1918 г

1918 год примечателен в истории становления Белого движения также и тем, что в это время, несмотря на очевидную популярность социалистических идей, федеративных и республиканских принципов организации власти, довольно активно обсуждались и перспективы восстановления монархического правления.

На протяжении всего 1918 г. в Белом движении особое внимание уделялось выбору конкретной личности на роль «национального диктатора». При всех своих прошлых заслугах и личностных качествах военно-политическая элита Белого движения не обладала таким духовным авторитетом и неоспоримым статусом легальности, какой имели бы представители Дома Романовых в том случае, если кто-либо из них встал бы во главе сопротивления советской власти.

Но летом 1918 г. большевиками были совершены злодейские убийства Царской Семьи и Великих Князей в Екатеринбурге, Алапаевске и Петрограде (погибли Великие Князья Михаил Александрович, Дмитрий Константинович, Павел Александрович, Георгий и Николай Михайловичи, Георгий Константинович, Великая Княгиня Елизавета Феодоровна).

Белое движение не было безразличным к судьбе Царской Семьи. В предыдущих разделах уже отмечалось, что с конца 1917 г. предпринимались попытки ее освобождения. Группы действовали подпольно, и судьба многих из них до сих пор неизвестна. По образной оценке полковника Е.Э. Месснера, «в 1918 году много офицеров… реально подготовляло освобождение Царской Семьи и осторожно, умело продвинуло щупальцы до Екатеринбурга, но все отстали от своего намерения, увидев, что неизбежно станут… виновниками смерти того, кого хотели спасти… (то есть не хотели спровоцировать своими попытками освобождения убийства Царской Семьи. – В.Ц.)». Одной из наиболее перспективных и не осуществившихся лишь по причине отсутствия достаточного количества средств была попытка освобождения Царской Семьи из Тобольска, предпринятая еще в январе-феврале 1918 г. из «московского подполья» группой офицеров гусарского Сумского полка (группа присяжного поверенного Полянского, связанная с организацией генерала Довгерта, а также с иерархами Русской Православной Церкви – епископом Камчатским Нестором и епископом Тобольским и Сибирским Гермогеном). Остальные попытки спасения (включая последний «екатеринбургский период» в жизни Царской Семьи) в большинстве своем не доходили даже до начальной стадии осуществления.

Верховный Правитель России адмирал Колчак придавал расследованию обстоятельств гибели Царской Семьи значение важнейшего государственного дела. Предписанием № 36 от 17 января 1919 г. им была реорганизована созданная еще ВСП Особая Комиссия по «расследованию обстоятельств убийства Царской Семьи и членов Дома Романовых на Урале». Руководство работой поручалось опытному юристу, судебному следователю по особо важным делам Омского окружного суда Н. А. Соколову и генерал-лейтенанту М. К. Дитерихсу. Повышение статуса следствия определялось тем, что в отличие от первоначальных предписаний со стороны прокуратуры и общего собрания отделений Екатеринбургского окружного суда судебному следователю по важнейшим делам А. Наметкину и члену окружного суда И. А. Сергееву (расследовался факт преступления по статье 1453 Уложения о наказаниях: «убийство с обдуманным заранее намерением или умыслом») теперь его должен был вести следователь по особо важным делам под контролем министра юстиции (в статусе генерал-прокурора Сената). Расследование должно было вестись строго централизованно, поскольку в первые дни после занятия Екатеринбурга, помимо судебного ведомства, судьба Царской Семьи интересовала контрразведку штаба генерала Войцеховского и комендатуру Екатеринбурга. На Дитерихса же возлагалось «общее руководство по расследованию и следствию по делам об убийстве на Урале Членов Августейшей Семьи и других Членов Дома Романовых». Помимо раскрытия обстоятельств этого злодеяния большевиков, Комиссия должны была не только выяснить вопрос о возможном спасении кого-либо из арестованных Романовых и вести «розыски тел мученически погибших бывшего Императора, членов Его Семьи и состоявших при нем придворных и слуг», но также и «выяснить дело с юридической, исторической и национальной точек зрения». 6 февраля 1919 г. Соколов заявил Колчаку, что «расследование должно быть построено на началах закона… устава уголовного судопроизводства», «во главе расследования должны стоять не коллегиальная, а единоличная авторитетная власть». Кроме надежд на «чудесное спасение», несомненно, учитывалось также и то, что члены Царской Семьи даже после отречения могли считаться легитимными носителями высшей государственной власти. Поэтому решать вопрос о форме правления в Учредительном Собрании, устанавливать общероссийские, постоянно действующие законы (в отличие от ситуации 1917 г.) можно было только после достоверно подтвержденного факта гибели Царской Семьи и ее ближайших родственников.

Тщательность следствия была максимально возможной в тех условиях. Малейшие, имеющие хоть какое-либо отношение к цареубийству предметы, свидетельства скрупулезно собирались и анализировались. Специальным распоряжением от 3 марта 1919 г. Колчак «повелевал всем местам и лицам исполнять беспрекословно и точно все законные требования Судебного Следователя по особо важным делам Соколова и оказывать ему содействие при выполнении возложенных на него по моей воле обязанностей по производству предварительных следствий об убийстве бывшего Императора, его Семьи и Великих Княжен». Все документы сохранялись в трех экземплярах (для Дитерихса, Соколова и английского журналиста Р.А. Вильтона, фотографировавшего материалы следствия и готовившего информацию на Запад), копии с наиболее ценных материалов отправлялись также министру юстиции Г. Тельбергу. Соколов получил специальный поезд, в котором жил и работал на станции в Екатеринбурге. К работе периодически подключались офицеры контрразведки под непосредственным наблюдением главного начальника военно-административных управлений Восточного фронта генерал-майора С. А. Домонтовича. Раскопки в лесу и их охрану выполняли солдаты. Всего в следствии принимало участие более 1000 человек. В начале июня начались раскопки непосредственно на Коптяковской дороге, в урочище Ганина Яма. Раскопки шли вплоть до сдачи Екатеринбурга красным войскам, произошедшей почти через год после гибели Царской Семьи, 15 июля 1919 г.

Колчак приказал Дитерихсу все собранные вещи, принадлежавшие Царской Семье и не имеющие непосредственного отношения к следствию, отправить в Англию для передачи близким родственникам Николая II, в частности – его сестре Ксении Александровне. Собранные вещи – одежда, украшения, предметы домашнего обихода, книги, многочисленные иконы, а также части вырезанных пола и стен в подвале, где произошло убийство, – были тщательно упакованы в 50 ящиков и отправлены специальным поездом во Владивосток, откуда на английском крейсере «Кент» они должны были быть доставлены в Лондон. Однако по прибытии в порт оказалось, что ящиков всего 29. Остальные исчезли. 18 марта 1919 г. они были сданы командиру корабля, но по прибытии в Англию обнаружилась новая пропажа. После вскрытия ящиков обнаружилось, что большая часть вещей пропала и заменена разным мусором. Из всех реликвий Царственных мучеников сохранилась лишь Библия с пометами Государя и Государыни. Обнаруженная в комнате Ипатьевского дома, она находилась у самого Дитерихса, почитавшего ее как Святыню. После его кончины София Эмильевна Дитерихс передала Библию Обществу ветеранов Великой войны в Сан-Франциско, где она хранилась помещенной в красном углу Суворовского зала Общества.

Сведения о судьбе Царской Семьи были весьма разноречивы. Так, еще 14 июня 1918 г. (почти за месяц до Цареубийства) в ростовской газете «Вечернее время» (редактор Б. Суворин) под заголовком «Кошмарная весть» появилось сообщение об убийстве Государя Императора Николая Александровича и Государыни Императрицы Александры Феодоровны, а также о вероятном спасении Наследника Престола и Великих Княжон. 7 июля то же «Вечернее Время» вышло с траурной первой полосой, на которой сообщалось об убийстве Его Императорского Величества Николая Александровича Романова в Екатеринбурге 3 июля 1918 г. Наконец, из информации советской прессы представители монархических организаций на Украине, на Дону и Северном Кавказе узнали о расстреле Государя Императора Николая II. В поминание его в течение июля 1918 г. прошли заупокойные службы в Киеве, Харькове, Екатеринодаре, Ставрополе, Нахичевани, Ростове-на-Дону, Таганроге, Батайске, многих храмах Украины и Юга России. Но сведений об остальных арестованных Дома Романовых не было.

В августе – сентябре 1918 г. южнорусские газеты писали о возглавлении Великим Князем Михаилом Александровичем Сибирской армии; офицеры ЛГв Финляндского полка отслужили молебен о здравии Наследника Цесаревича Алексея Николаевича, а во время «переворота» капитана Чаплина на Севере весьма активно распространялись слухи о том, что Михаил Романов жив и прибыл в Архангельск. Только после приезда на Дон из Сибири генерала Гришина-Алмазова, в октябре 1918 г., в печати появилось сообщение: «Вся Царская Семья была расстреляна», сопровождавшееся публикацией интервью с одним из привлеченных к следствию. Сибирская же пресса отметила акт Цареубийства лишь спустя несколько месяцев, причем произошло это в «неофициальном порядке», поскольку любые публикации о результатах расследования правительственной Комиссии Дитерихса – Соколова были категорически запрещены. Однако по официальному запросу самого генерала Деникина в Омск министр юстиции С. Старынкевич, контролировавший ход следствия, ответил секретной телеграммой от 12 апреля 1919 г.: «Исключительная важность дела и диктуемая тем секретность его побудили меня, с согласия Верховного Правителя, впредь до окончания следственного производства опубликовать пока лишь голый факт убийства Императора без сообщения каких-либо подробностей этого преступления». В Екатеринодар был отправлен также секретный доклад, воспроизводивший всю хронологию содержания Царской Семьи в Екатеринбурге, а также приблизительный очерк самого Цареубийства (на основании показаний уже опрошенных к этому времени свидетелей и арестованных участников). Об интересе южнорусских официальных структур к акту расстрела Царской Семьи свидетельствует также сводка сведений, собранная контрразведкой Особого отдела Военного ведомства при разработке документов, захваченных в Одесской ЧК летом 1919 г. Наконец, осенью 1919 г. предварительные результаты следствия (в той части, что погибли все члены Царской Семьи) были опубликованы в прессе. Об этом сообщило агентство Рейтер, со ссылкой на источники в штабе Главкома ВСЮР, и это сообщение было перепечатано в целом ряде газет, включая, например, «Архангельские епархиальные ведомости» (1).

Что же касается политического курса, то открытое провозглашение монархического лозунга в качестве официального в Белом движении в 1918 г. признавалось несвоевременным. После окончания 1-го Кубанского похода часть офицерства в Добровольческой армии сочла уместным официально заявить о принятии монархического лозунга. При этом, правда, лозунг определялся лишь как «восстановление монархической формы правления» в качестве альтернативы «устаревшему» и «непопулярному» лозунгу о «созыве Учредительного Собрания». Конкретных указаний на «возглавителя» не делалось, однако было очевидно, что речь идет о восстановлении прав Дома Романовых. Заведующий разведывательным отделением штаба армии полковник Ряснянский вспоминал, что Деникин все же счел несвоевременным предрешать будущую форму правления в России. Было решено, что армия «никакого партийного флага выбрасывать не будет».

Армия, сражающаяся за российскую государственность, армия не только «вне политики», но и «выше политики» – таков был лейтмотив публичных выступлений Деникина на протяжении лета – осени 1918 г. В одном из первых таких публичных выступлений, после занятия Добровольческой армией г. Ставрополя 25 августа, он отметил, что «Добровольческая армия поставила себе задачей воссоздание Единой, Великодержавной России… Добровольческая армия, свершая свой крестный путь, желает опираться на все государственно мыслящие круги населения; она не может стать орудием какой-либо политической партии или общественной организации; тогда она не была бы Русской государственной армией. Отсюда – неудовольствие нетерпимых и политическая борьба вокруг имени армии. Но если в рядах армии и живут определенные традиции (очевидно, подразумевались монархические настроения. – В.Ц.), она не станет никогда палачом чужой мысли и совести. Она прямо и честно говорит: будьте вы правыми, будьте вы левыми, но любите нашу истерзанную Родину и помогите нам спасти ее… Поэтому-то чины Добровольческой армии, на которых судьба возложила тяжкое бремя управления, отнюдь не будут ломать основного законодательства (условно говоря – «Основных законов». – В.Ц) – Их роль – создать лишь такую обстановку, в которой можно бы сносно, терпимо жить и дышать до тех пор, пока Всероссийские законодательные учреждения, представляющие разум и совесть народа русского, не направят жизнь его по новому руслу – к свету и правде…».

Весьма осторожным в высказывании монархических лозунгов был и Верховный Руководитель Добрармии генерал Алексеев. В своем письме, переданном через посредство начальника Одесского Центра Добровольческой армии вице-адмирала Д.В. Ненюкова генералу Щербачеву, отмечалось: «… Добровольческая армия не считает возможным теперь же принять определенный политический лозунг ближайшего Государственного устройства России, признавая, что вопрос этот недостаточно назрел в умах всего русского народа и что преждевременно объявленный лозунг может лишь затруднить выполнение широких государственных задач» (полный текст см. в приложении № 5). Но при этом оговаривалось: «… руководящие деятели армии сознают, что нормальным ходом событий Россия должна подойти к восстановлению монархии, конечно, с теми поправками, кои необходимы для облегчения гигантской работы по управлению одного лица (то есть вариант парламентской монархии. – В.Ц.). Как показал продолжительный опыт пережитых событий, никакая другая форма правления не может обеспечить целость, единство, величие государства и объединить в одно целое различные народы, населяющие его территорию. Так думают почти все офицерские элементы, входящие в состав Добровольческой армии, ревниво следящие за тем, чтобы руководители не уклонялись в своей деятельности от этого основного принципа…»

По мнению многих участников Белого движения, именно этот отказ от монархического лозунга на начальных этапах гражданской войны роковым образом отразился на судьбе «борьбы с большевизмом». Однако следовало учитывать наличие нескольких препятствий принятию этого «лозунга» в 1918 г. Одно из них было связано с внешнеполитическими обстоятельствами. После окончания войны во многих государствах произошли революции, монархический строй сменился республиканским (рухнули Германская, Австро-Венгерская, Османская Империи). Страны-победительницы не поощряли восстановление «принципов легитимизма», как это делалось после окончания Наполеоновских войн. Гораздо большей популярностью пользовались идеи «демократии». Антибольшевистские режимы, опасаясь получить ярлык «реакционных» и потерять ту, на которую рассчитывали, поддержку от Антанты, не стремились к декларированию принципов дореволюционного «прошлого». Хотя, как отмечалось на Ясском Совещании, союзным представителям следует исходить не столько из принципов «демократичности» той или иной формы правления, сколько из ее эффективности для «противодействия большевизму».

Другое, гораздо более важное, препятствие заключалось в позиции многих российских общественных и политических групп, отдельных политиков. По существу, невозможным было провозглашение монархического лозунга там, где в едином антибольшевистском фронте с представителями Белого движения находились эсеры и социал-демократы. Но при этом в «общественно-политической среде» монархические взгляды стали выражаться даже раньше, чем в военной. Уже в декабре 1917 г. А. В. Тыркова писала, принципиально выражая позицию кадетской партии: «Это все скоро провалится и даст место или генералу, или, что гораздо вернее, самодержцу». На одном из подпольных заседаний в Москве в феврале 1918 г. кадетский ЦК обсуждал следующую формулу «знаменитого» 13-го пункта своей партийной программы: «Провозглашенные республиканские формы правления не отвечают пониманию и степени государственного развития подавляющего большинства населения. Должно поэтому признать, что монархия после мартовского переворота 1917 г. была отвергнута в ущерб интересам России… После долгого и горького опыта революции… восстановление законно приемлемой монархии как единственной формы, могущей еще обеспечить наше национальное и государственное бытие и порядок, представляется безусловно необходимым».

Правда, отнюдь не отказываясь от признания модели конституционной монархии, наиболее оптимальной для России (как известно, кадетский лидер Милюков считал необходимым возрождение монархии хотя бы и с помощью Германии), редко кто из политиков и военных прямо заявлял о возвращении на Престол отрекшегося Государя Императора. Гораздо чаще назывались кандидатуры Великого Князя Михаила Александровича и Цесаревича Алексея, официальных сведений о судьбе которых (в отличие от известия о расстреле Николая II) длительное время не было. Таким образом, принцип, высказывавшийся накануне февральских событий 1917 г. – «спасти монархию, пожертвовав монархом», – сохранял еще свое значение (2).

Показательна в этом отношении реакция на известие о гибели Царской Семьи со стороны других деятелей кадетской партии. Один из лидеров кадетов князь П. Д. Долгоруков, выступая на заседании ЦК партии в конце июля 1918 г. в Киеве, подчеркнул: «… Мы во многом не сочувствовали его (бывшего Государя. – В.Ц.) способу управления Россией, наша партия была в оппозиции к назначаемым им правительствам… Но совершенно независимо от нашего к нему отношения как к человеку и монарху, независимо от того, республиканцы мы или монархисты, мы… по человечности не можем не ужаснуться этому зверскому умерщвлению беззащитного узника и его семьи, а равно и с политической, и с государственной точки зрения, так как узурпаторами власти убит человек, бывший до своего отречения законным носителем Верховной власти в России…» Так определялся преступный характер самого акта Цареубийства (несмотря на то, что оценка «ошибок Царствования» при этом оставалась прежней), подчеркивался своего рода «конфликт властей» – власти законной, легитимной, и власти узурпаторской, захватнической. В.Д. Набоков в газете «Русский Голос», говоря о несомненности убийства всей Царской Семьи (вопреки официальному сообщению о «казни» одного лишь Государя), предсказывал рост антибольшевистских, монархических настроений: «Трудно предугадать последствия совершившегося, но только глухие и слепые не замечают, что из кровавого хаоса современной жизни, после того как размах революции превратился в дикую оргию разнузданных инстинктов черни, снова возрождаются старые лозунги, исторически связанные с эпохой существования России как великого, целого и сильного государства. Окружая образ убитого ореолом мученичества и возбуждая в каждом ужас и негодование, палачи красной столицы Урала помогли этому возрождению».

В ростовских и новочеркасских газетах публикация некрологов о погибшем Государе сопровождалась нередко обоснованием тех или иных политических вопросов легальности и легитимности за период 1917–1918 гг. Донской атаман Краснов специальным приказом объявил официальный статус панихиды о Николае II в Войсковом Соборе в Новочеркасске 9 июля 1918 г. В приказе говорилось о факте расстрела «отрекшегося от Всероссийского престола Государя Императора Николая II» и обосновывалась необходимость сохранения монархической традиции. «Убит больной, измученный человек, который всегда желал только счастья России, и когда сознал, что, оставаясь на Престоле, дать этого счастья не может, – он отрекся от Престола… мы, донские казаки, мы, Русские люди – каких бы партий и мнений мы ни были, – не можем не скорбеть и не ужасаться пролитой крови… Мы, верою и правдою служившие многие десятки лет Царю и Отечеству и присягавшие Царю на верность службы и им от присяги освобожденные, соберемся помолиться об усопшем страдальце – отрекшемся от Престола Государе Императоре».

Официоз донского правительства «Донской Край» воспроизводил оценку поведения Государя в дни отречения. «Николай II видел, что его народ погибнет от не обузданного ничем «народоправства», и потому до последней возможности старался сохранить созданный веками русский государственный строй. Но когда в Бозе почившему мученику Императору представители Государственной Думы заявили, что его личность является препятствием к счастью России, Николай II отрекся от власти, отрекся во имя любви к народу. При этом произошел эпизод, характеризующий великий его патриотизм. Он не позабыл назначить председателем Совета министров князя Львова, председателя революционного правительства. Над этой «бумажной формальностью» немало издевались революционные газеты, но в ней был глубокий смысл. Такая формальность сохранила преемственность власти, делала революционное правительство «законным» также и в глазах тех, кто не забыл долга верноподданнической присяги, и, следовательно, устранила возможность внутреннего раздора гражданской войны…»

Оппонент Краснова в отношении «германофильства» М.В. Родзянко в статье «Памяти Царственного мученика» (опубликована в газете «Вечернее время») отметил: «Убит преступною, но, увы, русскою рукой Помазанник Божий, который, видя, что у него сил не хватает на то, чтобы дать врученной ему Державе Российской победу и спокойствие, добровольно сложил с себя свою Царскую власть, предоставив своему народу наилучшим образом устроить, по своему разумению, свою судьбу. И вот чем его отблагодарили! За его великодушное решение он зверски убит, убит беззащитный, пленный, униженный, но спокойный в своем Царственном заточении…»

Вообще, нельзя не отметить роль Родзянко как одного из наиболее активных сторонников восстановления монархической программы на белом Юге. В другой статье – письме «К русским людям», также опубликованной в «Вечернем времени», Родзянко высказался еще более откровенно: «Спасти Россию и разрешить все острые вопросы современности может только Русский Царь, избранный всем народом без какого бы то ни было воздействия извне…» Царь «станет знамением русской государственности и будет править Россией совместно с народом, в лице народного представительства, снабженного широчайшими правами законодательства и контроля над исполнительной властью, от него зависящей и перед ним ответственной».

«Только Русский Царь, царствующий в указанных условиях, воцаренный свободной волей всего народа, может собрать вокруг себя разрозненные ныне обломки Русского Царства, только он, как народное знамя, соберет вокруг себя вновь мощную и грозную армию… только он в смутное время, нами переживаемое, закрепит бесповоротно добытые революцией политические и гражданские свободы русских граждан…»

Живя в Ростове летом 1918 г., будучи активным участником монархического Русского Общественного Собрания, он в частной переписке с Деникиным и Алексеевым старался убедить генералов, что монархические лозунги отнюдь не так опасны, как это иногда представляется, и нуждаются лишь в необходимом «оформлении». В письме Деникину от 7 июня 1918 г. бывший председатель Государственной Думы и участник «Ледяного похода», награжденный (в числе немногих гражданских лиц) знаком «первопоходника», замечал: «Наша славная армия усердно держит себя очень настороженно и преждевременно и в слишком резкой форме выявляет свои монархические тенденции. Еще рано публично петь гимн и создавать конфликты на этой почве. Идея монархии; единственная теперь спасительная, может быть такой политической обстановкой скомпрометирована и может стоить нам головы или тюрьмы (не совсем понятно, в соответствии с какими правовыми нормами монархические взгляды могли караться на территориях антибольшевистских правительств. – В.Ц.). Это явление надо ввести в правильное русло». В письме от 6 июля Родзянко призывал «не бояться противодействия» Кубанского правительства, заявившего о необходимости республиканской формы правления, поскольку «это – фетиш на гнилом основании, который полетит в разные стороны, как одуванчик».

Но уже 28 июля, в письме, вызванном «скандалом» с разоблачением обращения атамана Краснова к германскому Императору, Родзянко заявлял: «Необходимо скорее поставить Царя, перед властью которого все преклонятся, с ослепленных глаз спадет пелена, и возможно будет взаимное общее соглашение». Монархия в данном случае выступала бы в качестве «примиряющего центра», необходимого для поддержки единой российской государственности и противостояния «сепаратизму» (в той форме, как это воспринимал Родзянко). В июле 1918 г., помимо идеи восстановления структур Государственной Думы, Родзянко, очевидно «на волне» создания новых вооруженных формирований, в том числе и монархических, предлагал командующему Добровольческой армией разрешить формирование т. н. Екатеринославского полка его собственного имени. Командиром полка должен был стать генерал-майор Л. И. Федулаев, числившийся в гетманской армии в должности командира 1-го легкого артиллерийского полка. Будущих «родзянковцев» объединяло бы открытое провозглашение монархического лозунга. Возможно, это отвлекло бы и от начавшейся записи в другие монархические подразделения, особенно привлекало бы «крестьян-собственников» Екатеринославской губернии, среди которых, как считал Родзянко, его имя было весьма популярно. По поводу популярных в 1918 г. лозунгов «народовластия» Родзянко указывал (письмо Деникину от 21 июля 1918 г.): «Вопрос стоит остро сейчас. Или монархия контрреволюционным путем, или длящаяся канитель Учредительного Собрания и создания Федеративной Республики, которая заранее осуждена на гибель, а скорее всего и света не увидит».

В самой Добрармии уже с весны 1918 г. сложились неформальные предпочтения, согласно которым монархическая репутация генерала Алексеева не оспаривалась, а генералы Деникин и Романовский считались «либеральными монархистами», едва ли не «республиканцами» и «социалистами». Неформальное разделение на «корниловцев», «деникинцев», с одной стороны, и «алексеевцев», и, позднее, «дроздовцев» – с другой, означало негласное разделение по принципу отношения к монархии. Согласно свидетельству А. Суворина, «до Екатеринодара и смерти Корнилова политические вопросы были в армии как будто крышкой прикрыты, зато после Екатеринодара о них стали говорить много и везде. Дело в том, что в армии, в сущности, было только две партии: алексеевцы, которых было большинство, – Алексеев почему-то считался монархистом – и корниловцы – демократы, народоправцы. Из главных полков армии – Офицерский был почти сплошь монархисты, Корниловский – по преимуществу народоправцы… Однако и алексеевцы признавали, что сейчас надо идти за Корниловым, ибо он яркий боевой талант, такой генерал, который и нужен армии для победы… Все равно нужно прежде всего победить общего врага, а до победы обеим партиям надо идти по одной дороге» (3).

Киевские правые, как уже отмечалось в предыдущих разделах, проявляли заметную политическую активность. В докладной записке от 18 мая 1918 г., составленной представителями киевского отделения Правого Центра и направленной в Екатеринодар на имя Деникина, отмечалась опасность восстановления монархии при «немецкой помощи». Если немцы «своими штыками посадят Монарха на Всероссийский Престол», то тогда «союзникам придется проститься с Россией, а России – с независимостью… Монарх, посаженный немцами, будет послушен Вильгельму».

Говоря о форме правления, авторы записки указывали, что лозунг восстановления Учредительного Собрания, не говоря уже о лозунгах «республики» и «народовластия», себя полностью изжил и дискредитировал, и восстановление России может идти только путем возврата к «законно-преемственнной монархии» («монархическое пристрастие растет медленно, но неуклонно»). Следовательно, необходимо возвращение монархии, но решение вопроса – «кто будет будущим Русским Монархом» – зависит от целого ряда факторов. Великий Князь Михаил Александрович, поставивший восстановление монархии в зависимость от воли Учредительного Собрания, не может считаться приемлемым кандидатом уже по одной этой причине. Так как отречение самого Государя представлялось актом добровольным, то и дезавуировать его было практически невозможно. Оставалось решение в пользу Наследника Цесаревича Алексея Николаевича – Алексея II. Регентом, по мнению авторов записки, должен стать Великий Князь Николай Николаевич, как «совершенно оппозиционно настроенный к немцам» и пользующийся несомненным «доверием союзников». Лишь в случае кончины Алексея II, Престол в силу Основных Законов перешел бы к Михаилу Александровичу. Единственной проблемой оставалось освобождение не только Царской Семьи, но и всех находящихся в «большевистских застенках» представителей Дома Романовых. Здесь следовало бы использовать и давление на Совнарком Антанты, и, возможно, действия особых офицерских групп по спасению Царской Семьи. Но начальным шагом к реставрации монархии Правый Центр считал провозглашение монархического лозунга командованием Добрармии.

Примечательно, что почти в то же время (14 мая 1918 г.) со схожим письмом к Деникину обратился находившийся в Киеве генерал-лейтенант А. С. Лукомский. Ссылаясь на опубликованное в газете «Голос Киева» воззвание Добровольческой армии (декларация, принятая в станице Мечетинской), Лукомский настаивал на отказе от признания Всероссийского Учредительного Собрания как общегосударственной Конституанты и провозглашения «народоправства». По его мнению, «поправение произошло громадное, все партии, кроме социалистических, видят единственной приемлемой формой правления конституционную монархию». «Большинство отрицает возможность созыва нового Учредительного Собрания, а те, кои допускают, считают, что членами такового могут быть допущены лишь цензовые элементы» (подробнее об изменениях избирательного закона в Учредительное Собрание см. в соответствующем разделе).

Один из активных членов киевского отдела кадетской партии Е. Ефимовский писал в статье, посвященной гибели Государя Императора: «Изменники и палачи смогли убить монарха, но не в силах уничтожить монархию. Мученическая кровь, пролитая в Екатеринбурге, укрепит связь династии Романовых с судьбами России. Она обязывает всех честных монархистов к неутомимой борьбе по воссозданию Империи Российской под скипетром Романовых. Мир праху Царя-мученика. Император Николай II умер, да здравствует его законный наследник».

В 1918-ми даже в 1919 г. оригинальный вариант легитимации монархического принципа предлагался московскими правыми политиками. По их мнению, для сохранения правопреемства и, одновременно с этим, для восстановления монархии Великому Князю Михаилу Александровичу (в том случае, если бы он был жив) следовало «издать Манифест о том, что он в свое время отказался от власти впредь до решения Учредительного Собрания, что он передал власть Временному правительству с тем, чтобы оно созвало Учредительное Собрание… Так как Учредительное Собрание разогнано и Временного правительства нет, то он берет обратно власть в свои руки в качестве Верховного Правителя с тем, чтобы созвать Учредительное Собрание и ему предоставить окончательно решить все вопросы».

В своих письмах генералу Алексееву (20 и 25 мая 1918 г.) о своевременности «ведения борьбы не только против большевиков, но и за монархию» писал находившийся в Ростове-на-Дону бывший председатель Союза офицеров полковник Новосильцев: «Существуют слухи, что немцы дадут России конституционную монархию, нам нужно это предупредить… Лозунг Учредительного Собрания устарел… Необходимо отказаться от лозунга Учредительного Собрания; объявить нужно более определенно, что Добровольческая Армия стоит за монархию».

Еще один проект был предложен находившейся в Берлине Русской монархической лигой во главе с В. И. Гурко. О содержании проекта на заседании Особого Совещания докладывал 12 октября 1918 г. генерал Санников. Согласно разработанному лигой проекту Конституции, в России должна была установиться конституционная монархия. Престол должен был занять также Цесаревич Алексей Николаевич Романов. Представительная власть осуществлялась бы Государственным Советом и Государственной Думой, но за Госсоветом сохранить законосовещательные функции, тогда как Дума непосредственно участвовала бы в разработке законов. Кроме того, вводилось бы и «ответственное перед Думой министерство». Проект хотя и был поддержан Францией и Англией, но Особое Совещание ограничилось лишь «принятием его к сведению». Политические позиции «внепартийной военной диктатуры», заявленные Деникиным в самом начале 2-го Кубанского похода, оставались прежними (4).

Говоря о «киевских монархистах» в военной среде, нельзя не отметить и фактов согласования своих назначений на те или иные должности с руководством Добрармии. Келлер запрашивал Деникина о согласии на занятие должности командующего Северной армией, Иванов принял командование Южной армией с согласия Алексеева. Если исключить республиканские настроения в командовании Добрармии, то вполне вероятно, что согласование назначений Келлера и Иванова было не «пустой формальностью» и не «красивым жестом», а решением, связанным с возможностью провозгласить монархические лозунги там, где это возможно сделать с наименьшими политическими осложнениями (то есть на гетманской Украине и на Дону). Действуя аналогично на «республиканской» Кубани или в Ставрополье, заявить о «монархизме» было бы сложнее.

Но и в Киеве среди монархистов не было единства. Группа Шульгина, не отвергая монархического «знамени», считала возможным его открытие только при «союзнической», а не «германской поддержке». Об этом недвусмысленно писал Шульгин вице-адмиралу Колчаку в частном письме 8 июня 1918 г. Примечательно, что Шульгин ссылался на их прежнее знакомство еще в Петрограде летом 1917 г. (в Республиканском Центре) и называл Колчака «главой Правительства» (вероятно, считая таковым участие Колчака в то время в кабинете Хорвата), которое «объявило беспощадную войну большевикам» и «стремится к воссозданию России… рука об руку с союзниками». Шульгин объяснял будущему Верховному Правителю России политическое credo своей киевской группы и ее принципиальные отличия от других монархических объединений: «Наша группа непоколебимо стоит на союзнической ориентации, но с одной оговоркой: мы все монархисты. Мы считаем восстановление монархии немецкими руками великим несчастьем для России, но тем не менее, если этот монарх будет законный, т. е. вступит на Престол в законном порядке наследования, мы против него идти не можем и должны будем остаться нейтральными». Тем самым принципы легитимизма ставились все же выше принципов «верности союзникам».

Развернутое идеологическое обоснование необходимости восстановления монархии проводилось в сборнике «Монархист», изданном в Ростове-на-Дону осенью 1918 г. Открывавшийся статьями с достаточно красноречивыми названиями: «России необходима монархия», «Нет Царя – нет Великой России», сборник содержал многочисленные цитаты из южнорусской и украинской прессы, отклики на известия о гибели Государя Императора, а также программные положения нового общественно-политического Союза спасения России (название, по существу, отвергало распространенное в конце 1917 г. наименование общественно-политических союзов «защиты Родины и свободы» или «защиты революции»). В преамбуле его программы отмечалось, что Союз «в непродолжительном времени откроет действия в г. Новочеркасске, Ростове-на-Дону, Киеве и Одессе и войдет в связь с почти однородными организациями Московский Блок и Петроградский Блок (вероятно, имелись в виду структуры Правого Центра. – В.Ц.). Первыми пунктами значились программные положения, составлявшие, по существу, основу идеологических позиций Белого движения: «единство, неделимость, могущество и независимость России», «национальное и культурное единство русского народа», «восстановление армии, сильной своей дисциплиной, сознанием долга и любовью к Родине».

Программный пункт Союза Спасения в отношении формы правления сводился к следующему: «конституционная монархия», «династия Романовых», «народное представительство по двухпалатной системе», «министерство, ответственное перед народным представительством, но без парламентарного режима». Государственное устройство предполагалось также изменить: «Для упрочения единства России и для удобства управления необходимо новое административное деление, причем необходимо руководствоваться географическими условиями» и «пространство всех губерний, уездов и прочих административных подразделений должно быть значительно уменьшено». Политику в области народного образования следовало строить на основе «воспитания в религиозно-нравственном и патриотическом духе», а решение «национального вопроса» учитывало бы «равноправие всех народностей, вошедших в состав России» и «свободное развитие национальной культуры этих народностей». Экономическая и социальная политика предусматривала значительное воздействие со стороны государства, а общий курс аграрно-крестьянской политики предусматривал продолжение осуществления реформ П. А. Столыпина.

Программа не указывала ни одной фамилии будущего руководства, но, возможно предположить, что в него вошли бы представители групп, связанных с Родзянко, Шульгиным, Б. Сувориным и, возможно, киевскими монархистами. «В Союз не будут допущены погубившие Россию Милюковы, Керенские, Гучковы и компания» – эта фраза говорила о многом. В любом случае монархический принцип предполагал восстановление статуса Дома Романовых, независимо даже от их собственных политических позиций и намерений.

Идея «возглавления» представителем Дома Романовых Белого движения оставалась востребованной на протяжении всей гражданской войны. Исключая находившихся в «безвестии» членов Семьи Николая II, наиболее популярной и перспективной в этой роли фигурой представлялся Великий Князь Николай Николаевич. Во время работы Ясского Совещания Н.В. Савич (его поддерживали также А. В. Кривошеин и В. И. Гурко) выражал уверенность в непременном успехе Белого движения, если должность Верховного Главнокомандующего будет вверена именно ему.

Из южнорусской военно-политической «элиты» кроме Савича и Гурко возможность приглашения Великого Князя поддерживали также не участвовавшие в работе Ясского Совещания генералы Драгомиров и Лукомский, единственный тогда «царский» министр в составе белых правительств – С.Д. Сазонов, большинство членов Совета Государственного Объединения России. Еще до Ясского Совещания о своей готовности незамедлительно признать власть Верховного Главнокомандующего в том случае, если бы эту должность занял Великий Князь, заявил гетман Скоропадский (он также заявлял о своей несомненной готовности подчиниться «законному монарху», правда, при условии сохранения «государственной автономии Украины»). При этом сторонники Великого Князя считали, что Николай Николаевич может быть только Верховным Главнокомандующим, но не Верховным (Державным) Вождем, каковым согласно законодательству о Престолонаследии может являться только представитель Императорской Фамилии.

При обсуждении кандидатуры Великого Князя учитывалась, очевидно, и его позиция в февральско-мартовские дни 1917 г., когда в качестве Командующего Кавказским фронтом Николай Николаевич, соглашаясь с необходимостью отречения Государя, подчеркивал свою лояльность в отношении к «общественности», стремление к сотрудничеству с политической «элитой», а принимая должность Верховного Главнокомандующего, заявлял о поддержке правительства Львова. Кроме того, Великий Князь был бездетен и не мог претендовать на статус продолжателя Династии. В то же время он был «старшим» в Доме Романовых, что повышало его авторитет в спорных вопросах Престолонаследия (5).

Сам же Великий Князь Николай Николаевич, проживавший вместе со Вдовствующей Императрицей Марией Феодоровной под охраной особой офицерской роты из состава Добрармии в Крыму, в Дюльбере, заявил на страницах «Вечернего Времени» о возможности своего участия в Белом движении лишь «при создании русской армии, которой служил всю жизнь». «Занимая всегда только военные посты, он никогда не стремился к государственной власти, тем более не думает о ней и теперь…» В том же интервью он подчеркнул: «Единоличная власть вполне допустима, как переходная ступень к новому парламентскому строю, но полная реставрация, то есть восстановление самодержавия, послужила бы источником новых потрясений. Нельзя поворачивать колесо истории. Россия уже пережила период абсолютизма и к нему не вернется…» Можно заметить в этом сходство политической позиции Великого Князя со взглядами руководства Добровольческой армии. Известна его переписка с генералом Алексеевым летом 1918 г.: в письме генералу Николай Николаевич заметил, что «на предложение встать во главе войск он может «ответить утвердительно лишь в том случае, если это предложение будет отвечать желаниям широкого национального объединения, а не какой-либо отдельной партии». «Если меня призовет Добровольческая армия, – просил он передать посланцу генерала Алексеева, – но против меня будет Сибирская армия, то на братоубийственную борьбу из-за своей личности я не пойду». Это опасение Великого Князя не следует считать преувеличенным. В Сибири в 1918 г. монархические настроения были гораздо слабее, чем на Юге России, из-за чего могли произойти конфликты внутри антибольшевистского фронта (хотя, разумеется, не военные).

Отказавшись от своего права на Престол в марте 1917 г., Великий Князь был верен принципу принятия власти, только сообразуясь с волей Учредительного Собрания или другого всероссийского представительного учредительно-санкционирующего органа. Этот же свой тезис о «воле народа» в восстановлении монархического строя Николай Николаевич неоднократно высказывал и в эмиграции.

На Ясском Совещании уже отмечался несомненный рост симпатий к монархической форме правления не только в военной, но и в гражданской, «народной среде». По оценке председателя ВНЦ Федорова, «нельзя не наблюдать резкого изменения в настроении населения… определенно сказывающееся отрицательное отношение к большевизму, все усиливающееся тяготение к возврату Хозяина – Царя, как единственному пути для восстановления порядка на Руси». Но при этом Федоров подчеркивал принципиально важный момент: «От своего положения хозяина создавшейся обстановки он (народ) легко не отступится… он ждет Народного Царя, который это его положение укрепит, и что возврата к старому не будет…» Именно поэтому диктатуру следует создавать при опоре «в своей положительной программе на широкие демократические реформы и на чаяния народные», что приведет в итоге к созданию в России «народным решением конституционной монархии».

Федоров, однако, не исключал риска «неудачи диктатуры», полагая, что появление Великого Князя Николая Николаевича в качестве диктатора могло бы серьезно подорвать не только престиж Дома Романовых, но и монархическую идею в целом. Нельзя было забывать также и отрицательных качеств Великого Князя – «человека со слабой волей», всегда нуждавшегося в поддержке «другими лицами» (6).

Разногласия по вопросам «возглавления» Белого движения влияли на политическую ситуацию в Белой России и проявлялись вплоть до Приамурского Земского Собора 1922 г. Позднее они перешли в Зарубежье. Наиболее предпочтительным и приемлемым стал принцип «непредрешения», при котором верховное руководство Белым движением должно было принадлежать временным, до созыва нового Учредительного Собрания, правителям из военной среды. Савич же, напротив, считал подобные взгляды лишь отражением «бонапартизма» белых генералов, не желавших поступаться своей диктаторской властью ради других фигур, более «популярных» и «авторитетных».

В любом случае провозглашение абстрактного лозунга без провозглашения «лица» – носителя монархической власти – сделало бы монархическую программу весьма условной и, пожалуй, еще более отвлеченной, чем программа «непредрешения». В отличие от диктатора, временного Верховного Правителя, на роль которого в 1918 г. претендовали многие военные и политики, монарх должен обладать бесспорной легитимностью (в противном случае он станет «самозванцем»). Позднее, в Зарубежье, об этом писал один из последних Председателей Русского Общевоинского Союза генерал-майор А.А. фон Лампе: «… Провозглашение монархического лозунга было возможно только в единственном случае и только на фронте адмирала Колчака: именно, если бы удалось искусным военным выдвижением предотвратить преступление 17 июля 1918 года, вследствие чего на Восточном фронте оказался бы Император Николай II и Его Семья… Во всех остальных случаях всякое провозглашение монархического лозунга привело бы не к объединению, а к разъединению бойцов, сражавшихся в боевой линии и объединенных Родиной, честью и врагом…» Монархический лозунг «без монарха» (а кто из Дома Романовых в то время мог бы претендовать на безоговорочное «возглавление» династии) терял смысл (7).

С другой стороны, будущее монархической модели виделось не таким уж нереальным в случае победного окончания гражданской войны и созыва Национального Учредительного Собрания, что могло бы разрешиться или установлением новой династии, или передачей Верховной власти одному из родственников последнего Государя. Но проблемы, и немалые, стали возникать как раз во время обсуждения «персонального возглавления», что можно было бы преодолеть «соборным решением».

Таким образом, востребованность монархической идеи в антибольшевистском и Белом движении проявлялась и в 1918-м, и в 1919 г. Это не позволяет делать вывод о некоей принципиальной «отчужденности» Белого движения от монархических принципов. Иное дело, что подобные идеи оказались практически осуществимыми лишь на последнем этапе Белого движения в России, в 1921–1922 гг. – работа Рейхенгалльского съезда, Приамурский Земский Собор. И, безусловно, восстановление монархии исключало возвращение к «самодержавию», «старому строю», лишенному «народного представительства». Вариант конституционной монархии при довольно широком местном самоуправлении и автономном (областном) государственном устройстве становился все более популярным в политических программах правых и правоцентристских структур. «Только в восстановлении монаршей власти, с широко развитым народным представительством и с полной ответственностью министров – залог существования, успокоения и процветания Великой, Единой России. Да здравствует конституционный Монарх!» – такими словами заканчивалась одна из передовых статей ростовского альманаха «Монархист».

* * *

1. Вечернее Время. Ростов-на-Дону, № 6, 14 июня 1918 г.; № 76, 10 сентября 1918 г.; № 118, 2 ноября 1918 г.; № 134, 22 ноября 1918 г.; Месснер Е.Э. Книга И. Кириенко – не история, а самореклама // Ответ генералу Кириенко. Париж, 1965; Соколов К. Попытка освобождения Царской Семьи (декабрь 1917 г. – февраль 1918 г.) // Архив русской революции, т. 17. Берлин, 1926, с. 280–292; Диль Э. В Екатеринбурге // Там же. С. 293–297; Росс Н. Гибель Царской Семьи. Материалы следствия по делу об убийстве Царской Семьи (август 1918 г. – февраль 1920 г.). Франкфурт-на-Майне, 1987, с. 15, 192; Соколов Н.А. Убийство Царской Семьи. Берлин, 1925, с. 2–3; ГА РФ. Ф. 3435. Оп. 1. Д. 50. Лл. 1–8; Ф. 6396. Оп. 1. Д. 21. Лл. 21–22; Архангельские Епархиальные ведомости. Архангельск, № 18, 15 сентября 1919 г.

2. Ставропольские ведомости. Ставрополь, № 38, 28 августа 1918 г.; ГА РФ. Ф. 5936. Он. 1. Д. 59. Лл. 2–2 об.; Ф. 5881. Он. 2. Д. 607. Лл. 25–26; Ф. 446. Он. 2. Д. 2. Л. 5.

3. Вечернее Время. Ростов-на-Дону, № 26, 9 июля 1918 г.; ГА РФ. Ф. 5898. Оп. 1. Д.

4. Лл. 15–16; Ф. 5881. Он. 2. Д. 607. Лл. 52 об. – 53; Ф. 5827. Он. 1. Д. 121. Лл. 1-30; Д. 173. Л. 6; Монархист, вып. 1. Ростов-на-Дону, 1918, с. 18, 23, 31–33, 39–40; Суворин А. Указ, соч., с. 89–90.

4. ГА РФ. Ф. 9427. Varia. Он. 1. Д. 126; Ф. 5827. Он. 1. Д. 46. Лл. 1–2; Ф. 6532. Он. 1. Д. 1. Лл. 70–71; Ф. 5881. Оп. 1. Д. 607. Л. 26; Кроль Л.А. Указ, соч., с. 14–15; Монархист, вып. 1, Ростов-на-Дону, 1918, с. 38–39.

5. ГА РФ. Ф. 446. Он. 1. Д. 14. Л. 26; Ф. 5827. Он. 1. Д. 54. Лл. 1–3; Савин Н. В. Из Красного Петрограда на Белый Юг //«Русское Прошлое», № 3, с. 121; Астров Н.И. Указ, соч., с. 53–55; Памятка русского монархиста. Берлин, 1927, с. 25–26; Монархист, вып. 1. Ростов-на-Дону, 1918, с. 26–28.

6. Вечернее Время. Ростов-на-Дону, № 149, 15 декабря 1918 г.; Данилов Ю.Н. Указ, соч., с. 358; БФРЗ. Ф. 7. Оп. 1. Журнал № 10 совещаний Русской Делегации в Яссах. Утреннее заседание 21 /8 ноября 1918 г. Лл. 1–7.

7. Лампе А. А. фон. Причины неудачи вооруженного выступления белых // В сб.: Пути верных. Париж, 1960, с. 74.

Заключение

Итоги 1-го периода формирования Белого движения

В истории Белого движения в России особое значение имеет период формирования его политической программы и основных политических центров в 1918 г. Это был год трудных, полных драматизма поисков оптимального варианта управления, год возникновения различных политических моделей, призванных не только противостоять советской власти, но и отражать настроения, надежды большинства населения различных регионов, обладать максимально возможной в тех условиях легитимностью. Начавшийся актом роспуска, «разгона» Всероссийского Учредительного Собрания, 1918 год завершился провозглашением «всероссийской власти», объединением большинства «областных» государственных образований.

Первой особенностью данного периода следует считать очевидную тенденцию к созданию на территории прежде единого Российского государства различных административно-территориальных единиц, каждая из которых обладала определенным статусом, наличием собственных структур законодательной, исполнительной, судебной власти, нередко собственными вооруженными силами, финансами, таможенной, почтово-телеграфной службой, собственной геральдикой и атрибутикой. В политико-правовом лексиконе того времени они получили название «государственные образования». Общим для них было отсутствие международного признания «де-юре», за исключением тех, которые получили признание со стороны стран Четверного Союза: Балтийское герцогство, Литовское королевство, Украинская Держава, Грузия, Азербайджан. Это не исключало, однако, заключения между ними двусторонних дипломатических отношений (например, переговоры о границе между Всевеликим Войском Донским и Украиной) и отправки самостоятельных делегаций в Париж для участия в мирной конференции (делегации от республик Закавказья, от Кубани и Дона). Но среди таковых «государственных образований» лишь немногие декларировали полный суверенитет и выход из состава Российского государства: Прибалтийские государственные образования, Финляндия, Закавказская республика. Большинство же из них провозглашали свою самостоятельность как временную – «до воссоздания России». Окончание этого временного периода связывалось со «свержением большевизма», «ликвидацией советской власти», что выражалось, в частности, в политических декларациях Всевеликого Войска Донского, Временного Сибирского правительства, Временного Областного правительства Урала.

Такой «ограниченный суверенитет» не препятствовал последующему объединению данных государственных образований в единый антибольшевистский фронт с Временным Всероссийским Правительством и всероссийскими вооруженными силами, образованными в результате работы Уфимского Государственного Совещания. Но и до, и даже после Уфимского Совещания продолжались «споры» о способах и формах создания будущей всероссийской власти. Кратковременная история «государственных образований» в 1918 г. характерна созданием «власти снизу», путем взаимных соглашений административно-территориальных «государственных образований». Подобного рода «путь снизу» предполагал создание власти при максимально допустимом согласовании интересов. Сам по себе подобный процесс нельзя не признать продуктивным – эффективность совместных, согласованных действий предопределяет прочность и устойчивость всероссийской власти в будущем.

Вопрос о форме объединения предполагалось решить или путем создания федеративных союзов (Юго-Восточный, Доно-Кавказский Союзы, законодательные инициативы гетмана Скоропадского в ноябре 1918 г.), или на основе добровольного ограничения суверенных полномочий (и даже полного отказа от них). Это проявилось и в работе Уфимского Государственного Совещания, и в деятельности Временного Сибирского правительства, добивавшихся признания своего верховенства среди других «государственных образований» не только в Сибири, но и на Дальнем Востоке, и на Урале.

Наряду с «суверенными» региональными структурами базовой основой создания легитимной всероссийской власти в 1918 г. считались также структуры местного самоуправления. Они принимали участие в формировании власти в «государственных образованиях» (пример Крымского Краевого правительства, решение об учреждении которого санкционировалось собранием земских и городских гласных в октябре 1918 г.). Избранные местным населением представительные структуры национального самоуправления на Кавказе, в Средней Азии, на Южном Урале становились своеобразными «элементами легитимности» взамен разрушенных традиционных государственных структур. Это же относится и к органам земского и городского самоуправления (во всяком случае, до истечения срока их полномочий 1 января 1919 г., согласно законодательству Временного правительства).

Региональная власть, формируемая на основе региональной избирательной практики, в условиях невозможности проведения всероссийских выборов нередко позиционировала себя как обладающая максимальной степенью «народной поддержки». Позднее, в 1919 г., это приводило к трениям между политической программой, выдвигаемой руководством Вооруженных Сил Юга России, и интересами казачьих, горских, украинских политиков, сторонников т. н. «самостийности».

Но в 1918 г. формирование общего антибольшевистского движения без объединения региональных центров было невозможно. Советская власть, утвердившаяся в Петрограде и Москве, декларировала не только свой всероссийский, но и «всемирный» статус (как центр «мировой революции»). Антибольшевистское и Белое движение развивалось с окраин. Добровольческая армия до середины лета 1918 г., несмотря на продекларированное «всероссийское значение», не имела необходимой для этого территории и завершенного административного аппарата и использовала лишь аппарат военного управления. Ее признание в качестве единственного организующего центра антибольшевистского движения на Юге России сдерживалось аналогичными стремлениями со стороны других региональных центров (Дона, Кубани, Украины).

Во внутреннем устройстве власти в 1918 г. имели место два варианта, а именно – единоличная власть или коллегиальная директория. Директориальная форма управления в России была впервые апробирована в сентябре 1917 г. Но в отличие от 1917 г. проект Директории в 1918 г. основывался не на «аппаратных» принципах управления, а исходя из необходимости «уравновесить» интересы различных политических сил. Проходившие весной 1918 г. в Москве переговоры между представителями «Правого Центра», «Всероссийского Национального Центра» и «Союза Возрождения России» привели к компромиссу при создании высшей всероссийской власти в виде «трехчленной Директории». В нее должны были войти представители от левых и правых политических кругов и представитель военных (1).

По своим полномочиям и Директория, и диктатура равным образом декларировали осуществление верховной законодательной и исполнительной власти.

Уфимская Директория выражала собой пример объединения представителей различных общественных кругов. Территориально-представительный вариант предполагался при создании Директории на Юге России (проект председателя Совета Союза земств и городов Юга России В. В. Руднева).

Однако «однородно-социалистический» спектр политической власти был весьма непопулярен в военных кругах, не «простивших» социалистам «предательства» генерала Корнилова, «развала фронта» в 1917 г. Правда, в своих политических симпатиях далеко не все офицеры, солдаты, добровольцы и казаки представлялись «реакционерами» и врагами демократии, но армия неизбежно втягивалась в политику. Целью армии провозглашалась эффективная вооруженная «борьба с большевизмом», а для достижения этой цели требовалось мобилизовать все ресурсы. При этом внутренняя политическая борьба считалась недопустимой – военные вспоминали «керенщину», говорили о «повторении старых ошибок» и т. д. Так становился практически неизбежным переход от «коллегиальной Директории» к диктатуре и персонификации военно-политического руководства.

Военные действия на фронтах, объективно требовавшие введения «твердой власти», также не способствовали упрочению «коллегиального правления». Поражения осени 1918 г., понесенные Народной армией Комитета Членов Учредительного Собрания, подтверждали, как казалось многим, неэффективность «демократического порядка управления». Укрепление советской власти в 1918 г., построенное на жесткой вертикали подчинения, также убеждало в необходимости введения адекватной системы управления. Все настойчивее выдвигалась идея «твердой руки», «железной воли» и т. п. Требовалось реализовать эту «идею» в конкретном человеке. На роль диктатора могли претендовать и генерал Алексеев на белом Юге, и генерал Гришин-Алмазов в Сибири, и генерал Хорват на Дальнем Востоке, и капитан Чаплин на Севере. Выдвигались также планы установления единоличной власти в лице представителя Дома Романовых (или самого Николая II, или Великого Князя Михаила Александровича, или Великого Князя Николая Николаевича – в качестве Верховного Главнокомандующего всеми белыми армиями, с правами военного и гражданского диктатора). Но фактически в решении этого вопроса объединила всех, пусть и формально, фигура адмирала Александра Васильевича Колчака, ставшего Верховным Правителем России.

Итогом политического развития антибольшевистского движения в 1918 г. стало, таким образом, не укрепление директориальной формы правления, а введение диктатуры. Эта форма власти наиболее полно отвечала политико-правовой сущности Белого движения. Единоличная власть, установившаяся 18 ноября 1918 г., строилась на совмещении военных и политических функций, верховной законодательной и исполнительной власти. В статье с характерным названием «Единоличная власть», опубликованной в газете «Голос Приморья» (ее авторство приписывается Колчаку, бывшему тогда на Дальнем Востоке), отмечалось: «В моменты остроты политических осложнений, в моменты великой разрухи и тревоги понятно, что люди ищут умиротворяющие начала. Одним из таких выходов обычно признается твердая власть и, как ее наиболее гибкая форма, власть единоличная» (ее полный текст в приложении № 9) (2).

Другой существенной особенностью этого периода в истории антибольшевистских формирований стало их стремление максимально полно отразить в своей деятельности и в своем политико-правовом статусе принцип правопреемственности и, следовательно, легальности своего существования. Ликвидация советской властью последних структур дофевральской и дооктябрьской России (Правительствующий Сенат, Ставка Верховного Главнокомандующего, земско-городское самоуправление) ставила в повестку дня создание новых органов управления, основанных на соблюдении правопреемственности от прежних. В 1918 г. предпринимались неоднократные обоснования этой правопреемственности, исходящей от момента разгона Учредительного Собрания (январь 1918 г.) или основанной на персональном участии в работе прежней российской Конституанты, то есть когда члены создаваемых новых органов власти до того были членами Учредительного Собрания (Верховное Управление Северной Области, Комитет Членов Учредительного Собрания). Стремление к правопреемственности выражалось, в частности, в продекларированных заявлениях о восстановлении законодательных норм, действовавших до 25 октября 1917 г. или даже до 3 марта 1917 г., с оговоркой, что законодательство Временного правительства может применяться в зависимости от складывающихся правовых «коллизий» (Всевеликое Войско Донское).

Попытка создания «представительного фундамента» образующейся власти сводилась к необходимости созыва совещательных структур, наделенных учредительно-санкционирующими полномочиями. Была продолжена практика созыва «Совещаний», основанных на делегировании представителей от различных общественных (Ясское Совещание в ноябре 1918 г.) или территориально-административных структур, при участии партийных и общественных делегатов (первое и второе Челябинские Совещания в августе 1918 г. и Уфимское Государственное Совещание в сентябре – октябре 1918 г.).

Другой, альтернативной формой «суррогата представительства» явились Совещания членов разогнанного Всероссийского Учредительного Собрания (на этой основе работал Комуч). Можно было спорить о степени легальности и легитимности подобных Совещаний, однако их важность для поддержания создаваемых структур исполнительной власти признавалась неоспоримой.

Третьей особенностью 1918 г. стало влияние на события российской гражданской войны иностранных государств. При всей разнице в оценках их действий неправомерно было бы определять их как необоснованную агрессию по отношению к России. Все акты ввода иностранных воинских подразделений на ту или иную территорию санкционировались соответствующими решениями местных структур власти (от Мурманского совета до городского самоуправления Владивостока). Но характер ввода войск не носил еще характера «борьбы с большевизмом», а, по существу, сводился к решению тех или иных проблем, формально связанных с «защитой воинских складов», или «противодействием открытой и тайной работе австро-германских военнопленных, шпионов и эмиссаров», или «защитой жизни и имущества» подданных того или иного государства. Окончание военных действий на Западном фронте привело к изменению в политике иностранных государств в отношении Белого движения и советской власти.

В развитии антибольшевистских режимов важным становилось стремление добиться международного признания. Особое значение мог иметь акт одновременного с образованием единого Всероссийского правительства в Уфе и его признания в качестве субъекта международного права. Но в этом процессе решающую роль играл фактор времени. Подобная «единая» власть, созданная, например, весной 1918 г., могла иметь шансы на международное признание, так как союзникам России в Первой мировой войне было важно добиться восстановления Восточного фронта против Германии. Создание же единого центра Белого движения произошло к моменту окончания военных действий в Европе, когда после Компьенского перемирия 11 ноября потребность в Восточном фронте отпала, и Белому движению пришлось в основном рассчитывать на собственные силы.

Наличие единого центра всероссийской власти могло стать существенным международным, геополитическим фактором. Так, по весьма верной оценке военного прокурора Северной области генерал-майора С. Ц. Добровольского, «существование областных правительств, наряду с Всероссийским, несомненно, вредило нам в международном отношении, создавая впечатление отсутствия единой национальной власти, достойной международного признания, и, кроме того, давало в руки большевиков отличный повод для агитации в смысле трактования нас всех как бунтовщиков против единой законной власти советского правительства… При наличии же только одного Всероссийского Правительства сама советская власть принимала характер сообщества, посягнувшего на ниспровержение государственного строя, возглавляемого единой национальной властью».

Эскалация гражданской войны порождала поиск новой стратегии и тактики в решении как локальных, так и общероссийских задач. И Комитет Членов Учредительного Собрания, и Верховное Управление Северной Области, и Сибирские областники, и Уфимские демократы были вынуждены проводить политику решения конкретных, безотлагательных задач в целях достижения осязаемых практических результатов. Эти правительства и их лидеры в своей государственной деятельности отбрасывали прежние и выдвигали новые политические установки. Показательный пример – Временное Сибирское правительство и Верховное Управление Северной Области, сумевшие консолидировать усилия на решении ряда важных конкретных экономических и социальных задач своего края. Однако политические «пристрастия» часто напоминали о себе. Напряженная борьба на фронте, разруха в тылу, безвластие на местах – оперативное решение этих проблем тормозилось разногласиями, интригами, несогласованностью в действиях властей (конфликты между Временным Сибирским правительством и Сибирской Областной Думой, между Временным Сибирским правительством и Комитетом Членов Учредительного Собрания, между Союзом Возрождения России и Всероссийским Национальным Центром и т. д.).

Период доминирования в антибольшевистском сопротивлении «демократической контрреволюции» (по определению меньшевика И. Майского) заканчивался, начинался новый этап борьбы, период окончательного выделения из общего антибольшевистского фронта Белого движения и его дальнейшей эволюции.

* * *

1. Кроль Л. А. Указ, соч., с. 117–119.

2. Голос Приморья. Владивосток, № 248, 1 (14) июля 1918 г.

Приложения

Приложение № 1

Акт отречения от Престола Государя Императора Николая Александровича Романова. 2 марта 1917 г.

Начальнику Штаба

В дни великой борьбы с внешним врагом, стремящимся почти три года поработить нашу родину, Господу Богу угодно было ниспослать России новое тяжкое испытание. Начавшиеся внутренние народные волнения грозят бедственно отразиться на дальнейшем ведении упорной войны. Судьба России, честь геройской нашей армии, благо народа, все будущее дорогого нашего Отечества требуют доведения войны во что бы то ни стало до победного конца. Жестокий враг напрягает последние силы, и уже близок час, когда доблестная армия наша совместно со славными нашими союзниками сможет окончательно сломить врага. В эти решительные дни в жизни России почли МЫ долгом совести облегчить народу НАШЕМУ тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего достижения победы и, в согласии с Государственною Думою признали МЫ за благо отречься от Престола Государства Российского и сложить с СЕБЯ Верховную власть. Не желая расстаться с любимым Сыном НАШИМ, МЫ передаем наследие НАШЕ Брату НАШЕМУ Великому Князю МИХАИЛУ АЛЕКСАНДРОВИЧУ и благословляем ЕГО на вступление на Престол Государства Российского. Заповедуем Брату НАШЕМУ править делами государственными в полном и ненарушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях, на тех началах, кои будут ими установлены, принеся в том ненарушимую присягу. Во имя горячо любимой родины призываем всех верных сынов Отечества к исполнению своего долга перед ним, повиновением Царю в тяжелую минуту всенародных испытаний и помочь ЕМУ, вместе с представителями народа, вывести Государство Российское на путь победы, благоденствия и силы. Да поможет Господь Бог России.

ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 2100а. Л. 5.

Приложение № 2

Акт о непринятии Престола Великого Князя Михаила Александровича Романова

3 марта 1917 г. Петроград

Тяжкое бремя возложено на меня волею брата моего, передавшего мне Императорский Всероссийский престол в годину беспримерной войны и волнений народных.

Одушевленный единою со всем народом мыслью, что выше всего благо родины нашей, принял я твердое решение в том лишь случае восприять верховную власть, если такова будет воля великого народа нашего, которому надлежит всенародным голосованием, чрез представителей своих в Учредительном собрании, установить образ правления и новые основные законы Государства Российского.

Посему, призывая благословение Божие, прошу всех граждан Державы Российской подчиниться Временному правительству, по почину Государственной Думы возникшему и обеспеченному всею полнотою власти, впредь до того, как созванное в возможно кратчайший срок, на основе всеобщего прямого равного и тайного голосования, Учредительное собрание своим решением об образе правления выразит волю народа.

ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 2100а. Л. 7.

Приложение № 3

Слово Преосвященнейшего Сильвестра к пастве г. Омска после обнародования акта отречения от Престола Государя Императора Николая II

г. Омск, 10 марта 1917 г.

Братия и чада о Христе!

Наш русский народ обычно именуют крестоносцем, ибо в течение вековой жизни много выпало на его долю общественных потрясений и тяжелых испытаний. Благо тому крестоносцу, который не только несет тяготу жизни, но который осиявается светом и благодатию честного Креста Христова. Эта благодатная сила Креста Господня всегда поддерживала наш верующий народ, так что он выходил из испытания укрепленным.

Ныне мы переживаем сугубое испытание: к трудностям страшной войны внешней присоединились величайшие трудности внутренних нестроений, вызвавшие государственный переворот. Император Николай Вторый, давший при своем священном миропомазании обет перед Господом блюсти благо народное, снял с себя обет отречением от Престола и от верховной власти. Величайший долг устроения государственной жизни, притом на новых началах гражданской свободы, приняли на себя народные избранники из Государственной Думы. Они составили Временное Правительство, которое ныне заменило собою царскую власть. Так своим отречением от Престола Император Николай Вторый не только себя освободил, но и нас освободил от присяги ему. Наш долг повиновения за совесть мы должны поэтому перенести всецело на новое Временное Правительство. Будем же мы крестоносцами по духу Христову. Будем верны новому правительству, дабы и врага победно отразить, и внутреннюю нашу жизнь наисовершеннейше устроить.

Поелику наша присяга бывшему Императору делом молитвенным была, то и освобождение от нее утвердим молитвой. Помолимся Господу.

Окончив слово, Владыка прочитал молитву, имеющуюся в большом требнике, на разрешение соуза клятвенного и осенил крестом народ на все четыре стороны. В заключение были возглашены многолетия, а также была возглашена «вечная память» всем павшим за веру, отечество и свободу народную.

Омские епархиальные ведомости, Омск, № 12,

19 марта 1917 г.

Приложение № 4

Резолюция собрания батальонного комитета ударного батальона 1-й финляндской стрелковой дивизии (г. Могилев, 12 ноября 1917 г.).

Батальонный комитет ударного батальона 1-й финляндской стрелковой дивизии 12 ноября постановил: 1). заявить Штабу Верховного Главнокомандующего, что батальон предлагает все свои силы на борьбу с анархией и захватом власти большевиками, что батальон всеми имеющимися у него силами и способами не допустит узурпации власти, безразлично, откуда бы это ни исходило; 2). имея одну общую платформу со всеми ударными революционными частями и частями смерти – спасти Родину от разгрома как извне, так и внутри страны, всеми мерами и довести до Учредительного Собрания, как единственного выразителя воли народной, батальон не допустит заключения позорного и гибельного для Родины мира, предложенного захватчиками власти и признает лишь тот мир, который укажет воля Учредительного Собрания.

– Соединенное собрание выборных представителей и командного состава 1-го ударного Революционного полка заявляет, что единственной полномочной властью страны полк признает Учредительное Собрание, созыв которого в ближайшем будущем должен быть гарантирован крепкими духом войсковыми частями. Полк в полном составе готов оружием поддержать порядок и спокойствие в районе Ставки от каких бы то ни было насильственных действий в контакте с Общеармейским Комитетом и Советом рабочих и солдатских депутатов города Могилева.

Собрание признает возможным вести с большевиками идейную борьбу лишь как с политической партией. На насилие же их считает необходимым отвечать силой.

Бюллетень Общеармейского Комитета, N9 18, 14 ноября 1917 г., с. 77

Приложение № 5

Письмо Верховного Руководителя Добровольческой армии генерал-адъютанта М.В. Алексеева представителю Добровольческой армии при союзном командовании генералу от инфантерии Д.Г. Щербачеву 31 июля 1918 г.

Милостивый Государь Дмитрий Григорьевич!

Осведомившись от адмирала Д. В. Ненюкова о предстоящей Вашей поездке во Францию и Англию, я считаю необходимым ознакомить Вас с задачами и целями существования Добровольческой армии, с условиями ее жизни и с той обстановкой, в которой ей приходится действовать.

Добровольческая армия живет и руководится единой идеей, без осуществления которой утрачивается смысл ее существования – это возрождение единой неделимой России, восстановление ее территории, ее самостоятельности, насаждение порядка и безопасности всех граждан. Возможности приступить к труду, дабы воскресить преступно разрушенную государственность, народное хозяйство и сохранить еще уцелевшие национальные богатства от дальнейшего расхищения.

По некоторым причинам Добровольческая армия не считает возможным теперь же принять определенный политический лозунг ближайшего Государственного устройства России, признавая, что вопрос этот недостаточно назрел в умах всего русского народа и что преждевременно объявленный лозунг может лишь затруднить выполнение широких государственных задач. Но руководящие деятели армии сознают, что нормальным ходом событий Россия должна подойти к восстановлению монархии, конечно, с теми поправками, которые необходимы для облегчения гигантской работы по управлению для одного лица. Как показал продолжительный опыт пережитых событий, никакая другая форма правления не может обеспечить целость, единство, величие государства и объединить в одно целое различные народы, населяющие его территорию. Так думают почти все офицерские элементы, входящие в состав Добровольческой армии, ревниво следящие за тем, чтобы руководители не уклонялись в своей деятельности от этого основного принципа.

Но в своей деятельности Добровольческая армия пока связана местными условиями. Существует она на государственные средства, собранные в пределах и за счет Донской области, комплектуется же главным образом кубанским казачеством.

Это отражается на ее деятельности двояким образом: а) она должна в известной мере приспосабливаться к настроению населения этих двух областей, еще далеко не подготовленных к восприятию монархической идеи и б) свою боевую деятельность подчинить первоначально частным интересам освобождения от большевиков этих двух казачьих областей. А главным образом Кубани, лишенной собственных средств противодействия и являющейся как бы цитаделью большевизма на юге.

До настоящей минуты Добровольческая армия не может поэтому покинуть частного театра военных действий, хотя и признает, что только сосредоточение ее сил на Волге и действия ее против Москвы придадут ей широкое общегосударственное значение.

Добровольческая армия, воодушевленная в своей деятельности перечисленными великими целями, при выполнении даже скромных временных частных задач, базировалась, как вы видите, на чисто русские средства, не связывая себя с той или другой т. н. «ориентацией», хотя в принципе армия всегда сохраняла верность и честное отношение к тем союзным договорам, которые связывали Россию с ее союзниками.

С этой точки зрения мы всегда являлись яркими сторонниками союзной ориентации, хотя сознавали, что значительная часть несчастий, свалившихся за последние полтора года на Россию, обусловлены характером отношений к нам наших союзников и полного непонимания ими условий русской жизни, характера и свойств наших политических партий, их целей, задач и жизнеспособности. Наши союзники всегда придавали преувеличенное значение нашим левым течениям и партиям, невзирая на то, что последние успели уже доказать торжественным образом свою государственную незрелость, отсутствие сколько-нибудь государственных людей, свою неспособность вывести Россию из той пропасти, в которую они же ее ввергли. Между тем именно к этим течениям союзники имели и имеют особое пристрастие, рассчитывая, что эти политические группы способны совершить какое-то государственное дело. Так французы особенно охотно имели дело и субсидировали организацию Савинкова, в сущности ничего не сделавшую, но с точки зрения союзников полезную тем, что она обладает якобы жизнедеятельностью, энергией и способностью хотя и не к широкой, но немедленной борьбе с большевиками и германизмом, отвлекая тем с западного фронта хотя бы часть неприятельских сил.

Очевидно благосклонное отношение союзников и к другим нашим левым политическим группам, до тайного покровительства большевикам включительно. Под предлогом нежелания вмешиваться в русские внутренние дела союзники оставляют в полном хаосе вопрос о будущем государственном устройстве России и этим предрешают тяжелый вопрос о раздроблении ее на составные нежизненные части, тогда как они имели бы полную возможность основной целью своего давления именно на внутренние дела поставить воссоздание единого, сильного и прочного государства.

До настоящей минуты союзники, не отрицая некоторого значения Добровольческой армии, не признавали за ней, однако, более важного фактора для себя и для России до той поры, пока армия остается в районе Дона и Кубани. Поэтому до настоящего времени мне не удавалось получить от союзников какой-либо денежной помощи для армии, хотя местные средства оказались уже исчерпанными и передо мной подымался грозный вопрос о возможности дальнейшего существования армии. Только за последнее время я получил ассигнование десяти миллионов рублей, что обеспечивает на некоторое время существование армии и возможность выхода ее на более широкую арену государственной деятельности.

Но даже факт отрицания важного значения для России Доно-Кубанского театра военных действий указывает на плохую ориентировку в изучении обстановки нашими союзниками. Доно-Кубань – непочатый угол богатств, которые через большевиков поступали в руки германцев и дают возможность последним продолжать мировую борьбу за счет России. Никакое развертывание сил и восстановление восточного фронта не будут мыслимы для нас и наших союзников в том случае, если Доно-Кубань явится новым, совершенно независимым государственным организмом, находящимся в сфере германского влияния, и будет вести своеобразную политику вооруженного нейтралитета против Великороссии и наших союзников.

Следовательно, уничтожение большевиков на Кубани, обеспечение левого фланга общего стратегического фронта, сохранение за Россией тех богатств, которыми обладают Дон и Кубань, столь необходимых Германии для продолжения войны, являются составной единицей общей стратегической задачи на восточном фронте, и Добровольческая армия уже в настоящую минуту выполняет существенную часть этой задачи.

Но руководители армии вполне отдают себе отчет, что чем скорее будет выполнена эта частная задача, тем шире Добровольческая армия будет в состоянии использовать свои силы для работы на общем восточном фронте. Поэтому предполагаю, в самом непродолжительном времени мы перенесем арену наших действий первоначально в район Царицына, а затем на операционные направления к Москве.

Поэтому полагаю, что Вам предстоит нелегкая задача доказать союзникам необходимость разбудить и опереться на более консервативные круги русского общества, не давая незаслуженного преимущества левым партиям и течениям. Устраниться совершенно от известного их влияния на внутренние дела России невозможно; это дает повод и возможность хозяйничать социалистическим партиям и проделывать печальные опыты государственного устройства. Веское слово, сказанное союзниками, в этом отношении необходимо, как необходима их поддержка для государственно и патриотически-мыслящих групп русского народа. Если в виде переходного вида управления для нас необходима будет военная диктатура, то она должна вылиться в приемлемую и практическую форму диктатуры одного лица, а не комбинации из трех лиц, как это проектируют наши левые центры и группы.

Необходимо скорейшее и определенное решение относительно образования восточного фронта, ибо отсутствие определенности решений, колебания, трения помогают нашему врагу и ведут к потере драгоценного времени, чем пользуются наши враги, продолжая разрушать духовное единство русского народа и выколачивая из этого народа для себя средства для ведения этой войны.

Необходимо объединить общее командование всеми вооруженными силами на восточном фронте, к каким бы национальностям они бы ни принадлежали, ибо только при этом будет достигнуто столь необходимое единство действий на обширном стратегическом фронте.

Духовное оздоровление русского народа началось. В низших слоях населения начинает пробуждаться подобие патриотизма, идея единства народа. Россия людской материал даст для возрождения армии, но народное хозяйство и благосостояние ее разрушено, и необходимо, чтобы союзники доставили материальные средства, необходимые для ведения борьбы, подразумевая под этим не только боевые припасы и снаряжение, но и продовольствие, необходимое для прокормления вооруженных сил и для прокормления голодающего и вымирающего населения.

Необходимо, чтобы все условия союзников первоначально и окончательно вырабатывались в их собственной среде и предъявлялись в виде общего решения, чем отнята будет возможность у наших, живущих теориями и фантазиями левых партий, добиваться господства, преобладания и осуществления своих теорий, уже нанесших столь тяжкий вред для Российской державы. При условиях быстро сплотиться, все здравомыслящие элементы настойчиво будут работать рука об руку с союзниками в деле воссоздания великой России. Только великая, сильная и единая Россия составит навсегда могучий фактор в мировой политике и устранит возможность поглощения ослабленного государственного организма могучими соседями, к общему ущербу как для самой России, так и для настоящих ее союзников. Насколько мне известно, в Москве образовалась национальная группа государственных деятелей, готовая работать в этом направлении совместно с союзниками и более или менее чуждая партийным интересам и стремлениям. При определенной политике наших союзников эта группа будет увеличиваться в своем составе, смягчая бесспорно тяжелое явление, заключающееся в том, что большинство наших интеллигентных кругов, торгово-промышленного класса, из личных выгод втянуты в сферу так называемой немецкой ориентации. Это затрудняет работу нашу и наших союзников, но не отнимает надежды на возможность перемены общего настроения. Этими общими соображениями я считаю необходимым ограничиться и закончить мое письмо просьбой командировать в мое распоряжение генерала Геруа в том случае, если судьба заставит меня принять какое-нибудь активное участие в продолжении борьбы на восточном фронте не в роли только одного военно-политического деятеля в рядах Добровольческой армии.

Примите уверение в совершенном уважении и преданности

Мих. Алексеев ст. Тихорецкая ГА РФ. Ф. 5936. Оп. 1. Д. 59. Лл. 2–4

Приложение № 6

Из переписки П. Н. Милюкова с генералом Алексеевым

Третье письмо Милюкова генералу Алексееву

Новочеркасск, 21 мая 1918 г.

Дорогой Михаил Васильевич!

Вчера я приехал в Новочеркасск, видел Краснова и говорил кое с кем из моих здешних друзей. Между нами обсуждается вопрос о переформировании кабинета Краснова с целью его усиления и выработки ясного плана действий власти и т. д. Я поддерживал этот план, хотя нашел Краснова в состоянии колебания, по-видимому, ему свойственном. Он прочел мне проект бумаги о желании жить в мире со всеми государствами и о независимости Донской области «вперед до определения формы правления России Учредительным Собранием». Я указал ему на изменение в положении этого вопроса с декабря, на то, что здесь предрешается способ объединения России и намечается такой способ, который не может предшествовать объединению, а должен следовать за ним – притом следовать не сразу, а в неопределенной промежуток времени. Я предложил ему заменить эту фразу другой: «вперед до образования в той или другой форме объединенной России». Кажется, он это предложение принял. Я предложил ему поставить слово «нейтралитет» и указал на неудобство заявлений о «союзе» с германцами в официальных документах. Он вкратце передал мне историю своих переговоров по частным вопросам с германцами: по-моему, в общем, он ведет линию правильно и германцы на бумаге очень корректны, не то что на деле. Мое впечатление – прежнее: наши союзники, обманутые собственной идеологией и надеждой на советскую армию, страшно запоздали и сделали для нас невозможным – ждать, пока они придут и нам помогут. Надо действовать самим, немедленно, с теми силами и факторами, какие сейчас имеются налицо. Другими словами, я опять возвращаюсь к тому плану, о котором говорил в предыдущем письме. Мне только еще яснее стало, чем прежде, что и с этим планом надо спешить. По-видимому, в Киеве разговоры с германцами и помимо близких ко мне кругов идут полным ходом, и мы можем очутиться перед совершившимися фактами раньше, чем успеем сами предпринять все, что нужно. С другой стороны, также ясно представляется мне, что в подготовленную без нас комбинацию мы можем и должны войти лишь тогда, когда убедимся, что наше вхождение может ее значительно улучшить. Под этим улучшением я подразумеваю вопросы территориального объединения и политической независимости, сравнительно с которыми вопрос о форме правления кажется мне второстепенным.

Надеюсь моим настоящим посещением Новочеркасска закончить мои дела здесь и в ближайшие дни совершить, наконец, свою запоздавшую поездку в Киев. Туда, как я узнал, едут и Ваши люди: этому я очень рад и, конечно, буду держаться с ними в контакте.

Сердечный привет и горячее пожелание быть в добром здравии.

Второе письмо Алексеева Милюкову

Новочеркасск. 25 мая 1918 г.

Дорогой Павел Николаевич.

Я получил ваши письма от 19 и 21 мая. Вопросы, поставленные этими письмами, столь существенны и важны для определения нашей дальнейшей деятельности, что ответы должны быть, по возможности, точны и определенны.

15 мая в Манычской с генералом Красновым по самым существенным вопросам договориться не удалось: а) средствами оно (войско) якобы обеспечить нас не может; разве допустит роскошь «вспомоществования» в размере не свыше ⅓ части расходов, б) по занятии немцами Батайска, готов часть своих сил предоставить временно в распоряжение Добровольческой армии для выполнения пока частных задач, вытекающих из общей идеи борьбы с большевиками, в) атаман отказывается от стремления руководить Добровольческой армией, ставить ей цели, а будет сообразовываться с общей обстановкой и вырабатывать совместно способы действий, г) временно, до создания донской армии, атаман без содействия Д. армии на Дону, в частности в Новочеркасске, обойтись не может, просит оставить в его распоряжении бригаду Дроздовского, хотя не имеет возражений против замены ее другими частями Добровольческой армии, д) Кубань не может быть предоставлена своим силам и помощь ей со стороны Дона, по укреплению положения в нем, должна быть оказана.

Общее направление мысли и желаний в армии – монархическое, претендуют на то, чтобы этот лозунг объявить во всеобщее сведение. Но сломить психологическое настроение и доказать массе необходимость соглашения с немцами невозможно. Мы тогда потеряем большую часть нашего личного состава. Против Ваших выводов логически возразить трудно, но заставить присоединиться к ним наш офицерский состав едва ли возможно без решительных потрясений самого существования армии. Нужна спокойная подготовка, указания опыта, дальнейшее выяснение обстановки в Москве, разъяснение позиции наших союзников.

Вот почему мне так и хотелось бы повидать Вас. Ни цифровых данных, ни некоторых соображений на бумаге изложить не могу. А между тем, теперь установить единство и мысли и решений весьма важно. Если Киев может подождать 2–3 дня, то поговорим. В Киеве призрачная власть немцев. В Москве все-таки, правдами или неправдами, советская власть привлекает на службу и наших генералов и офицеров, которые идут в надежде, что большевизм изживает себя и каким-то чудом переходит в монархию, но помимо немца.

Если нам не удастся повидаться, то прибавлю, что скорый поход на Москву нам непосилен, не говоря про многие нерешенные вопросы, пойдут ли с нами те или другие казаки. Частные, но серьезные операции начнутся скоро. Пока численно, духовно и в смысле прочности мы растем, а средства добывать, так или иначе, нужно. Нельзя умереть от денежной немощи, но мы готовимся и к этому, когда съедим последний кусок и выдадим в содержание последний рубль, но сделав все, что можем и умеем.

Будьте здоровы. Весь Ваш и Вам сердечно преданный.

Милюков П. Н. Мои сношения с генералом Алексеевым //

Последние новости (Париж), 3 апреля 1924 г., 6 апреля 1924 г.

Приложение № 7

Советы и их значение в государственной жизни России

Доказано, что в очень многих случаях деятельность советов, как организованных сил, и полезна и плодотворна в стране, охваченной анархией.

Белоруссов («Русские Ведомости», 1917, октябрь)

Многие весьма честные и чуткие граждане России, ошеломленные событиями последнего года, совершенно искренне недоумевают, куда повернуть силы своих чувств, симпатий и стремлений, направо или налево? И совершенно искренне не знают, что будет наиболее целесообразно: поддерживать ли возникшие демократические организации в их современной форме или совершенно отшатнуться от них. Точно так же многие ставят вопрос: если нужно и должно относиться отрицательно к большевизму и к советской власти, как правительственному центру большевизма, то должно ли так же отнестись отрицательно к советам вообще, как революционно-демократическим новообразованиям рабоче-крестьянских масс?

Определить государственное значение и естественные границы советов как политических органов – такова задача предлагаемой статьи, автор которой намерен держаться исключительно объективной и нейтральной позиции в данном вопросе.

Недавнюю историю советов можно разделить на пять периодов.

Первый период обнимает время, когда советы возникли как вспособительно-революционные новообразования. Понимая всю остроту переживаемого момента, опасаясь противоудара со стороны умирающего самодержавия, советы этого периода стремились к возможно планомерной координации действий всех революционных образований, особенно же революционных низов. В этот недолгий, но счастливый период советы сами официально призывали низы к поддержке Временного исполнительного комитета Государственной Думы.

Второй период можно охарактеризовать как время, в которое советы стремились отмежеваться от революционной буржуазии и изъять из рук последней элементы фактической реальной власти. Стародавние марксистские заветы, запрещающие содружественное слияние буржуазии и демократии, полные застращивания намеки и указания на обман французского пролетариата буржуазией в эпоху Великой Французской революции, сознание того простого факта, что в сущности буржуазия физически уже бессильна – все это уясняло советам их подлинное значение. Слившись с вооруженной силой, с.-д. депутаты, руководящие советами, начинали сознавать себя почти единственной организованной в социально-военном отношении силой России.

Однако, то ли с непривычки, то ли от сознания взваливаемой на свои плечи огромной ответственности, советы колебались открыто заявить свои притязания на признание их единственным правительственным органом и поэтому вступили в полосу промежуточного третьего периода.

Этот третий период обрисовывает советы как органы, контролирующие официальное правительство. Не решаясь выступать как правительство, советы выступают как высший безответственный орган надправительственного контроля, фиксировавшегося самовластно в образе советов, располагавших всей военной массой.

Привыкая контролировать правительство, советы тем самым подготовляли себя к роли суверенных властителей, приучаясь к централизации власти в своих руках, и медленно, но верно приобретали все замашки старого самодержавия. Так они, не давая никому отчета, оповестили о необходимости мира без аннексий и контрибуций, разрешили народностям «отделяться», упразднили власть офицерского корпуса в петроградском гарнизоне, подчинили себе военные силы Петрограда, поставив этим правительство в униженно-трагическое положение.

В четвертый период советы выступают как российские конвенты, заполненные исключительно социалистическими элементами вплоть до ленинцев. В этот период советы играли роль разрушителей государственного единства; создавая революционный хаос, дезорганизуя армию, разлагая международные связи России, впитывая в себя элементы большевизма и анархизма, советы все более и более утрачивали физиономию организующего массы начала. Таким образом, была подготовлена почва для пятого периода, характерного изгнанием из советов всех небольшевистских элементов.

Пятый период жизни советов, долженствующий быть охарактеризованным как время тиранического господства большевистской партии, является по существу антинациональным и антидемократическим. Заискивая перед германским милитаризмом, советы готовы были для удовлетворения любой прихоти немцев жертвовать всякими благами как всей Родины, так и всех ее классов. Дезорганизуя страну, останавливая жизнь земледельческих районов и фабрично-заводских центров, советы добились формального обнищания и безработицы рабоче-крестьянских масс. В этом их глубоко реакционное, контрреволюционное значение. Является теперь вопрос. С падением большевистской тирании следует ли упразднить самое существование советов, как органов, принесших народу больше горя и зла, чем добра, или эти советы могут существовать в каком-либо виде и для каких-либо целей?

В этом отношении, отбросив мечту о роли учителя Европы, нашей возрождающейся Родине следует обратить взор на Запад и учиться у Запада новым эволютивным ступеням демократии, которые мы хотели обойти.

Рабочие классы во Франции объединились в особую конфедерацию труда, имеющую свой объединительный орган, называемый «комитетом действия» или «исполнительным комитетом» (Comme’ сГaction). Задачей этого комитета является защита материальных и духовных интересов рабочего класса и отстаивание этих интересов перед правительственными органами. Достигая значительных прав, такой комитет, однако, лишен права непосредственного воздействия на правительство; он не имеет никакой власти в деле назначения и увольнения министров, он не выскакивает впереди всей Франции, как национального целого. Какое бы недовольство ни обнаруживал рабочий класс Франции он никогда и не захочет и не посмеет через свой комитет грозить всей стране штыками, расстрелами, восстаниями. Вообще этот комитет действует в границах классовых потребностей французского пролетариата.

В возрождаемой России советы рабочих депутатов должны совершенно упраздниться, как органы какой бы то ни было власти, и пойти по тому пути, какой был избран французским пролетариатом. Быть полноправным защитником классовых нужд пролетариата – вот и почетная, и благородная, и всеисчерпывающая роль советов рабочих депутатов. Никакого давления на избранную Учредительным Собранием власть советы оказывать не должны. Точно так же они не должны впутывать в свою чисто пролетарскую среду армию с ее совершенно иной структурой, иными целями и иным механизмом. Только в указанной форме советы могут действительно быть учреждениями, полезными в стране, страдающей многими социальными недугами. М.Д.

Волжское Слово. Самара, № 4183, 20 августа 1918 г.

Приложение № 8

К организации центральной власти

На днях откроется Уфимское Государственное Совещание, на котором будет решаться вопрос о единой государственной власти.

Значение этого Совещания имеет исключительную важность для всего будущего страны и в частности для усиления того движения, которое охватило теперь громадное пространство России в борьбе за воссоздание государства. Очевидно, что участники Совещания должны при решении вопроса принять во внимание только один общегосударственный интерес, отбросив все остальное. Что же диктует настоящий момент? Во что должно вылиться объединение всех отдельных правительств? Мы коснемся сначала вопроса с точки зрения государственного права. В основу мы должны положить теорию и практику, касающуюся создания так называемого союзного или федеративного государства. А о нем и может быть, прежде всего, речь, так как, во-первых, с самого начала революции и до настоящего момента главным лозунгом государственного устройства России выставлялся лозунг федеративной Республики. Россия должна стать союзом областей, по мнению тех, кто стоял у власти. Областной принцип уже глубоко проник в государственное тело. Уже отдельные области создали свою государственную власть и областные законодательные учреждения (Сибирь). На днях мы читали и декларацию оренбургского правительства, которое, на основании принципа федеративности, признало себя областью. Таким образом, на Уфимском Совещании съедутся представители областей.

Но вместе с представителями областей будет налицо и другая государственная сила, имеющая большее государственно-правовое положение, чем областные правительства. Это – Комитет Членов Учредительного Собрания. По своему местному положению он играет значение областного правительства, ведающего территорию членов Учредительного Собрания. По своему фронтовому положению эта территория является авангардом в борьбе с внутренним и внешним врагом. От успеха в борьбе этого авангарда зависит и все будущее областных правительств. Поражение на фронте Комитета Членов Учредительного Собрания было бы и поражением областей. Но не в этом только сущность дела. Комитет состоит из избранников народа от различных губерний как центральной

России, так и различных областей, в том числе Сибири, Оренбурга, Урала, выступающих на Совещании как отдельные правительства. В Комитете мы имеем в наличности начало общерусского представительства, которое может при известном количестве членов (кворуме) превратиться во Всероссийское Учредительное Собрание, под знаменем коего и ведется упорная борьба с захватчиками власти – большевиками. Таким образом, на Совещании соединятся для обсуждения две государственно-правовые силы.

Перед ними станет вопрос о создании власти. Как же она должна быть сконструирована? История федеративных государств (Швейцария, Соединенные Штаты Америки) учит нас, что союзное государство создалось не сразу. Его созданию предшествовал союз государств, объединившийся по международному договору для защиты от внешней опасности. Пример Америки: они до 19-го столетия составляли Союз Штатов, самостоятельных в своем внутреннем управлении, но объединивших свою военную мощь, армию. Органом такого Союза был съезд представителей от Штатов. То же самое мы видим и в других государствах, развившихся в союзные государства (Швейцария). Исключение не составляет и федеративное монархическое государство – Германия, которая до 1866 г. была только союзом государств. Но союз государств, основанный на международном договоре, был только временным историческим явлением. Он служил переходом к более тесному единению государств на почве государственно-правового статуса. Союзы государств всюду перешли в союзные государства. Причина этого понятна. Государства, тесно связанные друг с другом экономическими, культурными и национальными узами, не могли остаться закрытыми друг от друга таможнями, не имели нужды в создании особой армии, в особой монете, особых железных дорогах и т. д. В самом деле, кроме вреда для своего развития ничего не могли получить от самостоятельного, разрозненного существования отдельные штаты Америки, кантоны Швейцарии или отдельные государства Германии. От совместного осуществления своих общегосударственных нужд они только получали неисчислимые выгоды для развития. Объединяясь в федеративное государство, они учредили одну общую армию, снимают таможни, имеют общую монету, вырабатывают общие правовые нормы для своего культурно-экономического развития. Члены союзного государства в своем внутреннем устройстве остаются как бы полусуверенными государствами, имеющими свои областные законодательные учреждения, издающие местные законы, имеют и свое особое местное управление.

Но над всем этим возвышается общегосударственная надстройка в лице общегосударственной, союзной власти, которая во всех федеративных государствах строится по одному образцу: исполнительная власть вверяется единоличному органу – президенту, законодательная – двум палатам, из которых одна обнимает общегосударственное представительство, а другая состоит из представителей областей.

Можно ли приложить эти начала к нам? У нас история развития областей идет особым путем. Области создались во время революции и еще не успели развить своего государственно-правового аппарата. Но некоторые из них уже имеют начала государственности, как Сибирь, территория Комитета Членов Учредительного Собрания и другие. Другие же только заявили о своей государственности (оренбургское казачье войско и уральское), но еще не создали необходимых органов, не выявили целиком своего государственного бытия. Заявление о своей самостоятельности некоторых из них происходит только в настоящее время, влечет за собой некоторую опасность в смысле ослабления фронта. Глубокое историческое различие в настоящий момент диктует нам властно найти такую формулу, которая объединяла бы все правительства, спаяла бы их перед лицом общего врага.

Опыт прошлого года с Временным правительством научил нас, что его слабость крылась в значительной степени в его оторванности от областных центров. На местах стремились к самоопределению, оно только что выявилось. Временное правительство было, до некоторой степени, оторвано от этого течения; оно не всосало в себя областные элементы. Эти элементы пошли по своему пути, и некоторые из областей, как Украина и другие, оказались отпавшими. Теперь момент диктует необходимость спайки центра с областями. Должно быть составлено правительство, которое могло бы спаять разрозненные области.

Для этого правильным кажется создание такой исполнительной власти, в которую вошли бы представители всех борющихся за свободу областей. Это будет коалиционное правительство, в которое войдут представители от Комитета Членов Учредительного Собрания, от Сибири, Оренбургского и Уральского казачьих войск и т. д. Ввиду осуществления принципов федеративности должны быть созданы пока некоторые общие для всего государства министерства, и в первую очередь – военное, затем должны быть созданы общие ведомства, ведающие путями сообщений, финансами, иностранными делами, промышленностью и продовольствием при отсутствии таможен. Каждая из областей может кроме того некоторые из ведомств (народное просвещение, внутренние дела и др.) удержать как местные ведомства. Совещание должно определить и разграничить сферу деятельности местных ведомств от общегосударственных, и тот принцип, что армия, флот, пути сообщения, финансы, общая таможенная политика, промышленность и продовольствие должны стать общегосударственными ведомствами, так как именно в этих ведомствах должно произойти объединение всех областей. Самым трудным вопросом является создание общего ведомства для решения земельной реформы. Такого министерства пока можно не создавать, оставляя пока местным ведомствам заниматься этим делом.

Таким образом, должны быть созданы отдельные министерства. Для объединения их деятельности Совещание должно избрать одно лицо на правах премьер-министра. Желательно было бы, чтобы в состав каждого министерства, хотя бы на правах министров без портфелей, входили бы уполномоченные от областей. Необходимо, чтобы в состав некоторых министерств (военного и путей сообщения) входили бы и представители от чехословацких войск. В таком виде исполнительная власть может быть объединяема для осуществления одной общей политики в Совете, обсуждающем дела, касающиеся всего государства.

Возникает вопрос об ответственности этого правительства. На этот счет существует несколько предположений. Одно из них указывает на то, что правительство должно быть ответственным. Другие предположения признают необходимость установления ответственности, расходясь в способах ее осуществления, или перед Комитетом Членов Учредительного Собрания, или перед Съездом представителей земского и городского самоуправлений. Ответственность безусловно необходима в силу важности момента, который мы переживаем.

Всякий, вошедший в коалиционное правительство от области, является ответственным перед теми, кто его уполномочивал. Но ответственность лучше осуществляется, если будет нейтральный, контролирующий орган. Но он также должен быть составлен, по нашему мнению, из тех элементов, которые послали в состав правительства своих уполномоченных. Если бы было налицо Учредительное Собрание, то можно было бы ему предоставить контролирующее значение. Но пока его нет, то можно было бы предложить организовать высшее контролирующее учреждение в виде Съезда или Совета уполномоченных от различных областей.

Такой орган будет представлен избранниками от Комитета Членов Учредительного Собрания, Сибирской Областной Думы, оренбургского и уральского казачьих войск и др. В этот Совет или Съезд входят обязательно, помимо уполномоченных Комитета

Членов Учредительного Собрания и члены Учредительного Собрания губерний, освобожденных от большевиков.

Таким образом, в основе такого органа будет лежать народное представительство, выражающееся в Учредительном Собрании, но пополненное представительством от различных областей. Такой орган может быть составлен скоро, и в нем найдут выражение интересы и областных правительств, ведущих борьбу за освобождение и воссоздание государства, и интересы общенародные в лице наличных членов Учредительного Собрания.

Быть может, таким путем будет найден единственно возможный для настоящего момента выход. При таком решении вопроса сохранится и тот лозунг «Учредительного Собрания», под которым ведется борьба. Страна будет доведена до Учредительного Собрания и воссоздания.

Пусть только все элементы, входящие в состав Уфимского Совещания, примут все меры к тому, чтобы крепко спаяться между собой, во имя святого дела – освобождения и воссоздания истерзанной, измученной общей матери нашей – России.

П.

Волжское слово. Самара, № 182, 6 сентября (23 августа) 1918 г.

Приложение № 9

Единоличная власть

В моменты остроты политических осложнений, в моменты великой разрухи и тревоги, понятно, что люди ищут умиротворяющие начала. Одним из таких выходов обычно признается твердая власть и, как ее наиболее гибкая форма, власть единоличная.

Такое признание далеко не ново, оно было и в древности. Римская республика знала власть диктатора и обращалась к ней в тот момент, когда государству грозили величайшие бедствия. В диктатуре видели крайнее средство и прибегали к ней только в самые острые моменты.

То, что мы теперь переживаем, такой момент не может вызывать споров, и разговоры о диктатуре вполне понятны. Тем не менее вопрос этот требует величайшей осторожности, т. к. ни одна власть не способна так легко выродиться в самовластие, как власть диктаторская.

Если она и может быть признана, то только в случае введения ее в строго определенные рамки и признания общенародного. Строго определенная компетенция диктаторской власти вещь вполне возможная. Для этого необходимо, чтобы диктаторские полномочия вручались на определенный срок с определенными заданиями и с условием полнейшей ответственности за свои действия после истечения срока.

Кроме того, единственным возможным способом образования этой власти является делегирование ее одному лицу или группе лиц органами, признанными законной властью всем или значительнейшей частью населения.

Только признанное всеми правительство может делегировать такую власть. Только в этом случае она не будет висеть в воздухе, не опираться ни на кого, кроме самой себя.

Что такая власть не противоречит принципам демократии, примером нам могут служить демократии классического мира. Всякое иное решение вопроса ни в коем случае не может рассчитывать на сочувствие страны и слоев социалистической и не-социалистической демократии.

А.К.

Голос Приморья. Владивосток, № 248, 1 (14) июля 1918 г.

Приложение № 10

Из телеграммы российского посла в США Б. А. Бахметева российскому послу во Франции В. А. Маклакову о перспективах руководства Белым движением

(без даты, ориентировочно октябрь 1918 г.)

…Я вижу единственное разрешение вопроса в том, чтобы при выборе лиц в первоначальной стадии остановиться на самом небольшом числе бесспорных имен, которые не встретили бы возражений ни с какой стороны. Такими лицами могли бы явиться единственно генерал Алексеев и князь Львов. Эти два лица, олицетворяя собой символ национальной России, организовали бы вокруг себя необходимое русское представительство. Из доверительных разговоров с американцами имею полное основание полагать, что эти два лица имели бы у союзников серьезные шансы на успех. Медленность сношений заставляет идти решительным путем, и потому хочу предложить Вам, сговорившись по существу, прямо проводить решение в жизнь. Считаю крайне важным, чтобы этот план и эти лица были поддержаны национальными центрами и дипломатическим корпусом…

ГА РФ. Ф. 6028. Оп. 1. Д. 1. Л. 1

Приложение № 11

Резолюция согласительной комиссии при Кубанской Краевой Раде по вопросу о конструкции власти на Юге России

19–24 ноября 1918 г.

В окончательном виде резолюция гласит:

1) Образование на территории бывшего Государства Российского самостоятельных Государственных образований и принятие ими на себя верховной власти было актом неизбежным и в то же время актом самосохранения.

2) Основной задачей всех этих государственных образований является борьба с большевизмом, далеко еще не изжившим себя в Центральной и Северной России.

3) Для успешности борьбы необходимо в самое ближайшее время образование единого боевого фронта и единого командования.

4) Необходима организация единого представительства от Южно-Русских государственных образований на предстоящей мирной конференции.

5) Для достижения целей, поставленных пунктами 3-ми 4-м, необходимо образование Южно-Русского Союза на федеративных началах.

6) Воссоздание России возможно в форме Всероссийской Федеративной Республики.

7) Кубанский Край должен войти в состав Российской Федерации как Член Федерации.

8) Кубанская Краевая Рада, ставя своей задачей борьбу с большевизмом, стремится к проведению в жизнь принципа широкого представительства.

9) Установление в будущем формы управления Государством Российским население Кубанского Края ставит в зависимость от волеизъявления народов во Всероссийском Учредительном Собрании нового созыва.

Дополнение к 4-му пункту: не ожидая образования федеративной власти, немедленно принять меры к организации общего международного представительства.

ГА РФ. Ф. 5913. Оп. 1. Д. 170. Л. 13

Приложение № 12

Приложение к журналу заседания Верховного Управления Северной области от 8 августа 1918 года

Акт о включении Мурманского края в состав Северной области

Статья I. Мурманский край, обнимающий ныне Александровский и Кемский уезды Архангельской губернии, согласно желанию населения края, выраженному надлежаще уполномоченными его представителями, включается в состав территории Северной области и подчиняется власти Верховного Управления, как верховной государственной власти, и действию всех издаваемых им законов, постановлений и распоряжений.

Примечание к статье I: соглашение, заключенное Мурманским краевым Советом с представителями Великобритании, Северо-Американских Соединенных Штатов и Франции от 6 июля 1918 года, остается в силе.

Статья II. Мурманский краевой Совет имеет в составе Верховного Управления Северной области двух своих представителей, являющихся полноправными членами Верховного Управления.

Статья III. Ввиду обстоятельств военного времени, а также ввиду отдаленности, редкой населенности и обширности своей территории Мурманский край в устройстве своего местного самоуправления (временно) сохраняет те особенности, которые установлены Положением о местном самоуправлении Мурманского края.

Статья IV. Для согласования деятельности Мурманского Краевого Совета с законами, видами и политикой Верховного Управления Северной области назначается последним Чрезвычайный Комиссар по делам Мурманского края. Чрезвычайный Комиссар Мурманского Края: 1) приостанавливает исполнение и опротестовывает перед Верховным Управлением Северной области все постановления Краевого Совета, Краевого Исполнительного Комитета и всех должностных лиц края, принятые ими в качестве органов губернского земского самоуправления, если постановления эти нарушают какие-либо законы или постановления, имеющие равную с законом силу; 2) отменяет все распоряжения Краевого Совета, Краевого Исполнительного Комитета и подчиненных ему должностных лиц, сделанные в пределах прав, представленных им как губернским правительственным учреждениям, если таковые распоряжения будут признаны им нецелесообразными и вредными для государственных интересов; 3) наблюдает за точным исполнением всех постановлений Верховного Управления; 4) в случае неподчинения его законным распоряжениям какого-либо из должностных лиц в крае, требует от Краевого Совета устранить такое лицо от должности, и при несогласии Краевого Совета с таковым требованием временно устраняет такое лицо от исполнения обязанностей и переносит все дело на окончательное разрешение Верховного Управления.

Чрезвычайный Комиссар в случае неподчинения краевых властей его законным распоряжениям или требованиям приводит таковые непосредственно в исполнение, обращаясь в надлежащих случаях к содействию краевой милиции, которая ему подчинена, или подлежащих военных властей.

Подписи: Зубов, Гуковский ГА РФ. Ф. 16. Оп. 1. Д. 1. Л. 26

Приложение № 13

Грамота Временного Всероссийского Правительства ко всем областным правительствам и ко всем гражданам государства Российского

По единодушной воле всех участников Государственного Совещания в городе Уфе 10/23 сентября 1918 г., восприяв всю полноту Верховной Государственной Власти, Временное Всероссийское Правительство тогда же приступило к осуществлению всех возложенных на него ответственных государственных задач и в первую очередь к воссозданию боевой мощи родины, столь необходимой в годину борьбы за возрождение Великой и Единой России.

Непреклонное решение Правительства принести все жертвы для осуществления этой великой задачи оказалось невыполнимым при отсутствии единой и стройной системы управления и при наличии в различных областях России особых Правительств, встретивших большие трудности в создании условий, необходимых для снабжения армии и организации тыла во всероссийском масштабе.

Подтверждая ныне непреклонную волю признать и предоставить отдельным частям Государства Российского права широкой автономии, провозглашенные в Грамоте, данной в городе Уфе 11/24 сентября 1918 г., и, в полном сознании великой ответственности перед Народами России Временное Всероссийское Правительство в исторический момент создания единого и крепкого государства признало неизбежным установить:

1) С образованием органов Центрального управления Всероссийской власти на ближайший период времени все без исключения Областные Правительства и Областные Представительные Учреждения должны прекратить свое существование.

2) Воссоздание Областных Управлений как результат признания Всероссийским Правительством прав некоторых областей России на автономное управление должно предполагать предварительное, точное и определенное ограничение Верховной Государственной Властью компетенции Областных управлений пределами вопросов областного значения.

3) Принимая на себя всю совокупность прав по Управлению осуществляющихся местными Правительствами – Правительство Всероссийское сохраняет действие законодательных актов Областных Правительств: изменение и отмена этих актов происходит в общем законодательном порядке.

4) В целях скорейшей организации Всероссийского Управления, Министерства и Центральные Управления Временного Сибирского Правительства должны действовать с присвоением им значения Всероссийских впредь до изменения их учреждений и штатов в общем законодательном порядке.

5) Устанавливая единство всей Российской армии, подчиненной единому Верховному командованию, Всероссийское Правительство предоставляет некоторых частям Российской армии областные наименования, а также при наличии общенационального трехцветного флага и областные отличительные цвета.

Принимая эти меры, Временное Всероссийское Правительство глубоко верит, что все части и все народности Великой России, поняв смертельную опасность, грозящую родине со стороны германо-мадьярских полчищ и их приспешников большевиков, сплотятся в единое мощное целое, дабы под твердым руководительством Всероссийской Верховной власти вывести наконец нашу исстрадавшуюся отчизну из бездны распада на предначертанный ей путь всероссийского государственного возрождения.

Дана в г. Омске 4 ноября 1918 г.

Временное Всероссийское правительство: Николай Авксентьев, Василий Болдырев, Петр Вологодский, Владимир Виноградов, Владимир Зензинов.

Управляющий делами Временного Всероссийского правительства Аполлон Кругликов.

Телеграммы Информационного Отдела Штаба Верховного Главнокомандующего, Омск, № 13, 6 ноября 1918 г.

Приложение № 14

Цели отправки Союзных Войск в Сибирь.

Официальное Обращение Американского Правительства

Вашингтон, 3 августа 1918 г.

Министерство иностранных дел передало прессе для опубликования следующее заявление относительно действий Америки и Японии в Сибири:

По мнению правительства Соединенных Штатов, к которому правительство пришло после неоднократного и наиболее внимательного обсуждения общего положения, военное вмешательство в России, всего вероятнее, скорее ухудшило бы создавшиеся там печальные условия, нежели оздоровило их и скорее принесло бы России вред, нежели помощь в ее тяжелом положении.

Такое военное вмешательство, которое часто предлагалось, если даже допустить, что оно увенчается успехом в своей ближайшей цели: нанесении удара Германии с Востока, по мнению Соединенных Штатов, может скорее всего явиться способом использования России, нежели оказанием ей помощи.

Русский народ, если он вообще извлек бы извлечь этой пользы сейчас, чтобы выйти из своего теперешнего отчаянного положения, и в то же время достояние его было бы употреблено на содержание своей же армии и прокормление своего же населения.

Мы напрягаем всю свою энергию для цели, – для решительной цели, – выиграть войну на Западном фронте, и по мнению правительства Соединенных Штатов, чрезвычайно неразумным явилось бы разделение и рассеяние наших сил.

Поэтому правительство Соединенных Штатов, учитывая современные обстоятельства, находит допустимым сейчас участие военных сил в России только для того, чтобы оказать Чехословакам такую защиту и помощь, какие окажутся возможными против нападающих на них бывших австрийских и германских военнопленных, и придавать твердость всяким попыткам в направлении организации самоуправления и самозащиты, если сами русские согласятся принять помощь, откуда бы она ни пришла: из Владивостока ли, Мурманского побережья или Архангельска.

Единственной задачей в настоящее время, для которой будут употреблены Американские войска, является охрана военных складов, которые впоследствии могут быть необходимы для русских вооруженных сил, и оказание такой помощи, которая может быть приемлема русскими для организации их собственной самозащиты.

Такова цель правительства Соединенных Штатов в данный момент и правительств Великобритании и Франции в отношении Мурманска и Архангельска. Соединенные Штаты и Япония – единственные державы, которые сейчас в состоянии действовать в Сибири с достаточными силами для того, чтобы завершить там даже такие небольшие задачи, какие были указаны здесь.

Поэтому правительство Соединенных Штатов предложило правительству Японии отправить во Владивосток отряд из нескольких тысяч человек, в целях совместной деятельности с Американскими войсками, как единая сила, в оккупации Владивостока и для охраны, поскольку окажется необходимым, районов Сибири, находящихся в тылу двигающихся на Запад Чехословацких сил.

Японское правительство изъявило свое согласие.

Предпринимая такой шаг, правительство Соединенных Штатов желает самым широким и торжественным образом возвестить русскому народу, что оно предполагает не вмешиваться ни в политические дела России, ни в ее суверенные права, ни в ее внутренние или даже местные дела в сфере территорий, которые могут быть вынуждены занять его вооруженные силы, и не предполагает предпринять ничего в ущерб территориальной независимости теперь или впоследствии.

Но то, что мы теперь намерены сделать, – наша единственная и исключительная задача – оказание такого рода помощи, которая была бы приемлема и принята русским народом в его стремлениях вернуть себе контроль над своими собственными делами, территорией и судьбой.

Японское правительство также опубликует соответственное заверение. Планы и задачи правительства Соединенных Штатов сообщены правительствам Великобритании, Франции и Италии, и эти правительства сообщили правительству Соединенных Штатов, что они в принципе согласны с ним.

Решения, к которым пришло правительство Соединенных Штатов в этом важном вопросе, однако, не являются попыткой к ограничению действий или попыткой к ограничению действий или попыткой повлиять на независимое суждение правительств, с которыми мы в этой войне принимаем участие.

Правительство Соединенных Штатов надеется и ставит себе задачей в ближайшее время отправить в Сибирь комиссию, состоящую из представителей торгового мира, сельскохозяйственных специалистов, советников по рабочему вопросу, представителей Красного Креста и агентов Христианского Союза Молодых Людей, опытных в деле организации и в наилучших методах распространения полезных сведений и оказания скромной образовательной помощи для того, чтобы систематически приходить на помощь во всех отношениях тем неотложным потребностям народа, какие окажется возможным выполнить.

Выполнение этого плана последует за военной помощью, оказываемой Чехословакам, – и не будет допущено, чтобы оно чем-нибудь затруднило эту помощь.

Правительство Соединенных Штатов надеется и предполагает, что правительства, с которыми мы совместно участвуем в войне, окажут, где только будет возможно, активную помощь в выполнении этих военных и экономических планов.

Цели отправки Союзных Войск в Сибирь.

Официальное Обращение Американского Правительства,

Харбин, 1918, с. 1–4

Часть 2

БЕЛОЕ ДЕЛО В РОССИИ 1919 г

(Формирование и эволюция политических структур Белого движения в России)

Воспрянуть живая духом Русь может и должна. Только сама она должна создать необходимую реальную силу – Национальную Армию, которая и восстановит наше Государство Российское.

(Генерал М. В. Алексеев)

Ликвидация гражданской войны зависит не только от военных успехов. Мы верим, что население перестанет поддерживать большевиков и тем облегчит армии задачу возрождения России. Борьба одними штыками будет слишком длительной.

(Генерал И.П. Романовский)

Раздел 1

1919 год – наивысшие успехи и непоправимые ошибки. Особенности политической программы Белого движения на Востоке России

Глава 1

«Переворот 18 ноября 1918 г.», его характер и последствия

В политико-правовой истории Белого движения события последних месяцев 1918 г. имели исключительное значение. Своеобразным «эпицентром» дальнейшей эволюции стали события в Омске. Главной причиной омского переворота 18 ноября 1918 г. был назревавший конфликт между «партийными» и «государственными интересами» в русле развития политического курса Белого движения – перехода от «коллегиального управления» к «единоличному». Главным поводом конфликта считалось циркулярное письмо ЦК партии эсеров, написанное в Уфе 22 октября 1918 г. и распространенное по телеграфу с традиционно революционным «заглавием» – «Всем, всем, всем». Идея письма-прокламации принадлежала лидеру партии В. А. Чернову, убежденному противнику любых компромиссов с «правыми». В письме заявлялось: «В предвидении возможности политических кризисов, которые могут быть вызваны замыслами контрреволюции, все силы партии в настоящий момент должны быть мобилизованы, обучены военному делу и вооружены, с тем чтобы в любой момент быть готовыми выдержать удары контрреволюционных организаторов гражданской войны в тылу противобольшевистского фронта. Работа по вооружению, сплачиванию, всестороннему политическому инструктированию и чисто военная мобилизация сил партии должны явиться основой деятельности ЦК, давая ему надежные точки опоры для его текущего, чисто государственного влияния». В той же прокламации ЦК эсеров осуждались переезд Директории в Омск, разрыв контактов со Съездом членов Учредительного Собрания и передача важнейших должностей в правительстве «сибирским министрам». Недвусмысленный призыв «вооружаться» «всем силам эсеровской партии» не мог расцениваться иначе как призыв к созданию, выражаясь современным языком, «незаконных вооруженных формирований». Выражалось и недоверие Директории, санкционировавшей образование Временного Всероссийского правительства.

После оглашения текста прокламации на заседании правительства 5 ноября Директория назначила расследование по данному факту. Вологодский и генерал Болдырев выступили за немедленный арест эсеровского ЦК. Авксентьев поручил расследование министру юстиции генерал-прокурору С. С. Старынкевичу. Болдырева заверили, что в случае появления прокламации на фронте ее распространители должны нести ответственность по «законам военного времени». Помимо деятельности руководства партии эсеров особое беспокойство вызывала активность товарища министра внутренних дел эсера Е.Ф. Роговского, пытавшегося сформировать (в качестве милицейского) отряд для «противодействия реакции». Для омского офицерства и казачества, для сибирских политиков, незадолго до этого уже имевших «опыт» подавления оппозиции Областной Думы, необходимость «решительных действий» была вполне реальной. Воззвание эсеровского ЦК стало весьма удачным поводом для размежевания антибольшевистского движения (1).

Кроме организационных и политических разногласий внутри Всероссийского правительства накануне «переворота», немаловажное значение имела и активная «идеологическая подготовка» к нему, проводившаяся т. н. «национально-общественными организациями», главным образом в Омске. Неожиданным противником Директории стал омский отдел Всероссийского Союза Возрождения России. Следует помнить, что по условиям т. н. «московского соглашения» весной 1918 г. между Союзом Возрождения и Национальным Центром всероссийская власть должна была создаваться на основе трехчленной Директории и безответственности перед Учредительным Собранием первого созыва. Омский отдел Союза Возрождения в специально составленном обращении «К сынам погибающей Родины» заявил основные тезисы своей программы и отметил свое несогласие с Директорией по двум важным моментам (состав правительства и ответственность перед Конституантой). «Война с внешним врагом – Германским Империализмом и его оружием – врагом внутренним – большевизмом, до полного освобождения всей России от немецкого и советского владычества» (тезис утрачивал актуальность в связи с окончанием Первой мировой войны. – В.Ц.), «содействие воссозданию сильной, дисциплинированной армии», «организация Всероссийской власти, которая объединила бы все области, освобожденные от большевизма и немцев». При этом утверждалось, что «Правительство Возрождения России должно быть образовано не по признакам партийности, а по признакам дееспособности и проникновенности началами патриотизма, государственности и народоправства. Правительство должно быть поставлено в условия полной деловой независимости и самостоятельности во внутренней и внешней политике от партийных, классовых и иных группировок и должно действовать на основе тех положений, которые будут им усвоены при вручении ему власти».

Что касается Учредительного Собрания, то здесь омский СВР был категоричен: «Правильный состав Учредительного Собрания в настоящее время невозможен. Избранные в него большевики и левые социалисты-революционеры сами себя из него исключили. Польша не пришлет своих представителей, Кавказ и Украина также… Губернии с властью большевиков в состоянии дать лишь часть своих членов Учредительного Собрания. Тем не менее Всероссийская власть должна быть организована при участии членов Учредительного Собрания, кои могут быть по условиям переживаемого момента созваны. В создании этой власти должны принять участие представители общероссийских политических партий, стоящих на государственной точке зрения, а также представители местных, образовавшихся по ходу свержения советской власти, временных правительств».

Завершали обращение тезисы о «народоправстве», о демократическом самоуправлении: «Восстановление русской государственности на основах народоправства», «установление органов местного самоуправления, образуемых на основе всеобщего избирательного права», «доведение страны до Всероссийского Учредительного Собрания на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования».

Показательно, что омские социалисты (в составе отдела СВР) выступили в роли защитников аппарата Временного Сибирского правительства от «посягательств» Директории, хотя во время конфликта между правительством и Областной Думой поддерживали последнюю, обвиняя Административный Совет в «реакционности» (правда, один из основателей СВР А. А. Аргунов считал, что омский отдел не имел никакого права связывать себя с «подлинным» Союзом Возрождения). В этом отношении важен выпущенный омским СВР бюллетень, содержавший оценки Директории. Омский отдел СВР, Правление Совета съездов всесибирских кооперативов, омская группа Трудовой Народно-Социалистической партии, Всероссийский Совет съездов торговли и промышленности, Атаманская организация РСДРП «Единство», омский комитет кадетской партии и омская группа социалистов «Воля народа» выразили объединенную позицию «общественности» (эти же группы вошли в состав «Омского блока»). Приветствовалось решение Директории переехать в Омск, отмечалось, что «в сибирской окраине заложены прочные основания государственного строительства» и нужно «укрепить ту систему военного и гражданского управления, которую практиковало Сибирское правительство». Директорию предупреждали от попыток сохранить деятельность Областной Думы, состав которой «не отвечает ни принципам народоправства, ни реальному соотношению общественных сил». Напротив, «разгорающаяся война за освобождение Отечества» требует «подчинить этой великой цели все другие задачи» и тогда, когда «воскресает надежда на народоправство в России, необходимо проявить политический аскетизм в настоящем». В заявлении «Всесибирской кооперации» выражалась уверенность, что в условиях конфликта Думы и правительства Директория «не станет на сторону Думы», «преследующей личные интересы, а не государственные», а поддержит ВСП, создавшее «административный аппарат, который, немного медленно, но зато верно, шаг за шагом, ведет нас к воссозданию России». Группа омских энесов отмечала, что «русской демократической власти, как и всей государственной демократии, надо резко отмежеваться от тех партийных слоев, от тех политических настроений… в которых государственное предательство и национальный развал до сих пор находят себе богатую почву». Наконец, Атаманская группа РСДРП «Единство» заявляла о «поддержке только такого правительства, которое будет бороться с анархией и антигосударственной работой некоторых политических партий». «Ликвидация Сибирской Областной Думы… полное недопущение вмешательства в дела правительства Съезда членов Учредительного Собрания (в противном случае к Съезду должны быть применены репрессии)… ликвидация политических партий и печати, ведущих борьбу с обороной страны и сеющих анархию в стране… недопущение к участию в общественных и профессиональных организациях большевиков и членов поддерживающих их партий» – вот требования омской рабочей организации. Явный намек в отношении недопустимости контроля за исполнительной властью со стороны Съезда членов Учредительного Собрания содержали тезисы омских «воленародовцев»: «Никакие суррогаты представительных учреждений… не должны притязать ни на какую роль в государственном управлении, а тем более на контроль над действиями Верховного Правительства, которое, обладая в данный исторический момент всей полнотой суверенной власти, обязано дать отчет в своих действиях лишь перед органом подлинной народной воли». Несомненно, на позицию омских политиков повлияло своеобразное понимание приоритета «деловых» качеств сибирского правительства, перед «партийно-политическим» составом Директории, что нашло отражение в пункте обращения СВР о «полной деловой независимости» создаваемого аппарата исполнительной власти. Так или иначе, но недостаточная поддержка Директории со стороны СВР и родственных ей организаций сыграла немаловажную роль в процессе прихода к власти «единоличного диктатора».

Но помимо «официальной» оппозиции со стороны зарегистрированных в Омске общественных организаций нельзя не заметить участия в подготовке «переворота» «неформальных» групп сибирской «элиты». Своеобразным продолжением традиций «каргаловского кружка» стала деятельность политического салона М. А. Гришиной-Алмазовой, супруги отставного военного министра, вынужденного выехать на Юг осенью 1918 г. По оценке одного из участников «переворота», начальника разведотдела штаба 2-го Степного Сибирского корпуса капитана И. А. Бафталовского, «все чего-то ждали, хотели каких-то перемен, таили в душе мысли о преступной деятельности власти, но никто не решался смело и честно сделать первый шаг в направлении ее свержения. Первая смелая мысль по этому волнующему вопросу была брошена в салоне мадам Гришиной-Алмазовой… с течением времени этот гостеприимный и уютный салон становится интимным политическим центром, объединяющим военные и политические течения правого оттенка. Здесь можно было встретить членов Сибирского правительства с министром финансов И. А. Михайловым во главе (примечательный факт. – В.Ц.), представителей Ставки, генерала А. И. Андогского (начальник Николаевской военной академии. – В.Ц.), видных политических и общественных деятелей и доблестных молодых офицеров, тянувшихся в этот Русский дом в надежде найти исход из «политической волчьей ямы», в каковую увлекали Сибирь национальные предатели».

Сущность омских политических салонов довольно верно отметил занимавший при Колчаке должность генерала для поручений генерал-майор М. А. Иностранцев: «В самом Омске, скорее всего, господствовало правое и даже монархически-реакционное (политическое настроение. – В.Ц.). Было несколько салонов, в которых, как и подобает, главными действующими лицами являлись или женщины, или офицеры, преимущественно из кавалерии и казаков, считавшие, что никакой революции в России не было, а был военный бунт, который не был подавлен лишь вследствие слабой власти, растерянности и преждевременного, как они полагали, отречения Императора от престола. Все эти элементы держали себя вполне по-старому, открыто смеялись над демократическими идеями и учреждениями и, зачастую, не стеснялись открыто высказывать мысли о необходимости полного возвращения к старому порядку. Но это были… большей частью наносные из Европейской России элементы или же офицеры Сибирского и других казачьих войск». Характеристику настроений салона Гришиной-Алмазовой вполне дополняет факт убийства на одном из вечеров офицера, якобы за оскорбительное поведение во время исполнения гимна «Боже, Царя храни».

«Смелый и решительный план переворота, зародившийся в головах кучки патриотов, – продолжал Бафталовский, – начал медленно осуществляться в своих подготовительных работах и действиях; детальную разработку этого акта, с

технической стороны, взяли на себя: генерал Андогский, первый генерал-квартирмейстер Ставки полковник Сыромятников и прибывший из Добровольческой армии полковник Лебедев. К ним присоединились в качестве помощников представители Штабов: Сибирской армии – капитан Буров и 2-го Степного Сибирского корпуса – капитан И. А. Бафталовский. Финансирование государственного переворота взял на себя министр финансов Михайлов, который действительно выдавал щедрой рукой необходимые средства». То, что из членов правительства наиболее активную роль в низложении «уфимской группы» суждено было сыграть именно Михайлову, подтверждалось его негативным отношением к возникновению Директории, к работе Уфимского Государственного Совещания. Но называть его категоричным сторонником «правых» взглядов неправомерно. Его сотрудничество с эсерами, участие в работе Челябинского Совещания показывало, что он был сторонником единоличной власти с обязательной опорой на общественную поддержку, а не власти узкопартийной, на которую, как считалось, опиралась Директория.

Согласно «плану переворота», предполагалось «арестовать Авксентьева, Зензинова и Аргунова и, создав исключительно политически тяжелую обстановку, поставить остальных членов Правительства правого толка в такое положение, при котором они вынуждены были бы по собственному сознанию согласиться на необходимость сосредоточить всю власть – как военную, так и гражданскую – в руках одного лица». Показательно, что заговорщики использовали, в общем, не оригинальную схему «переворота», а схожую с той, которую предполагалось применить летом 1917 г., накануне выступления Корнилова. Вероятно, что эту схему продвигал именно Лебедев, один из лидеров Союза офицеров, готовивших «корниловщину». В 1917 г. Керенского и правительство предполагалось «поставить перед фактом» выступления военных с требованиями усиления власти, ликвидации Петроградского совета и создания Совета народной обороны. И в 1918 г., для придания максимально возможной (в тех условиях) легальности, предполагалось не свержение правительства или арест всех членов Директории, а только «постановка в положение», при котором министрам невозможно уклониться от фактической поддержки заговорщиков и создания новой власти.

Также как летом 1917 г. «национально-патриотическая общественность» выдвигала на ведущие позиции Л. Г. Корнилова, так и осенью 1918 г. на эти же позиции выдвигался военный министр, вице-адмирал А. В. Колчак. Считать его непосредственным организатором и тем более исполнителем заговора нельзя. Но, по справедливому замечанию Бафталовского, во время подготовки «переворота» будущий Верховный Правитель России «дал свое принципиальное согласие на принятие всей полноты власти при том непременном условии, чтобы таковая была ему вручена специальным актом Временного правительства, а не захватом власти». Об этом же писал в своих воспоминаниях бывший глава Административного Совета Временного Сибирского правительства И. И. Серебренников. Отметив желание Колчака не «задерживаться в Омске» и «в не так далеком будущем проследовать на Юг, к Деникину», высказанное им в приватных беседах накануне «переворота», он тем не менее считал, что «Колчак был осведомлен о заговоре и дал заговорщикам свое согласие принять на себя бремя диктатуры», поскольку «без этого предварительного согласия адмирала устроители переворота едва ли рискнули бы совершить таковой». По точному замечанию Серебренникова: «Директории противопоставляли диктатора – таким представлялся выход из создавшегося положения». «Создавалась такая обстановка, которая вела к перевороту: справа желали видеть в Омске, как можно скорее, диктатуру; слева делали все возможное к тому, чтобы ускорить ее появление».

Ход «омского переворота» достаточно хорошо известен и отражен в источниках и историографии. Роль исполнителей взяли на себя сибирские казаки. Офицерами партизанского отряда войскового старшины И.Н. Красильникова в ночь с 17 на 18 ноября были арестованы социалисты-Директоры Н.Д. Авксентьев, А. А. Аргунов и В.М. Зензинов, а также товарищ министра внутренних дел Е. Ф. Роговский. Предполагавшиеся контрмеры со стороны командира 2-го Степного корпуса генерал-майора А. Ф. Матковского (вр. и. д. командующего Сибирской армией) были нейтрализованы офицерами-заговорщиками из его штаба. После того как организаторы ареста (вр. и. д. начальника Сибирской казачьей дивизии полковник В. И. Волков, командир 1-го сибирского казачьего полка войсковой старшина А. В. Катанаев и сам Красильников) добровольно явились на квартиру к министру юстиции Старынкевичу и «передали себя в руки правосудия», арестованные члены правительства были отпущены. Никто из задержанных не пострадал. Одновременно был разоружен «отряд особого назначения» Роговского, сформированный (при участии эсеровской партии) для охраны Директории.

Пока арестованные Директоры находились в здании сельскохозяйственного института, в ночь с 18 на 19 ноября 1918 г. произошла настоящая «смена власти»: ход заседания экстренно собравшегося Совета министров дает определенное представление о «пружинах» заговора и последующего образования диктатуры. В самом начале заседания был четко поставлен вопрос «о дальнейшем функционировании Верховной власти в связи с происшедшими событиями, в силу которых из состава Временного Всероссийского правительства оказывается налицо только два члена (Вологодский и Виноградов. – В.Ц.)». При этом подчеркивалась важная деталь: «Эти оставшиеся члены входили в состав Совета министров, в качестве председателя Совета министров и заместителя Председателя Совета министров, и участвуют в настоящем заседании, вследствие чего верховная власть, за невозможностью функционирования Временного Всероссийского правительства, естественно переходит (показательная правовая характеристика. – В.Ц.) к Совету министров, который, будучи ответственным за судьбы государства, ни на один момент не должен допускать перерыва в функционировании верховной власти».

Омский журналист А. Гутман (Ган) верно определил характер «переворота»: «Очевидно, юристы, участвовавшие в заговоре (таковыми считались прежде всего специалист в области государственного права, будущий министр юстиции Тельберг, министр внутренних дел Гаттенбергер, председатель т. н. Омского блока адвокат В. А. Жардецкий. – В.Ц.), всячески старались найти лояльный титул для нелояльного акта. Им важно было представить дело так, будто наступили непредвиденные обстоятельства. Директория распалась от происшедших стихийно событий, и тогда, чтобы спасти власть, произведена была реконструкция правительства. Таков был остроумный выход из положения, считавшийся с точкой зрения юристов. Эту комбинацию молва приписывала тогда министрам Михайлову и Тельбергу. Она была действительно столь же примитивной, сколь и остроумной. Группа офицеров производит самочинно арест членов Директории (Авксентьева, Зензинова и Аргунова); этот арест, во-первых, подорвет престиж Верховного правительства и, во-вторых, механически приведет к распадению правительственной «пятерки»; создастся положение, при котором Совет министров вступает в права верховной власти, и тогда-то он прокламирует передачу ее в полном объеме диктатору». Таким образом, применялась схема «переворота», при которой происходил не развал всей системы власти и не «низложение» ее высших структур, а лишь замена ее новой моделью управления. В сложившейся системе «исчезают» (причем «незаконно», что не оспаривалось) лишь отдельные элементы власти (арестованные Директоры), а оставшиеся правомочные структуры организуют новую власть, сохраняя тем самым столь важные для Белого движения принципы правопреемственности. Не случайно первая же фраза воззвания Колчака «К населению России» должна была продемонстрировать именно вмешательство неких независимых от Совета министров «сил»: «18 ноября 1918 года Всероссийское Временное правительство распалось» (в отличие, например, от обращения Петроградского Военно-революционного Комитета «К гражданам России» от 25 октября 1917 г.: «Временное Правительство низложено») (2).

Такая «схема» переворота полностью осуществилась. Вологодский был возмущен действиями военных и собирался подать в отставку, о чем и заявил во время заседания. Он потребовал немедленно судить всех участников переворота. Подобное поведение опровергает расхожий тезис об осведомленности и заинтересованности премьера в совершенном перевороте. Но его благородное негодование встретило весьма сдержанную реакцию остальных министров. Тине «доказывал, что Красильников сделал только то, что давно надо было сделать, что арест его не встретит сочувствия в общественной среде, ибо Директорией давно все недовольны». Гинса дружно поддерживали другие члены Совета министров (3). Против выступил министр труда, меньшевик Л. И. Шумиловский. Член Директории, кадет Виноградов, первым произнес ожидаемое всеми слово «диктатура», но он же отказался признать факт реального перехода к новой власти, заявив об отставке. Однако в «схеме» был правовой изъян, на который обратил внимание будущий помощник Верховного Правителя по отделу снабжения генерал-лейтенант Д.В. Филатьев: «Не Совет министров избирал Директорию, а Директория назначала министров, образовавших Совет, почему последний, хотя бы и в период революции, не должен был считать себя правомочным замещать Директорию. Ему надо было придумать какую-то более приличную и хотя бы по видимости более легальную форму перестроения власти, чтобы это не носило характера переворота».

События 18–20 ноября 1918 г. с правовой точки зрения с полным основанием можно считать государственным переворотом. Но, говоря о «перевороте», следует учитывать не только терминологическую, но и политико-правовую разницу между «переворотом» и «бунтом», «низложением» власти. По мнению министра юстиции Старынкевича, переворот сохранял основы правовой системы и не носил, в силу этой причины, революционного, «бунтарского» характера, хотя по форме своей и не выглядел легальным актом. Показательно, что в письме министра иностранных дел Ю. В. Ключникова, отправленном в российские дипмиссии, говорилось именно о «перевороте», безо всяких иных толкований этого термина: «Переворот произошел бескровно и несомненно является новым шагом вперед на пути возрождения великой России. В народе и войсковых частях полное спокойствие». О «государственном перевороте» сообщалось в белой прессе Юга России (4). В правительственных документах говорилось лишь о «событиях 18 ноября» или о «чрезвычайных событиях, прервавших деятельность Временного Всероссийского правительства». Но вскоре в официальных и официозных статьях стали говорить о перевороте (в позитивном смысле): «Переворот был встречен с громадным удовлетворением всеми государственно настроенными слоями общества и населения, т. е. почти всей Сибирью и Приуральем» (5).

Но факт незаконного лишения свободы государственных деятелей, хотя бы и принадлежавших к партии, чей ЦК призывал к вооруженному сопротивлению, требовал расследования и наказания виновных. Совет министров принципиально признал, что тот порядок, при котором лица в военной форме подвергают аресту носителей верховной власти, является совершенно недопустимым. Волков, Катанаев и Красильников сами отдали себя воле правосудия. Повторялась та же история, что с арестом министра Новоселова в сентябре 1918 г., причем в обоих «деяниях» участвовал начальник Омского гарнизона войсковой старшина Волков. Теперь действия военных квалифицировались как «преступное посягательство на «верховную власть», и против них возбуждалось уголовное преследование по ст. 100 Уголовного Уложения («насильственное посягательство на изменение в России или в какой-либо ее части установленного Законами Основными образа правления», трактовалось в решении Совета министров как «посягательство на верховную власть с целью лишить возможности осуществлять таковую»). Однако сам переворот оправдывался «сильным недовольством нерешительной политикой Временного Всероссийского Правительства по отношению к тем левым течениям, которые вновь начинали свою разрушительную противогосударственную работу, выразившуюся в составлении и распространении преступных прокламаций, попытках частичных восстаний и др.». Приговор «чрезвычайного военного суда» следовало «представить на конфирмацию Верховного Правителя», что само по себе уже предполагало возможность его изменения. Ведь итоги дела могли быть разными (6).

Судебные слушания состоялись, однако в официозной прессе того времени выражалось настолько широкое возмущение действиями ЦК эсеров, что суд вынес участникам «переворота» оправдательный приговор. Сам «факт ареста носителей верховной власти свидетельствовал о полной их неприспособленности к выполнению тех высоких обязанностей, которые были на них возложены». Адвокатом на процессе выступал Жардецкий, которому приписывали негласное «соучастие в событиях». Юридическим основанием оправдания считалось отсутствие специальных правовых норм, устанавливающих ответственность за выступления именно против отдельных членов Директории, а не против «верховной власти» вообще (в данное понятие, следует помнить, входил и Совет министров).

Эта оценка событий доминировала во всех официальных заявлениях Совета министров в 1918–1919 гг. «Суверенная Директория была составлена из людей различных политических групп, у нее не было прочности цельного камня, она была искусственно склеена из разных кусков. А возле нее стоял тоже претендент на верховную власть – постоянно заявляющий о себе односторонне партийный состав, осколок Учредительного Собрания». Тем не менее и Уфимское Государственное Совещание, и Директория выполнили свои «исторические задачи». «Всероссийская Директория, несмотря на кратковременность ее существования, совершила великое, глубокого значения дело. Она внесла еще большее единство в движение государственности, она выкинула трехцветный национальный флаг…

Задача объединения была решена – вся территория подпала под одно кормило власти. Осталась другая задача – укрепить самую власть».

«День 18 ноября – великий день преобразования власти, – говорил Гинс в интервью по случаю годовщины образования Временного Сибирского правительства. – Избрание Верховного Правителя окончательно оформило подготовлявшееся всем предыдущим процессом объединение и слияние власти. Характер ее остался тот же – та же программа (важное признание. – В.Ц.), те же временные ответственные задачи, те же органы управления, но иной стала внутренняя прочность: власть стала нерушимой скалой». По его мнению, и Директория, и Сибирское правительство имели определенные изъяны в своей деятельности. Но если Директория, как отмечалось выше, отличалась «партийно-политической» узостью, то Временное Сибирское правительство «состояло из людей не столько различных по взглядам, сколько различных по характерам, притом – суверенное по своим заявлениям, оно не было вполне свободным и независимым по своим действиям. На верховную власть претендовала и Сибирская Областная Дума».

Примечательно, что омские министры, имевшие непосредственное отношение к «перевороту», пытались обосновать его не столько с позиций легальности, сколько с позиций легитимности, акцентируя внимание на преимуществах того порядка управления, который удалось создать в белой Сибири к концу 1918 г. Гинс отмечал специфику произошедших событий, исходя из принципа исторической закономерности и неизбежности смены модели власти: «История имеет свои законы… Когда начался могущественный прилив патриотических чувств, тогда никакие искусственные плотины не могли его удержать. Патриотизм местный уступил напору волны национальных порывов». В 1919 г. перед властью открывались новые задачи: «Основы, на которых покоится Верховная Власть, – это сознательность армии и спокойствие тыла… Спокойствие тыла зависит от доброкачественности управления. Совет министров должен стать гражданской Ставкой (аналог Ставки Главковерха. – В.Ц.), руководящей всеми живыми силами тыла. Он должен использовать всю общественность, всех привлечь к созидательной работе и, опираясь на общую поддержку, превратиться в крупную политическую силу, которая была бы достойной и надежной опорой Верховной Власти».

Идеи Гинса о неизбежности событий 18 ноября поддерживал Тельберг, пытавшийся обосновать легитимность новой власти как власти, основанной на прочном фундаменте «здоровой, государственной» политики, проводившейся Сибирским правительством в течение лета – осени 1918 г. «Сибирское Правительство, отчасти под влиянием лиц, его составлявших, отчасти под воздействием здоровых общественных кругов, его окружавших, раньше других усвоило ту практическую истину, что власть должна быть сильной, а чтобы быть сильной, нужно подорвать внутренние источники бессилия, доставшиеся нам в наследие от большевиков… С первых дней своего бытия Сибирское Правительство, руководимое здоровым государственным чутьем, постаралось раскрыть скобки того широкого понятия, которое выражается словами «возрождение государства». Возродить государство – это значит отстроить заново все основные элементы государственной жизни, т. е. власть, порядок, закон и свободу. И Сибирское правительство… восстановило местный аппарат власти, устроило милицию, вызвало к жизни… деятельность местного самоуправления… Чтобы обеспечить порядок, Правительство не убоялось упреков людей, сохранивших иллюзии от эпохи «уговоров и воззваний», и пошло на самые суровые меры репрессии, потому что в тяжелые минуты государственной жизни приходилось думать не об исправлении и вразумлении людей, опасных для государства, а об обезврежении их хотя бы самыми беспощадными мерами». Особых сожалений по поводу произошедших событий не высказывалось, ведь впереди (как считалось) была очевидная победа над советской властью и легализация нового порядка управления государством через новое Всероссийское Учредительное Собрание. «Правительство, держащее в руках власть, – замечал Тельберг, – обязано обеспечить Учредительному Собранию не обстановку смуты и бессилия, в которой оно может еще раз пасть под ударами большевиков слева и справа, а обстановку, достаточную для его авторитета и необходимую для успеха того великого исторического дела, которое оно призвано совершить» (7).

После свершившегося факта ареста членов Директории у Совета министров существовало две альтернативы. Первая, вполне логичная, заключалась в незамедлительном освобождении арестованных Директоров и восстановлении прежнего правового статуса Директории. Но это, по словам Гинса, «казалось немыслимым». «Факт свержения Директории был признан… Власть могла перейти к трем оставшимся членам Директории (Вологодскому, Болдыреву и Виноградову. – В.Ц.), но это был бы суррогат Директории, идея которой, как коалиции, умирала вместе с выходом «левой» половины. Принятие власти всем составом Совета министров было бы повторением неудачного опыта Временного Российского Правительства князя Львова и Керенского». В протокольной записи заседания Совета министров было отмечено, что «восстановление его могло бы вызвать смуту, борьбу партий, протесты армии и таким образом гибельно отразилось бы на деле возрождения русской государственности» (8). Вторая альтернатива – признание незаконности переворота и выход из создавшейся всероссийской коалиции, возврат к «областничеству». «Но жребий был брошен, – писал Гинс, – провозгласив лозунг объединения, возвращаться в областничество казалось уже безумием. Страна вновь распалась бы, и мучительный процесс ее собирания мог бы оказаться более трудным. В момент собирания страны, при попытке создания общегосударственного центра, областничество может быть только вредно» (9).

Все же на этот путь пыталась встать Башкирия. Уфимская городская дума на заседании 22 ноября осудила переворот, а правительство Башкирии заявило, что «всякого отступления от программы Уфимского Совещания не допустит и никакого правительства, допускающего отступления от него, не признает». В ночь на 2 декабря, по инициативе главы национального правительства Ахмета-Заки Валидова и видного эсера В. А. Чайкина, в Оренбурге была произведена неудачная попытка ареста войскового атамана Дутова, поддержавшего Колчака. Позднее башкирские политики встали на путь сотрудничества с советской властью, а часть башкирских полков перешла на сторону Красной Армии (10).

Потребовал отмены решения суда над участниками переворота и заявил о своем неподчинении адмиралу Колчаку полковник Г. М. Семенов, занимавший с сентября 1918 г. должность командующего 5-м Приамурским корпусом и Походного атамана Амурского и Уссурийского казачьих войск. Правда, конфликт носил характер личной неприязни к Колчаку, ведь Семенов не высказывался против единоличной власти, но считал, что на роль диктаторов более подходят Деникин, Хорват или Дутов. Не последнюю роль здесь играли конфликты между Колчаком и Семеновым летом 1918 г., связанные с вопросами служебного подчинения

Особого Маньчжурского отряда военному командованию на КВЖД. Назначенная Чрезвычайная следственная комиссия для расследования действий полковника Семенова и подчиненных ему лиц не смогла собрать достаточного количества материалов для обвинения самого полковника в измене, хотя и собрала факты служебных злоупотреблений со стороны подчиненных Семенова. Вмешательство атамана Дутова и полученные от Колчака должности Главного начальника Приамурского края, помощника Командующего войсками Приамурского военного округа и чин генерал-майора сделали Семенова фактическим «диктатором Забайкалья» («гражданским» руководителем Забайкальской области стал известный общественный деятель С. А. Таскин). Конфликт был исчерпан приказом Верховного Правителя № 136 от 27 мая 1919 г. Примечательна позиция атамана Дутова, выраженная им в телеграмме Семенову о признании Колчака: «Вы признаете на этот пост достойными Деникина, Хорвата и меня. Хорват признал власть Колчака, о чем я извещен так же, как и Вы. Полковник Лебедев от имени Деникина признал власть Колчака (подробнее о позиции Лебедева в разделе о взаимоотношениях белого Юга и Сибири). Таким образом, Деникин и Хорват отказались от этой высокой, но тяжелой обязанности. Я и войско мое признали власть адмирала Колчака тотчас же по получении об этом извещений, и тем самым исключается возможность моей кандидатуры. Следовательно, адмирал Колчак должен быть признан и Вами, ибо другого выхода нет. Я старый борец за Родину и казачество, прошу Вас учесть всю пагубность Вашей позиции, грозящей гибелью Родине и всему казачеству. Сейчас Вы задерживаете военные грузы и телеграммы, посланные на адрес Колчака – Вы совершаете преступление перед своей Родиной и в частности перед казачеством… Неужели Вы допустите, чтобы славное имя Семенова в наших степях произносилось с проклятием? Не может этого быть! Я верю в Вашу казачью душу и надеюсь, что моя телеграмма рассеет Ваше сомнение и Вы признаете Колчака Верховным Правителем Великой России». Семенов ответил телеграммой в Омск: «Получив сегодня, 27 мая, по телеграфу приказ за № 136, счастлив донести Вашему Высокопревосходительству, что Ваше справедливое решение ликвидировало последние шероховатости общегосударственной работы по воссозданию Единой и Неделимой России. Всецело и безусловно подчиняясь Российскому правительству, возглавляемому Вами, как Верховным Правителем, доношу, что и я, и вверенные мне войска с прежним пылом горячей и беззаветной любви к Родине будем продолжать свое бескорыстное служение под руководством и начальствованием нашего Верховного Главнокомандующего».

Российское отделение Чехословацкого Национального Совета заявило протест по поводу «событий в Омске». В официальном обращении говорилось: «Чехословацкая армия, сражаясь за идеалы свободы и народовластия, не может и не будет симпатизировать насильственным переворотам». «Переворот в Омске 18 ноября нарушил принципы законности. Мы, представители чехословацкого войска, сожалеем, что в тылу армии происходят такие перевороты, и поэтому думаем, что правительственный кризис, сопровождаемый арестом членов Временного правительства, будет разрешен законным порядком, и что таковой считает неоконченным». Однако на фронте позиция Совета не нашла поддержки. Один из авторитетных чехословацких военачальников, генерал-майор Р. Гайда (командующий Екатеринбургской группой войск), заявил о своем нейтралитете, что сыграло определяющую роль в неудачной попытке Съезда Учредительного Собрания организовать противодействие «омскому перевороту» в Екатеринбурге.

Действия данного Съезда могли оказаться гораздо более опасными для «переворотчиков». Еще накануне «переворота» Съезд поставил на обсуждение прокламацию эсеровского ЦК. И хотя абсолютного большинства Съезда призыв к оружию против «реакции» не получил (18 голосов было отдано в поддержку прокламации, 12 – против нее и 32 – воздержались), становилось ясным, что симпатии «учредиловцев» не на стороне омских политиков и военных. После 18 ноября председатель Съезда, бывший глава Самарского Комуча В. К. Вольский выступил с воззванием «Ко всем народам России», в котором отметил, что после ареста членов Директории «часть министров, во главе с членом Правительства Вологодским, нарушили торжественное обязательство, подписанное ими самими, захватили власть и объявили себя Всероссийским Правительством, назначив диктатором Адмирала Колчака». Съезд «брал на себя борьбу с преступными захватчиками власти», создавая ответственный «Комитет» и «уполномочив его принимать все необходимые меры для ликвидации заговора, наказания виновных и восстановления законного порядка и власти на всей территории, освобожденной от большевиков». В состав Комитета избрали Чернова, Вольского и членов Собрания – Алкина, Федоровича, Брушвита, Фомина и Иванова – т. н. «семерку». Комитет становился своего рода альтернативной властью по отношению к Омску и должен был «войти в соглашение с непричастными к заговору членами Всероссийского Временного правительства, областными и местными властями и органами самоуправления, Чешским Национальным Советом и другими руководящими органами союзных держав».

Безусловным противником «переворота» объявил себя Совет Управляющих ведомствами Комуча. В телеграмме из Уфы на имя Вологодского, подписанной председателем Совета Филипповским и его членами (П.Д. Климушкин, И. Нестеров, М. А. Веденяпин), декларировалось: «Узурпаторская власть, посягнувшая на Всероссийское Правительство и Учредительное Собрание, никогда не будет признана. Против реакционных банд Красильникова… Совет готов выслать свои добровольческие части». Вологодскому предлагалось незамедлительно освободить арестованных, наказать заговорщиков и «объявить населению и Армии о восстановлении права Всероссийского Временного Правительства». В противном случае Совет намеревался объявить председателя Совета министров «врагом народа» и «предложить всем областным правительствам активно выступить против реакционной диктатуры в защиту Учредительного Собрания, выделив необходимые силы для подавления преступного мятежа». Фактически Совет Комуча предлагал не только вернуться к упраздненному самой же Уфимской Директорией «областничеству», но и угрожал созданием «нового фронта междоусобной войны». В Екатеринбурге к бывшим членам Областного правительства Урала был делегирован Н.В. Фомин, пытавшийся доказать необходимость восстановления уральского правительства. Были изданы плакаты, гласившие: «В Омске совершен государственный переворот… Становитесь все в ряды русско-чешских полков имени Учредительного Собрания, в ряды отряда Фортунатова и добровольческих полков Народной армии. Не медлите ни часа. В промедлении – смерть демократии. А вместе с ней – и смерть начавшей возрождаться Великой России. К оружию! Все – за Учредительное Собрание!»

Колебался и член Директории, Верховный Главнокомандующий генерал-лейтенант В. Г. Болдырев, бывший в дни «переворота» на фронте. Согласно его требованиям, предъявленным по телеграфу Колчаку, адмиралу нужно было «восстановить Директорию, немедленно освободить и немедленно восстановить в правах Авксентьева и др. и сложить с себя все полномочия». В этом Болдырева поддерживал и будущий Правитель Приамурского края генерал-лейтенант М. К. Дитерихс, считавший «диктатуру желательной», но долженствующей прийти «путем эволюции», а не «революционным порядком». Болдырев заявлял, что в Омске следовало дождаться его возвращения с фронта и участия в заседании (что «обеспечило кворум» в принятии решений). Арестом Авксентьева и Аргунова, как он считал, нарушались нормы «правового государства». Однако «снять с фронта» войска и направить их «на Омск» Болдырев не решился. Согласно его воспоминаниям, «массы подготовлены не были» к поддержке лозунгов партии эсеров и Съезда членов Учредительного Собрания. «Выиграют, и выиграют крупно, от всей затеянной Омском и возглавленной Колчаком авантюры только большевики» (11).

Итак, Совет министров, не колеблясь, встал на «новый путь» создания власти. Провозглашенное возрождение Единой России нужно было сохранять любой ценой, а перевороту следовало придать правовую форму. Первым указом Совета министров военный министр вице-адмирал А. В. Колчак производился в адмиралы (это ставило его на уровень генерала от инфантерии – чина, носителей которого среди военных претендентов на власть в белой Сибири в то время не было). Затем было принято постановление: «Вследствие чрезвычайных событий, прервавших деятельность Временного Всероссийского Правительства, Совет министров, с согласия наличных членов Временного Всероссийского Правительства, постановил принять на себя полноту верховной государственной власти». Таким образом, идея правопреемственности (хотя и условно) реализовалась в модели новой власти в форме соединения легальных структур Совета министров и Директории. Именно в понимании сущности этого единства применима формулировка «наличные члены Временного Всероссийского Правительства». Подобный прецедент (передача власти правительством) имел место, в частности, в сентябре 1917 г., когда третий коалиционный состав Временного правительства передал власть «коллективному правителю» – Совету пяти (Директории), во главе с «директором-председателем» Керенским (санкционировавшим затем создание нового правительства, в состав которого вошли и члены Директории). Теперь власть нужно было передать «единоличному правителю». В обоснование легальности акта считалось необходимым добиться осуществления принципа персональной преемственности, столь часто используемого различными антибольшевистскими режимами в ходе гражданской войны. В данном случае речь шла о председателе Совета министров Вологодском, бывшим и членом Директории: «Всем казалось необходимым сохранить во что бы то ни стало Вологодского во главе министров, и Петру Васильевичу пришлось… обеспечить преемственность государственной власти своим присутствием в составе нового Правительства. Предполагалось, что сохранение Вологодского и вообще всего делового состава Совета Министров в значительной степени смягчит впечатление переворота» (12). Вологодский, первоначально считавший недопустимым свое присутствие в составе нового правительства, в качестве своеобразного «санкционирования происшедшего» все же согласился «сохранить свой портфель». Но, несмотря на выражение «персональной преемственности», обоснование правомочности белой власти оставалось неустойчивым. «Цепь власти», переброшенная от актов февраля 1917 г., – через Учредительное Собрание, региональные правительства, Временное Всероссийское правительство – до Российского правительства 1919 г., нуждалась в постоянном укреплении не только своего легального статуса, но и легитимного «общественного признания». Позднее, летом – осенью 1919 г., для этого предполагалось использовать представительные структуры. Следующим актом новой власти провозглашалось: «Ввиду тяжкого положения Государства и необходимости сосредоточить всю полноту Верховной Власти в одних руках, Совет министров постановил: передать временно осуществление Государственной Власти адмиралу Александру Васильевичу Колчаку, присвоив ему наименование Верховного Правителя».

Завершающими актами «переворота» стали Приказ Верховного Главнокомандующего всеми сухопутными и морскими вооруженными силами России № 1/40 от 18 ноября 1918 г., обращение Верховного Правителя «К населению России» и т. н. «Конституция 18 ноября» (Положение о временном устройстве государственной власти в России). В соответствии с предоставленной ему «полнотой власти» Колчак принял на себя «Верховное командование всеми сухопутными и морскими силами России» (хотя, согласно статье 19 «Положения о полевом управлении войск», мог назначить на должность Главковерха и другого военачальника). В данном случае уместна ссылка на правовой прецедент, когда Государь Император Николай II, будучи и Главой Государства, и Державным Вождем Российской армии и флота (согласно ст. 14 Свода основных законов), возложил на себя в 1915 г. обязанности Верховного Главнокомандующего. Таким образом, в одном лице произошло совмещение высшей государственной, высшей военной и высшей оперативно-распорядительной власти на фронте (13). Целесообразность диктатуры определялась так: «Сосредоточение власти, отвечающее общественным настроениям, остановит, наконец, непрекращающиеся покушения справа и слева на неокрепший еще государственный строй России – покушения, глубоко потрясающие государство в его внутреннем и внешнем положении и подвергающие опасности политическую свободу и основные начала демократического строя. Сосредоточение власти необходимо как для деятельной борьбы против разрушительной работы противогосударственных партий, так и для прекращения самоуправных действий отдельных воинских отрядов, вносящих дезорганизацию в хозяйственную жизнь страны и в общественный порядок и спокойствие».

В отношении уфимских и екатеринбургских «учредиловцев» были приняты жесткие меры. Опираясь на уже принятое Директорией решение о роспуске региональных правительств (Грамоты от 4 и 6 ноября), Колчак издал распоряжение (30 ноября) о ликвидации «попыток поднять восстание против Государственной власти». «Бывшие члены Самарского Комитета членов Учредительного Собрания, уполномоченные ведомств бывшего Самарского Правительства, не сложившие своих полномочий до сего времени, несмотря на указ об этом бывшего Всероссийского Правительства, и примкнувшие к ним некоторые антигосударственные элементы в Уфимском районе» объявлялись «вне закона». Всем воинским начальникам предписывалось «решительным образом пресекать преступную работу вышеуказанных лиц, не стесняясь применением оружия», а также «арестовывать таких лиц для предания их военно-полевому суду». Но еще до издания приказа Верховного Правителя, 19 ноября, офицерами 25-го Екатеринбургского полка горных стрелков были арестованы члены Съезда и «семерка» Комитета во главе с Черновым (после этих арестов офицеры-стрелки, как и казачьи офицеры в Омске, написали заявления с требованием о привлечении их к суду). Оппозиционные Колчаку структуры фактически распались (14).

Немаловажную роль в омских «событиях» сыграл и психологический фактор – предрасположенность к диктатуре со стороны большинства политических участников Белого движения (для военных принцип единоначалия сам по себе неоспорим). По словам Гутмана (Гана), «остановившись на идее необходимости диктаторской власти, никто из инициаторов предстоящего акта не отдавал себе отчета, какова должна быть в жизни эта власть и какими качествами должен обладать ее носитель. Горькие опыты коллективной власти – коалиционной и чисто социалистической, приведшей к возвышению ряда поразительно похожих друг на друга, безвольных и ничтожных людей в качестве правителей и доведшей государство до полной катастрофы – были всем памятны. Все поэтому мечтали видеть во главе новой государственности человека типа Наполеона или уж, по крайней мере, Джорджа Вашингтона. Это должен был быть прежде всего человек непреклонной воли, который быстрыми мероприятиями смог бы подчинить народ своим разумным велениям и повести его за собой. Русское мыслящее общество приветствовало бы и подчинилось бы всякому, кто бы сумел в этот тяжкий час истории высоко поднять затоптанное в грязи национальное знамя. Но мало было одной воли для создания нового государства на пепелище страшного разрушения. Диктатор должен был обладать и государственной мудростью, и дипломатическими способностями. Наконец, для выполнения грандиозного дела нужны были хорошие, столь же энергичные, как и самоотверженные исполнители. Диктатором мог быть только военный генерал, ибо первой задачей новой власти была организация сильной и боеспособной армии. Однако для всех этих рассуждений тогда не было спокойствия и времени. Атмосфера была накалена до крайности, и люди действовали, не рассуждая. Не впадая в ошибку, можно сказать: выбор пал на адмирала Колчака случайно. Он мог пасть и на другого видного генерала, если бы таковой попал в омскую обстановку (не случайно в Совете министров баллотировались трое наиболее известных и высокопоставленных военных Востока России (Хорват, Болдырев и Колчак. – В.Ц.))». Согласно листу закрытой баллотировки, лишь один голос получил генерал Болдырев, а голоса остальных 13 членов Совета министров были отданы Колчаку.

Профессор Академии Генштаба генерал-майор М. А. Иностранцев вспоминал: «Меня, как историка по специальности, несколько смущали следующие обстоятельства. Во-первых, я знал, что процесс провозглашения диктатуры, как учит история, бывает несколько иной, чем тот, который имел место в данном случае. Как известно, ни один диктатор никогда не был избран и никто ему власть не вручал, а обыкновенно он брал ее сам, а затем заставлял себя избирать. Во-вторых, на роль диктатора, как показывает опять-таки история, почти всегда попадал популярный вождь войск, боготворимый массами, черпавший свое обаяние из ореола побед, одержанных этими массами именно под его начальством (почему он и бывал, с одной стороны – неуязвим для всех, кому был неугоден, а с другой – полновластен). Между тем, допуская даже, что Колчак был весьма популярен во флоте, хотя больших, импонирующих его авторитету, побед за ним и не было, но, во всяком случае, в условиях Сибирской, а затем и Всероссийской обстановки, роль флота представлялась ничтожной, если не нулевой, а для сухопутных войск, т. е. тех, которым предстояло делать главное дело, имя адмирала Колчака говорило очень мало, а авторитета знаний и таланта в области ведения военных действий на суше не было, да и быть не могло. Таким образом, главная надежда на успех диктатуры и твердость ее могла покоиться лишь на силе характера и энергии для восстановления на новых началах разрушенного государственного порядка и на способности держать сильную власть». Характерную историческую параллель отмечал и генерал Филатьев: «Дата 18 ноября явилась счастливым историческим совпадением: 18-го же ноября 1799 года, по революционному календарю 18 брюмера, Наполеон сверг Совет пятисот и с этого дня начал править Францией единолично».

Но не только психологический и исторический смысл можно было усмотреть в событиях 18 ноября. По мнению управляющего Министерством иностранных дел Российского правительства И. И. Сукина, «характер постановления на власть Адмирала Колчака был полон глубокого смысла. Колчак был избран – это несомненно, и не народным голосованием, а лишь волей и свободным решением людей, его окружавших. Эти деятели, считая себя связанными до конца с личностью выдвинутого ими героя, стали сознательно его возвеличивать… Внешними знаками почтения, атрибутами власти и приказаниями мы подчеркивали его авторитет и делали это сознательно, рассматривая Колчака как дорогое детище нашего национального дела… В дальнейшем, при осложнившейся политической обстановке, из этого родилось целое политическое течение, требовавшее усиления военной диктатуры, увеличения дискреционной власти адмирала, большей независимости от Совета министров, проявления его собственной личности в суждениях и решениях, и ослабления той конституционности, значение которой Колчак понимал и за которую крепко держался» (15).

Так 18 ноября 1918 г., по существу, завершилось формирование военно-политической доктрины Белого движения. Дальнейшие периоды (1919–1922 гг.) будут свидетельствовать лишь о ее эволюции, развитии, в зависимости от совокупности внутренних и внешних факторов во всероссийском и региональном масштабах. Если провозглашение 23 сентября 1918 г. единой всероссийской власти в Уфе означало переход от «областнических» рамок к «государственному» масштабу, то «омский переворот» стал не только переходом от «коллегиальной диктатуры» к «единоличной», но и утвердил модель военно-политического управления, ориентированного на скорое и победоносное, как представлялось ее создателям, окончание гражданской войны. В этом проявилось также окончательное выделение Белого движения из антибольшевистского фронта. Образование всероссийской власти в форме Директории имело целью достичь единства в антибольшевистском движении, и если говорить о перспективе, то деятельность Временного Всероссийского правительства, при всех его слабостях и недостатках, могла бы быть направлена на реализацию идеи единого антибольшевистского фронта, свободного от «большевизма слева» и «большевизма справа», но насколько результативно – могло показать только время и события на фронте. По мнению современных исследователей (В. И. Шишкин, Г. А. Трукан), политическая система белой Сибири была лишена тех основ правопреемственности, которыми обладало свергнутое большевиками правительство: «Если Директория могла выводить свое происхождение из Всероссийского Учредительного собрания, то режим Колчака не имел никакого легального источника общероссийской власти. Поэтому он мог квалифицироваться и восприниматься как незаконный». Факт переворота привел к расколу антибольшевистского движения, «возникновению «третьей силы», противостоявшей как большевикам, так и колчаковскому режиму», а это сузило социальную базу Белого движения на Востоке России, стало одной из главных причин в его поражении (16).

Возможно, что больших симпатий со стороны «однородно-социалистического» лагеря деятельность Директории и не получила бы. Тем не менее у новой власти могло и не быть противников, исходивших из принципа «лучше Ленин, чем Колчак». Справедливости ради нужно отметить, что «пострадавший» Авксентьев не стал непримиримым врагом Колчака (в отличие от Чернова или Керенского). В своем письме к соратникам по партии 31 октября 1919 г. он осуждал ЦК партии, особенно «косоглазого друга» Чернова, допустивших публикацию воззваний о «борьбе с реакцией»: «Они не понимали, что если своим «постольку-поскольку» в первый период революции они помогали «большевизму слева», то теперь они отдавали власть на растерзание «большевизму справа». Не считаясь ни с соотношением сил, ни с необходимостью упорной и настойчивой работы, они выставляли требования, критиковали, негодовали и т. д., и всем этим ослабляли власть (Директории. – В.Ц.) и давали поводы к определенной агитации… Лучшего подарка реакция ждать не могла». Авксентьев и другие представители «демократической контрреволюции» стояли на позиции «требований помощи антибольшевистскому фронту при условии гарантий демократизации его», что особенно ярко проявилось в деятельности Республиканской лиги в Париже, куда после «переворота», через Китай и САСШ, переехали «свергнутые директоры» (17). На сходной позиции стоял и Аргунов: «Большевизм справа не представляет серьезной угрозы для демократической общественности, всякие планы о реставрации старого строя – удел мечтателей и авантюристов. «Большевизм слева» объединяет методы насилия и террора с демагогическими лозунгами, роет глубокую почву под фундаментом государственности». Зензинов, будучи наиболее «заинтересованным лицом» в раскрытии правды о «государственном перевороте», попытался с максимальной полнотой проинформировать «общественное мнение» о сути произошедших в Омске событий. Им был подготовлен и издан документальный сборник «Государственный переворот адмирала Колчака в Омске 18 ноября 1918 года» (его выход в свет в Париже произошел в момент ожидавшегося признания власти Верховного Правителя России мировыми державами). А в письме в редакцию газеты «Общее дело» («Правда о неправде») Зензинов стремился опровергнуть тезис о «партийном» и «антигосударственном» характере Уфимской Директории. Им приводились факты осуждения прокламации эсеровского ЦК со стороны Директоров, отрицалась подготовка каких-либо действий против власти со стороны арестованных членов правительства, подчеркивалось обязательство Директоров отказаться от партийной работы на время пребывания в правительстве и их «безответственность» в отношении центральных комитетов «своих» партий. Обвинения Временного Всероссийского правительства в «партийности и противогосударственности» – «легенда, придуманная позднее только для того, чтобы оправдать произведенный переворот» (18).

С тезисом об ослаблении «единого антибольшевистского фронта» в результате «омского переворота» можно было бы согласиться. Но нельзя не учитывать тот факт, что Директорию, со всей очевидностью, не признавало бы военно-политическое руководство белого Юга. Ни среди членов Особого Совещания в Екатеринодаре, ни среди участников Ясского политического Совещания не было сторонников признания полномочий Уфимской Директории в качестве всероссийской власти. А что стало важнее для Белого движения – поддержка, весьма сомнительная, части эсеровской партии или единство Белой Сибири с другим важнейшим регионом – белым Югом? В случае дальнейшего существования Уфимской Директории конфронтация с белым Югом, не без оснований претендовавшим на «первенство» в Белом движении, могла стать реальностью. Что же касается общественно-политической поддержки, то и здесь «омский переворот» не мог считаться лишенным ее. Сомнительно ожидать и надеяться, чтобы поддержка Белого движения исходила от «левой общественности». Следовало направить усилия на приобретение поддержки со стороны «правой общественности», пусть и не готовой к незамедлительному провозглашению, в частности, монархического лозунга, но тем не менее разделяющей позиции ведущих антибольшевистских объединений того времени: Всероссийский Национальный Центр (ВНЦ), Союз Возрождения России (СВР). Во время «омских событий» заявила о себе сибирская общественно-политическая организация, схожая с ВНЦ и СВР по составу и программе, – Омский блок. Истоки его создания относились к середине 1918 г., когда после организации в Сибири антибольшевистской власти ей потребовался представительный «фундамент» в форме «организованной общественности». Поскольку в Сибири (равно как и в других регионах) структуры существовавших партий и групп оказывались достаточно «узкими» для подобной поддержки, происходило их объединение на максимально приемлемой для участников политической платформе. В этом можно отметить определенную тенденцию: чем слабее были партийно-политические структуры, тем на более «широкой» организационной и на более «обобщенной» программной основе строились те или иные надпартийные объединения (ВНЦ, СВР, тот же Омский блок и др.). Степень сближения этих структур зависела также и от тактических соображений, проявившихся, например, при создании разветвленной сети антисоветского подполья (московские и петроградские «центры» и «союзы»).

«Тезисы доклада по вопросу о блоке» были представлены Жардецким во время работы конференции партии народной свободы в Омске. Работа конференции проходила 15–18 ноября 1918 г., и в историографии нередко высказывалось мнение о поддержке сибирскими кадетами идеи «переворота», что подтверждали документы конференции, утверждавшие необходимость «диктатуры» как средства для «подчинения всяких стремлений всех и каждого целям национального воскрешения России» (доклад товарища министра внутренних дел омского правительства В. Н. Пепеляева). В девяти тезисах своего доклада будущий премьер Российского правительства подчеркивал: «Партия должна заявить, что она не только не страшится диктатуры, но при известной обстановке считает ее необходимой», «всякого рода соглашения, коалиции и компромиссы допустимы, но они не должны: а) иметь самодовлеющего значения, б) затемнять основные цели соблазном кажущегося единения и в) включать в свою сферу антигосударственные элементы, которые должны быть изолированы… На Уфимском Совещании государственные силы допустили ошибку, пойдя на компромисс с государственными и антигосударственными элементами, завершившийся уступкой в пользу Учредительного Собрания настоящего полубольшевистского состава». «Партия находит, что власть должна освободить страну от тумана неосуществимых лозунгов, которые в наших условиях являются пагубными фикциями, самообманом и обманом. Партия не признает государственно-правового характера за Съездом членов Учредительного Собрания и самый созыв Учредительного Собрания данного состава считает вредным и недопустимым». Как отметил в своем дневнике Пепеляев, его тезисы были приняты «подавляющим большинством» (41 – «за», «против» – 1). После «переворота» на собрании образованного на конференции Восточного отдела ЦК с характерным заявлением выступил избранный товарищем председателя отдела А. К. Клафтон: «С 18 ноября мы стали партией государственного переворота. Стоило нам накануне высказать наше мнение, и назавтра то, что должно было совершиться, совершилось». Эту же готовность «слиться» с государственным аппаратом подтвердил Пепеляев: «Мы ответственны… за переворот, и наш долг укрепить власть. Поэтому должны брать самые ответственные посты, даже с риском погибнуть».

Но помимо кадетской партии, нарождающейся диктатуре необходимо было обеспечить более широкую поддержку. В упомянутом выше докладе о блоке Жардецкий отмечал важность «содействия национальному объединению всех общественных элементов – деловых и политических – формально правее и левее к.-д. стоящих, но признающих необходимость искреннего объединения всего политически жизненного в стране на задаче воскрешения и воссоздания России, ее национальной государственности и ее великодержавия». Объединения с целью «поддержки государственной власти, деловой общественности и культурной работы». Судя по воспоминаниям Гинса, Омский блок имел достаточный авторитет в Сибири и мог непосредственно влиять на власть. Блок действительно отличался многочисленностью участников (14 организаций, включая представителей Омского отдела Союза Возрождения России, Атамановской группы РСДРП («Единство»), Омской группы эсеров («Воля народа»), Омского комитета партии народных социалистов, Восточного отдела ЦК кадетской партии, Совета кооперативных съездов, Всероссийского Совета Съездов торговли и промышленности, а также – Сибирского, Забайкальского, Семиреченского и Иркутского казачьих войск). Председателем блока стал представитель Совета кооперативных съездов – А. А. Балакшин. Показательно, однако, что в момент «омского переворота», по оценке Пепеляева, «блок растерялся». «Никто ничего не знал. Только моя информация (около 2 часов дня) несколько успокоила блокистов. Жардецкий (один из членов блока. – В.Ц.), которого здесь считают всезнающим, абсолютно ничего не знал, о заговоре узнал лишь утром». Сравнивая влиятельность омской «общественности» с ВНЦ, следует, например, отметить гораздо большую степень участия деятелей Национального Центра в формировании политики Особого Совещания при Главкоме ВСЮР, чем Омского блока в работе колчаковского правительства (19).

Существенное значение в событиях «переворота» имела позиция иностранных представителей. За исключением явного осуждения со стороны Чехословацкого Совета, главы миссий в Омске (Высокий комиссар Франции Э. Реньо, глава дипломатической миссии Великобритании Ч. Эллиот, а также глава военной миссии Великобритании – генерал-майор А. Нокс) в целом положительно отнеслись к действиям «заговорщиков». 14 ноября 1918 г. в Омске были получены копии писем короля Великобритании Георга V и президента САСШ В. Вильсона, в которых «провозглашались принципы демократии и свободы», предупреждалась недопустимость «попыток вернуть русский народ назад, к системе тираний и бедствий» (это встретит «сопротивление всех свободных народов мира»). По воспоминаниям депутата английского Парламента от тред-юнионов полковника Д. Уорда, командовавшего батальоном британских войск в Омске и встречавшегося с Колчаком накануне «переворота», инициатива в его проведении принадлежала Лебедеву, хотя Колчак был осведомлен о готовящихся событиях. 20 ноября он посетил Главную квартиру британской миссии в Омске и изложил происшедшие события Уорду. На опасения британских представителей о судьбе арестованных членов Директории Колчак ответил, что «произведет расследование» об их судьбе и будет продолжать политический курс, направленный на «установление свободной Конституции» и «свободных политических учреждений, как их понимает английская демократия». Уорд подтверждал, что «положение вещей было таково, что только одна диктатура могла установить самый простейший порядок. Я, демократ, верящий в управление народа через народ, начал видеть в диктатуре единственную надежду на спасение остатков русской цивилизации и культуры… и я осмелюсь думать, что если бы те же обстоятельства предстали вообще перед англичанами, то девять из десяти поступили бы так же, как я». В интервью газете «Русская Армия» Уорд заявлял: «Несомненно Россия может быть спасена только установлением единой верховной власти, цель которой – создание национального правительства». Британские представители «гордились содействием» Колчаку. Так, например, 7 марта 1919 г. корреспондентом газеты Times была отправлена из Омска целая подборка свидетельств об участии солдат и офицеров Миддльсекского батальона в поддержке Российского правительства и «переворота 18 ноября» (20).

Что касается самого Колчака, то его поведение накануне и во время омских событий весьма схоже с позицией Главкома ВСЮР генерала Деникина в подобной ситуации «выбора диктатора». По воспоминаниям Гутмана, Колчак считал, что ему вполне достаточно должности Верховного Главнокомандующего Российских армии и флота, наделенного лишь дополнительными полномочиями в гражданском управлении (в духе Положения о полевом управлении): «Военная диктатура прежде всего предполагает армию, на которую опирается диктатор, и, следовательно, это может быть власть только того лица, в распоряжении которого находится армия». В то же время военно-политическое credo Колчака было им высказано еще за несколько месяцев до «омского переворота» в развернутом интервью, опубликованном в иркутской газете «Свободный Край». Вице-адмирал, откровенно описывая свое участие в событиях 1917–1918 гг., изложил также основные принципы, на которых, по его мнению, могла основываться будущая российская государственность. На первом месте должны стоять интересы армии: «Назначение (армии), ее задача – единственная и настоятельная – борьба с немцами. Только тогда и может существовать правительство, только тогда можно думать об Учредительном Собрании, когда есть вооруженная сила. Только вооруженная сила может обеспечить гражданскую безопасность и обеспечить экономическое существование». Однако «армия должна быть вне политики»: «Армия – это только вооруженная сила, независимая от образа правления… Как оружие (пушка, мортира) не может быть ни республиканским, ни монархическим, так и вооруженная сила. Это только технический инструмент, не более». В этом отношении взгляды Колчака не отличались от позиции военных – сторонников лозунга «все для фронта, все для победы». Особо актуальной признавалась военная поддержка со стороны союзников (в условиях продолжавшейся войны с Германией): «Надо создать фронт. И это можно лишь при содействии союзников. Только они могут дать необходимые войска и технические средства». При этом Колчак полагал, что «только Япония может помочь воссозданию нашей боеспособности» (интересно отметить, что в частном письме генералу Алексееву, написанном в это же время, Колчак писал иное: «Дальний Восток я считаю потерянным для нас, если и не навсегда, то на некоторый промежуток времени, и только крайне искусная дипломатическая работа может помочь в том безотрадном положении, в котором находится наш Дальний Восток. Отсутствие реальной силы, полный распад власти, неимение на месте ни одного лица, способного к упомянутой работе, создали бесконтрольное хозяйничание японцев в этом крае, в высшей степени унизительное и бесправное положение всего русского населения»).

В основе будущего государственного устройства, по убеждению Колчака, должны лежать принципы широкого местного самоуправления. Возрождение Единой России представлялось ему «снизу», посредством объединения отдельных региональных центров, каждый из которых будет иметь элементы суверенитета (в 1920 г. подобные идеи выражал и Правитель Юга России генерал-лейтенант П.Н. Врангель). В приверженности этим принципам проявилась позиция Колчака – лидера недостаточно подготовленного к совмещению военных и политических методов управления (в сравнении, к примеру, с генералом Алексеевым, считавшимся вполне подходящим на роль «всероссийского диктатора»). «Я не политик, но основные положения государственного права помню, – говорил Колчак в интервью. – Каждое правительство должно иметь собственные: территорию, население, вооруженные силы и средства. Без соблюдения хотя бы одного из этих условий правительства быть не может». Именно по этой причине Колчак отрицал за Временным правительством автономной Сибири, равно как и за Деловым Кабинетом Хорвата, располагавшимся лишь в пределах Владивостокского округа и полосы отчуждения Китайско-Восточной железной дороги, право считаться правительствами. Поэтому, утверждал Колчак, «правомочны только местные самоуправления… по мере расширения территории должны будут создаваться высшие органы власти, и так дойдет до Учредительного Собрания… При помощи союзников и создания элементарных условий гражданской жизни – личной и имущественной безопасности – возможно будет сформировать местные органы самоуправления, которые постепенно выдвинут более широкие государственные правительства… Под прикрытием фронта, имея обеспеченный тыл, можно будет собрать Сибирскую Думу и установить правительство, которое при дальнейшем продвижении фронта на запад будет развиваться до конечной цели – созыва Российского Учредительного Собрания и установления государственной власти, согласно воле свободного народа» (21).

Еще одну психологическую черту произошедших в Омске событий отметил К.Д. Набоков в письме Н.В. Чайковскому 17 декабря 1918 г. Еще до «переворота» Набоков признавал неизбежность восстановления монархии в России как оптимальной формы правления. Схожие мысли высказывал он и в отношении Колчака, предупреждая Чайковского от свойственных главе ВПСО опасений по поводу «наступающей диктатуры»: «На происшедшее в Омске не следует смотреть слишком пессимистически, ибо имевший место переворот не является актом реакционным; к тому же в обстановке переживаемого момента единоличие власти дает ей лишние шансы приобрести необходимый авторитет и прочность, ибо природа русского человека такова, что всякая «коллегиальная» деятельность неизбежно порождает разноречие, тормозящее самые благие начинания. Директория искусственно поддерживалась до тех пор, пока здоровое течение – отнюдь не уклоняясь в сторону реакции – не одержало верх» (22).

Итак, становление единоличной власти, необходимой для «победы над большевизмом», было объективным, закономерным результатом политико-правовой эволюции Белого движения в условиях гражданской войны. Однако очевидная «политическая целесообразность» перехода к форме единоличного правления делала носителя этой власти не только гарантом ожидаемых побед, но и заложником возможных поражений. Белое дело, взяв на себя главную задачу «борьбы с большевизмом», ориентировалось теперь только на победу. «Сжигая мосты», в правовом пространстве следовало учитывать, что отныне Верховный Правитель становится первой мишенью для критики, ведь лично с ним, с возглавляемым им движением, будут связывать любые действия всех его подчиненных, а его политический курс при первых же неудачах может быть дискредитирован и, наконец, полностью отвергнут. Для Александра Васильевича Колчака «омский переворот» стал началом тяжелого «крестного пути». Но от «креста власти» он не отказался, принял его и нес до конца жизни…

* * *

1. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 180. Л. 69–70; Ф. 144. Оп. 1. Д. 11. Л. 15; Кроль Л. А. За три года. Владивосток, 1921, с. 156–157.

2. ГА РФ. Ф. 193. Оп. 1. Д. 12; Д. 14; Ф. 5881. Оп. 2. Д. 242. Лл. 1–2; Д. 180. Лл. 91–92; Ф. 5960. Оп. 1. Д. 1а. Лл. 46–47; Серебренников И. И. Мои воспоминания, т. 1. Тяньцзин, 1937, с. 214, 215, 220.

3. A Chronicle of the Civil War in Siberia… Op. cit. vol. 1, c. 184.

4. Филатъев Д. В. Катастрофа Белого движения в Сибири. 1918–1922. Париж, с. 33–34; Правительственный вестник. Омск, № 57, 31 января 1919 г.; Государственный переворот адмирала Колчака в Омске 18 ноября 1918 года. Сборник документов. Составитель В. Зензинов. Париж, 1919, с. 25–26; Как стал диктатором Колчак // Вечернее время. Ростов-на-Дону, № 152, 19 декабря 1918 г.

5. Правительственный Вестник. Омск, № 173, 1 июля 1919 г.

6. Правительственный Вестник. Омск, № 3, 21 ноября 1918 г.

7. Правительственный Вестник. Омск, № 173, 1 июля 1919 г.

8. Гинс Г. К. Сибирь, союзники и Колчак. Поворотный момент русской истории. 1918–1920 гг. (Впечатления и мысли члена Омского правительства), т. 2. Пекин, 1921, с. 307.

9. Там же, с. 315.

10. Казатиев А.Д. Указ, соч., с. 78.

11. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 242. Лл. 10–12, 14; Атаман Семенов. О себе: Воспоминания, мысли и выводы. Дайрен, 1938, с. 113, 129; Тинский Г. Атаман Семенов, его жизнь и деятельность. Чита, 1920, с. 8–9; 28 октября 1918 г. (Десятилетие чехословацкой независимости и чехословацкие легии в России) // Вольная Сибирь, т. IV. Прага, 1928, с. 8; Чернов В. М. Перед бурей. Нью-Йорк, 1953, с. 392; Болдырев Д. Г. Директория, Колчак, Интервенты. Новониколаевск, 1925, с. 112–114.

12. Правительственный Вестник. Омск, № 1, 19 ноября 1918 г.

13. Там же; Русская армия. Омск, № 1, 19 ноября 1918 г. Показательно, что и после «переворота» Колчак некоторое время сохранял за собой должность военного и морского министра.

14. Правительственный Вестник, Омск, № 2, 20 ноября 1918 г.; ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 242. Лл. 11–12; Чернов В.М. Указ, соч., с. 394–395.

15. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 180. Лл. 78–79; Ф. 5960. Оп. 1. Д. 1а. Л. 35; Филатъев Д. В. Указ, соч., с. 35; Сукин И. И. Записки о правительстве Колчака //За спиной Колчака. Документы и материалы. М., 2005, с. 348.

16. Шишкин В. И. Колчаковская диктатура: истоки и причины краха // История белой Сибири. Кемерово, 1997, с. 7—14.

17. Письмо Авксентьева к эсерам юга России // Пролетарская революция, № 1, 1921, с. 119–120.

18. Аргунов А. А. Между двумя большевизмами. Париж, 1919, с. 46–47; Государственный переворот адмирала Колчака в Омске 18 ноября 1918 года. Сборник документов. Составитель В. Зензинов. Париж, 1919; La Cause Commune. Общее дело. Париж, № 43, 22 апреля 1919 г.

19. ГА РФ. Ф. 5856. Оп. 1. Д. 681. Лл. 431–432; Дневник Пепеляева // Иркутск, № 4, март 1923 г., с. 87–88, 90; Кроль Л. А. Указ, соч., с. 162–163; Гинс Г. К. Указ, соч., с. 275.

20. Уорд Дж. Союзная интервенция в Сибири. 1918–1919 гг. М. – Пг., 1923, с. 83–85, 88–89; Русская Армия. Омск, № 1, 19 ноября 1918 г.

21. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 180. Л. 82; Ф. 5827. Оп. 1. Д. 142. Лл. 1–2; Свободный край. Иркутск, № 72, 25 (12) сентября 1918 г.

22. ГА РФ. Ф. 17. Оп. 1. Д. 11. Л. 52.

Глава 2

Российское правительство – правовой статус и полномочия. «Конституция 18 ноября 1918 г.», ее особенности

Анализируя политико-правовой аспект истории Белого движения на Востоке России в период года после «омского переворота», следует отметить, что по характеру политического устройства это был наиболее стабильный, устойчивый период. Серьезных перемен в структуре управления в это время не происходило, что дает основание считать целесообразной и оправданной форму «единоличной власти» в условиях войны и экономической разрухи. Если бы не военные поражения, приведшие к отступлению от Урала и падению «столицы Белой России» – Омска, то вполне вероятно, что сложившаяся к началу 1919 г. модель авторитарного руководства, при слиянии законодательных и исполнительных полномочий, ограниченности представительного «фундамента», могла просуществовать «до созыва нового Учредительного Собрания» и окончательного решения «вопроса о власти». Аналогично «Сибирской» политические модели (с непринципиальными отличиями) складывались и в других районах российского Белого движения, что свидетельствовало об общности основных программных положений.

Восприятие результатов «переворота» обществом представлялось для новой власти в целом благоприятным. «Излишне говорить, – заявлялось в правительственном сообщении, – что ныне, после событий 18 ноября, правительство, возглавляемое Верховным Правителем, совершенно не имеет в своем составе реакционных элементов и не одиноко. Оно поддержано все теми же государственными элементами, умеренно-социалистическими, кооперативными, демократическими, буржуазными и военными, которые все с самого начала шли за Сибирским правительством». В Декларации Российского правительства от 21 ноября 1918 г., посвященной обязательствам по внешнему и внутреннему государственному долгу, помимо многочисленных официальных заявлений о порочности «партийного» и выгодах «делового» управления, особо подчеркивался факт правопреемства с точки зрения финансов: «Считая себя правомочным и законным преемником всех бывших до конца октября 1917 года законных Правительств России (Царского и Временного. – В.Ц.), Правительство, возглавляемое Верховным Правителем адмиралом Колчаком, принимает к непременному исполнению, по мере восстановления целекупной (Единой. – В.Ц.) России, все возложенные на государственную казну денежные обязательства» (1).

Для подтверждения «законности» статуса Российское Правительство опиралось на тезис о своем «национальном характере», о правопреемственности: «В Феврале 1917 года рухнуло Царское Правительство… исторически сложившееся, созданное в смутные годы (XVII века. – В.Ц.) выборными людьми русской земли (Земский Собор. – В.Ц.), оно было русским, национальным и потому законным Правительством и только воля всех слоев населения, всего народа, выразившаяся в национальной русской революции, могла свергнуть его». Составы Временных Правительств (во главе с князем Львовым и Керенским) также могли считаться законными, поскольку, несмотря на многочисленные «ошибки в их деятельности… они действовали от имени нации и в интересах нации, ибо основной задачей их являлось осуществление того неписаного закона, который лежал в душе каждого русского человека, – выявление воли единственного Хозяина Земли Русской – самого народа, созыв Национального Учредительного Собрания». А приход к власти большевиков не мог считаться выражением «национальных интересов», так как «Правительство, отрицающее Родину, нацию, народ, – очевидно не может считаться законным Правительством» (2).

Что же касается главного документа, определившего суверенный правовой статус новой всероссийской власти, то им стала т. н. «Конституция 18 ноября», официально выраженная в Положении о временном устройстве государственной власти в России. Несмотря на краткость, это, пожалуй, редкий пример правового акта, в котором юридическая казуистика играла важную роль, где практически каждое слово и термин заключали существенный смысл. В 1918 г. проводилась линия формального правопреемства от Директории, поскольку ее постановлений никто не отменял (особенно в отношении упразднения отдельных государственных образований и правительств). По оценке управляющего делами МИД И. И. Сукина (преемника Ключникова), «конструкция власти», при которой звание Верховного Правителя совмещалось с должностью Верховного Главнокомандующего, а Совет министров Временного Всероссийского правительства сохранял свою персональную преемственность от времени Уфимской Директории, «хотя и созданная в несколько часов, была тщательно продумана». «Воплощая идею единовластия и милитаризации Правительства, она в то же время сохранила декорум гражданственности, который требовался местной политической обстановкой и неподдельным либерализмом сибирских общественных кругов». «Несложная» «Конституция 18 ноября» тем не менее представляла собой «документ, в общем, довольно совершенный и законченный, если вспомнить, как быстро и без какой-либо подготовки он был отредактирован. Его авторами… были Гинс и Тельберг, точный юридический ум которого и понимание конституционных форм явились весьма полезными при дальнейшей деятельности Правительства».

С ноября 1918-го до середины апреля 1919 г. военная и гражданская власть структурно разделялась. Восток России делился на «театр военных действий» и «тыл». Как и в период Первой мировой войны, раздельно существовали аппарат Штаба Верховного Главнокомандующего и аппарат военного министерства. С началом «весеннего наступления» было признано целесообразным изменить соотношение фронта и тыла. Военное министерство объединилось со Ставкой Главковерха. В конце августа 1919 г., в духе политики «разделения полномочий», Ставка была упразднена, восстановлено военное министерство и создан Штаб Главнокомандующего Восточным фронтом, подчиненный Главковерху и Верховному Правителю. Обобщенную оценку новой модели власти дал Гинс: «Мы остановились на мысли, что Российское Правительство составляют Верховный Правитель и Совет министров. Законодательная власть Верховного Правителя была ограничена, он стал «диктатором конституционным». Другой омский юрист, Ю. Фармаковский, характеризуя «Конституцию», отмечал, что «не нормами положительного закона определяется истинная конституция страны, а жизненное соотношение сил создает формы государственной власти и облекает их в формы закона» (3). Именно в таком неразделимом сочетании двух субъектов власти – Правителя и Совета министров – следует рассматривать понятие «Российское правительство» (нередко под этим подразумевался только Совет министров). Наименование «Российское правительство» было окончательно утверждено Правительствующим Сенатом 29 января 1919 г.

Весьма показательно в плане восстановления правопреемственности от февраля 1917 г. появление звания Верховный Правитель. По свидетельству Вологодского, данный термин был принят Советом министров без каких-либо предварительных дискуссий («когда перешли к вопросу, кого же избрать диктатором, то решили дать ему название «Верховного Правителя» и обставить его конституционными гарантиями»). Сукин отмечал, что «этот термин был избран как смягчающий неприятное впечатление, которое могло бы произвести на сибиряков объявление «военной диктатуры». Между тем термин «Правитель Государства» был предусмотрен Основными законами Российской Империи. Согласно статьям 41, 42 и 43 Свода основных законов, несовершеннолетнему Наследнику на случай вступления на Престол Царствующим Императором производилось назначение Правителя и Опекуна, «в одном лице совокупно» или «в двух лицах раздельно». Если учесть, что после акта непринятия Престола Михаилом Александровичем носителем временной верховной власти (пусть и со многими изъянами в политическом курсе) оказалось Временное правительство, то, следуя принципам фактического правопреемства, определенного на Уфимском Государственном Совещании, Колчак получал статус «Правителя» от всероссийской власти, выраженной Советом министров Временного Всероссийского правительства, и становился носителем этой власти до тех пор, пока новоизбранное Учредительное Собрание не решит вопрос о форме правления. Иными словами, Колчак становился номинально регентом – Правителем Государства при вакантном Престоле. Именно Правителем, поскольку отождествление Правителя с Царствующим Императором – некорректно и неправомерно. Правильнее определять статус Верховного Правителя лишь как Престолоблюстителя (заявление о правах на Престолоблюстительство со стороны Дома Романовых было официально утверждено только Приамурским Земским Собором в августе 1922 г.), а не как лица, «занимающего» Престол. Даже если бы новое Национальное Собрание утвердило бы республиканскую форму правления, временная власть Правителя Государства – Верховного Правителя России ограничивалась как временным выражением внутри- и внешнеполитического курса и защитой суверенных государственных прав до окончательного утверждения основ политической системы российской Конституантой. Генерал-лейтенант Д. В. Филатьев так охарактеризовал эту принципиальную идею: «18 ноября в Омске, хотя и в малоудачной процессуальной форме, свершилось то, что по логике государственного разума должно было совершиться в Петрограде после отречения Великого Князя Михаила Александровича. Будь Государственной Думой избран тогда же Верховный Правитель, как несменяемый до Учредительного Собрания носитель власти, Россия не скатилась бы в пропасть». Схожий статус можно отметить и в Положении о Временном Президенте, разработанном накануне созыва Всероссийского Учредительного Собрания осенью 1917 г.

Суть отношения самого Колчака к единоличной власти, к возможности восстановления монархии в России хорошо отражали слова генерала Иностранцева: «Лично сам Колчак намерен обходиться без помощи народа и общественности и думает со всем тяжелым положением, в котором находится наша Родина, справиться сам и один… в минуты, переживаемые Россией, как и всяким другим государством в революционное время, могут появиться люди одного из трех типов, представляемых нам историей, а именно: типа – или Вашингтона, т. е. строителя нового государства, или – типа Наполеона, т. е. диктатора, иначе строителя государства на новых началах, или же, наконец, типа генерала Монка, времен английской революции, т. е. генерала, стоящего во главе реставрации… Колчака не пленяет ни слава Вашингтона, ни неувядаемые лавры Наполеона, а ему, вероятно, более всего улыбается скромная роль Монка». Довольно показательна оценка Колчаком своей власти в письме своей супруге, С. Ф. Колчак (Омировой), в Париж 15 октября 1919 г.: «Мне странно читать в твоих письмах, что ты спрашиваешь меня о представительстве и каком-то положении своем как жены Верховного Правителя… Я не являюсь ни с какой стороны ни представителем наследственной или выборной власти. Я смотрю на свое звание как на должность чисто служебного характера. По существу, я Верховный Главнокомандующий, принявший на себя функции и Верховной Гражданской Власти, так как для успешной борьбы нельзя отделять последние от функций первого».

Полномочия Верховного Правителя во многом были определены по аналогии с российским дореволюционным законодательством. Согласно статье 47 Свода основных законов, «Правителю Государства полагался Совет Правительства; и как Правитель без Совета, так и Совет без Правителя существовать не могут». По статье 48, Правитель назначал по собственному выбору членов Совета. Компетенция Совета Правительства включала «все без изъятия дела, подлежащие решению Самого Императора, и все те, которые как к Нему, так и в Совет Его вступают», то есть определение направления внутренней и внешней политики (ст. 50). При обсуждении тех или иных вопросов «Правитель имел голос решительный» (ст. 51). По «Конституции 18 ноября 1918 г.» законодательная власть и законодательная инициатива «совокупно» осуществлялись Верховным Правителем и Советом министров. Совмин проводил предварительное обсуждение всех законов, и без его санкции не мог вступить в силу ни один правовой акт: «Все проекты законов и указов рассматриваются в Совете министров». При этом Верховный Правитель имел право «абсолютного вето» – без его подписи ни один закон не мог вступить в силу: «И по одобрении их (законов. – В.Ц.) оным (Советом министров. – В.Ц.) поступают на утверждение Верховного Правителя» (ст. 4 «Положения»). Совмин (еп согроге) заменял Верховного Правителя в случае его «отказа от звания», «долговременного отсутствия», «тяжкой болезни или смерти». Этим, собственно, и ограничивались полномочия Совета министров, в сущности, не такие и ограниченные, если принять во внимание его право «законодательствовать» (4). Позднее, осенью 1919 г., стремление разграничить законодательные и исполнительные полномочия станет главной сутью т. н. «административной перестройки» правительства. По существу, Совет министров выполнял «двоякую роль». «Исключительные обстоятельства (гражданская война. – В.Ц.) принудили его принять на себя роль суррогата законодательной палаты», тогда как в основном Совмин, осуществляя исполнительную власть, выступал «в качестве высшего административного органа, призванного к объединению и согласованию деятельности различных ведомств».

В действующей Конституции подчеркивалось, что «осуществление Верховной власти принадлежит Верховному Правителю совместно с Советом министров». Это подтверждалось не только актом 18 ноября, но и последующими законодательными актами, в частности, новой редакцией статей 99 и 100 Уголовного Уложения 1903 г. Вскоре после прихода к власти Колчака Российский Совет министров постановлением от 3 декабря 1918 г., «в целях сохранения существующего государственного строя и власти Верховного Правителя», скорректировал статьи Уголовного Уложения 1903 г., приравняв статус власти Верховного Правителя к статусу Государя Императора. Была восстановлена санкция, существовавшая в Уголовном Уложении 1903 г. и измененная Временным правительством. Принципиально эти редакции отличались только объектами посягательств (Государь Император, Временное Правительство, Верховный Правитель России).

Статья 99 определяла, что «виновные в покушении на жизнь, свободу, или вообще неприкосновенность Верховного Правителя, или на насильственное его или Совета министров лишение власти, им принадлежащей, или воспрепятствование таковой наказуются смертной казнью». При этом как «совершение тяжкого преступления», так и «покушение на оное» уравнивались в санкции. Статья 100 звучала в следующей редакции: «Виновные в насильственном посягательстве на ниспровержение существующего строя или отторжение, или выделение какой-либо части Государства Российского наказуются смертной казнью». «Приготовления» к данным преступлениям карались «срочной каторгой» (ст. 101). «Виновные в оскорблении Верховного Правителя на словах, письме или в печати наказуются тюрьмою» (ст. 103). Бюрократический саботаж подлежал наказанию по скорректированной ст. 329: «Виновные в умышленном неприведении в исполнение приказа или указов Верховного Правителя подвергаются лишению всех прав состояния и ссылке в каторжные работы на срок от 15 до 20 лет». Вышеперечисленные деяния рассматривались военно-окружными или военно-полевыми судами в прифронтовой полосе. Данные изменения действовали лишь «до установления народным представительством основных государственных законов» (5).

По этим статьям квалифицировались, например, действия большевистско-эсеровского подполья, организовавшего восстание в Омске в конце декабря 1918 г. Но вскоре стала очевидной необходимость выделения дел, касающихся большевистской партии и советской власти, в отдельное судопроизводство. В Министерстве юстиции, под руководством С.П. Руднева, в начале 1919 г. был разработан законопроект «О государственном бунте». Проект состоял из Положения о подчинении некоторых преступных деяний, совершенных в целях осуществления бунта, начатого в октябре 1917 г. против власти Временного Правительства Государства Российского, военным судам и Положения о лицах, опасных для государственного порядка, вследствие прикосновенности их к бунту, начатому в октябре 1917 г. (подробнее о нем в отдельном разделе) (6).

Постановлением 1-го Департамента Правительствующего Сената, принятым после присяги А. В. Колчака как Верховного Правителя и присягнувших после него членов Совета министров, определялся статус Российского правительства как единственного общегосударственного органа управления. Во всех текстах присяги мотив верности Государству (уже не Государю) выдвигался на первое место. Вот слова одобренной Советом министров и утвержденной Сенатом присяги самого Колчака: «Обещаюсь и клянусь перед Всемогущим Богом и Святым Его Евангелием и Животворящим Крестом быть верным и неизменно преданным Российскому Государству как своему отечеству. Обещаюсь и клянусь служить ему по долгу Верховного Правителя, не щадя жизни моей, не увлекаясь ни родством, ни дружбой, ни враждой, ни корыстью и памятуя единственно о возрождении и преуспеянии Государства Российского. Обещаюсь и клянусь воспринятую мною от Совета министров верховную власть осуществлять согласно с законами Государства до установления образа правления свободно выраженной волей народа. В заключение данной мной клятвы осеняю себя крестным знамением и целую слова и крест Спасителя моего. Аминь».

Текст присяги, принесенной наличным составом Совета министров и переданный затем для принятия гражданскими чинами, а также служащими земского и городского самоуправлений, также утверждал: «Обещаюсь и клянусь перед Богом и своей совестью быть верным и неизменно преданным Российскому Государству, как своему отечеству. Обещаюсь и клянусь служить ему, не щадя жизни моей, не увлекаясь ни родством, ни дружбой, ни враждой, ни корыстью и памятуя единственно о возрождении и преуспеянии Государства Российского. Обещаюсь и клянусь повиноваться Российскому Правительству, возглавляемому Верховным Правителем, впредь до установления образа правления свободно выраженной волей народа. В заключение данной мной клятвы осеняю себя крестным знамением и целую слова и крест Спасителя моего. Аминь». Аналогичные слова содержались и в тексте присяги военнослужащих: «Единой властью Временного Всероссийского Правительства Верховного Правителя и Верховного Главнокомандующего Адмирала Колчака». Показательно и «клятвенное обращение», ставшее аналогом присяги «для гражданских лиц»: «Обещаюсь и клянусь в том, что хочу быть верным подданным и неизменно преданным Российскому Государству. Обещаюсь и клянусь исполнять законы Государства Российского и повиноваться Российскому Правительству, ныне возглавляемому Верховным Правителем». Слова присяги подчеркивали временный характер власти – «впредь до созыва Национального Учредительного Собрания». Принесение присяги происходило по порядку, принятому в Российской Империи: в православных храмах, мечетях или костелах. Члены Совета министров, сенаторы и Верховный Правитель приводились к присяге Высокопреосвященнейшим Архиепископом Омским Сильвестром.

Характерна и корректировка существовавшей еще в Российской Империи «подписки, отбираемой от всех военнослужащих, при зачислении их в состав Российской армии». Она давалась «независимо от принесения общеустановленной присяги на верность службы Государству Российскому, возглавляемому единой властью Временного Всероссийского Правительства Верховного Правителя и Верховного Главнокомандующего Адмирала Колчака. Военнослужащий давал «торжественное обязательство», что на все время службы он будет «строго соблюдать существующие военные законы и уставы, а также и те, кои будут введены в действие во время нахождения на военной службе». Печальный опыт «демократизации армии» 1917 г., забвения принципа «армия вне политики», отразился в следующих обязательствах: «Не входить в состав и не принимать участия в каких бы то ни было союзах, группах, организациях (в том числе масонских), товариществах, партиях и т. и., образуемых с политической целью», «не принимать какого-либо участия в противоправительственной агитации и пропаганде»; «не произносить публично речи и суждения политического содержания», «не принимать непосредственного участия и не присутствовать на каких-либо сходках, митингах или манифестациях без разрешения своего непосредственного начальства»; «не участвовать без разрешения своего непосредственного начальника в каких-либо чествованиях, носящих публичный характер», кроме того, «не состоять на службе в городских, земских, общественных и частных учреждениях и предприятиях», «не заниматься литературной работой и сотрудничеством в повременной печати». Что касается «начальства», то здесь «Подписка» отмечала обязательство «для поддержания дисциплины и авторитета начальников никогда и нигде не осуждать их действия, а, наоборот, всегда и всеми силами способствовать поддержанию их авторитета». С одной стороны, подобные ограничения по военной службе были вполне оправданны с точки зрения недопустимости всего, что может помешать армии выполнить свой долг восстановления единой российской государственности. С другой – в условиях гражданской войны, вызванной политической борьбой, отказ от «участия в политике» мог приводить к определенной самоизоляции военных, к проблемам в понимании того, как нужно «обустраивать Россию», как должны работать «гражданские власти». Так или иначе, но обращение к «дореволюционному» опыту организации армии достаточно показательно (7).

В целом сложившаяся в 1919 г. система управления представляла собой видоизмененную модель, уже действовавшую в период октября 1918 г. Только тогда во Всероссийском Временном правительстве место Верховного Правителя России занимала пятичленная Директория. Налаженность исполнительно-распорядительного аппарата, чем гордилось ВСП, делала необязательными какие-либо изменения в установившемся с лета 1918 г. порядке делопроизводства. Деятельность правительства по-прежнему проходила в рамках Учреждения Совета министров 1906 г. («Совет министров состоит из министров, главноуправляющих отдельными частями, принадлежащими к общему министерскому устройству»). В Омске, по свидетельству прибывшего из Архангельска князя Куракина, находились «все учреждения Петроградского периода в эмбриональном состоянии». Попытки скорректировать новую систему, «в смысле расширения и точного определения прав председателя Совета министров, установления таковых для заместителя председателя Совета министров» (предложения П.В. Вологодского и Г. К. Гинса), не считались актуальными (8). В дополнение к статье 2 Учреждения 1906 г. постановлением от 1 апреля 1919 г. вводилась должность Члена Совета министров (как «министра без портфеля»), «назначаемого Указами Верховного Правителя». К ним относились, например, чиновники юрисконсультской части. Постановлением от 10 апреля Члены Совета министров уравнивались по классу и окладу с остальными министрами (9). Большое значение (в плане сочетания в своей работе делопроизводства Верховного Правителя и Совета министров) имел аппарат Управления делами Российского правительства. Он включал в себя Общую канцелярию из 3 отделений и Секретариат, Кабинет Верховного Правителя (в составе Канцелярии Правителя и комендантского управления), Управление делами Совета министров (в составе Канцелярии Совета и Юрисконсультской части), а также Отдел печати.

Статус Верховного Правителя отражала ст. 3 Конституции, провозглашавшая, что «власть управления во всем ее объеме принадлежит Верховному Правителю». Аналогии этому усматривались в ст. 10, 11 Основных законов Российской Империи, предусматривавших «непосредственную» власть Государя «в порядке верховного управления». Модель исполнительной власти отчасти копировала правовую систему, сложившуюся в период действия Высочайше утвержденных Основных законов Российской Империи 23 апреля 1906 г. (многие правомерно отмечали сходство ряда полномочий Верховного Правителя и Государя Императора). Верховный Правитель возглавлял исполнительную власть, делегируя при этом «определенную степень власти» «подлежащим местам и лицам», то есть конкретным министерствам и ведомствам. Исполнительная власть Верховного Правителя выражалась в издании «актов», которые (в отличие от законов и указов) не обсуждались Совмином и формально, post factum, «скреплялись» председателем правительства или главой ведомства, сферу деятельности которого эти «акты» затрагивали: «Все акты Верховного Правителя скрепляются председателем Совета министров и главным начальником подлежащего ведомства». Право назначения и увольнения министров (за исключением премьера) также находилось в компетенции главы исполнительной власти, в чем отмечалось сходство с правами «Правителя» по дореволюционным законам. Кроме этого, Верховный Правитель получал также право единоличного «принятия чрезвычайных мер для обеспечения комплектования и снабжения вооруженных сил и для водворения гражданского порядка и законности». Широкое толкование данного положения стало причиной последующих трений между Советом министров и Правителем.

Нормативные акты Совета министров (как и в Российской Империи), заверенные (контрассигнованные) подписями премьера или соответствующего министра и управляющего делами, должны были утверждаться Верховным Правителем. Колчак получал право неограниченной власти и в соответствии со своим статусом Верховного Главнокомандующего (по Положению о полевом управлении). Осуществление «диктаториальных полномочий» в случае необходимости проводилось им посредством издания такой специальной формы нормативного акта, как «Приказ Верховного Правителя и Верховного Главнокомандующего». Такие Приказы подписывались самим Колчаком (даже без чьей-либо контрассигнационной подписи) и, следовательно, не требовали предварительного обсуждения в Совмине. Правительственные «постановления» и «распоряжения» отдельных министерств подписывались министрами, главой Совета министров и, как выше отмечено, утверждались Верховным Правителем. Такую же процедуру утверждения проходили Законы правительства и Указы Верховного Правителя. Оригинальным видом нормативного акта были Грамоты и Рескрипты Верховного Правителя. Они напоминали Высочайшие Акты Государя Императора, не требовали утверждения Совета министров и могли лишь «скрепляться» подлежащим министром или председателем. Практика издания Грамот была восстановлена еще в период Сибирской Областной Думы и Уфимской Директории и в целом повторяла российскую правовую традицию издания актов, провозглашающих, гарантирующих определенные права и свободы. Грамоты могли сопровождаться соответствующим Рескриптом на имя главы Совета министров, например Грамота Казачьим Войскам России (1 мая), Грамота таранчинскому народу Семиреченской области (16 июля) или Грамота о созыве Государственного Земского Совещания (16 сентября 1919 г.).

Очевидно, что в практике любого государственного аппарата фигурируют различные категории законодательных актов, поэтому не всегда целесообразно перегружать высшую власть не требующими согласования ведомственными инструкциями и прочей «законотворческой вермишелью» (это входило в компетенцию, например, Малого Совета министров). Проблемы возникали в области профессиональной компетенции правительственных чиновников, установления пределов полномочий, которые, например, в отношении железнодорожных коммуникаций, в вопросах снабжения армии трудно было разграничить между военными и гражданскими властями. По оценке омских юристов, «при наличности основной идеи акта 18 ноября – идеи чрезвычайной власти при чрезвычайных переживаниях Государства – нельзя допустить, чтобы мы имели связанность носителя чрезвычайной власти не только в законодательстве… но и в области управления, природе которого свойственна энергия целесообразного действия, в пределах законом отмежеванных» (10).

Таким образом, статьи 3 и 4 Конституции выражали идею разграничения «законодательствования» и «области управления», сосредоточив последнюю в фактической компетенции Верховного Правителя и приблизив его статус к статусу Государя Императора по Основным государственным законам. Многие современники отмечали даже внешнее сходство организации белой власти с государственностью Российской Империи. Законодательная практика в 1919 г. во многом повторяла законодательную практику Российской Империи, вплоть до цвета папок в департаментах МИДа и Правительствующего Сената. «Настольными книгами» у Колчака были тома Свода законов Российской Империи, а принятый в омской резиденции церемониал развода караула практически полностью повторял принятый в Российской Императорской армии и напоминал Высочайшие приемы в Петербурге. В повестках заседаний Совмина встречались указания на учреждение нового Капитула орденов, хотя наградная система дореволюционной России (включая награждение орденом Св. Георгия) сохранялась. Но так ли необходимо было создавать громоздкий аппарат всероссийской власти? По оценке современников, возможно проще было обойтись «созданием временного аппарата для гражданского управления в тылу» (подобного тому, который действовал на белом Юге в форме Особого Совещания при Главкоме ВСЮР). Вместо этого «несложный и небольшой аппарат Сибирского правительства, достаточно справлявшийся с задачами краевой власти, стали в Омске, ни с чем не считаясь, развертывать в широком государственном объеме. Восстановлены были все министерства и государственные учреждения, судебные учреждения царского времени и даже Правительствующий Сенат с отдельными первым административным и кассационным департаментами.

Приступлено было к реорганизации полиции наружной и внутренней. Не забыто было даже и государственное коннозаводство, во главе которого поставлен был г. Киндяков – деятель Российского Красного Креста. Вместо Святейшего Синода учреждено было Высшее Церковное управление под главенством архиепископа Омского Сильвестра. Для громоздкого аппарата в 15 министерств и нескольких десятков подсобных к ним учреждений, естественно, понадобилась армия чиновников в несколько десятков тысяч человек, понадобились обширные специальные помещения, значительные финансовые средства» (11).

Утверждалась вместе с тем и новая общегосударственная («державная») символика и атрибутика. По предложению Ключникова Совет министров 19 ноября 1918 г. постановил считать национальным гимном России старейший духовный гимн Российской Империи «Коль Славен наш Господь в Сионе» (слова М. М. Хераскова, музыка Д.С. Бортнянского) (12). Правила его исполнения повторяли порядок исполнения гимна «Боже, Царя храни» (13). Постановлением Совета министров от 9 мая 1919 г. утверждалась символика Верховного Правителя – флаг и брейд-вымпел с двуглавым орлом, но без знаков «царской» власти (14). В январе-апреле 1919 г. в Омске прошли два конкурса: на новый государственный гимн, государственный герб и новые государственные ордена (Возрождения России и Освобождения Сибири). Инициатором выступило Общество художников и любителей искусств Степного Края. По условиям конкурса государственный герб, «сохраняя изображение двуглавого орла, должен быть скомпонован в более художественных формах, в основах древнерусского стиля, и должен соответствовать современному пониманию декоративности». Предполагалось, что «вместо снятых эмблем царской эпохи (короны, скипетра и державы) герб должен быть украшен эмблемами, характерными для новой возрождающейся государственности». Аналогичным образом предполагалось «воплотить идею возрождения России из смуты гражданской войны» в ордене Возрождения России. Считалось, что «символами возрождения могут быть мотивы, заимствованные из русских и национальных сокровищ древней орнаментальной мистики и современных графических аллегорий» при обязательной ленте «национальных цветов» (бело-сине-красной). Орден «Освобождения Сибири» «предназначался для награждения за военные и гражданские заслуги участников борьбы за освобождение Сибири», и его «идея» призвана была «воплощать в себе природные силы Сибири с орнаментацией, изображающей растительные и животные формы страны». В жюри входили представители власти (Совета министров, военного и морского министерств) и «творческой общественности» (членов Общества художников и любителей искусств Степного Края, томского и иркутского обществ художников). Конкурс на новый государственный гимн должен был пройти два этапа – утверждение текста и утверждение мелодии (сначала следовало утвердить текст). Конкурсы вызвали большую активность. Было предложено 210 вариантов текста гимна, 97 проектов государственного герба. Наиболее вероятным претендентом на победу считался проект, созданный художником из Казани Г. А. Ильиным. Это был двуглавый орел, над которым возвышался крест с девизом «Сим победиши». С крыльев орла были сняты областные гербы Империи, но остался Московский герб на груди. Согласно условию конкурса исчезли короны, но осталась держава, а скипетр заменил меч. Проект Ильина часто встречался на канцелярских печатях, денежных знаках и на страницах сибирской прессы. На некоторых проектах двуглавый орел имел на груди равноконечный крест, герб Сибири был осенен лучами «всевидящего ока», окружен гербами Оренбурга, Уфы, Челябинска, Омска, Екатеринбурга и Перми. Держава заменялась сердцем с крестом, но неизменным оставался меч как символ «воинской доблести» и «вооруженной борьбы».

Проект государственного герба не был окончательно утвержден жюри. Не получили одобрения и проекты ордена «Возрождения России». Результатом конкурса стало лишь утверждение проекта ордена «Освобождения Сибири», автором которого был тот же Ильин (он получил вторую премию, первая не была присуждена). Основной причиной отсутствия результата считалась «идеологическая несвоевременность» подобных решений. Главным содержанием подавляющего большинства проектов, как выразился член жюри сибирский писатель С. Ауслендер, было отражение идеи «Русь в походе», но временный характер неизбежной «вооруженной борьбы» не должен был доминировать в государственной символике будущего, обновленного Российского государства. В жюри высказывались также сомнения по поводу отсутствия «монархической символики», что казалось своеобразным «предрешением» воли будущего Национального Собрания (15).

Дальнейшей тенденцией эволюции белой власти на Востоке России стало постепенное укрепление и расширение полномочий Совета министров. Так, постановлением от 24 января 1919 г. Совет министров получил право без утверждения Верховным Правителем принимать законодательные акты по изменению штатного расписания (утверждение в должностях ниже 4-го класса, то есть ниже руководителей департаментов министерств) и решения по ассигнованиям (не свыше 200 тыс. рублей). В конце августа произошел характерный «взаимообмен» полномочиями между Колчаком и Вологодским. 27 августа 1919 г. Указ Верховного Правителя предоставлял Совету министров право самостоятельного утверждения постановлений, не затрагивающих «основ государственного строя». Речь шла именно о «постановлениях», то есть правовых нормах «текущей» законотворческой практики. Увеличен был и размер ассигнований, выделяемых распоряжениями Совмина (до 15 млн рублей), а изменения в штатном расписании могли затрагивать уже должности 3-го класса и ниже. А 29 августа Совет министров принял постановление, согласно которому указы Верховного Правителя, «издаваемые в порядке чрезвычайной меры по силе ч. 2 ст. 3 акта 18 ноября», не подлежали «обычному порядку прохождения законодательных предположений через Совет министров» (16).

В газетных статьях, посвященных своеобразному юбилею – годовщине образования Временного Сибирского правительства, в качестве особого «достоинства» отмечалось «постоянство» Совета министров, имевшего (в отличие от Временного правительства периода 1917 г.) практически неизменный состав на протяжении столь большого (по меркам «русской смуты») периода времени. В отношении же Конституции 18 ноября считалось, что «идея, заложенная в нее – идея диктатуры, – укрепляется в сознании общества как единственная форма власти, могущая вывести Россию на путь государственности и порядка» (17). Подобные качества аппарата предполагалось сохранить в будущем, сделать правительство по-настоящему «деловым», однако последующие события на фронте этого не позволили. Примечательна попытка «совершенствования» Конституции 18 ноября путем дополнения ее неким «общегражданским сводом прав и обязанностей». По замыслу Тельберга к существующим «статьям о порядке осуществления высшей государственной власти» нужно было добавить «ряд параграфов, выраженных в простых и отчетливых словах, которые запомнились бы каждому и дали бы населению свою собственную народную Конституцию, которую каждый бы знал наизусть и где каждый гражданин находил бы определение своих прав и обязанностей. Эта идея, однако, не была осуществлена» (18).

* * *

1. Правительственный вестник, № 6, 24 ноября 1919 г.; Общее Дело. Париж, № 35, 19 февраля 1919 г.

2. Миленко Г.Л. Российское Правительство и его задачи. Омск, 1919, с. 2–3.

3. ГА РФ. Ф. Varia. Оп. 1. Д. 280. Лл. 4–6; Гинс Г. К. Указ, соч., с. 310; Русское дело. Омск, № 7, 12 октября 1919 г.; Сукин И. И. Указ, соч., с. 347.

4. ГА РФ. Ф. 5960. Оп. 1. Д. 1а. Л. 119; Военно-исторический вестник. Париж, 1960, № 16, с. 17–19; Правительственный вестник. Омск, № 1, 19 ноября 1918 г.; Русское дело. Омск, № 13, 21 октября 1919 г.; Сукин И. И. Указ, соч., с. 347; Филатъев Д. В. Катастрофа Белого движения в Сибири. 1918–1922. Впечатления очевидца. Париж, 1985, с. 34.

5. Правительственный вестник. Омск, № 17, 8 декабря 1918 г.

6. Правительственный вестник. Омск, № 194, 26 июля 1919 г.

7. ГА РФ. Ф. 5936. Оп. 1. Д. 430. Лл. 10–12; Ф. 140. Оп. 1. Д. 12. Лл. 94–94 об.; Правительственный вестник. Омск, № 57, 31 января 1919 г.; № 232, 11 сентября 1919 г.

8. ГА РФ. Ф. 176. Оп. 5. Д. 48. Л. 5; Д. 245. Л. 58; Ф. 5881. Оп. 2. Д. 441. Лл. 28 об. -29.

9. Собрание узаконений и распоряжений Правительства… 29 сентября 1919 г., № 15, с. 244.

10. Русское дело. Омск, № 13, 21 октября 1919 г.

11. ГА РФ. Ф. 5960. Оп. 1. Д. 1а. Л. 57; Ф. 5881. Оп. 2. Д. 441. Л. 29 об.; Гутман А. (Ган) Организация Омской власти // Часовой. Париж, № 137–138, ноябрь 1934, с. 28–29.

12. Правительственный вестник. Омск, № 21, 13 декабря 1918 г.

13. На белом Юге при официальных мероприятиях исполнялся «Встречный марш» (Марш ЛГв. Преображенского полка), который генерал Деникин использовал по статусу Главнокомандующего ВСЮР.

14. ГА РФ. Ф. 176. Оп. 5. Д. 91. Л. 43.

15. Сибирская Речь. Омск, № 35, 15 февраля 1919 г., № 71, 2 (20) апреля 1919 г., № 77, 10 апреля (28 марта) 1919 г.; № 86, 25 (12) апреля 1919 г.; Хартлинг К. Н. На страже Родины. События во Владивостоке. Конец 1919 г. – начало 1920 г. Шанхай, 1935, с. VI. Двуглавый орел использовался в символике всеми белыми правительствами, но с различными атрибутами «державности».

16. Русское дело. Омск, № 7, 12 октября 1919 г.; Правительственный вестник. Омск, № 228, 6 сентября 1919 г.

17. Русское дело. Омск, № 7, 12 октября 1919 г.

18. И. И. Сукин сравнивал это дополнение с «Habeas Corpus Act» (Великой Хартией вольностей) в истории англосаксонского права. Сукин И. И. Указ, соч., с. 441.

Глава 3

Эволюция структур Российского правительства в 1918–1919 гг.

Взаимоотношения военных и гражданских властей

Политико-правовой опыт свидетельствует, что при авторитарной централизованной системе реформы и реорганизации приводят, как правило, к персональным перестановкам в составе правительства, к созданию новых бюрократических структур, как дублирующих уже существующие, так и координирующих работу нескольких смежных ведомств. Не стало исключением и Российское правительство. Сразу же после «переворота» на заседании Совета министров 20 ноября 1918 г. министр иностранных дел Ключников предложил утвердить т. н. Малый кабинет при Верховном Правителе («для рассмотрения вопросов, требующих спешного разрешения, и для согласованности в деятельности Верховного правителя и Совета министров»). Эта идея воплотилась в проекте Совета Верховного Правителя (далее – СВП), разработанном управляющим делами Тельбергом и утвержденном постановлением Совета министров от 21 ноября 1918 г. «в целях достижения единства воли и действий между Верховным Правителем и Советом министров и для рассмотрения дел, подлежащих непосредственному ведению Верховного Правителя». Правовой основой для статуса СВП стал т. н. Малый Совет в составе Комитета министров, по Учреждению 1906 г., занимавшийся рассмотрением дел, «не имеющих общеполитического значения» (на языке времени «думской монархии» – «вермишели»). В СВП входили председатель Совета министров (или его заместитель), министры иностранных дел, внутренних дел и финансов, управляющий делами. Совещательный характер СВП отводил ему роль своеобразного «политического консультанта» адмирала Колчака, возглавлявшего данную структуру (1). В историографии встречаются утверждения о чрезмерно высокой степени влияния, оказываемого СВП (или, как его называли, «Звездной палатой», по аналогии с Государственным Советом Российской Империи) на Колчака, что якобы складывалась ситуация «безгласного Правителя» и ловких «придворных», полностью подчинивших его себе (с точки зрения П.Н. Милюкова, так и было) (2). Но подобная оценка – скорее результат преувеличенного впечатления от активности и склонности к интригам, которыми обладал влиятельный член Совета – И. А. Михайлов, создавший вокруг себя неформальную «группу». Что касается Вологодского, то его авторитет «равнодействующего» лидера и без того был достаточно велик, чтобы заниматься «закулисной политикой» (достаточно вспомнить его неоднократные, начиная с осени 1918 г., попытки уйти в отставку, встречаемые решительными протестами коллег по Совмину). А «влияние» Ключникова, Гаттенбергера, Михайлова и Тельберга не спасло их от отставки в январе, апреле и августе 1919 г. соответственно, правда, Тельберг до ноября сохранял портфель министра юстиции. Критика СВП обусловлена скорее внутренними противоречиями в составе Совмина, которые порождались недовольством одних чиновников против выдвижения других.

Судя по воспоминаниям Сукина и по дневнику самого премьера (называвшего Совет «совещанием у адмирала»), СВП «собирался три раза в неделю на час или два». «В совершенно неофициальной форме, принимавшей характер спокойной беседы, Верховный Правитель перебирал все текущие вопросы, не имевшие законодательного характера. Впрочем, Колчак обращался к этому Совету и в тех случаях, когда у него возникали какие-либо сомнения при утверждении того или иного закона, предложенного на его одобрение Советом министров. В Совете Верховного Правителя почти каждый раз обсуждались текущие события иностранной политики» (3). В законотворческой практике Российского правительства не зафиксировано фактов официальных указаний со стороны «совещания у адмирала» на принятие какого-либо постановления, что делает безосновательными суждения о влиянии некоей «группы» особо приближенных к Правителю министров.

Правомерно считать, что «Звездная палата» не смогла стать полноценным консультационным органом, а роль «агентов влияния» выполняли у Колчака политики и военные, пользовавшиеся его доверием в силу прежних знакомств или деловых, как ему казалось, качеств, а также разделявшие, в тот или иной момент, его взгляды (например, морской министр контр-адмирал М.И. Смирнов, Г. Г. Тельберг, управляющий делами Г. К. Гинс или приват-доцент Пермского университета религиозный философ Д.В. Болдырев). «Адмирал Колчак не любил новых лиц и был постоянно окружен теми, к которым он привык, хотя недостатки их прекрасно сознавал». Бюрократические распри и интриги раздражали Колчака, что вызвало, в частности, приказ № 154 от 26 июня 1919 г.: «Вместо дружной работы на пользу Родины между различными ведомствами вновь начинается преступная рознь, угнетавшая нас в минувшую Великую Войну… всем должно быть ясно, что только при совместной работе, когда каждая единица управления Государством работает в полном согласии с другими, стремясь к выполнению своей работы с наименьшими ошибками… Категорически требую прекращения розни, недоброжелательства и стремления выискать промахи других, право на то имеют только их Начальники» (4).

Как и на белом Юге, в Сибири практиковалось создание консультативных «Особых Совещаний», межведомственных Комитетов. Так, 17 декабря 1918 г. было учреждено Особое Совещание при Министерстве финансов по финансированию предприятий, имеющих общегосударственное значение, а также «общеполезных» земских и городских расходов, под председательством товарища министра финансов и при участии представителей Минфина, министерств торговли и промышленности, путей сообщения и Государственного Контроля» (5). Постановлением Совета министров от 2 января 1919 г. при Морском министерстве создавалось Морское Совещание в составе помощника министра, Начальников Управлений, чинов строевого состава флота по приглашению (6). 4 марта 1919 г. под председательством министра торговли и промышленности было утверждено Особое Совещание по топливу «для обсуждения и объединения мероприятий по обеспечению топливом путей сообщения, государственных и общественных учреждений и предприятий, работающих для целей государственной обороны» (7). 28 марта 1919 г. был создан Комитет Экономической Политики для «разработки общего плана организации народного хозяйства в целях поднятия производительных сил страны, а также законопроектов и общих мер по направлению хозяйственной жизни Государства и согласованию отдельных мероприятий в этой области». В Комитет, возглавлявшийся министром земледелия Н. И. Петровым, входили министры финансов, снабжения и продовольствия, путей сообщения, труда, торговли и промышленности, Государственный контролер. К участию могли быть приглашены «в качестве сведущих лиц представители науки, сельского хозяйства, промышленности, торговли, кооперации и органов городского и земского общественного управления», но точный порядок представительства не устанавливался (8).

Все эти структуры, в сущности, были призваны улучшить работу аппарата, осуществить, насколько предусматривалось полномочиями, сотрудничество с общественностью, правда, не на уровне широкого представительства, а на уровне отдельных контактов. Несмотря на довольно развитую структуру, сложившуюся в Российском правительстве, она отнюдь не гарантировала отсутствие внутренних проблем в его практической деятельности, от разного рода трений между военными и гражданскими властями на самых различных уровнях. Уже в «Конституции 18 ноября» был заложен принцип, как оказалось, ставший впоследствии источником подобных противоречий. Поскольку Колчак занимал должности Верховного Правителя и Верховного Главнокомандующего, ему предоставлялось «особенное» право «принятия чрезвычайных мер для обеспечения комплектования и снабжения вооруженных сил и для водворения гражданского порядка и законности» (часть 2 ст. 3 Конституции) (9). Используя это право, он мог, например, ввести военное положение в любом тыловом районе (для борьбы с красным повстанчеством, дезертирством из армии и т. д.). Колчак мог использовать полномочия, согласно Положению о полевом управлении, с передачей гражданской власти под контроль военных.

Такая ситуация возникла довольно скоро. 11 февраля 1919 г. Приказом Верховного Правителя были приняты Правила о военном положении, объявленном на линиях железных дорог и в местностях, к ним прилегающих. Ими вводилось военное положение на линии Транссибирской железной дороги «для восстановления правильного движения, а также для обеспечения государственного порядка и общественного спокойствия». В зону военного положения вошли города Омск, Томск, Ново-Николаевск, Барнаул, Канск, Ачинск, Красноярск, Иркутск, а также прилегающие к железной дороге территории. Данные Правила, по существу, создавали «двоевластие», оправдываемое ссылками на условия «военного времени», но порождающее в то же время разногласия в полномочиях между военной и гражданской администрациями, а также – с полномочиями Межсоюзнического железнодорожного комитета (подробнее о соотношении военных и гражданских властей на местном уровне – см. раздел, посвященный системе местного управления в белой Сибири). Правила предусматривали целый ряд мер для «предупреждения нарушений государственного порядка и общественного спокойствия», в частности: запрет на проведение «всякого рода стачек и забастовок», изъятие с последующим привлечением к ответственности любой печатной продукции, «угрожающей государственному порядку», закрытие признанных «угрожающими государственному порядку и общественному спокойствию» обществ и союзов, наказания за спекуляцию. Вся полнота власти передавалась управляющим губерниями, по территории которых проходила железная дорога, или «уполномоченным», назначавшимся Верховным Правителем (представители военного ведомства или МВД). Их действия могли обжаловаться в 1-м департаменте возрождаемого Сената (10).

Статус Колчака как Верховного Правителя и Верховного Главнокомандующего определял его главой военной и гражданской вертикали и предусматривал взаимодействие с Советом министров наряду с руководством Ставкой и Штабом. Штаб Главковерха, возглавляемый полковником Д. А. Лебедевым (прибыл в Сибирь через Москву еще летом 1918 г.), вызывал серьезные нарекания со стороны Совмина. На заседании 20 декабря 1918 г. министры Устругов, Гаттенбергер, вр. и. д. министра торговли и промышленности Н.Н. Щукин, начальник главного управления почт и телеграфов Е.А. Цеслинский сообщили, что «представители военной власти, в частности чины Ставки Верховного Главнокомандующего, стали отдавать приказы и распоряжения, расходящиеся с желаниями и приказами Совета министров и представителей отдельных ведомств, что создает затруднения в деятельности правительства». Вологодскому поручалось сообщить Колчаку о подобном «расхождении» (11). На заседании Совета министров 28 декабря 1918 г. высказывались пожелания об ограничении компетенции Штаба в части издания им распоряжений, основанных на Положении о полевом управлении войск, столь привычном для военного руководства. Но было очевидно также и то, что гражданское управление не в состоянии взять на себя всю ответственность за руководство неустроенным тылом, тем более за положение в областях, недавно освобожденных от советской власти. Гинс так охарактеризовал это противоречие: «Все для армии. Политики не должно быть. Совет министров – организация административно-хозяйственного управления, выражающаяся в наиболее упрощенных формах, решающая вопросы текущей жизни, ничего не преобразующая, никаких реформ не преследующая», подчеркивая при этом, что такая «идиллия» годилась бы «не для революционного периода, когда пробудившиеся интересы и острое недовольство прошлым заставляли искать реформ» (12). Требовалось совершенствовать аппарат и находить способы бесконфликтного сочетания военно-политических элементов в системе «единоличного правления».

На заседании Совмина 28 декабря 1918 г. было предложено создать специальное Совещание в составе Совета, военного и морского министров и начальника штаба Главковерха, которое определяло бы порядок «сотрудничества фронта и тыла». Совещание создано не было. Вологодский отметил, что после встречи членов «звездной палаты» с военными (генерал-майором В. И. Суриным от военного министерства, директором канцелярии Верховного Правителя, генерал-майором А. А. Мартьяновым, а также контр-адмиралом Смирновым, полковником Лебедевым) 30 декабря было решено лишь «выработать общие правила издания приказов от имени Верховного Правителя и Верховного Главнокомандующего войсками» (13). Вслед за этим была предпринята попытка формирования Особого Совещания по обороне при Верховном Правителе (14). Проект, представленный Тельбергом, предполагал введение принципов управления по аналогии с работой Особого Совещания для обсуждения и объединения мероприятий по обороне (создано в августе 1915 г.) и Особого Совещания министров для объединения всех мероприятий по снабжению армии и флота и организации тыла (образовано в июле 1916 г.). Общей целью становилось усиление работы по обеспечению потребностей армии. Тельберг планировал включить в состав Совещания по обороне председателя Совета министров, членов СВП, военного и морского министров, начальника штаба Главковерха, а также командующих фронтами и армиями, помощника военного министра по делам казачьих войск, командующих войсками округов и прочих «необходимых лиц». Тельберг полагал также, что «министр юстиции как генерал-прокурор (еще один прецедент восстановления правовых норм дореволюционного законодательства. – В.Ц.) имеет в своих руках послушный и наиболее дисциплинированный аппарат на местах в лице органов прокурорского надзора». Тельберг стремился к максимально возможному сближению «правопорядка» и «общества». По его указанию следовало, чтобы «чины прокурорского надзора не группировались в крупных губернских центрах, а непременно рассылались по уездным городам». Чины прокуратуры, а позднее и судьи получали право проверки формальной законности ареста и могли освобождать из-под стражи всех незаконно задержанных (15).

Наконец, еще одним шагом на пути к устранению «произвола и беззакония на фронте и в тылу», введения «силовых структур» в «правовое поле» стало создание 27 июня 1919 г. Комитета по обеспечению порядка и законности в управлении. Его возглавил сам Тельберг, а членами стали министры юстиции, внутренних дел и военный. Примечательно, что Тельберг, еще будучи приват-доцентом Московского университета, в 1912 г. издал книгу «Очерки политического суда и политических преступлений в Московском государстве XVII века». Деятельность Комитета по обеспечению порядка и законности в управлении должна была стать правомерным и полномочным ограничителем действий вышеназванных актов чрезвычайного законодательства. Как будет показано далее, этот «произвол военных» становился вполне легальным в рамках осуществления режимов «военного положения» и «охранения государственного порядка», вводимых Временными Правилами о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия, принятыми ВСП 15 июля 1918 г., и Положения о военно-административном контроле, утвержденного Верховным Правителем 22 апреля 1919 г. Как отмечал сам Тельберг в интервью «Правительственному вестнику», «военное положение» и «детище его – система обязательных постановлений… служат прямой государственной необходимостью» по обеспечению властью «государственного порядка и общественного спокойствия». Однако изъян данной системы заключался, по мнению министра, в том, что «почти бездействовал механизм, предупреждающий постановления незакономерные, и совершенно отсутствовал орган, отсеивающий постановления нецелесообразные… Никакой, в сущности, орган не руководил деятельностью тех военных и гражданских начальников, которые осуществляют военное положение. Поэтому в их действиях зачастую не хватает ни единства, ни планомерности, ни последовательности, ни сосредоточенности… Меры, по существу, правильные применяются в нецелесообразной форме. Мера, удачная по идее, становится неудачной, потому что она применяется только в одной местности и о ней не ведают в соседней. Военный начальник, охраняющий на месте государственный порядок и общественное спокойствие, не подчинен Министру Внутренних Дел. Гражданский начальник, применяющий военное положение, не подчинен Военному Министру. И ни тот ни другой не подчинены Министру Юстиции… Совету Министров в целом вести эту работу невозможно». Создаваемый Комитет должен был осуществлять «общее руководство деятельностью военных и гражданских начальников на местах по обеспечению государственного порядка и общественного спокойствия», равно как и «надзор за деятельностью гражданских и военных начальников, применяющих исключительные положения о принятии мер к предотвращению и пресечению мероприятий незакономерных». То, что Комитет обладал не консультативными (как, например, Совет при министре юстиции), а реальными властными полномочиями, усиливало его авторитет. Комитет должен был собираться не менее двух раз в неделю и получал право оперативной (по телеграфу) отмены любых чрезвычайных распоряжений военной власти, мог отрешать от должности «временно, впредь до увольнения в подлежащем порядке, всех военных и гражданских военачальников, применяющих исключительное положение» (например, при подавлении повстанческого движения). В Комитет могли обращаться с жалобами все граждане, считавшие свои права нарушенными. В обязательном порядке в него должны были поступать «копии всех публикуемых на местах обязательных постановлений». Казалось бы, что с созданием этой объединяющей и координирующей аппаратной инстанции разрешится назревший вопрос о преодолении нестыковок в действиях военного командования и гражданского руководства. На практике работа Комитета действительно свидетельствовала о должной оперативности в «пресечении правонарушений должностных лиц» (отменяемые или корректируемые решения местных начальников требовалось проводить по кассации через 1-й департамент Правительствующего Сената и телеграфно сообщать или об их отмене, или обжаловать решения самого Комитета). По мнению Сукина, создание Комитета законности и порядка было «весьма удачной мыслью», «правильной» и «бьющей прямо в цель». Сам же Тельберг полагал, что «плодотворное действие Комитета несомненно скажется лишь постепенно, но уже теперь можно с уверенностью сказать, что работой его вносится в строй местной административной жизни и местных порядков сильно сдерживающая струя» (16).

Наиболее эффективной, хотя и вызвавшей настоящий «бунт» в Совете министров, попыткой установить баланс военно-гражданских интересов стал подготовленный Тельбергом и утвержденный Колчаком указ о расширении полномочий СВП. Не получив ожидаемой поддержки при утверждении проекта Совещания по обороне, Тельберг решил использовать уже имеющиеся структуры, повысив их статус. Указом от 7 августа 1919 г. предусматривалось «возложить» на Совет Правителя «обсуждение вопросов и мероприятий: по организации военно-административного управления на фронте и в тылу, по укомплектованию и организации снабжения армии и флота, по осуществлению мероприятий, вытекающих из общего плана кампании, по вопросам военно-политического значения». Для этого СВП пополнялся военным и морским министрами (на тот момент ими были генерал-лейтенант барон А. П. Будберг и контр-адмирал М. И. Смирнов), командующими армиями, начальником штаба Главковерха (генерал-лейтенант М. К. Дитерихс) и его помощниками, помощником военного министра по делам казачьих войск (генерал-лейтенант Б. И. Хорошхин) (17). Данный указ не менял структуру СВП, но предусматривал привлечение военных к участию в обсуждении вопросов, обоюдно затрагивающих интересы фронта и тыла, а также «соответствующих министров» для совместного обсуждения вопросов, относящихся к их компетенции. Проект Тельберга, при более детальной его проработке, вероятно, мог стать удачным вариантом совершенствования управленческой структуры, проводящей военно-политическую линию Белого движения, органа, обеспечивающего оперативную работу исполнительной власти, отвечающего условиям сложившейся обстановки на фронте летом – осенью 1919 г.

Но при утверждении Указа был нарушен важный принцип «Конституции 18 ноября»: отсутствовало согласование с Совмином, решение принималось в отсутствие премьера (Вологодский был в отпуске, а Тельберг, подписавший Указ, был на тот момент и. о.). Основную часть протеста «обойденных» министров озвучивал Гинс, потребовавший от Вологодского немедленной отставки Михайлова и Тельберга. Вологодский и Колчак приняли отставку министра финансов, а Тельберг лишился поста Управляющего делами, передав свои полномочия Гинсу (18). Однако сам Указ отменен не был. С. П. Мельгунов отмечал в своем исследовании, что протест вызывал не сам принцип, на котором предполагалось перестроить работу Совета Верховного Правителя, а только раздражение поведением Михайлова и Тельберга: «Звездную палату оказалось легко разрушить, и Гинс, в качестве уже управляющего делами, мог заседать непосредственно в «Совете» Верховного Правителя». Уже 15 сентября 1919 г. состоялось заседание СВП в расширенном составе. Результат был показателен – за несколько часов решился важный вопрос об организации Государственного Земского Совещания, представительного органа власти (19).

Попытки совершенствования системы управления предлагались и омскими юристами, членами Юридического общества. На заседании 27 апреля 1919 г. был заслушан доклад члена Омского блока Широкогорова, предлагавшего ввести при Верховном Правителе «совещательный орган», схожий по структуре с уже работающим Государственным Экономическим Совещанием, но с расширением круга обсуждаемых вопросов до «всех отраслей управления государственного». В результате обсуждения были утверждены следующие тезисы: «Анализ социально-политических условий настоящего момента приводит к заключению, что лишь единоличная, неограниченная власть (диктатура) может справиться с теми историческими задачами, которые стоят перед властью». Но, признавая бесспорную важность диктатуры, нельзя не обратить внимание на очевидные недостатки в работе бюрократического аппарата, поскольку управление должно быть построено так, чтобы «все положительные стороны единоличной власти не были парализованы конструктивными недочетами в самой организации управления». Намечались, хотя и довольно абстрактно, контуры будущей «административной революции», которую попытается в конце года осуществить ставший председателем Совета министров В. Н. Пепеляев. «Должна быть проведена строго система централизации, устранена возможность многовластия в самой организации власти и фактической безответственности от Верховной власти органов подчиненного управления… законодательству должно быть обеспечено необходимое единообразие и продуманность, а в делах управления полная планомерность». Существующий порядок аппарата не соответствовал, по мнению Широкогорова, данным требованиям потому, что «единственным легальным органом при Верховном Правителе не только по управлению, но и по законодательству является Совет министров». Из-за этого нарушается «продуманность и единообразие» принимаемых законов, отсутствует планомерность в организационной работе и «создаются обстоятельства, делающие отдельные органы подчиненного управления фактически независимыми от Верховной власти». Выход представлялся на пути создания «особого совещательного учреждения, подающего Верховному Правителю советы и мнения по делам законодательным». Помимо совещательных данный орган мог бы осуществлять и надзорные функции посредством сообщений самому Колчаку о «соответствии деятельности органов подчиненного управления пользе и нуждам государственным». Что касается «государственно-правовой природы» новообразованной структуры, то ее положение было бы близко к статусу «органов Сената и органов подчиненного управления». Состав данной структуры, во избежание возникновения оппозиции, следовало собрать на основе «личного доверия Верховного Правителя». Выступившие в прениях Жардецкий и министр юстиции Старынкевич в целом поддержали тезисы. Но конкретных проектов и решений принято не было. Жардецкий, в свойственной ему образной манере, заявил о невозможности применения конституционных принципов в настоящих условиях и назвал проектируемую структуру «мастерской в деле государственного строительства» (20).

Таким образом, история политико-правовой стороны Белого движения на Востоке России в период наивысших военных успехов осени 1918 г. – осени 1919 г. свидетельствует о стремлении к совершенствованию высших структур управления, к преодолению традиционного российского бюрократизма. Сделанный в ноябре 1918 г. выбор в пользу «конституционной диктатуры» как режима требовал отвечающих этому выбору форм организации Всероссийской власти. В итоге удалось достичь определенных результатов, однако, как оказалось на деле, недостаточных для преодоления кризиса в экономике и достижения решающих успехов в военных действиях. На пути «возрождения России» правительство ожидало немалые трудности. По оценке Гутмана (Гана), «особенностью первых омских министров, кроме Вологодского, была их молодость и абсолютная неподготовленность к государственной деятельности. Казалось, что в эпоху, когда старые боги повержены были в прах, новые «кумиры», которых на поверхность вынесла волна революции, покажут себя достойными вождями своего народа. Все омские министры были новые для России люди, доселе никому не известные, ничем себя не зарекомендовавшие (нельзя не заметить, что подобная оценка вполне применима к правительствам всех «государственных образований» на территории бывшей Империи, не исключая и большевистского Совнаркома. – В.Ц.). Лично – это были люди честные. На их репутации в прошлом не было пятен. Нельзя было также сомневаться, что все они преисполнены горячих стремлений спасти свою Родину. Их молодость давала особенно много оснований верить, что им удастся найти новые и верные пути восстановления разрушенного государства, что ими будут двинуты в дело непоколебимая энергия и сила воли, которые сломят жестокого и закаленного врага. И еще подкупало всех, что во главе движения стал боевой храбрый адмирал, тоже сравнительно еще молодой человек (17 ноября, в канун «омского переворота», Колчаку исполнилось 44 года. – В.Ц.). Как странно, все русские патриоты тогда хотели видеть в этом молодом правительстве, – пусть случайных, без традиции, но сильных духом людей, взявших на себя бремя верховной власти, чтобы вывести страну из гиблой трясины, в которую она попала благодаря преступному бездействию одних и предательству других. Адмиралу Колчаку пришлось тогда, на зыбком песке сибирской степи, наскоро сколотить государственный корабль из непрочного и ненадежного материала» (21).

* * *

1. ГА РФ. Ф. 176. Он. 5. Д. 48. Лл. 6–8.

2. Милюков П.Н. Указ, соч., с. 124.

3. Записки И. И. Сукина о Правительстве Колчака // В сборнике «За спиной Колчака». М., 2005, с. 460–461.

4. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 441. Л. 30; Известия Министерства земледелия. Омск, № 14–15, 15 июня 1919 г., с. 1.

5. Правительственный вестник. № 51, 24 января 1919 г.

6. Правительственный вестник. Омск, № 69, 14 февраля 1919 г.

7. Собрание Узаконений и Распоряжений Правительства… № 8, 7 июня 1919 г.

8. Правительственный вестник. Омск, № 115, 13 апреля 1919 г.

9. Правительственный вестник. Омск, № 1, 19 ноября 1918 г.

10. Собрание Узаконений и Распоряжений Правительства, издаваемое при Правительствующем Сенате. № 4, 30 апреля 1919 г., ст. 35; Правительственный вестник. Омск, № 88, 11 марта 1919 г.

11. ГА РФ. Ф. 176. Оп. 5. Д. 48. Лл. 71–72.

12. Гинс Г. К. Указ, соч., с. 287.

13. A Chronicle of the Civil War in Siberia… Op. cit. vol. 1, p. 199.

14. ГА РФ. Ф. 176. Оп. 5. Д. 48. Л. 93; Д. 92. Л. 34.

15. ГА РФ. Ф. 176. Оп. 5. Д. 245. Лл. 124–127.

16. ГА РФ. Ф. 148. Оп. 4. Д. 42. Лл. 1–1 об.; Правительственный вестник. Омск, № 240, 21 сентября 1919 г.; Сукин И. И. Указ, соч., с. 438–439.

17. Правительственный вестник. Омск, № 208, 12 августа 1919 г.; ГА РФ. Ф. 148. Оп. 4. Д. 81. Л. 25 об.

18. A Chronicle of the Civil War in Siberia and Exile of China. Op. cit. vol. 1, p. 281–283.

19. Мельгунов С.П. Трагедия адмирала Колчака. Ч. 3, т. 1. Конституционная диктатура. Белград, 1930, с. 276–277.

20. Сибирская Речь. Омск, № 90, 30 (17) апреля 1919 г.

21. Гутман А. (Ган). Организация Омской власти // Часовой. Париж, № 139–140, декабрь 1934, с. 28.

Глава 4

Структуры представительной власти в политической модели Белого движения на Востоке России, 1918–1919 гг.

Образование Государственного Экономического Совещания

Никакая авторитарная власть не может удержаться без поддержки представительных органов, вопрос лишь в их составе, полномочиях, степени влияния на принятие управленческих решений. Как отмечал в своем выступлении на открытии Государственного Экономического Совещания российский премьер П.В. Вологодский, «власть, какими бы прекрасными намерениями она ни задавалась… всегда будет оторвана от жизни, будет висеть в воздухе, если она не будет прислушиваться к голосу общественности, к голосу людей жизни… всякая новая власть, в какие бы сложные политические моменты она ни создавалась, как только сконструируется, она инстинктивно ищет своей опоры в голове страны, ищет ее поддержки». Но при этом «правильно организованного народного представительства в рассматриваемый период не существовало» – такими скептическими словами начинал один из своих обзоров законодательной деятельности в Сибири известный юрист профессор В. А. Рязановский (1).

Верховный Правитель отнюдь не чуждался сотрудничества с «демократическими структурами». Во время посещения Екатеринбурга в феврале 1919 г. Колчак заявил на заседании городской думы: «Мне приходится встречаться с представителями земств, городов и с представителями общественности, и я с глубоким удовлетворением должен установить отсутствие разногласия взглядов моих и Правительства, которое я возглавляю, с пожеланиями, что я слышал до сих пор от местных людей. Я должен отметить глубокое значение этого факта, ибо в безвозвратное прошлое ушло то время, когда власть могла противопоставить себя общественности, как силе ей чуждой и даже враждебной. Новая, свободная Россия должна строиться на фундаменте единения власти и общественности». В этом же выступлении адмирал дал собственную характеристику «большевизму слева» и «большевизму справа» (популярным политическим терминам после-февральской России). «Большевизм слева, как отрицание морали и долга перед Родиной и общественной дисциплины, и большевизм справа, базирующийся на монархических принципах, но, в сущности, имеющий с подлинным монархизмом столько же общего, сколько имеет общего с демократизмом большевизм, характеризующийся для своих адептов свободой преступления и подрывающий государственные основы страны, большевизм, который еще много времени будет требовать для упорной борьбы с собой. Одни отрицают право, другие желают быть выше права. Законность и порядок поэтому должны составить фундамент будущей великой, свободной демократической России. Я не мыслю будущего ее строя иначе как демократическим, – не может он быть иным, и теперь, быть может, только суровые, военные задачи заставляют иногда поступаться ими и в условиях борьбы вынуждают к временным мероприятиям власти, отступающим от тех начал демократизма, которые последовательно проводит в своей деятельности Правительство… Правительство, мною возглавляемое… считает народ русский единственным хозяином своей судьбы, и когда, освобожденный от гнета и насилия большевиков и язв большевизма, он через своих свободно избранных представителей в Национальном Учредительном Собрании выразит свою свободную волю об основных началах политического, национального и социального быта, то я и Правительство, мною возглавляемое, почтем своим долгом передать правительству, им авторизированному, всю полноту власти, нам ныне принадлежащей» (полный текст выступления см. приложение № 30) (2).

Но после роспуска Областной Думы, ликвидации структур Съезда Членов Учредительного Собрания в белой Сибири фактически не осталось каких-либо представительных учреждений во всесибирском (не говоря уже о всероссийском) масштабе. Уже в первых официальных заявлениях Российского правительства говорилось об обязательном созыве выборного органа, уполномоченного утвердить основы внутренней и внешней политики. Колчак в своем интервью представителям сибирской печати 28 ноября 1918 г. четко определил задачи представительной власти: «Раз будут созданы нормальные условия жизни, раз в стране будут царить законность и порядок, тогда возможно будет приступить к созыву Национального Собрания (так Верховный Правитель определил название будущего высшего представительного органа. – В.Ц.). Я избегаю называть Национальное Собрание Учредительным Собранием, так как последнее слово сильно скомпрометировано. Опыт созыва Учредительного Собрания, собранного в дни развала страны, дал слишком односторонний (социалистический. – В.Ц.) партийный состав… Повторение такого опыта недопустимо… Я говорю о созыве Национального Собрания, где народ в лице своих полномочных представителей установит формы государственного правления, соответствующие национальным интересам России. Я не знаю иного пути к решению этого основного вопроса, который лежит через Национальное Собрание» (3). Данным заявлением Колчак не только предопределил наименование Собрания, но и отметил изменение характера представительства (внепартийное), а также задачи будущего органа и ориентировочные сроки его созыва (после окончания гражданской войны). Но если будущим политикам – депутатам Национального Учредительного Собрания после переворота 18 ноября надо было дождаться «нормальных условий жизни», то углубляющийся хозяйственный кризис требовал незамедлительных разрешений. Новые представительные структуры возникли в экономической сфере. 22 ноября 1918 г. Колчак «в целях разработки экстренных мероприятий в области финансов, снабжения армии и восстановления торгово-промышленного аппарата» принял указ о созыве Чрезвычайного Государственного Экономического Совещания (далее – ЧГЭС, ГЭС) (4).

Представительство ЧГЭС соответствовало характеру «единоличной власти», ставящей «деловые качества» выше «партийности». Председатель Совещания назначался Верховным Правителем, а членами становились министры: военный, финансов, снабжения, продовольствия, торговли и промышленности, путей сообщения и Государственный контролер. Модель бюрократического представительства, как отмечалось выше, отличалась от Комитета по экономической политике (март 1919 г.): в ЧГЭС предусматривалось членство представителей правлений частных и кооперативных банков (трое), представителей Всероссийского Совета съездов торговли и промышленности (пятеро), представителей Совета кооперативных съездов (трое), а также «сведущих лиц» по приглашению Председателя Совещания. Проекты по вопросам снабжения армии представлялись на рассмотрение самому Колчаку (5). Председателем Совещания стал опытный чиновник, бывший Государственный контролер в Императорском Совете министров Б. В. Штюрмера, судопромышленник С. Г. Феодосьев. На первых шести заседаниях председательствовал сам Верховный Правитель. Приоритетными признавались проблемы снабжения армии в ходе подготовки к весеннему наступлению 1919 г. и финансовые преобразования, предложенные И. А. Михайловым. По прошествии 41 заседания, в марте – апреле 1919 г., было решено изменить статус Чрезвычайного Совещания, отменив его «чрезвычайные» функции и существенно расширив представительство, тем самым сделать его своеобразным органом представительной власти, имеющим ограниченные – фактически консультативно-совещательные – полномочия. Кроме того, к весне 1919 г. в Омске начал работу Комитет по экономической политике во главе с министром земледелия Н. И. Петровым; предназначение этого Комитета сводилось преимущественно к координации ведомственных усилий в проведении хозяйственной политики.

В отличие от «бюрократического» Комитета, ГЭС призвано было воплощать собой идею «общественного представительства». С этой целью Председателем Государственного Экономического Совещания (слово «Чрезвычайное» считалось уже неактуальным в связи с успехами на фронте) вместо «бюрократа» Феодосьева 9 марта 1919 г. был назначен профессор Омского сельскохозяйственного института, бывший управляющий делами ВСП Гинс. Для него это назначение казалось весьма важным, поскольку позволяло влиять на усиление сотрудничества «власти и общества». Изменения в представительстве, утвержденные развернутым Положением о Государственном Экономическом Совещании, состояли в расширении структуры Совета министров. К ранее приглашенным добавлялись министры: морской, труда, земледелия, внутренних дел, иностранных дел. Представительство Совета Всесибирских Кооперативных съездов увеличивалось до пяти человек, «в том числе не менее трех – от центральных кооперативных организаций». Изменилась форма представительства банковских структур: вместо трех «представителей Правлений Частных и Кооперативных банков» приглашалось двое «представителей Совета Частных Банков» и «представитель Московского Народного Банка». Дополнительно к работе в ГЭС приглашались начальник Штаба Главковерха, представители Центрального Союза профессиональных организаций («в том числе один – от железнодорожных служащих»), представители от Сельскохозяйственного общества, двое – от Общества сибирских инженеров (по одному от Томска и Иркутска), представитель Центрального Военно-Промышленного Комитета, по представителю от каждого из четырех Восточных казачьих войск (Оренбургского, Уральского, Сибирского и Забайкальского), а также «представители науки и других лиц, назначаемых Верховным Правителем по представлению Председателя Экономического Совещания». Представительство от Совета съездов торговли и промышленности оставалось прежним. Отдельный пункт был посвящен упорядочению представительства земско-городского самоуправления: сначала губернские (областные) земские собрания, городские управы и городские думы губернских (областных) городов избирали кандидатов (общим количеством не свыше 20), а затем они утверждались Верховным Правителем по представлению Председателя ГЭС. Подобный «ступенчатый» порядок делегирования депутатов от земств и городов (предварительный выбор и последующее утверждение верховной властью) вызывал определенные нарекания за «недемократичность». 15 июня 1919 г. на открытии сессии Пермского губернского земства было принято обращение к Правительству, в котором подчеркивалась важность создания «правильно организованного народного представительства, созванного на основе народовластия» и уравнивания в избирательных полномочиях земско-городских структур со всеми остальными представительными единицами. Воздерживались от участия в выборах делегатов в ГЭС Томская, Иркутская губернская земская управы, а Владивостокская и Енисейская земские управы отрицательно оценили предложенный порядок представительства. В то же время Благовещенская, Читинская земские управы, Читинская и Красноярская городские думы избрали своих кандидатов.

Цели ГЭС были конкретизированы: «а) делать Правительству представления о необходимых мероприятиях в области финансовой, торгово-промышленной, сельского хозяйства, труда, транспорта и по всем другим вопросам, касающимся экономической жизни страны, б) обсуждать вопросы снабжения и продовольствия армии, в) рассматривать роспись государственных доходов и расходов (государственный бюджет), г) обсуждать разработанные надлежащими ведомствами законопроекты общего значения по указанным в пункте а) сей статьи вопросам» (6).

Не дожидаясь приезда в Омск избранных от земств и городов, Гинс пополнил кворум за счет «других лиц по представлению», «назначенных» верховной властью. 19 июня 1919 г. состоялось торжественное открытие работ обновленного Совещания. После молебна, отслуженного архиепископом Омским и Павлодарским Сильвестром (Ольшевским), с речью выступил адмирал Колчак. Охарактеризовав работу предыдущего состава ЧГЭС, он отметил, что «привлечение общественных деятелей совершенно неизбежно» и «при настоящем положении вещей» следовало «привлечь к работе Совещания представителей от всех тех групп общественности и населения, которые могли бы помочь в области государственной экономии». При этом Колчак подчеркивал первостепенную важность экономических вопросов, без правильного решения которых нельзя рассчитывать на военно-политические успехи. Перспективы развития представительной власти определялись Верховным Правителем таким образом: «В ближайшее время предполагается привлечь общественных деятелей для разрешения и других важных государственных вопросов, связанных с выборами в Национальное Собрание, подготовкой к разрешению национальных вопросов, возникающих в России, и, наконец, вопросов областного управления. В этих вопросах непременно придется прибегнуть к знаниям и опыту общественных деятелей» (7). Перспектива создания представительной (и законодательной) власти виделась в привлечении к работе тех, кто уже имел практический опыт, участвуя в деятельности либо ГЭС, либо Комиссии по подготовке к созыву Национального Собрания, а также в предполагавшихся к созданию Комиссиях по национальному вопросу и по областному управлению. Такая форма представительства в условиях «русской смуты» казалась более эффективной в сравнении со всеобщими, прямыми выборами по партийным спискам, бывшими основой пропорциональной избирательной системы в 1917 г. Рабочие Комиссии становились своеобразными «фильтрами» для будущих депутатов. Подобная законодательная или законосовещательная структура, если бы ее удалось создать, имела бы временный характер и должна была смениться органами, санкционированными Национальным Учредительным Собранием.

Ярко, эмоционально выступил Гинс. Дав оценку событиям, произошедшим в России в целом и, в частности, в Сибири со времени начала Первой мировой войны и революции, он особенно выделил роль взаимодействия властных структур и общественного управления: «Победы нужно добиться двойной – над большевизмом и над хозяйственной разрухой страны. Победить то и другое возможно лишь при условии, что Правительство… будет действовать в атмосфере общего сочувствия и единодушного порыва. Больше чем когда-либо необходимо полное единение всех сил власти и общества. Силы эти должны быть сосредоточены прежде всего на стороне хозяйственной… Компетенция Государственного Экономического Совещания ограниченна, но она обнимает все, что в настоящий момент является самым важным, – всю хозяйственную жизнь… Совсем не будет в работе Совещания партийного духа. Беспартийна власть, беспартийно и Государственное Экономическое Совещание. Групповые интересы будут уступать всегда пользе общей… Ныне наблюдаем мы зарождение представительного учреждения, без которого не может существовать демократическое государство и не может правильно функционировать государственная власть» (8). Примечательны также были слова бывшего народовольца А. В. Сазонова, представлявшего Совет всесибирских кооперативных съездов: «Важно, чтобы между Правительством и представителями общественности с первых же шагов установилось полное содружество в работе. И мы твердо верим, что так и будет. Через Государственное Экономическое Совещание установится та тесная связь Правительства с народными массами, которая сейчас необходима. Но… Совещание только первый этап. И на смену ему должен прийти более правомочный орган – Национальное Учредительное Собрание» (9).

ГЭС, состоявшее из 74 человек, проработало в течение 38 заседаний. Было создано 16 комиссий, в том числе бюджетная (наиболее многочисленная, во главе с бывшим членом Директории В. А. Виноградовым, ставшим товарищем председателя ГЭС), финансовая, транспортная, по снабжению и довольствию армии, по пересмотру положения о земских учреждениях. Пленарные заседания проходили дважды в неделю, а в остальное время работали комиссии. В состав ГЭС вошли как вполне лояльные, так и оппозиционно настроенные к Правительству делегаты, в том числе глава Алаш-Орды А. Н. Букейханов, бывший городской голова Благовещенска и председатель Временного правительства Амурской области эсер А. Н. Алексеевский (секретарь ГЭС), один из ветеранов эсеровской партии В. С. Панкратов, бывший товарищ министра земледелия, вышедший в отставку после «омского переворота», профессор Н. П. Огановский, глава «демократической части» омской кооперации А. В. Сазонов. В течение июня – июля работа Совещания проходила в общем русле экономической политики Российского правительства, составлялись консультативные записки по тем или иным законопроектам, вносимым в Совещание отдельными министрами. Однако после отступления белых армий от Урала ГЭС перешло к критике работы правительства, к выдвижению проектов реформирования аппарата.

В середине июля 1919 г. в Совет министров было направлено обращение (подписано 19 депутатами из числа т. и. «земской» и «академической» групп), где отмечалось, что Совмин «не подчинен какой-нибудь определенной программе». В числе «подписантов» были, в частности, омский городской голова Н. М. Ленко, томский городской голова И. М. Пучков, представитель Тобольского губернского земства Н. М. Грибанов, профессор С. В. Лебедев и профессор Н. М. Огановский, бывший и. д. министра торговли и промышленности Н. Н. Щукин. Критике подвергались «разросшийся аппарат… не имеющий связей со своими представителями на местах», «несогласованность действий между ведомствами», частое «вмешательство военных в область гражданского управления». Как результат – «противоречия между заявленными властью демократическими принципами и действительностью, и население начинает терять веру в серьезность обещаний власти и намерения эти обещания выполнить». Обращение завершалось предложениями: «Борьба с большевизмом должна быть доведена до его поражения – никакие соглашения с советской властью недопустимы и невозможны», «созыв Учредительного Народного Собрания на основе всеобщего избирательного права, по освобождении России обязателен», «строгое проведение в жизнь начал законности и правопорядка», «невмешательство военной власти в дела гражданского управления в местностях, не объявленных на военном и осадном положениях». Предлагалось также сочетание централизованного, сугубо административного, и «демократического» методов в системе управления: «создание солидарного Совета министров на определенной демократической программе». «Срочное преобразование Государственного Экономического Совещания в Государственное Совещание – законосовещательный орган по всем вопросам законодательства и государственного управления с тем, чтобы все законопроекты, принятые Советом министров, представлялись в Государственное Совещание, как в высшую законосовещательную инстанцию, и оттуда поступали на утверждение Верховной Власти. Председательство в Государственном Совещании должно быть возложено на лицо, не входящее в состав Совета министров. Государственному Совещанию предоставить право: а) законодательной инициативы; б) рассмотрения бюджета; в) контроля над деятельностью ведомств; г) запроса руководителям ведомств; д) непосредственного представления своих постановлений Верховной Власти». ГЭС должна была быть поручена разработка Положения о Государственном Совещании с учетом вышеперечисленных предложений.

Таким образом, проект реформы, предложенный членами ГЭС, предполагал создание органов, во многом аналогичных «ответственному министерству», планировавшемуся Прогрессивным блоком еще в 1916 г. Единственным законодателем оставался бы Верховный Правитель (а не Верховный Правитель совместно с Советом министров), который тем не менее не мог принимать законы без их предварительного рассмотрения в Государственном Совещании. Но, как отмечал делегат ГЭС, бывший министр финансов Областного правительства Урала Л. А. Кроль, «Обращение 19-ти» не встретило поддержки со стороны представителей казачества, членов Совета съездов торговли и промышленности, считавших, что реализация требований «земских демократов» не только нарушает основы Конституции 18 ноября, но и вводит столь опасный для военного времени «парламентаризм».

Представители этого «правого крыла» ГЭС стремились лишь к «смене министров», но не к «смене власти» как таковой. Во второй половине августа ГЭС детализировало предложения «Обращения 19-ти», утвердив проект Положения о Государственном Совещании. Его отличительной чертой стало полное лишение законодательных прав Совмина, призванного стать сугубо административно-исполнительным органом. Верховный Правитель сосредотачивал в своих руках всю полноту законодательной власти, а Государственное Совещание должно было обсуждать законодательные предположения. По итогам предварительного голосования Колчак мог поддержать либо позицию меньшинства, либо большинства Совещания (10).

Для встречи с Верховным Правителем «земская» группа избрала депутацию в составе пяти человек (Сазонов – от кооперации, полковник Ф.Ф. Рюмкин – от Забайкальского казачества, Н. А. Вармунд – председатель Пермской уездной земской управы, В. В. Никифоров – от Якутского областного земского собрания и В. А. Можаров – представитель Общества сибирских инженеров из Иркутска). 30 июля 1919 г. они (за исключением покинувшего Омск Можарова) были приняты Колчаком. Адмирал в целом согласился с требованиями расширения полномочий Совещания и в очередной раз пообещал изменить его статус, как только к этому будет располагать обстановка на фронте. Члены Совета министров, по настоянию Колчака и Гинса, стали чаще выступать на собраниях Совещания с докладами о тех или иных ведомственных решениях. Контакт «власти» и «общества», казалось, начал налаживаться. Однако вторичный прием делегации, разработавшей проект нового Положения о Государственном Совещании, не состоялся. Примечательно, что по времени это совпало с переменами в самом Совете министров, связанными с попыткой создания Совещания по обороне (август 1919 г.). Омская власть как бы оказалась на распутье: либо использовать уже апробированный способ «совершенствования» управления путем различных аппаратных комбинаций, созданием новых структур либо идти на более существенные уступки «общественности» в расчете на расширение социальной базы, на усиление поддержки правительства в условиях осложнявшейся ситуации на фронте – после летних боев 1919 г. армии Восточного фронта отступили за Урал. Главным «диктатором» оставался фронт, именно он требовал перемен. Следующим этапом быстротечной эволюции сибирской государственности стал период, связанный с поражениями на фронте, переездом столицы в Иркутск, планами существенного реформирования Совета министров и Экономического Совещания, в период ноября – декабря 1919 г. Совещание потребовало законодательных полномочий, а Совмин – продекларировал проект разделения военной и гражданской властей, заметного ограничения прав Верховного Правителя в пользу премьер-министра.

* * *

1. Правительственный вестник. Омск, № 166, 22 июня 1919 г.; там же, Омск, № 232, 11 сентября 1919 г.

2. Гинс Г. К. Указ, соч., т. 2, с. 125–126.

3. Правительственный вестник. Омск, № 11, 30 ноября 1918 г.

4. Правительственный вестник. Омск, № 8, 27 ноября 1918 г.

5. ГА РФ. Ф. 199. Оп. 2. Д. 18. Л. 36; Ф. 176. Оп. 5. Д. 48. Л. 9; Правительственный вестник. Омск, № 8, 27 ноября 1918 г.

6. ГА РФ. Ф. 176. Оп. 2. Д. 83; Ф. 5867. Оп. 1. Д. 21. Лл. 54–55 об.; Иртыш. Омск, № 20, 30 мая 1919 г., с. 3–5.

7. ГА РФ. Ф. 190. Оп. 1. Д. 43. Лл. 4–5.

8. ГА РФ. Ф. 190. Оп. 1. Д. 43. Лл. 4–5; Правительственный вестник. Омск, № 166, 22 июня 1919 г.; Тине Г. К. Указ, соч., т. 2, с. 231.

9. Правительственный вестник. Омск, № 167, 24 июня 1919 г.

10. ГА РФ. Ф. 190. Оп. 5. Д. 2. Лл. 1—1а; Кроль Л. А. Указ, соч., с. 180–183, 191; Сибирские записки. Красноярск, август 1919 г., с. 104.

Глава 5

Разработка новых форм сотрудничества «власти» и «общества» осенью 1919 г. Государственное Земское Совещание.

Межпартийные и надпартийные общественные центры в Сибири, их предложения о переменах в управлении

«В настоящее время всякая власть, даже диктаторская, должна иметь известную «опору» в среде, ее окружающей… Диктатор нуждается в санкции определенных элементов «организованной общественности», а «общество по-прежнему должно обеспечивать власти диктатора организованное признание» – так начиналась статья «Власть и общество» известного омского политика Н.В. Устрялова, опубликованная в газете «Русское дело» 22 октября 1919 г. Помимо отмеченного в предыдущем разделе «Обращения 19-ти», предложенного ГЭС, несколько иная модель сочетания единоличной власти с законосовещательным представительным органом была предложена представителями казачества. Этот проект обсуждался на Чрезвычайном Съезде казачьих войск Востока России, созванном в августе 1919 г. в развитие решений казачьей конференции, проходившей в сентябре 1918 г. в Уфе и Челябинске. Почетным председателем Съезда был избран атаман А. И. Дутов, председателем – атаман Сибирского казачьего войска генерал-лейтенант П.П. Иванов-Ринов, его заместителем – товарищ военного министра по делам казачьих войск генерал-майор Б. И. Хорошхин. Основными результатами работы Съезда стал проект реорганизации Главного управления по делам казачьих войск Российского правительства и создания постоянно действующего законосовещательного органа из представителей казачьих войск Востока, а также учреждение самостоятельной должности министра по делам казачьих войск. Было утверждено Положение о Походном атамане, выборной должности, объединявшей под своим руководством все строевые казачьи части на фронте, что способствовало дальнейшей консолидации военно-политической власти в масштабе казачьих войск Востока России. Должность была предоставлена атаману Забайкальского казачества генерал-майору Г. М. Семенову. В контексте решения политических задач Съезд принял обращение к Верховному Правителю, где говорилось о «необходимости юридического и фактического сосредоточения суверенной власти (впредь до созыва Учредительного Собрания) в руках Верховного Правителя, перед которым должны быть ответственны все должностные лица и учреждения, не исключая и Совет министров». Верховный Правитель должен получить право единоличного решения о назначении и отставке министров; «чрезмерно распухшие» ведомственные штаты, «созданные во всероссийском масштабе старой бюрократией», предлагалось заменить «более гибким, эластичным правительственным аппаратом, который своевременно мог бы удовлетворять текущие нужды фронта». Но главное, «для установления единства власти с обществом» следовало «созвать законосовещательный орган с правом контроля за деятельностью агентов власти путем запросов по поводу закономерности их действий».

В итоге идея «общественного представительства» оказалась актуальной не только для ГЭС и казачьего Съезда. На состоявшемся 30 августа совместном заседании Совета министров и Верховного Правителя обсуждался пункт «О необходимых мероприятиях в области организации государственной власти». Особую заинтересованность в обсуждении данного вопроса проявляли Гинс и прибывший с Юга России известный деятель кадетской партии и «Союза городов», член Правления Всероссийского Национального Центра А. А. Червен-Водали. Последний в интервью «Правительственному вестнику» отмечал, что, в отличие от белого Юга, в Сибири еще недостаточно влияние общественности и «хотелось бы видеть большее сотрудничество правительственных и общественных кругов». В качестве альтернативного образца приводилась роль Всероссийского Национального Центра в формировании курса Особого Совещания: «Хотя в Особом Совещании кандидаты Центра находятся в меньшинстве, однако они имеют значительное влияние на ход дела». Заняв должность министра торговли и промышленности, Червен-Водали пользовался особым авторитетом «политика с Юга», как бы расширявшим участием в правительстве его сибирский, «областнический статус». С представителями восточных казачьих войск встречался и делал доклады еще один «посланец Юга» – помощник заведующего политической частью Штаба Главкома ВСЮР есаул Ф. Е. Перфильев. Несомненно, известия о работе южнорусского аппарата управления оказали воздействие на составителей законопроектов реформирования Российского правительства. По оценке Кроля, Червен-Водали и Волков признавали, что «в Сибири внешне демократичнее, чем на Юге, но… на Юге реальной законности больше, чем в Сибири». Будучи сторонниками полной диктатуры в условиях момента, они тем не менее признавали, что «в той обстановке, что создалась в Сибири, представительный орган необходим» (1).

Возможно, подобие «общественной поддержки» диктатуре, имевшей место на белом Юге (через Национальный Центр), могло осуществиться и в Сибири. Из надпартийных общественно-политических объединений здесь выделялся Омский блок. Выше уже отмечалась его роль в проведении «переворота 18 ноября» и укреплении «диктатуры Колчака». Однако к осени 1919 г. блок, по существу, распался. Одной из причин распада признавался все тот же присущий белой Сибири «провинциализм», недостаточный авторитет блока в российской и тем более мировой политике, возросшая оппозиционность к власти со стороны социал-демократических групп из состава блока. Блок позиционировал себя как сторонник «единой власти», «диктатуры» и сотрудничества с «государственно-мыслящей общественностью». Еще в марте 1919 г. блок предложил проект восстановления Государственного Совета в традициях возвращения к структурам Российской Империи. Одним из активных сторонников данного «проекта» выступал редактор «Отечественных Ведомостей» А. С. Белевский (Белоруссов). По его мнению, новый Госсовет следовало сделать структурой, включавшей в себя всех министров – по должности и представителей общественности – по назначению Верховного Правителя. Еще одним вариантом формирования Госсовета, как временной представительной власти, считалось возможным его образование посредством «соединения» ГЭС, Комиссии по выборам в Национальное Собрание («по добавлении ее общественными представителями») и проектируемого Совета Местного Управления из управляющих губерниями и представителей земских и городских структур.

Изъяны политико-правовой практики в белой Сибири следовало устранять незамедлительно. На собрании Омского блока 17 июля 1919 г. была принята резолюция – обращение к Верховному Правителю, в которой оценивалось положение на фронте, в тылу и перспективы развития политического курса: «Одной из главных причин, обусловливающих наблюдаемое ныне тяжелое положение на фронте и в тылу, является недостаточно твердое и планомерное проведение в жизнь начал права и порядка, высказанных в программных речах Верховного Правителя и в декларациях Правительства, причем это уклонение от возвещенных принципов доходило нередко до полного их отрицания; блок полагает, что уклонения эти не должны иметь впредь место, а раз намеченные принципы – проводиться неукоснительно. Вместе с тем только тесное сотрудничество правительства и государственно-мыслящего общества, идущих друг другу навстречу, может разрешить настоящий кризис». По убеждению авторов – подписантов обращения (профессор Н.В. Устрялов, В. В. Куликов, Д.С. Каргополов, Л.Н. Шендриков, Н. А. Филашев), «искать выхода» следовало «в согласии со всеми союзными державами, пребывая при этом верными идее Великой Неделимой России». Важным было указание на необходимость сотрудничества власти с «общественностью», со структурами, которые могли оказать Российскому правительству поддержку. 19 июля делегация блока была принята управляющим МИД Сукиным, а также и. о. премьера Тельбергом, и, согласно официальным сообщениям, «точка зрения блока встретила полное сочувствие» и признание «безусловной правильности» со стороны «первых лиц» Совета министров. На следующий день делегация блока была принята уже самим Верховным Правителем и, после двухчасовой беседы, получила заверение в «полном единстве и понимании затронутых вопросов». Учитывая факт обращения к представителям власти не только со стороны блока, но и со стороны казачьей конференции и делегации Экономического Совещания, можно утверждать о готовности Российского правительства к корректировке политического курса в сторону отхода от единоличной диктатуры (2).

На Урале продолжателем преемственности, одновременно от Союза защиты Родины и свободы и от Всероссийского Национального Центра, мог стать т. н. Всероссийский Национальный Союз. Он был создан в октябре 1918 г. в Екатеринбурге и Уфе по инициативе оказавшихся в это время на Урале Савинкова и Белевского (Белоруссова) с целью «объединить уральскую общественность для поддержки национализма и новой власти». Его программные заявления отражались на страницах «Отечественных Ведомостей». 4 октября 1918 г. в Уфе состоялось собрание Инициативного Комитета, на котором были приняты программные тезисы Союза. В состав Комитета вошли известные деятели Союза защиты: Савинков, журналист А. А. Дикгоф-Деренталь, инженер Е.А. Меркович, врач Н.С. Григорьев. Члены кадетской партии Ю.И. Крыжановский и Г. А. Ряжский, казак Семиреченского войска, член Туркестанского комитета Временного правительства и представитель социал-демократической группы «Единство» С. Н. Шендриков, его товарищ по плехановской группе журналист В. И. Язвицкий, члены «Великорусского союза» врач И. С. Кривоносов и А. А. Битков, а также беспартийные: журналист Е. С. Синегуб, А. Н. Плотников. Беспартийный Белевский (Белоруссов) позиционировал себя в качестве члена Всероссийского Национального Центра. Примечательно, что Савинков заявлял о себе, как о члене Всероссийского Национального Центра, хотя и не значился в списках этой организации. Временное Правление Национального Союза составили Савинков, Белевский (Белоруссов), Синегуб, Язвицкий и Ряжский. Фактическим руководителем Союза, после отъезда Савинкова за границу, стал Белевский.

В программе Союза «верховными началами» общественно-политической деятельности признавались, противостоящая марксистскому пониманию общества, «идея нации, как общественного целого», не разделенного на классы и сословия, и «идея государства», обеспечивающего «политическое независимое существование» нации. Форма государственного устройства признавалась Союзом как «фактическая республика», однако подтверждение этого следовало получить путем «свободного волеизъявления нации», через посредство «народно-представительного собрания, составленного из лиц, обладающих по своему возрасту и жизненному опыту достаточными данными для участия в государственных делах». «Собрание» не должно было избираться по «четыреххвостке», поскольку голоса избирателей передавались «в распоряжение партийных комитетов, разрывающих связь избирателей с избираемыми», а избирателями становились «малолетние и бродячий элемент». Но для достижения необходимого «объединения и упорядочения России» необходимо «образование твердой и авторитетной власти» в форме диктатуры. Провозглашение диктатуры оптимальной «формой организации власти» не исключало (дань времени и обстоятельствам октября 1918 г. – В.Ц.) признания Директории в качестве «правительства коллегиального и образованного путем партийного компромисса», которое сможет «выработать и усвоить себе твердый и единый порядок действий». Последующие пункты излагали позиции по главным российским проблемам. «Всем народностям – культурная автономия»; «Государственная децентрализация – на основе широкого, независимого, демократического местного самоуправления»; «утверждение права собственности»; «недопустимость огульных и теоретических программ национализации и социализации в земельном вопросе», «покровительство промышленности государством», «справедливость налогообложения» и «упорядочение денежного обращения» – все это составляло основу будущего российского возрождения. «Первым моральным условием возрождения страны» Союз считал «нравственное и культурное развитие населения, утратившего понимание различия между добром и злом, между позволенным и непозволенным». В качестве «первого материального условия» Союз выделял «наличность армии, построенной на началах дисциплины и воинского долга». «Первым экономическим условием» Союз ставил «развитие производительных сил и увеличение производительности труда на началах трудовой дисциплины». Но важнейшим условием достижения этих целей признавалась «деятельная помощь союзников, к верности которым Россия возвращается по мере освобождения от власти большевиков».

Сфера влияния Союза расширялась. 17 ноября 1918 г., накануне «переворота» состоялось заседание Омского отдела Национального Союза под председательством Рижского. Было решено расширить работу в Сибири, начать издание газеты в Новониколаевске («Военные Ведомости»), создать несколько пропагандистских отрядов в составе фронтовых частей. На собрании с докладом выступил министр юстиции Старынкевич и участник Ярославского восстания Меркович. «Культурно-просветительная деятельность» была признана главным направлением работы Союза. В феврале 1919 г. большим тиражом было выпущено воззвание «Ко всем Гражданам и Гражданкам России», содержавшее призывы к совести и патриотизму всех русских людей, представителей всех сословий, всех групп населения. «Непреложной неизбежностью» объявлялось «полное объединение истинно государственных граждан в одном стремлении, в одном страстном желании – спасти Родную Землю». Так, например, «партийные работники» призывались «не быть догматиками, не заниматься партийными спорами», в то время когда «никакая партия самостоятельно спасти Россию не может». А «горожане» призывались «отдать дорогой Родине все могучие силы, объединиться в Всероссийском Национальном Союзе для совместной работы на… защиту порядка, закона». «Честные землеробы» призывались «понизить цены на хлеб», потому что «тогда понизятся цены на все», а «помещики» должны были помнить, что «прошлое кануло в вечность, что крестьянам нужна земля, но за выкуп».

Летом 1919 г. в Екатеринбурге был зарегистрирован Демократический Союз, предполагавшийся как союз власти с «организованной прогрессивной общественностью» и, в целом, как продолжение традиций Союза Возрождения России. Его возглавили члены отделов ЦК партии эсеров и энесов: В. С. Розенблюм и Ф.З. Чембулов. Правда, такие лозунги Демсоюза, как незамедлительное создание представительной власти и создание «политически-солидарного кабинета министров», еще не принимались исполнительной властью летом 1919 г., но определение Колчака, как «русского Вашингтона» не могло не льстить самолюбию административного аппарата. В Омске в состав Демсоюза вошли представители кадетской партии Н. К. Волков и А. А. Червен-Водали, прибывшие с белого Юга, а также Л. А. Кроль. Другой потенциальной опорой власти считался Блок несоциалистических общественных деятелей, созданный группой членов Омского блока. В будущем, в 1921–1922 гг., он стал основой для т. н. Несоциалистического блока, сыгравшего важную роль в событиях Гражданской войны на Дальнем Востоке. Там же, правда в качестве оппозиции Приамурскому правительству, заявили о себе и члены Демсоюза.

Приехавшие в Омск представители белого Юга предлагали свой вариант решения «проблемы авторитетного органа общественного мнения». Можно было создать Омское отделение Всероссийского Национального Центра, что подтвердило бы не только всероссийский статус Российского правительства, но и придало бы ему всероссийскую общественную поддержку. Центр, в свою очередь, мог преодолеть свой преимущественно «южный» характер и стал бы связующим звеном всей «белой общественности». Что касается исполнительной власти, то предложения «южан» сводились к реорганизации структуры правительства через переход от «делового» к «коалиционному» принципу его комплектования («приглашение на правах министров без портфелей некоторых общественных деятелей»), реорганизации Экономического Совещания в полноправный законосовещательный орган с правом законодательной инициативы, составленный из выборных и делегированных членов, а также к созданию «особого комитета обороны», призванного, как отмечалось выше, преодолеть конфликт военных и гражданских властей (3).

Но все проекты союза «власти и общества», по оценке Вологодского, выражались фразой: «Гора родила мышь». Итог дискуссии подвел министр труда

Л. И. Шумиловский. Отметив, что «во все моменты тяжелого положения власти, когда доверие к ней со стороны общества падало, делались попытки поставить эту общественность ближе к власти путем создания государственных, совещательного характера, учреждений с участием представителей общественности, но никогда из этого ничего хорошего не выходило». Казачество Востока России выступало, в сущности, за укрепление модели военно-политической диктатуры, но не исключало создание законосовещательного представительства. Предложенный одновременно с казачьей декларацией проект расширения полномочий ГЭС и демарш «группы министров» укрепил Колчака в его решении о переменах в существовавшей политической системе. В условиях неустойчивого положения на фронте летом 1919 г. было принято решение о созыве Государственного Земского Совещания – принципиально новой законосовещательной структуры (4).

Государственное Земское Совещание (далее – ГЗС) стало своеобразным завершением поиска путей взаимодействия белой власти и общества в течение 1919 г. Его создание предваряло продекларированный созыв Национального Учредительного (хотя бы Всесибирского) Собрания, что напоминало политическую ситуацию, сложившуюся в сентябре – октябре 1917 г. на момент образования совещательно-контрольного Совета Республики («Предпарламента»), призванного содействовать Временному правительству. Хотя многие современники полагали, что Совещание выражало лишь реакцию правительства на «тяжелое положение фронта», нужно признать, что Грамота о его созыве была приурочена к контрнаступлению белых армий Восточного фронта на р. Тобол в сентябре 1919 г.: «Приближается тот счастливый момент, когда чувствуется решительный перелом борьбы, и дух победы окрыляет войска и подымает их на новые подвиги» (5). Начало осени 1919 г. было временем наивысших успехов ВСЮР и временем наступления Северо-Западного фронта на Петроград. Вряд ли, поэтому, соображения о возможности военных неудач влияли на решение Российского правительства о созыве ГЗС. Правомернее считать ГЗС структурой, необходимой для обеспечения и активизации «общественной поддержки» и, безусловно, для демонстрации «демократизма» омской власти перед ведущими мировыми державами. И вполне искренними можно считать слова Верховного Правителя, провозгласившего образование ГЗС: «Объявляя о принятом мною решении созыва Государственного Земского Совещания, я призываю все население к полному единению с властью, прекращению партийной борьбы и признанию государственных целей и задач выше личных стремлений и самолюбий, памятуя, что партийность и личный интерес привели Великое Государство Российское на край гибели» (6).

Статус ГЗС делал его, по словам Вологодского, «общегосударственным совещанием», «законосовещательным органом в системе государственного управления с правом законодательной инициативы и с правом учреждения парламентских контрольных комиссий». По оценке Государственного Контролера Г. А. Краснова, Комиссия по выработке положения о ГЗС исходила из того, что «Совещание будет по типу Государственной Думы», поэтому при составлении Положения о Совещании использовались нормы «Учреждения Государственной Думы» от 20 февраля 1906 г. Действительно, в компетенции ГЗС было много общего с первым российским Парламентом, хотя в главном – наличии законодательных полномочий – заключалась принципиальная разница. Совещание учреждалось для «обсуждения (отнюдь не одобрения. – В.Ц.) законодательных предположений, восходящих на утверждение Верховного Правителя», и для «контроля над действиями исполнительных органов управления». Был установлен довольно низкий кворум (не менее трети от числа всех депутатов) для принятия решений. Для «предварительной разработки подлежащих рассмотрению дел» ГЗС «образовывало из своей среды комиссии», число и состав которых утверждались Совещанием. Верховный Правитель сохранял право утверждения или отклонения решений ГЗС, мог устанавливать и прерывать сессии, санкционировал полномочия специальных Комиссий и утверждал кандидатуру председателя Совещания. Верховному Правителю предоставлялось право выбора либо законопроекта, предложенного Советом министров, либо по тем же вопросам законопроекта, обсужденного ГЗС. Корректировался порядок законотворчества, установленный «Конституцией» 18 ноября. Если раньше законопроекты предварительно обсуждались в Совете министров («проходя» главным образом через министерство юстиции), то после принятия Положения о ГЗС каждый министр обязывался «пропускать» законопроекты через Совещание и только затем передавать их на обсуждение Совмина для последующего утверждения Верховным Правителем. В свою очередь, все постановления ГЗС должны были «сообщаться» Совету министров и затем передавались на утверждение Колчаку. Положение о Совещании повлияло и на акты, расширявшие полномочия Совмина и Верховного Правителя (от 27 и 29 августа 1919 г. соответственно). ГЗС освобождалось от юридической «вермишели», остававшейся в компетенции Совета министров, но «чрезвычайные указы» Колчака, после их подписания, должны были вноситься в недельный срок на рассмотрение Совещания (7).

Перечень «предметов ведения» ГЗС был достаточно широк и во многом напоминал компетенцию Государственной Думы. К особенно важным относились контроль над составлением и выполнением бюджета и право депутатских запросов в Совет министров по любому действию со стороны властей. Совещание рассматривало вопросы, требующие «издания особых законов», а также законопроекты, связанные с промышленностью и финансами, отчеты Государственного Контроля, «дела о постройке железных дорог», об учреждении акционерных кампаний, об утверждении штатов. Содержание законопроектов нацеливалось, прежде всего, на решение задач текущей экономико-финансовой ситуации и не «предрешало» основ будущих реформ, например, земельной. Положением о ГЗС подчеркивалась его преемственность от ГЭС. Предусматривалось полностью задействовать сложившийся административный аппарат Экономического Совещания и перенести оставшиеся нерассмотренными в нем законопроекты для доработки в ГЗС.

Принципы и нормы представительства в ГЗС в основе повторяли недавно утвержденные Правительством нормы для Совещания представителей общественных и национальных организаций по подготовке к Всесибирскому Представительному Собранию. Здесь также сочетались утверждение Верховным Правителем (1/3 Совещания – т. н. «члены по назначению») и выборное начало (2/3 – т. н. «члены по выборам»). В соответствии с «Положением о выборах во Временное Государственное Совещание» предполагалось, что в него войдут представители от городских дум, уездных и губернских земских собраний, организаций кооперативных и официально зарегистрированных национальных. Тем самым утверждалась куриальная представительная система. Но были и отличия. Представительство от губернских земских собраний и от городских дум (всех городов Сибири и Дальнего Востока) ограничивалось 1 депутатом. Члены ГЗС «от сельского населения» (по одному от уезда) избирались на двустепенных сельских выборах (по схеме, схожей с выборами в Национальное Учредительное Собрание, разработанными в 1919 г.). Первоначально сельские сходы выдвигали выборщиков на волостные сходы, на которых избирались уполномоченные уездных собраний, которые и утверждали депутатов ГЗС. Как отмечалось в рескрипте на имя Вологодского, ГЗС должно состоять «по преимуществу из представителей крестьянства и казачества, на которых выпала главная тяжесть борьбы» (8). От университетов (Томского, Иркутского и Пермского) и институтов (Томского технологического, Омского сельскохозяйственного и Владивостокского восточных языков) выдвигалось по одному депутату. По пять депутатов делегировали Совет Всесибирских кооперативных съездов, Всероссийский Совет съездов торговли и промышленности и Центральный Совет профессиональных организаций Сибири. Примечательно, что созданное в составе Российского правительства Временное Высшее Церковное Управление получало право самостоятельно установить порядок представительства в ГЗС от православных приходов и старообрядческих общин. Аналогичные права получали отделения Всероссийского Земского Союза и Всероссийского Союза городов (9). Подготовку к выборам в ГЗС предполагалось начать не позднее 1 ноября 1919 г., с таким расчетом, чтобы полный его состав смог бы приступить к работе в январе 1920 г. Но, чтобы не терять времени, было решено начать работу ГЗС при участии наличного состава ГЭС, который «переходил» в состав ГЗС, а также членов Совета министров, приглашая их на заседания, где требовалась соответствующая консультация по законопроектам (10).

После опубликования Грамоты Верховного Правителя о созыве ГЗС в прессе развернулась дискуссия о перспективах развития политической системы Белой Сибири. Российское Телеграфное Агентство и его орган – газета «Русское дело» – провели опрос среди членов правительства, политиков и общественных деятелей. Под рубрикой «Власть и общественность» были опубликованы наиболее «интересные» из их высказываний, подчас совершенно противоположные. По мнению профессора Устрялова, в руководстве следовало укреплять и усиливать диктаторские начала: «Конституция 18 ноября неудовлетворительна. Верховному Правителю должно быть дано право увольнения и назначения министров. На Совет министров мы смотрим не как на солидарный политический кабинет, а как на деловой совет для воплощения программы Верховного Правителя». Ему вторил товарищ председателя «Омского блока несоциалистических общественных деятелей»: «Блок всегда исходил… из признания диктатуры в ее чистом виде, как исторически необходимой формы власти, могущей освободить страну». Блок выступал за «усвоение Верховным Правителем всей полноты Верховной власти, с ответственностью перед ним объединенного в своей деятельности Совета министров». С этой целью предлагалось усиление исполнительной власти посредством увеличения единоличного начала в процессе выработки и принятия законов и постановлений правительства. По мнению председателя Всероссийского совета съездов торговли и промышленности А. С. Гаврилова, «существующий ныне Совет министров должен быть переконструирован в Кабинет министров, что дает возможность подчинить политику Кабинета одной воле Председателя Кабинета министров» (то есть законы будут приниматься не в результате коллективного обсуждения, а решением премьера после консультаций с министрами). Предлагалось также формирование правительства на коалиционной основе, посредством «вхождения в состав кабинета министров представителей наиболее влиятельных групп населения в качестве министров без портфелей» (эта схема станет использоваться при формировании белых правительств в 1920–1922 гг.).

Показательным примером попыток изменения персонального состава Совета министров Российского правительства стал проект нового кабинета, предложенный Омским блоком в начале августа 1919 г. Еще до «переворота» 18 ноября 1918 г. блок предлагал ввести в состав Временного Всероссийского правительства Б. В. Савинкова (на должность министра иностранных дел), С. Г. Феодосьева (на пост министра финансов), а И. А. Михайлова утвердить в должности министра внутренних дел. Новый вариант персональных изменений предусматривал, что премьер-министром и министром снабжения (по совместительству) должен стать представитель сибирских маслодельных артелей, член Омского блока А. А. Балакшин, министром внутренних дел – председатель войсковой управы Сибирского казачьего войска Е. П. Березовский, министром финансов – председатель Чрезвычайного Экономического Совещания С. Г. Феодосьев, министром торговли и промышленности – И. А. Михайлов, юстиции – бывший товарищ министра юстиции М. А. Малиновский, земледелия – Н. И. Петров, просвещения – П.И. Преображенский, путей сообщения – Л. А. Устругов, труда – Л. И. Шумиловский, иностранных дел – бывший товарищ управляющего МИД – Жуковский, государственным контролером – П.А. Бурышкин. Налицо был переход от правоведов и политиков (Вологодский, Гинс, Тельберг, Сукин, Пепеляев) к представителям краевой общественности (Балакшин, Березовский). Из «старого» состава правительства оставались Михайлов, Устругов, Петров, Шумиловский. Появились и первые «всероссийские» имена, если подразумевать под этим термином тех, кто по своей биографии не был связан исключительно с Востоком России (Феодосьев и Бурышкин), однако «региональный» характер власти сохранялся. Данный состав правительства следовало согласовать с представителями казачьей конференции, однако казаки опротестовали кандидатуры Михайлова и Балакшина и соглашение не состоялось.

Другая тенденция, направленная на расширение полномочий представительных структур, воспринималась неоднозначно. От имени сибирской кооперации Сазонов резко осуждал бюрократические принципы руководства исполнительной власти, отмечая, что «переворот 18 ноября 1918 г. установил двоевластие Верховного Правителя и Совета министров, с течением времени перешедшего в двенадцативластие», когда «каждый министр считал себя полным властителем в своем ведомстве». «Совет министров больше занимался политикой, чем законодательством». Нужно было искать сотрудничества с «общественностью», но не такой, которую, по мнению лидера «кооперативной оппозиции», представлял Омский блок («блок был фальсификацией, шумихой»). Подлинная «общественность» должна быть «организована в торгово-промышленных советах, казачестве, кооперации, объединяющей крестьянство». Альманах областников «Сибирские записки» напоминал, что «выборная власть была лишь во время существования Временного Сибирского правительства, когда, действительно, все министры были избраны Сибирской Областной Думой», а уже «после ноябрьского переворота выборные исчезли и остались такие, которых никто не выбирал, или только их избрал Совет министров, которого в то время собственно не существовало, а действовал Административный Совет, состоящий весь из лиц – чиновников по найму, а не по выборам». В то же время член ГЭС, бывший уральский министр Л. А. Кроль, развивал идеи представительства: «Я считаю эсеров более опасными в подпольной работе, чем на открытой арене, поэтому не боюсь их привлечения к государственной работе». Товарищ председателя ГЭС Волков предлагал поднять статус Земского Совещания до «органа, состоящего не при Совете министров, а при Верховном Правителе», то есть оно должно быть «приравнено Совету министров».

Итог дискуссии подвели Вологодский и Гинс. Премьер отметил несправедливость упреков правительства в отсутствии контактов с «общественностью», поддержав идею «усиления диктатуры» и возможного преобразования Совета министров в Кабинет министров. Управляющий делами подчеркнул, что правительство не «меняет курс», а лишь усиливает собственный общественный фундамент. Гинс высказался также за расширение представительства крестьянства через «мелкие земские единицы» (в декабре 1919 г. эта идея реализуется при реорганизации избирательной системы в ГЗС.) (12). В конечном счете, следует признать, что даже в условиях гражданской войны ГЗС могло стать наиболее демократичной общественно-политической структурой Белого движения в Сибири, имеющей перспективу стать представительной альтернативой как колчаковскому правительству, так и советской власти. Однако провал Тобольской операции, отступление белых армий к Омску и переезд Совета министров в Иркутск не позволили реализовать планы созыва ГЗС. В условиях кризиса на фронте Российское правительство снова начало реорганизацию, связанную на этот раз с изменением статуса Совета министров. Но эти проекты не спасли Восточный фронт. С ноября 1919 г. начинался последний этап Белого движения в Сибири.

* * *

1. Единая Россия, Омск, № 6, с. 10–12; Правительственный вестник, Омск, № 200, 2 августа 1919 г.; Русское дело, Омск, № 16, 24 октября 1919 г.; Кроль Л. А. Указ, соч., с. 193, 197.

2. ГА РФ. Ф. 5913. Оп. 1. Д. 236. Лл. 10–10 об.; Русская Армия, Омск, № 160, 29 июля 1919 г.; Сибирские записки, Красноярск, август 1919 г. с. 100–102.

3. A Chronicle of the Civil War in Siberia and Exile of China. Op. cit. vol. 1, c. 290–291; Русское дело, Омск, № 14, 22 октября 1919 г.; Кроль Л. А. Указ, соч., с. 166; La Cause Commune. Общее дело, Париж, № 34, 12 февраля 1919 г.

4. A Chronicle of the Civil War in Siberia and Exile of China. Op. cit. vol. 1, c. 292.

5. Правительственный вестник, Омск, № 236, 17 сентября 1919 г.

6. Там же.

7. A Chronicle of the Civil War in Siberia… Op. cit. vol. 1, c. 294; Наша газета, Омск, № 53, 12 октября 1919 г.; Русское дело, Омск, № 3, 8 октября 1919 г.

8. Положение о выборах в Государственное Земское Совещание. Иркутск, 1919, с. 15–20.

9. Правительственный вестник, Омск, № 278, 9 ноября 1919 г.

10. ГА РФ. Ф. 193. Он. 1. Д. 55. Лл. 1–6.

11. ГА РФ. Ф. 193. Оп. 1. Д. 12; Сибирские записки, Красноярск, август 1919 г., с. 108–109.

12. Русское дело, Омск, № 3, 8 октября 1919 г.; № 4, 9 октября 1919 г.; Сибирские записки, Красноярск, № 2, апрель – май 1919 г. с. 96.

Глава 6

Развитие принципов Российской Конституанты в проекте созыва Национального Учредительного Собрания.

Идеи Всесибирского Представительного Собрания, «областной автономии» в планах Белого движения на Востоке России в 1919 г.

«Счастливейшей минутой моей жизни, – говорил Колчак в одном из своих выступлений, – будет та, когда в освобожденной от злых насильников России я смогу передать всю полноту власти Национальному Учредительному Собранию, выражающему подлинную волю русского народа». Важнейшим событием в деле восстановления прерванной революционными событиями февраля и октября 1917 г. преемственности российской государственности должен был стать созыв всероссийского органа представительной власти. Связанные с этим вопросы прорабатывались созданной в марте 1917 г. Комиссией по Учредительному Собранию при Петроградском Совете рабочих и солдатских депутатов (работала с 27 марта по 23 мая 1917 г.), а также Юридическим Совещанием при Временном правительстве во главе с Ф. Ф. Кокошкиным и (с июля 1917 г.) магистром государственного права Н. И. Лазаревским. Специальные вопросы рассматривались также Особым Совещанием по разработке проекта Положения о выборах в Учредительное Собрание. Результатом работы стали подготовленные законопроекты о проведении выборов в Учредительное Собрание и о его структуре (1).

Принципиальные положения избирательной системы Всероссийского Учредительного Собрания были определены еще актом Великого Князя Михаила Александровича Романова о непринятии Престола. Это была т. н. четыреххвостка (всеобщее, равное, прямое избирательное право при тайном голосовании). Общественное доверие создавало тот прочный фундамент, на котором и должно было строиться создание государственного строя новой России. Всеобщность гарантировалась наделением равного активного и пассивного избирательного права граждан Российского государства по достижении ими 20 лет (в общемировой практике, преимущественно – с 21 года). «Поражение в правах» предусматривалось для «военнослужащих, самовольно оставивших ряды войск» и (под давлением делегатов Петроградского Совета) – для представителей Дома Романовых. Принципиально важным для «революционного периода» был вопрос о соотношении мажоритарной и пропорциональной избирательных систем. Сословно-представительная система вообще отвергалась. Пропорциональная система признавалась наиболее демократичной. По категоричной оценке В. И. Ленина (речь на II Всероссийском съезде крестьянских депутатов), пропорциональная система представляет собой «один из самых передовых способов выбирать, потому что здесь выбираются не отдельные лица, а партийные представители. И это шаг вперед, потому что революцию делают не лица, а партии» (2). Партийно-представительная практика вполне соответствовала «взбаламученному революцией» российскому обществу 1917 г., выдвигая на передовые политические позиции именно партийную элиту. Мало кого смущало, что голосование проводилось не за конкретных людей, а за довольно абстрактные партийные «списки». Особенно активно поддерживали пропорциональную систему члены социалистических партий, уверенные в своем успехе на предстоявших выборах. Но даже на VII съезде кадетской партии Кокошкин отмечал важность признания пропорциональной системы: «Центральный Комитет… высказывается в пользу пропорциональной системы и просит все местные организации подвергнуть этот вопрос обсуждению» (3). Мажоритарная («многоименная») система, при которой избиратели заносили фамилии предполагаемых депутатов в бюллетени, а победителем становился получивший простое большинство, считалась сложной и «недемократичной» (едва ли не «контрреволюционной»). Однако мажоритарная система позволяла выдвигать в Собрание именно тех, кто пользовался в глазах местного населения наибольшим авторитетом, известных, а не абстрактных депутатов из общепартийных списков. По существу, это было игнорированием «партийной стихии» и признанием необходимости более тщательного отбора депутатского корпуса российской Конституанты. Характерно, что выступавшие за мажоритарную систему В. М. Гессен, М.С. Аджемов, В. А. Маклаков, В. А. Мякотин стали в период гражданской войны активными участниками Белого движения. Выборы проводились в избирательных округах, составлявшихся по принципу: один депутат – на 200 тысяч жителей (или один депутат – на примерно 100 тысяч избирателей). Голосование проводилось за «связанные списки кандидатур», изменять которые не допускалось. Предполагалось, что границы избирательных округов будут приблизительно соответствовать губернским. Несмотря на господство пропорционального принципа голосования, мажоритарная система допускалась в Архангельском, Закаспийском, Камчатском, Прикаспийском, Якутском, Ордынском, Амударьинском округах и в округе КВЖД (4).

Что касается полномочий Всероссийского Учредительного Собрания, то в 1917 г. большинство в партийно-политических «верхах» разделяло идею наделения Конституанты единоличной властью. В справке «Открытие Учредительного Собрания и положение исполнительной власти при Учредительном Собрании», составленной Юридическим совещанием, отмечалось: «Власть, так или иначе образовавшаяся при революции и создавшая Учредительное Собрание… имеет целью своего существования и основанием своих полномочий именно созыв Учредительного Собрания. В момент открытия этого Собрания прекращается самое юридическое основание полномочий этой временной власти. Вместе с тем Учредительное Собрание почерпает основание своих полномочий вовсе не от этой временной власти, а от воли народа. Роль временной власти заключается лишь в том, чтобы дать этой суверенной воле высказаться организованным путем». Таким образом, считалось, что «роль временной власти при открытии Учредительного Собрания ограничивается назначением дня этого открытия. Оно не может устанавливать никаких обязательных правил, которым Учредительное Собрание должно было бы следовать при своей организации и при начале своих работ. Все это – дело самого Учредительного Собрания… Полномочия временной власти прекращаются в момент открытия Учредительного Собрания». Однако, как было показано в главе по истории 1917 г., Юридическим Совещанием не исключался и вариант передачи исполнительной власти «Временному Президенту Российской Республики» (5). Тем не менее временный характер любой власти, предшествующей Учредительному Собранию, предопределил, по сути, ведущий принцип российской политико-правовой жизни в период гражданской войны – непредрешение основных вопросов государственной жизни до созыва Всероссийского представительного органа. Этот принцип действительно стал, как известно, основополагающим в политическом курсе Белого движения. Показательно, что даже несмотря на провозглашенный Керенским республиканский принцип организации власти в проекте Основных законов монархический строй правления рассматривался в качестве одного из возможных в «принципах основы Конституции».

Проект организационного статута, выработанный Юридическим Совещанием в сентябре 1917 г., предполагал, что Учредительное Собрание будет состоять из 18 отделов, в том числе из: политического, специального (по аграрно-крестьянской и рабочей политике), юридического, бюджетного, военного, экономического. Учреждался традиционный в парламентской практике сеньорен-конвент (Совет старейшин, президиум) из лидеров партийных фракций. Предполагалось далее, что Собрание изберет «временного президента», который и станет своего рода «предтечей» будущего главы государства. Одним из последних дискуссионных вопросов Юридического Совещания, обсуждавшихся накануне выступления большевиков, был вопрос о двухпалатном или однопалатном законодательном учреждении. Большинство участников высказались за двухпалатный вариант. Аргументы сторонников однопалатной системы (эсер М.В. Вишняк) сводились к тому, что ее учреждение может повредить столь популярному в 1917 г. принципу «народного суверенитета» и является излишним в условиях демократических принципов представительства, при соблюдении которых избранные в парламент депутаты будут заниматься законодательной деятельностью без опасений, что эта их работа будет тормозиться верхней палатой. Аргументы сторонников двухпалатной системы (С. А. Котляревский, В. Ф. Дерюжинский) сводились к тому, что верхняя палата будет включать в свой состав «людей и организации, могущие принести пользу своими знаниями, опытом», в верхнюю палату можно избрать «представителей автономных областей и общественных организаций и приучить их законодательствовать не отвлеченно». Для того чтобы не ограничивать прав нижней палаты, вполне достаточным представлялось сохранить за верхней палатой права не абсолютного, а суспенсивного вето, преодолеть которое было бы возможно. Примечательную позицию занял В. М. Гессен. Заявив о себе, как о стороннике однопалатной системы, он отметил, что верхняя палата «есть исторический пережиток, не имеющий практического, политического значения». Но «если демократия не созрела, то нужно другое средство – монархия… основное заблуждение революции заключается в том, что нельзя строить правовой порядок на произволе, и пока эта ошибка не будет исправлена, никакие учреждения не помогут». Тенденция предпочтений двухпалатной системы (там, где речь шла о всероссийских учреждениях) сохранялась и в политико-правовых проектах в 1918–1919 гг. как модель управления, необходимая в условиях недостаточно развитой демократии и предполагаемого федеративного устройства (6).

После «октябрьского переворота» созыв Учредительного Собрания оставался ведущей линией в политической программе Белого движения. Официальные заявления всех лидеров Белого движения, включая самого Верховного Правителя, сводились к необходимости установления основных государственных законоположений и, прежде всего, формы правления на новом Учредительном Собрании. Именно благодаря создаваемой Конституанте создаваемая Белым движением парадигма государственного управления получила бы завершенное определение на основе соединения легальности и легитимности. По мнению белых юристов, восстановление прав разогнанного Учредительного Собрания призвано было прекратить братоубийственную войну. Как считал В. П. Челшцев, «разгон Учредительного Собрания – самое грубое насилие над законностью, как с формальной стороны, так и со стороны идеологической. Но, с другой стороны, разогнанное Учредительное Собрание казалось порочным, не соответствующим подлинным настроениям народа, ибо выбиралось оно в хаосе не оформившихся еще и бродивших, бесконечных, не устоявшихся событий…; противникам большевиков надо было провозглашать необходимость борьбы во имя нового Учредительного Собрания. В этой схеме, конечно, не все обстояло благополучно, в нее вкрадывалось соображение от политики, и это соображение привлекалось с целью, все-таки, парализовать принцип права. С точки зрения права законно было разогнанное Учредительное Собрание, и потому надо было бы лишь устранить произвол, помешавший его работе, и тем восстановить законность. И я глубоко уверен, полагая, что, не будь разогнано Учредительное Собрание, оно восстановило бы в стране порядок, во всяком случае, устройство, которое было бы дано стране, давало бы возможность к ее развитию, общему всему культурному человечеству, а по мере успокоения и под влиянием жестоких уроков опыта все эксцессы постепенно ослабели бы».

Примечательно, что во всех российских белых регионах официально высказывались сходные по сути идеи о значении Учредительного Собрания в создании российской государственности. Известный публицист и политический деятель белого Юга С. А. Котляревский в брошюре «Совещательное представительство» отмечал неизбежность сотрудничества власти и общества в новых, послереволюционных условиях: «Усложняющейся общественной жизни должна соответствовать теснейшая связь общества и государства». Критикуя бюрократическую, централизованную систему управления, характерную, с его точки зрения, для времени «царизма», он отмечал, что бюрократия, «не поспевая за усложняющимися формами жизни, неспособная к законодательной работе, которая отражала бы, как в зеркале, существующие общественные потребности, она не столько начинает заботиться об использовании своей власти для положительных целей, сколько об ее охране от посягательств со стороны других общественных элементов; развивается жестокий и губительный культ бюрократического самосохранения». Критикуя «излишний бюрократизм», Котляревский, однако, высказывал следующий тезис: «Неправильно противопоставлять представительство и бюрократию, как два взаимно исключающие начала. И при наличности представительства бюрократия необходима, но здесь она работает не поглощенная мыслью о сохранении собственного престижа, а в свете всего наличного знания и опыта, ответственная перед обществом». Котляревский акцентировал внимание на создании в России представительных законодательных органов. По его мнению, только законодательная, а не законосовещательная работа, которую будет осуществлять «общественность», способна поднять уровень российской политической культуры, решить многие насущные проблемы, игнорирование которых и стало одной из причин революционных потрясений. «Еще гораздо менее можно прибегнуть к совещательному представительству в эпоху всеобщей смуты, потрясений, когда общество и правительство противостоят друг другу, как две враждующие силы. Безнадежна сама попытка умиротворить общество, призвав его представителей в качестве экспертов и оставив решающее слово за бюрократией… Выход отсюда только один: чтобы развить в обществе чувство ответственности, необходимо приобщить его власти, ибо без власти нет ответственности» (7).

Подготовка и проведение новых выборов в Учредительное Собрание должны сопровождаться существенным ростом общественной активности. Нужно было добиться, чтобы народ сделал сознательный выбор той или иной модели власти. И учредительно-санкционирующая, и законодательная, и законосовещательная задачи могли решаться только на основе взаимодействия белой власти и российского общества. Правовые основания созыва будущей Конституанты претерпели существенные изменения по сравнению с «революционным» 1917 годом. Постановлением Совета министров Российского правительства от 11 марта 1919 г. была учреждена Подготовительная Комиссия по разработке вопросов о Всероссийском Представительном Собрании Учредительного характера. Полное ее наименование звучало как: Подготовительная Комиссия по разработке вопросов о Всероссийском Представительном Собрании учредительного характера и областных представительных учреждений. Предполагалось также создание специальной Канцелярии Комиссии, до формирования которой делопроизводство велось Управлением делами Верховного Правителя и Совета министров. К предметам ведения Комиссии относилось «рассмотрение Узаконений, определяющих круг вопросов, пределы власти и состав» не только Всероссийского, но и Областных представительных учреждений. Комиссии предписывалось рассмотреть материалы по созыву Учредительного Собрания, подготовить законопроект об избирательном праве, а также разработать актуальную в то время модель совещательного органа при Правительстве. Ей предстояло также разработать структуру Всесибирского Учредительного Собрания, созыв которого декларировался исполнительной властью еще до омского «переворота». Таким образом, проведение выборов во Всероссийское и региональные Собрания становилось для Белого движения приоритетной задачей в его политической программе, что позволяло отойти от порожденной событиями Февраля 1917 г. идеи «непредрешения».

Показательно, что Комиссия была обязана лишь «собирать, рассматривать и оценивать» все материалы, «касающиеся Всероссийского Учредительного Собрания созыва 1917 г., для подготовки данных к законопроекту о выборах в будущее Всероссийское Представительное Собрание Учредительного характера». В ходе работ Комиссии развернутое наименование сократилось (после известного интервью Колчака 26 ноября 1918 г.) до Национального Учредительного Собрания (далее – НУС). Тем самым работа Юридического Совещания при Временном правительстве и все разработанные в 1917 г. проекты приобретали сугубо академический, а не прикладной характер и не могли быть «руководительным началом» для Комиссии, созываемой Колчаком. Учредительное Собрание образца 1917 г. «уходило в историю».

Председатель Комиссии А. С. Белевский (Белорусов) был журналистом, но не профессиональным юристом. В молодые годы он был близок к народническим кругам. Затем стал сотрудником московских «Русских Ведомостей», после революционных событий 1917 г. выехал на Дон, где входил в состав Донского Гражданского Совета, затем вернулся в Москву, а после переехал на Урал. В 1918–1919 гг. он был учредителем и главным редактором газеты «Отечественные ведомости» в Екатеринбурге. Будучи членом ВНЦ, он информировал своих товарищей по организации о положении в Сибири. Его заместителем, председателем подкомиссии по областным представительным учреждениям был известный сибирский ученый, историк и географ, товарищ министра Н. Н. Козьмин. Рабочий же состав

Комиссии включал лучших из находившихся в Сибири представителей российской юриспруденции: ординарный профессор С. П. Мокринский, специалист по государственному праву; ординарный профессор гражданского права Томского университета, преподаватель юриспруденции в ярославском Демидовском лицее В. А. Рязановский, автор «историко-дипломатического очерка» «Преемство в линии восходящей по русскому праву», считавшийся крупным специалистом и по государственному праву; экстраординарный профессор Пермского университета И. А. Антропов, возглавлявший Юридическое Совещание при Уфимской Директории; присяжный поверенный М.С. Венецианов, также член Юридического Совещания, участвовавший в проведении выборов в Учредительное Собрание 1917 г., известный своими публикациями по проблемам избирательного права; капитан 1-го ранга, профессор М. В. Казимиров, возглавлявший правовое управление Морского министерства; присяжный поверенный П. А. Кроненберг, занимавший должность управляющего делами Временного Областного правительства Урала в 1918 г. В работе «сибирской подкомиссии» принимал участие бывший министр Сибирского правительства, известный областник профессор И. И. Серебренников (8). Работа Комиссии началась 18 мая 1919 г. и продолжалась до конца года. Несмотря на малочисленность (10 членов, не считая Председателя), Комиссия по выборам достигла заметных результатов. По свидетельству Вологодского, назначенного после отставки с поста премьера на должность Председателя Комиссии: «Комиссия довольно много и обстоятельно поработала, накопила достаточно интересного материала… вся основная работа произведена, и остается сделать еще немного, может быть, чисто теоретической работы, чтобы считать работу Комиссии исполненной». Предварительные результаты работы Комиссии обсуждались на заседаниях Совета министров (например, на заседании 22 августа 1919 г. был заслушан «проект основных положений о выборах в Учредительное Собрание», оцененный министром внутренних дел В.Н. Пепеляевым как «блестящий»). Отчеты о предполагаемых законопроектах публиковались в Правительственном вестнике и других газетах (9).

Наиболее важным итогом работы Комиссии считался проект о выборах в НУС. Этот документ предусматривал сохранение принципа всеобщего, равного и тайного голосования. Однако принцип прямого голосования в данной «четыреххвостке» сохранялся лишь для городов с численностью жителей более 200 тыс. чел. – они приравнивались к отдельным округам. Сам избирательный округ определялся по численности населения в 250–300 тыс. чел. В административном делении округ мог совпадать с уездом или с городом (10). В сельских округах выборы намечались двухступенными (в волостях или волостных земствах избирались выборщики, которые, в свою очередь, выбирали большинством голосов одного депутата). С точки зрения интересов населения, данная система была более приемлемой, она позволяла контролировать кандидатов, не допускать фальсификации выборов (11). Отменялась утвержденная для Всероссийского Учредительного Собрания 1917 г. (по принципу распределения депутатов пропорционально числу поданных голосов) избирательная система. Решено было отказаться от этой «совершенной с точки зрения государственного права» системы из-за слабости политического сознания подавляющего большинства населения России, невозможности вести «понятную» пропагандистскую работу, поскольку выборщики (особенно на селе) вынуждены были бы выбирать не «своих», известных кандидатов, а малознакомых партийных представителей. Наконец, преобладание при пропорциональной системе партийных интересов над государственными, тенденция к дроблению партий, стремящихся занять место в Парламенте, никак не устраивало сторонников Белого движения (12).

Пропорциональную систему, которой так гордились политические деятели и публицисты-правоведы в 1917-м, согласно проекту Комиссии, полностью заменяла мажоритарная, построенная по принципу – один депутат от одного избирательного округа, получивший большинство голосов. Обширные пространства российского государства и сохранившиеся традиции выборов на сельских сходах делали подобный принцип предпочтительнее. При этом кандидат был ближе к интересам своих избирателей и мог не состоять в политической партии. Активным избирательным правом наделялись «все граждане» по достижении 25 лет, за исключением участников «большевистского бунта» и военнослужащих («армия – вне политики»). Однако «пассивным» избирательным правом военные наделялись, и, таким образом, в будущем НУС вполне могли оказаться даже командующие белых фронтов и популярные генералы. Армия призывалась обеспечить нормальную работу НУС, для этого предполагалось создание специальной Национальной Гвардии из лучших воинских частей белых армий (13). Несмотря на достаточно большой объем проделанной работы, Комиссия по выборам НУС так и не осуществила свои проекты. Основной причиной, по мнению омских политиков, следовало считать невозможность проведения всероссийских выборов в условиях войны, хозяйственной разрухи и, самое главное, недостаточности территории России, «освобожденной от большевизма». В одной из телеграмм в Париж управляющий делами МИД Сукин отмечал, что «правительство еще не достигло укрепления самых основных устоев, которые позволили бы будущей России осуществить на деле здоровый демократический строй… Выборы внесут новую борьбу в тылу, могут разложить армию, взволновав всю страну, снова возвратить ее к анархии на неопределенное время…; если бы ход военных действий привел к занятию Волги и создал реальную угрозу Москве, то могло бы оказаться своевременным приступить к выборам» (см. приложение № 6).

В изданной в Ростове-на-Дону брошюре «Учредительное Собрание», в доступной для пропаганды форме, давалась краткая история его созыва, проводилась характерная для идеологии Белого движения сравнительная параллель со Смутой начала XVII века: «Больше 300 лет тому назад было смутное время на Руси… Не было всеми признаваемой, крепкой и твердой власти. «Воровские люди», кого мы теперь называем красноармейцами, своевольничали, проливали кровь и грабили мирных жителей. А когда смута закончилась, когда люди государственного порядка одолели воровских людей, был созван в 1613 г. Земский Собор, который постановил, как дальше жить. Этот Земский Собор, как называли тогда, был Учредительным Собранием по-нашему, по-теперешнему». Хотя структура будущей Конституанты, равно как и план ее работы, не были официально утверждены, тем не менее интересен вариант работы Собрания, предлагавшийся управляющим отделом народного просвещения Особого Совещания при Главнокомандующем ВСЮР, профессором Донского Университета И. Малиновским. Актуально определялись основные направления предстоящей работы нового Собрания: «Учредительное Собрание должно установить новый строй. Это не значит, что оно должно заниматься составлением всех новых законов. Нет. Достаточно, если оно выработает самые главные, основные законы, так называемую Конституцию..; нужно выработать основной закон о том, из каких частей состоит Россия и в каких отношениях между собой находятся эти части… При новом строе не должно быть места насилию. Раз отдельные части России имеют свои особенности, то необходимо дать им собственное самостоятельное управление… этот вопрос имеет право решить только настоящий хозяин русского государства – Учредительное Собрание, состоящее из представителей всего русского народа, в том числе и из представителей тех областей, которые нуждаются в самостоятельном управлении… Далее. Учредительное Собрание должно будет основным законом признать за русским народом права гражданской свободы… Учредительное Собрание должно будет выработать законы о выборах в Государственную Думу и о правах Думы». По оценке Малиновского, Собрание должно было утвердить в России сильную законодательную власть. Правительство, исполнительная власть должны были «отвечать перед представителями народа, перед Государственной Думой за свои действия». Гарантировалась независимость судебной власти: «Вопрос о положении суда в новой России должен быть решен Учредительным Собранием».

Безусловно важным признавалось определение статуса Русской Православной Церкви в будущей России: «Учредительное Собрание должно будет основным законом определить положение Церкви в государстве, так определить, чтобы свобода совести была обеспечена».

Немаловажное значение имело принципиальное разрешение земельного и рабочего вопросов в общих чертах. За Собранием сохранялось исключительное право утверждения и внесения любых поправок в Конституцию: «Изменить Конституцию может только Учредительное Собрание, или же она может быть изменена другим способом, указанным в ней самой». Проблемы «текущей политики» сводились, в частности, к вопросу об использовании уже действовавших элементов власти («Учредительное Собрание должно будет выслушать отчет Верховного Правителя России и состоящего при нем правительства, оставить это правительство или назначить новое»), а также к определению и защите международных интересов России: «Собрание… должно будет всемерно добиваться того, чтобы Россия получила право голоса при заключении мира и установить свой взгляд на то, какой мирный договор заключат». Примечательно также даваемое Малиновским (как и многими другими участниками Белого движения) разделение понятий «старый режим» и «монархический строй». Различие между ними принципиально важно для понимания политической программы Белого движения. «Старое не вернется, – восклицал Малиновский. – В освобожденной от большевистского гнета России будет новая постоянная власть, будут новые порядки, будет новый режим, новый строй… Русский народ, низвергнувший царское самодержавие, не может терпеть самодержавия большевиков. Он добивается народоправства. Какое народоправство у нас будет? С Царем, ограниченным народным представительством, как в Англии или Бельгии? Или совсем без Царя, как в Америке или Франции? Будет у нас конституционная, т. е. ограниченная (а не самодержавная) монархия? Или республика? Этот вопрос должно решить Учредительное Собрание» (14).

Комиссия, работавшая в Омске, должна была определить также порядок избрания и направление работы областных собраний, в частности и прежде всего, в Сибири. Что же касается проекта выборов Всесибирского Учредительного Собрания, то в этом направлении Комиссией был разработан избирательный закон, в целом повторявший принципы проекта выборов в НУС (всеобщие, равные, прямые для крупных городов, для села – двухступенные), при этом во вводимом цензе оседлости (требовалось не менее 5 лет проживания на территории Сибири) явно проявлялись тенденции к сохранению «областнических» традиций, к автономизации Сибири. «Демократические» публицисты на страницах Сибирских записок довольно сдержанно оценивали работу подкомиссии Козьмина, хотя и утверждали, что «создание сибирского представительного органа законодательной власти является очередной задачей текущего политического момента» и это «учреждение должно сделаться любимым детищем сибирского общества». Довольно развернутый проект создания «временных переходных органов областного самоуправления» предложил сам Козьмин. В нем он определил, в частности, форму согласования областных и общегосударственных интересов, а также принцип «разделения властей». Исполнительную власть в этом проекте представлял генерал-губернатор, утверждаемый указом Верховного Правителя. Ему подчинялись Исполнительный Совет и Областной контроль, а также назначаемые им губернаторы, создававшие свой аппарат (губернские советы и Канцелярии). Законодательную власть должен был осуществлять двухпалатный парламент: выборная по новому избирательному закону Сибирская Областная дума (не более 120 депутатов) и Сибирский Областной совет, куда входили депутаты, избираемые на губернских земских собраниях и городских думах крупных сибирских городов (по два представителя от каждой сибирской губернии, от казачьих войск и от «инородцев»). По аналогии с полномочиями российского Парламента начала XX века: «Никакой областной закон не может восприять силу без одобрения Областной Думы и Областного Совета». Однако Исполнительный Совет не был ответственен перед Областной думой. Сибирские министры назначались генерал-губернатором. Он также имел право налагать «вето» на решения Областной думы. Высшую судебную власть осуществляло Сибирское присутствие Сената (Сибирский Высший суд).

Первичным же актом воссоздания сибирского областничества на официальном уровне должно было стать создание Особого Совещания для разработки краевого законодательства. Его состав (34 человека) избирался на следующей основе: один представитель от 11 губернских земств и 11 губернских городов Сибири, 5 членов от сибирских казачьих войск, 5 – от «инородцев» и 2 – от университетов. Выборный состав Совещания, без его последующего утверждения Верховным Правителем, а также исключение из его состава лиц «по назначению» Колчака, казалось бы, гарантировало «демократизм» данной структуры. Это Совещание перенимало бы впоследствии от подкомиссии Козьмина всю подготовительную работу по восстановлению областных органов управления (15). Земско-городское самоуправление призвано было сыграть значительную роль в восстановлении политической системы России. Об этом говорил в своем выступлении бывший глава правительства Амурской области Алексеевский. Особо выделив невозможность объединения в административно-территориальном отношении Сибири и Дальнего Востока («Дальний Восток есть часть России, а не Сибири, и являет собой особое историческое, культурное и экономическое целое»), он, в традициях «областников», отметил важность перехода к территориальному устройству России по принципу САСШ и Канады: «Это произойдет безболезненным путем, посредством облечения губернских и областных земств функциями государственной власти с тем, чтобы местную законодательную власть являло собой губернское земское собрание, а исполнительную – губернская земская управа с председателем во главе» (16).

Проекты восстановления областной автономии, как будет показано далее, имели схожие черты во всех белых регионах. Сибирские областники не забывали своих автономных намерений и в условиях формирования всероссийской белой власти. 1 марта 1919 г. в Иркутске прошло общее собрание местной группы областников-автономистов. Было принято решение об отказе от блока с кадетской партией и торгово-промышленниками («цензовиками»), по причине того, что их «политика за последнее время сильно уклонилась вправо». Данное решение показательно как подтверждение роста оппозиционных настроений иркутской «общественности», проявившееся во время антиколчаковского восстания в январе 1920 г. Фактическим руководителем Иркутского Комитета стал бывший министр юстиции Временного Сибирского правительства Г. Б. Патушинский. 25 марта 1919 г. устав Союза областников-автономистов был зарегистрирован окружным судом в Красноярске (руководители – братья Крутовские, почетный член – Г. Н. Потанин), а в мае 1919 г. – в Тюмени. Автономия Сибири в программе красноярского Союза отмечалась так: «Самостоятельное самоопределение и самоуправление в целом и отдельных, входящих в ее состав народностей», а также «вхождение в состав всей России, в качестве федеративной единицы, при условии демократического парламентарного образа правления в России». «Формы взаимоотношений между Сибирью и Россией» предстояло решить Сибирскому Учредительному Собранию, «которое решит вопрос о формах Сибирского правительства и взаимоотношениях между Сибирью и Россией, выработает проект Сибирской Конституции, о пределах исполнительной и законодательной власти Сибирского автономного правительства и внесет его на утверждение Всероссийского Учредительного Собрания». Для осуществления этой важнейшей задачи красноярский Союз предполагал вести широкую пропаганду идей областничества, открытие клубов, библиотек, читален, «объединение с другими союзами и обществами, имеющими аналогичные цели». Таким образом, в 1919 г. сибирские областники гораздо активнее отстаивали принципы будущего федеративного и «парламентарного» устройства России, чем это происходило на белом Юге, где автономии отдавалось предпочтение перед федерацией.

Если красноярские и, особенно, иркутские областники отстаивали идеи широкого федерализма и определенной оппозиции Российскому правительству, то, в это же время, «Потанинский кружок» в Томске продолжал призывать к поддержке Российского правительства. 20 июня 1919 г. в здании Омского Географического музея состоялся вечер памяти известного сибирского ученого, краеведа Н.М. Ядринцева. Готовность к сотрудничеству с правительством призвано было показать присутствие на нем Гинса, Тельберга, Пепеляева и Михайлова. По окончании вечера была зачитана т. н. «Декларация сибиряков-областников», адресованная Колчаку. Оправдывая возникновение сибирского областничества как внешними (необходимость отмежеваться от «большевистского переворота»), так и внутренними причинами (обширность территории Сибири, слабое развитие инфраструктуры, проблемы распространения образования и др.), областники твердо отстаивали принцип «децентрализации управления». По оценке авторов «декларации» сибирское областничество носило «внепартийный» и «общегосударственный» характер, отнюдь не исключая всероссийского единства. Считалось при этом необходимым добиться разделения властей, разделения полномочий центра и регионов: «Сибирское областничество не стремится присвоить прерогативы Верховной Государственной власти и, как государственно-правовая идеология, оно покоится на мысли, что управление страной должно быть проникнуто началом децентрализации, и категорически утверждает, что суверенные права Государства неотъемлемо принадлежат Верховной Центральной власти, в силу чего Верховная Государственная власть представляет страну в международно-правовом общении, обладает армией и утверждает (контрасигнирует) областные законы, которые в будущем должны вырабатываться Сибирским представительным органом. Компетенция последнего должна определиться Конституцией государства по воле Всероссийского Национального Учредительного Собрания».

В отношении «текущей политики» «декларация» отстаивала незыблемость власти Верховного Правителя, но признавала необходимость ограничения полномочий Совета министров и создания законосовещательных структур. В интересах собирания разрозненных частей России должна оставаться обладающая всей полнотой власти Верховная Государственная власть, осуществляемая Верховным Правителем, перед которым ответственны все государственные установления и должностные лица. «Инициативная группа находит своевременным поставить вопрос о создании государственной властью Сибирского Областного Управления – в помощь Центральному Правительству – с законосовещательным органом по местным вопросам, состоящее из лиц, тесно связанных с Сибирью, пользующихся ее доверием, близко чувствующих ее нужды и могущих провести мероприятия Правительства соответственно с запросами местной жизни». Наиболее актуальными для Сибири признавались земельный и «инородческий» вопросы («установление и защита земельных прав старожилов – крестьян, казаков и инородцев, а равно и хозяйственное устройство прежних переселенцев») (17). Таким образом, сибирские областники, не переходя еще в открытую оппозицию правительственному курсу (это произойдет осенью 1919 г.), отстаивали точку зрения широкой областной автономии, поддерживая тем самым ту часть сторонников Белого движения, которая также выступала с позиций необходимости «децентрализации управления» и «сотрудничества с общественностью», при неизменном сохранении государственного единства.

Важнейшей для Сибири оставалась проблема «областничества» в той форме, насколько это представлялось возможным в условиях восстановления Единой, Неделимой России. В этом отношении показательна позиция Патушинского, изложенная им на страницах Сибирских записок в программной статье «Федералистическая сущность областничества». Начиная с тезиса о важности сохранения государственного единства, Патушинский подчеркивал популярную идею о приоритете «народного суверенитета» в современных условиях. «Юридическая скрепа, политический скелет и остов современной жизни наций есть идея государства, единого, всемогущего, авторитетного государства-лица, с единой центральной волей-властью, творящей закон и право». С другой стороны – «политический остов современного социального бытия есть государство, регулированное принципом народного суверенитета». В условиях революции и кризиса существовавшей политической системы особенно очевидным стало несоответствие между традиционными формами организации власти и требованиями «народного суверенитета» («политический суверенитет народа развязал руки народным силам, раскрепостив, высвободив их из прежних пут и цепей… но организовать эти силы в их деятельности… он не может»). Ни самодержавная, унитарная монархия, ни парламент, как вариант организации представительной власти, не удовлетворяли новым запросам: «Неспособность единой государственной личности уловить весь поток социального бытия в ту сеть правовых норм, которая плетется из центра; невозможность систематизации реальной жизни профессионально-некомпетентным, единым центральным парламентом – государством, представляющим лицо суверенного народа». Революция, по мнению Патушинского, была неизбежна уже потому, что «самодержавная Россия, насильно подавлявшая всякие центробежные силы своих частей, походила на тот паровой котел, в котором испорчен предохранительный клапан. Революция парализовала центр, и все составные части машины разлетелись в стороны с бешеной силой. Долго сдерживаемые центробежные силы выросли сразу до увеличенных размеров. Не говоря о Польше, – Финляндия, Украина, Литва, Кавказ оторвались от того целого, органическими частями которого они, в сущности, были. И только государственно-мудрая Сибирь шла сознательной дорогой к давно намеченной цели, гармонического уравновешения центробежных и центростремительных сил живого целого».

Создание нового государственного устройства России должно было происходить «снизу», от первичных ячеек самоуправления, от низовых самоуправляющихся структур, посредством «синдикализма» и «кооперации» – двух основополагающих частей «типичного федеративного процесса». «Кооперативный принцип» означал «синтетический характер объединения, идущего не сверху, из центра, а снизу, от «атомов» и ячеек социальной жизни». «Синдикализм» же означал «подлинно-производительный, реальный характер этих ячеек, являющихся не автократически-политическими центрами, а органами подлинной систематизации народных сил и труда, реальными работниками и производителями». «Разрушительный процесс мог остановиться только упершись в реальные, неполитические, подлинно-социальные, мельчайшие ячейки общественной жизни. Только тогда мог начаться обратный процесс собирания и объединения, не сверху и из центра, а процесс кооперации живых, подлинно-производительных сил, начиная от мельчайших ячеек и кончая огромными, корпоративными «индивидуальностями» – областями». В этом курсе и следовало вести национальную политику и строить политические расчеты. «Если Россия действительно была органическим целым, она вновь и неудержимо соберется в своих прежних пределах, но не в прежнем виде парового котла, в котором развивающиеся пары скованы чугунными стенами, а в виде прекрасного живого растения, в котором центробежные и центростремительные силы уравновешены в живой гармонии… Областничество есть не что иное, как требование органического построения России, т. е. кооперации экономически-национально-культурно обособленных индивидуальностей – областей». Вывод Патушинского был таков: для «новой России» нужно осуществить план областничества: «От органов самоуправления к федеративному политическому устройству».

Интересен факт, что на страницах «Записок» была опубликована статья анонимного автора «Сепаратизм», с характерной пометой редакции о неактуальности данного материала, ввиду роспуска Областной думы (статья была написана якобы еще в сентябре 1918 г.). Автор без обиняков утверждал, что «Новая Россия будет создана Союзом областей». При этом «Сибирь должна иметь свою обособленную политику… Сношения с иностранными державами должны вестись сибирским министерством иностранных дел, деятельность которого… должна быть согласована с федеральным, но не должна быть подчинена последнему». «В наиболее ответственных, затрагивающих существеннейшие государственные отношения, областях государственного управления Сибирь должна иметь права суверенного государства. Это – сепаратизм, но… в нем нет ничего ужасного». И, хотя, как отмечал автор, «наука государственного права не предусматривает дробления суверенитета», требования перемен вполне жизненны и могут поменять сложившиеся постулаты. Справедливо заметить, что в 1919 г. в идеологии областничества господствовал тезис «патриарха областной идеи» Г. Н. Потанина: «Единая власть и областная автономия смогут существовать одновременно».

Окончательное утверждение структуры власти, предполагавшейся в Сибири, возлагалось на Всесибирское Представительное Собрание. Его работе предшествовало создание специального Совещания представителей общественных и национальных организаций, положение о котором было утверждено на заседании Совета министров 22 августа 1919 г. Данное Совещание должно было стать еще одной представительной структурой в политической системе Белого движения на Востоке России. Совещание формировалось по принципу представительства от земств (11 делегатов), от городов (также 11 депутатов), от казачества (по одному – от Сибирского, Семиреченского и Забайкальского Войск, а Енисейское и Иркутское, Амурское и Уссурийское выдвигали по одному депутату от двух Войск), от «национальных организаций» (по одному – от якутов, бурят, минусинских и алтайских татар и двое – от киргизов), а также от Томского и Иркутского университетов. Выборные члены Совещания выдвигались на губернских земских собраниях, городских думах Тобольска, Томска, Барнаула, Красноярска, Иркутска, Якутска, Читы, Благовещенска, Владивостока, Омска и Семипалатинска (по одному от каждого), на собраниях казачьих, национальных организаций, университетов. Совещание должно было приступить к работе в январе – феврале 1920 г. (19). Таким образом, идея Учредительного Собрания оставалась главенствующей в политико-правовой программе Белого дела. По сути, действовал все тот же, утвержденный еще Великим Князем Михаилом Александровичем, принцип, по которому Правитель России получает свои полномочия от Собрания и, со своей стороны, признает право Собрания устанавливать основы государственного устройства, решать определяющие общеполитические и хозяйственные вопросы. Но если созыв всероссийского представительного органа был делом отдаленного будущего, то созыв областного, регионального представительного органа считался необходимым даже в обстановке продолжавшейся войны.

* * *

1. ГА РФ. Ф. 474. Оп. 1. Д. 2. Лл. 1, 10, 30, 141 об.; Миленко Г. Л. Российское Правительство и его задачи, Омск, 1919, с. 2.

2. Ленин В. И. Поли. собр. соч. т. 35, с. 140.

3. Речь, Петроград, № 73, 28 марта 1917 г.

4. Показательно, что данные округа в годы Гражданской войны находились под контролем антибольшевистских правительств.

5. Примечательно, что на пост Президента намечался А. Ф. Керенский.

6. Учредительное Собрание. Россия. 1918. М., 1991, с. 34, 48–50.

7. ГА РФ. Ф. 6611. Оп. 1. Д. 1. Л. 315–316; Котляревский С. Совещательное представительство, Ростов-на-Дону, 1919, с. 6–7, 10–11, 13, 16.

8. Правительственный вестник, Омск, № 183, 12 июля 1919 г.; № 243, 25 сентября 1919 г.; Рязановский В.А. Преемство в линии восходящей по русскому праву. Ярославль, 1916.

9. A Chronicle of the Civil War in Siberia… Op. cit. vol. 1, c. 340; Развал колчаковщины (из дневника В.Н. Пепеляева) // Красный архив, т. 6 (31), М. – Л., 1931, с. 68.

10. ГА РФ. Ф. 4707. Оп. 1. Д. 3. Лл. 44–44 об.

11. ГА РФ. Ф. 5913. Оп. 1. Д. 236. Лл. 9 об. – 10.

12. Правительственный вестник, Омск, № 203, 6 августа 1919 г.

13. ГА РФ. Ф. 4707. Оп. 1. Д. 3. Лл. 7–7 об.; 52 об. – 53.

14. Малиновский И. Учредительное Собрание. Ростов-на-Дону, 1919, с. 1, 14–14.

15. ГА РФ. Ф. 4707. Оп. 1. Лл. 19–28; Д. 2. Л. 80; Сибирские записки, Красноярск, август 1919 г., с. 93–98.

16. ГА РФ. Ф. 4707. Он. 1. Д. 2. Лл. 65–66.

17. Декларация Сибиряков-Областников. Иртыш, Омск, № 24–25, 6 июля 1919 г. с. 12–14;. Сибирские записки, Красноярск, № 2, апрель – май 1919 г., с. 96, 103–105, № 3, с. 19–28.

18. ГА РФ. Ф. 4707. Оп. 1. Д. 3. Л. 13; Сибирские записки, Красноярск, № 2, апрель-май 1919 г., с. 104, № 3, с. 19–28.

Раздел 2

Судебная система Белого движения в 1918–1919 гг

Глава 1

Восстановление Правительствующего Сената в Сибири и на Юге России 1918–1919 гг.

Суверенитет всероссийской власти не мог обойтись без санкционирующего органа, – структуры, легальный статус которой не подвергался бы сомнению. Этой структурой, легализующей законодательные акты белой власти, мог стать только Правительствующий Сенат, возрождению которого придавался особый смысл как в Сибири, так и на Юге России. Значение Сената достаточно конкретно определил профессор Рязановский: «Правительствующий Сенат крайне необходим и как орган обнародования и хранения законов, ибо дефекты в обнародовании законов, и тем более отсутствие авторитетного органа обнародования, колеблют значение законов и подрывают авторитет власти, их издающей… Сенат необходим и как орган высшего надзора – «в порядке управления и исполнения», отсутствие такового надзора ведет к злоупотреблениям власти… Сенат необходим и как верховный кассационный суд, и как высший административный суд; таковые суды в системе государственно-правовой жизни представляют серьезные гарантии соблюдения субъективных (публичных и частных) прав граждан». Характерную оценку политико-правового состояния революционной России давал сенатор М. П. Чубинский, обер-прокурор Правительствующего Сената на белом Юге: «Кругом все кипело и бурлило, состояние законодательства во многих отношениях можно было бы определить, как правовой хаос, а условия военного времени создавали у власти привычку действовать «по-военному», что у нас всегда значило действовать быстро, решительно и без особой оглядки на существующие законы и пределы своих полномочий».

При восстановлении Сената следовало учитывать изменения в его статусе, введенные распоряжениями Временного правительства. Еще до февраля 1917 г. был разработан законопроект, согласно которому пополнение высшей кассационной инстанции производилось кандидатами, избираемыми самим Сенатом. Однако в условиях, когда Временное правительство становилось «единоличной властью», введение в действие законопроекта о выборах в Сенат было приостановлено. Члены сенатских присутствий назначались правительственными постановлениями по линии Министерства юстиции и согласовывались с Керенским. Предпочтение отдавалось лицам, имевшим юридическое образование, сотрудникам прокуратуры, судов присяжных. В Высшее дисциплинарное присутствие входили наряду с сенаторами судебные деятели, присяжные поверенные, а также лица с высшим юридическим образованием, выбираемые из «органов столичного самоуправления и Совета рабочих и солдатских депутатов». По воспоминаниям члена Петроградского Земско-Городского комитета, кадета В. А. Оболенского, ему предлагали стать сенатором, учитывая только его опыт работы в земстве и высшее юридическое образование. Но одним из первых Указов Временного правительства Сенату отменялось назначение сенаторов по первому департаменту, определявшееся по закону 16 декабря 1916 г., а также учреждалась Особая следственная комиссия «для рассмотрения противозаконных действий сенаторов уголовного кассационного департамента… при рассмотрении дел по государственным преступлениям». Временным правительством была создана специальная комиссия по пересмотру судебных уставов, включавшая директора Второго департамента А. А. Демьянова (бывшего присяжного поверенного, ставшего в октябре 1917 г. товарищем министра юстиции), сенатора С.М. Зарудного, товарища обер-прокурора Лазаренко и присяжного поверенного Кальмановича. Назначения сенаторов практиковались большинством белых правительств, что призвано было компенсировать не только «недостаток кадров», но и в какой-то степени преодолеть пассивность многих служащих ведомства юстиции, не стремившихся «связывать себя» со службой в белой власти (1).

Высшая судебно-кассационная инстанция необходима для любой государственной структуры. Органы, подобные бывшему Правительствующему Сенату, создавались в течение 1918 г. и на Юге России, и в Сибири. Первоначально высшей кассационной инстанцией в Сибири была Омская судебная палата. 7 сентября 1918 г. ВСП санкционировало создание Высшего сибирского суда, введение которого объяснялось «крайней потребностью в высшей кассационной инстанции для сибирского суда». Законопроект министерства юстиции предусматривал создание структуры по образцу Учреждения Правительствующего Сената (том 1, часть 2 Свода законов, изд. 1917 г.) со следующими «изъятиями». Сибирский суд должен был состоять из трех департаментов: административного («для всех предметов и дел административного ведомства») и двух кассационных («для высшего кассационного разбирательства дел судебных – гражданских и уголовных»). При необходимости могли созываться также Общее собрание административного и кассационного департаментов и Высшее дисциплинарное присутствие. Как отмечалось в отчетной записке сибирского министерства юстиции, «существенным отступлением от приведенных оснований устройства сибирского высшего суда по началам учреждения Правительствующего Сената допущено участие представителей городских и земских самоуправлений Сибири в присутствии Административного департамента Высшего суда с правом решающего голоса – в интересах и целях всестороннего освещения вопросов административного управления, в связи с особенностями местного характера». Данные представители избирались городскими думами и земскими собраниями, а не назначались. «Демократизация» кадрового состава и очевидная нехватка специалистов судебного ведомства обусловили изменение принципов членства в Кассационных и Административном департаментах, однако подобное нововведение, по мнению министра юстиции Г. Б. Патушинского, считалось вполне допустимым «в интересах и целях всестороннего освещения вопросов административного управления, в связи с особенностями местного характера». Сибирские новации можно считать продолжением реформ Временного правительства, в частности, введения административных судов, предназначенных для охраны интересов «власти и общества». Членами Кассационных департаментов назначались не только чины «не ниже V класса и прослужившие в судебном ведомстве 10 лет», но и те, кто «состоял в течение того же срока в звании присяжного поверенного», «имел ученую степень магистра или доктора римского, гражданского и уголовного права» или 10 лет «занимался преподаванием в высших учебных заведениях римского, гражданского, торгового, уголовного права, гражданского или уголовного судопроизводства». А в Административный департамент могли назначаться «прослужившие не менее 10 лет по выборам земских и городских самоуправлений», «имеющие степень магистра или доктора государственного, административного или полицейского права» или преподаватели данных дисциплин с 10-летним стажем. Военная юстиция (военно-окружные суды Сибири, прифронтовые суды) подчинялась Высшему суду. Близкие к Сенату консультативные полномочия имело Юридическое Совещание при Временном Всероссийском правительстве в Уфе. Образованное 30 сентября 1918 г., оно должно было содействовать Уфимской Директории в «разработке законопроектов и других актов, исходящих от верховной власти, и для дачи заключений по законопроектам, восходящим на рассмотрение Временного Всероссийского правительства». На Украине в период гетманства Скоропадского был учрежден Державный Сенат, а Крымский Высший Суд работал в период Крымского Краевого правительства.

Установление власти Российского правительства во главе с Верховным Правителем России, создание единой Всероссийской власти потребовало перемен в деятельности судебных структур. Постановлением от 24 декабря 1918 г. Российское правительство отменяло прежние постановления ВСП о Высшем Сибирском Суде. 6 декабря 1918 г. состоялось последнее заседание Юридического Совещания, несмотря на то, что после переворота 22 ноября 1918 г. в принятом Положении об Юридическом Совещании при Совете министров на него еще возлагалось составление заключений по всем вопросам деятельности Управления делами Совета министров, а также временное, «до возобновления деятельности Правительствующего Сената», наблюдение за опубликованием постановлений и распоряжений Совета министров. Функции Юридического Совещания по «разработке различных законопроектов, представляемых затем на обсуждение Совета министров», воспринял восстановленный по «петроградским меркам» Совет при министре юстиции (юрисконсультская часть Совета министров). Кадровый состав «колчаковской юстиции» включал в себя как представителей региональных судебных структур Востока России (Омского, Иркутского судебных округов), так и оказавшихся в Сибири юристов из Поволжья, Урала и даже из бывших столичных центров. Фактическим руководителем Совета стал старший председатель Омской судебной палаты В. В. Едличко, бывший членом аналогичного Совета в Петрограде. В состав Совета указами Верховного Правителя были назначены профессор В. А. Рязановский, прокурор Иркутской судебной палаты Кондратович, присяжный поверенный А. Н. Быховский, член Симбирского окружного суда С. П. Руднев, юрисконсульт Симбирского удельного округа Г. А. Ряжский, бывший председатель Варшавского окружного суда Тимофеев, редактор 1-го департамента министерства юстиции И.Ф. Брокмиллер и товарищ председателя Симбирского окружного суда В. А. Варламов. Членами Совета «по должности» состояли оба товарища министра юстиции А. И. Морозов (председатель Барнаульского окружного суда) и М. А. Малиновский (присяжный поверенный, бывший председатель Симбирского губернского комитета кадетской партии).

Однако деятельность одной лишь юрисконсультской части была недостаточна для решения множества проблем, связанных с восстановлением законности, юридическим обоснованием работы правительственных структур. Взамен упраздненных Высшего сибирского суда и Юридического Совещания в Омске должны были быть созданы, «впредь до восстановления деятельности Правительствующего Сената в полном объеме», временные присутствия Первого и двух кассационных (по уголовным и по гражданским делам) департаментов Правительствующего Сената. В основе своей новый проект повторял положения проекта о Высшем сибирском суде (2). Первый департамент, возглавляемый первоприсутствующим (самим премьер-министром Вологодским), осуществлял «надзор за правительственным аппаратом», «обнародованием» законов, разрешением межведомственных конфликтов и рассматривал жалобы на административные учреждения. Ему передавались также функции бывшего Второго («крестьянского») департамента, ведавшего рассмотрением жалоб на местные учреждения и вопросами поземельного устройства крестьян, бывшего Третьего («Герольдии»), регулировавшего имущественные права граждан, и бывшего Четвертого («судебного») департаментов Правительствующего Сената Российской Империи. При Сенате создавались также Временное особое присутствие по отчуждению недвижимых имуществ в государственную и общественную пользу и Высшее дисциплинарное присутствие для расследования должностных правонарушений в судах. Поскольку полностью восстановить деятельность Сената не представлялось возможным, была принята форма Временных присутствий, причем их работа регламентировалась на основании Учреждения Правительствующего Сената от 30 мая 1917 г. и судебных уставов 1864 г.

Омские Временные присутствия состояли не только из опытных юристов, бывших сотрудников Сената, но и из новых «сенаторов по назначению». Штаты увеличивались: 1-го департамента на 7, а уголовного и гражданского кассационных – на 6 человек. Этим компенсировался характерный для Востока России недостаток кадров соответствующей квалификации (сенаторами 1-го департамента стали, например, бывшие члены Государственного Совета, оказавшиеся в Сибири, – А. Н. Шелашников и Ю.В. Трубников, присяжный поверенный С.Ф. Петров, управляющий делами Совета министров Тельберг, делегат ВПСО князь Куракин). Профессор Казанского университета барон А. А. Симолин, бывший вице-директор 1-го департамента Министерства юстиции И. Лаженицын (он также работал в юрисконсультской части), члены Иркутской судебной палаты Куркутов и Стравинский – все они вошли в Гражданский кассационный департамент. Председательствующим Гражданского кассационного департамента был назначен бывший петербургский присяжный поверенный В.Н. Новиков, а Уголовного Кассационного – бывший прокурор Омской судебной палаты А. К. Висковатов. При этом из Сената исключались представители земского и городского самоуправлений, входившие ранее в состав Высшего Сибирского Суда, что, по мнению Гинса, свидетельствовало о «губительном рабском подражании петроградским образцам». Но по оценке С. П. Руднева (члена Совета при министерстве юстиции), персональный состав Сената был достаточно профессиональным и по сибирским, и даже всероссийским меркам (3).

Временные присутствия Правительствующего Сената были торжественно открыты в Омске 29 января 1919 г. Примечательна речь Верховного Правителя, произнесенная перед принесением присяги на верность Российскому государству. В ней отмечалась важность восстановления правового государства, несмотря на стихию войны: «Более года прошло с тех пор, как среди общего развала власти и распада правового сознания народных масс прозвучал авторитетный, свободный и гордый голос Правительствующего Сената, который продолжал и в условиях мятежа против законной власти непрерывно работать и неуклонно выполнять веления закона. Как последний оплот правосудия и законности он стоял среди бушующей стихии революции и высоко держал стяг государственности… 28 ноября 1917 года… грубым насилием захватчиков власти деятельность Сената была прервана… Это был день величайшего падения страны: упразднение Сената и судов (декрет Совнаркома о народном суде. – В.Ц.) подрывало самые основы государственного строя и лишало население последней опоры – законного охранения его прав личных и имущественных, а самочинную власть – характера правового и государственного. С этого момента и надолго идея права и законности затемнялась в сознании и действиях мятущейся под гнетом насильников страны». Колчак выделял идею правопреемственности Сената: «Приняв от Совета министров в условиях исключительно трудных всю полноту власти, я поставил тогда же одной из основных своих целей и повелительным гражданским долгом установление законности и правопорядка в стране. Нынче эта цель получает свое завершение: возобновляется деятельность Правительствующего Сената. Сенат… в реформах Временного правительства обрел свое законченное выражение, как необходимый устой современного правового государства, где не только личные и имущественные, но и публичные права населения получили свою защиту, а самый правопорядок – строгое и нелицеприятное око надзора. Отныне с восстановлением Правительствующего Сената, эта идея правового государства торжествует в освобожденной стране… отныне народ русский снова получает мощную защиту своего драгоценнейшего права – права быть свободным под сенью закона».

О значении Сената как «высшего органа суда и управления, который предупреждал бы неправильное и разнообразное толкование закона и со всей строгостью преследовал нарушение его», говорил Вологодский: «Сенат, как оплот правосудия и законности, как защитник права и порядка… правительству служит опорой в его деятельности и дает ему возможность еще определеннее, еще тверже направить свою деятельность к воссозданию государственности». Вологодский призывал учитывать новые, изменившиеся в условиях революции формы законности и правосознания: «Революция и затем последующая разруха государственной, экономической и финансовой жизни создали новые условия этой жизни, перепутали понятия и экономические интересы различных классов населения… Вам предстоит большая творческая работа, Вам придется чутко прислушиваться к биению этой жизни». Министр юстиции (по должности – генерал-прокурор Сената) С. С. Старынкевич, проведя разницу в понятиях «бунт» и «переворот», сосредоточил внимание на значении восстановления защиты политических, публичных прав общества, возврата к «духу и букве» судебных уставов 1864 г.: «На началах демократических отправляет русское правосудие свой суд, на началах равенства сторон перед судом, на началах устности и гласности процесса, и творит этот суд независимый и несменяемый судья». В качестве примера Старынкевич приводил английскую правовую систему: «Пусть все головы никнут перед законом. Пусть будет установлена наша Русь так, как много веков назад была установлена могучая страна – Англия, – которая родила такую мысль: «Войско и флот Его Величества существуют для того, чтобы 12 граждан (присяжные заседатели. – В.Ц.) могли произнести свой приговор» (4).

Завершающим актом торжественного открытия Сенатских присутствий, актом, призванным подтвердить идею легитимности Российского правительства, стало принесение присяги «на верность закону и Государству Российскому» Верховным Правителем, членами Совета министров и товарищами министров. Высокопреосвященный архиепископ Омский и Павлодарский Сильвестр привел Правителя и членов правительства к присяге, вручив тексты присяги на хранение в 1-й департамент, благословив сенаторов иконой Спаса Вседержителя «древнего письма». Так символично обозначалось единство власти Духовной и власти светской, Правительства и Православной Церкви.

В 1918–1919 гг. сформировались структуры Правительствующего Сената и на белом Юге России. Здесь основой стал Донской Сенат, созданный по решению 1 сессии Большого Войскового Круга Всевеликого Войска Донского 20 сентября 1918 г. Он был сформирован в течение осени 1918 г. и первоначально состоял из двух административных департаментов (Первого и Второго), а также двух кассационных (уголовного и гражданского). Предполагалось, что в него войдут 12 сенаторов (по три на каждый департамент), из которых 8 были бывшими сенаторами и 4 избирались по представлению. Первый состав Сената (8 членов) был назначен донским атаманом. Правовой новацией, своего рода «данью местничеству», было также признание необходимости пополнения состава Сената лицами – «уроженцами Войска Донского». Но все-таки в отличие от Сибири, где ощущался недостаток опытных юристов, на Дону в Сенат вошли все бывшие члены Правительствующего Сената, авторитетные специалисты в области правовой теории и практики. Первый департамент возглавлял Н. И. Ненарокомов (он же присутствовал и во Втором департаменте), во Второй департамент, возглавляемый А. А. Чебышевым (двоюродным братом начальника управления внутренних дел Особого Совещания), был зачислен будущий автор земельной реформы Правительства Юга России 1920 г. Г. В. Глинка, работавший здесь вместе с бывшим товарищем министра земледелия А. Н. Неверовым. В работе Сената участвовали Н.А. Чебышев (родной брат А. А. Чебышева, первоприсутствующий уголовного департамента), С. А. Богородский, С. Н. Трегубов, сенаторы со стажем Н. Н. Таганцев (будущий министр юстиции в Правительстве Юга России в 1920 г.), К. П. Краснянский, Д.Р. Вилькен. Обер-прокурором Первого департамента был назначен бывший прокурор Новочеркасской судебной палаты И. И. Поповский, его товарищем А. А. Золотарев, и. о. обер-прокурора Второго департамента стал A. А. Зноско-Боровский, обер-прокурором гражданского кассационного департамента назначен бывший председатель гражданского департамента Новочеркасской судебной палаты О.О. Самоходский. Старейшим сенатором и Первоприсутствующим Сената стал Ф. И. Кочетков. Канцелярия Сената была составлена из чинов канцелярии Судебной палаты и Окружного Суда, а товарищами обер-прокурора были назначены член палаты В. В. Герднер (в Гражданский департамент) и бывший товарищ обер-прокурора Сената М.П. Стремоухов (в Уголовный департамент). По оценке начальника управления юстиции Особого Совещания сенатора

B. Н. Челищева «Н.А. Чебышев, бывший товарищ министра юстиции, а потом член Государственного Совета, был типичный бюрократ-сановник… К. П. Краснянский – это патентованный цивилист, культурный и разносторонне образованный человек, строго соблюдавший правило о недопустимости для судьи какого-либо участия в политической работе, ревностно и безупречно работавший исключительно в сфере кассационных дел… Н.И. Ненарокомов казался несколько иным. Он еще в Петрограде в конце 1917 г. проявил свою активность в образовании Союза судей и был избран его председателем. Союз этот имел задачей объединить судебных деятелей на время наступившей разрухи, спасти их для будущей работы…

C. Н. Трегубов – несомненно старый режим считал его своим преданным слугой… Он прямо попал в Ставку в ближайшее окружение Императора, как Верховного Главнокомандующего, в качестве консультанта по вопросам гражданского управления в тыловом районе».

Еще в марте 1919 г. один из активных участников восстановления деятельности Сената, обер-прокурор Уголовного кассационного департамента, профессор уголовного права А. П. Чубинский высказывал опасения, что «целый ряд судебных дел является незавершенным за отсутствием кассационной инстанции; целый ряд важных вопросов высшего управления не получает единообразного и вполне авторитетного разъяснения, ввиду отсутствия того органа власти, которым является Первый (административный) департамент Сената», «целого ряда важных вопросов высшего управления… По своим задачам и по своему характеру Сенат должен играть роль объединителя судебной и административной практики… важная и сложная задача толкования законов требует высокого авторитета и единения лучших юридических сил» (5).

Наиболее важным становился принцип «единого правового пространства», гарантированного на всей территории белого Юга. Проект, предполагавший создание высших кассационных инстанций для каждого «государственного новообразования» (Дона, Кубани, Терека), был отвергнут, и ведомство юстиции Особого Совещания, заручившись поддержкой донской юстиции, утвердило следующий принцип: «Единство высшей кассационной инстанции и органа надзора наилучшим образом обеспечивает неразрывность правового, культурного и экономического единства, существовавшего и несокрушимо проявившегося в жизни всех освобожденных от большевиков местностей, как казачьих, так и не казачьих». В результате 25 апреля 1919 г. между Деникиным и донским атаманом генерал-лейтенантом А. П. Богаевским был подписан текст соглашения о восстановлении Правительствующего Сената, как элемента в деле «воссоздания Российской общегосударственной власти». Единство было продекларировано с условием, чтобы назначение сенаторов осуществлялось на равных правах Главкомом ВСЮР и донским атаманом. На равных работой Сената руководили управляющий отделом юстиции Всевеликого Войска Донского, старший Председатель Новочеркасской судебной палаты Н. М. Захаров и начальник управления юстиции Особого Совещания сенатор В.Н. Челищев. Соглашение предусматривало, что в дальнейшем (с равного согласия и донского атамана, и Главкома ВСЮР) «образовавшиеся в пределах России местные правительства, пожелавшие подчинить управляемые ими территории ведению Правительствующего Сената и стремящиеся к воссозданию единого государства Российского, управляемого единой Верховной властью», могут признать правовой статус Правительствующего Сената на своей территории» и тем самым обеспечить дальнейшее развитие идеи единого правового пространства. Осенью 1919 г. в условиях продвижения ВСЮР к Москве и возобновлении работы Южно-русской конференции в Управлении юстиции был составлен законопроект об изменении состава Правительствующего Сената. Предполагалось, в частности, «признать утратившим свою силу» соглашение Главкома ВСЮР и донского атамана от 25 апреля 1919 г., и «восстановить Сенат в составе сенаторов, присутствовавших в Департаменте Сената 25 октября 1917 г.», а также «назначенных на должности после 27 февраля 1917 г.». «Впредь до освобождения всей территории Российского государства от советской власти и восстановления Правительствующего Сената в полном составе присутствий Департамента», в местопребывании Управления юстиции (т. е. в Ростове-на-Дону) предлагалось открыть реорганизованные Временные Присутствия» в которые обязывались войти сенаторы, «находящиеся на территории ВСЮР» («в двухнедельный срок со дня опубликования настоящего постановления»). Однако данное постановление так и осталось в варианте проекта (6).

Торжественное открытие Правительствующего Сената состоялось в Новочеркасске 14 мая 1919 г. Как и в Омске, эта церемония символизировала единство государственной власти, военного командования и Русской Православной Церкви (епископом Донским и Новочеркасским, Высокопреосвященным Гермогеном был отслужен молебен). Хотя здесь не было торжественного принесения должностной присяги, участники собрания выступали с «прочувственными речами», из которых можно выделить выступление Челищева, заявившего, что с открытием Сената «начала права и закона водворятся незыблемо в жизни народа и внесут в нее успокоение, которого жаждет истомленная страна», и «в России окрепнет и расцветет право, как ее истинный Суверен». Выступали также глава Донского Войскового Круга В. А. Харламов и глава Совета управляющих отделами генерал П.Х. Попов, сенаторы Чебышев и Чубинский. Последний отметил: «В твердой уверенности, что постигшие наше Отечество беспримерные бедствия минуют, при возрождающемся стремлении народов России к единению и к общественному и государственному порядку, и что Государство Российское воспрянет к светлой жизни труда, мира и опирающейся на закон свободы, Правительствующий Сенат, в его настоящем составе, будет стоять на страже законности, справедливости и порядка и призывает к тому же все подведомственные ему места и лица» (7).

10 июня 1919 г. произошло окончательное утверждение состава Правительствующего Сената. В отличие от Сибири здесь не была принята форма «Временных присутствий». Сенат сохранял преемственные от Донского Сената Первый и Второй, уголовный и гражданские кассационные департаменты. Был образован административный департамент. 27 июня 1919 г. дополнительным актом к соглашению от 25 апреля был уточнен порядок делопроизводства: в Общих Собраниях должны участвовать все наличные сенаторы и председательствовать один из Первоприсутствующих (по выбору на год), создавалось Высшее дисциплинарное присутствие (разрешение дел по чинам судебного ведомства), определялось, что полномочия генерал-прокурора разделялись (в зависимости от принадлежности делопроизводства к Донской области или к территории, управляемой Главнокомандующим ВСЮР) между главами отделов юстиции Особого Совещания и донского правительства (Челищевым и Захаровым). Что касается Кубани, то, несмотря на стремление к объединению с Доном отдела юстиции краевого правительства, решение о подчинении Сенату и о признании его единой кассационной инстанцией так и не было принято Краевой Радой вплоть до марта 1920 г. (8).

Основная работа в 1919 г. проводилась Первым и кассационными департаментами. А работа Второго департамента так и не смогла начаться в полной мере, ввиду отсутствия законодательных актов по земельной реформе, требовавших утверждения Сената (только в 1920 г. в белой Таврии земельная реформа врангелевского правительства будет санкционирована Сенатом). Но и в рамках «обнародования» законов, и при осуществлении «правового регулирования» тот же Первый департамент не мог отменять законодательные и подзаконные акты, издававшиеся в порядке постановлений Особого Совещания (подписываемых Деникиным общим журналом), не говоря уже о приказах самого Главкома ВСЮР «по гражданскому управлению». Приоритетным направлением работы Сената стало регулирование правовых коллизий, обусловленных, с одной стороны, «чрезвычайными обстоятельствами военного времени», а с другой – насущной потребностью восстановления «разрушенного правопорядка», постепенного, но неуклонного возвращения к правовым нормам «мирного времени». В этом отношении Сенат принял за основу принцип, принятый Державным Сенатом на Украине в 1918 г.: «Подчинение единой государственной кассационной инстанции всех судов без изъятия, т. е. не только гражданских, но и военных». На практике, правда, в кассационном порядке Сенату были подсудны лишь дела военных чинов Донской армии, а Добровольческая армия не была подконтрольна сенатским ревизиям 1919 года.

Проблемы разграничения полномочий военных и гражданских властей имели актуальность для всей истории Белого движения. Основой «чрезвычайного законодательства» являлись нормы статей 17 и 20 Постановления о местностях, объявленных на военном положении, и касавшиеся особо тяжких преступлений, за совершение которых «не принадлежащие к армии лица гражданского ведомства подлежат высшему суду и наказанию по законам военного времени», т. е. смертной казни. Разграничивая «исключительное законодательство» («по обстоятельствам военного времени») и законы «общего нормального порядка», Правительствующий Сенат отдавал приоритет последнему: «Правила изъятия некоторых дел из общей подсудности, как и всякий исключительный закон, не могут допускать расширительного толкования, а должны быть толкуемы ограничительно (ссылка на Решения Общего Собрания, 1880 г., № 25 и Решение Уголовного кассационного департамента, 1886 г., № 23)». Тем самым высшая мера наказания, даже в условиях гражданской войны, должна была трактоваться «путем ограничительного толкования» (решение Сената от 27 августа 1919 г.). Не допускалось ее произвольное применение ко всем подозреваемым и обвиняемым.

Военные нужды (мобилизации, реквизиции, конфискации и др.) во имя лозунга «все для победы над большевизмом», признавались «законными и необходимыми» и оценивались по принципу: «Частные интересы отступают и должны отступать на второй план; частные права, самые законные и важные, уважаются лишь в тех пределах, в каких это дозволяет военная необходимость». Но когда «недавний фронт превращается в глубокий тыл», следует исходить уже из важности «возвращения к условиям мирной и нормальной жизни». В действие вступал уже другой принцип: «Нужно ограничить пределами строжайшей необходимости все то, что раньше могло быть терпимо лишь во имя этой необходимости». Но и в «прифронтовых условиях» следовало, по мнению сенаторов, «поставить право реквизиций в правовые рамки… допустить в той или иной форме общественный контроль и проявлять самое отзывчивое отношение к жалобам на злоупотребления в этой области». Также толковалось и соотношение между военной и гражданской юстицией при возникновении нормативных конфликтов: «Нормальной является подсудность всех граждан суду гражданскому, а военная подсудность является изъятием. Поэтому в случаях сомнения нужно обращаться к общему порядку, а не расширять изъятие». «В области судебной чрезвычайные мероприятия, основанные на ст. 12 Правил о местностях, состоящих на военном положении (предусматривавшие возможность менять законы в области военного судопроизводства путем учреждения судов «особой, не предусмотренной законом конструкции». – В.Ц.) совершенно недопустимы» (9). Однако практика обжалования действий военных властей, равно как и борьба с «бессудными расстрелами и расправами», с «взяточничеством и вымогательством» в Сенате на белом Юге не отличалась разнообразием. Несмотря на имеющуюся правовую базу по борьбе со злоупотреблениями (приказы Главкома ВСЮР, распоряжения местных властей), по свидетельству Чубинского, «редкие случаи серьезных наказаний виновных тонули в море фактической безнаказанности… за все время при таком хаотическом положении вещей до Правительствующего Сената не дошло ни одного (!) дела о взяточничестве, вымогательстве или превышении власти».

Восстановление законодательства требовало от белых правительств сложных процессуальных решений и действий. Правопреемственность следовало соблюдать, исходя из прецедента применения законодательства Временного правительства наДонув 1918 г. (что, впрочем, было характерно и для других белых регионов): «Все законы Временного правительства, укрепляющие Русскую Государственность и способствующие укреплению и процветанию Донского Края, лягут в основу жизни Всевеликого Войска Донского» (приказ Донского атамана № 7 от 7 мая 1918 г.). Позднее данный прецедент был утвержден в качестве нормы, согласно которой все законодательство белых правительств основывалось на законах, изданных до 25 октября 1917 г., а советская правовая система (там, где она успела сложиться) признавалась юридически ничтожной. В свою очередь, те законы и подзаконные акты, которые не были изменены за период с марта по октябрь 1917 г. (т. е. Свод законов Российской Империи в части норм уголовного, административного, гражданского и др. прав), сохраняли свою силу и стали основой нормотворчества белых правительств. С точки зрения правоприменительной практики, Сенат определил свое отношение и к законодательству многочисленных «государственных новообразований», возникших после октября 1917 г. Коль скоро «невозможно было полностью восстановить действие всех старых законов и выбросить за борт все правовое творчество, имевшее место при Временном правительстве», то также нельзя было «отбросить одним росчерком пера» региональное законодательство, «особенно в том случае, если принцип единства и независимости России проводился в жизнь совместно с принципом уважения к правовым и культурным особенностям отдельных краев и областей. Отсюда вытекает, что всякого рода местные законы, поскольку они не идут вразрез с интересами единства России, должны сохранить свою силу и впредь». По мнению Чубинского, «эти законы должны быть спешно пересмотрены и должно последовать распубликованное во всеобщее сведение авторитетное указание компетентной власти на то, какие из этих законов восстанавливаются и какие теряют силу». Это требовало от белой власти «особой осторожности, деликатности и той истинной государственной мудрости, которая должна показать искусство не только военного, но и правового строительства и притом строительства, проникнутого одновременно и русским патриотизмом, и уважением к декларированным перед лицом России и Запада принципом децентрализации и признания особых местных прав».

Таким образом, при разработке и осуществлении нормативных актов складывалась довольно сложная ситуация, при которой, отрицая законодательство советской власти, требовалось согласовать все действовавшие ранее в той или иной сфере внутренней политики законы Российской Империи, Временного правительства и «государственных новообразований». Причем подобное согласование не могло носить постоянного характера и должно было считаться с тем, что «полный пересмотр всего законодательства и новая кодификация» будет проведена после окончания гражданской войны и восстановления элементарного правопорядка. Но правоприменительная практика была, подчас, далека от заявленных выше принципов. «Сложнейшие из указанных вопросов часто решались с плеча и упрощенно. Та помощь, которую здесь мог бы дать власти Правительствующий Сенат, осталась неиспользованной» (10). Главным направлением работы Сената стала работа по решениям региональных, низовых судебных инстанций. В Сенат поступило около 150 гражданских дел из Новочеркасской судебной палаты и несколько сот дел мировых съездов. Рассматривались и чрезвычайные запросы (например, вопрос о статье 71-й Основных законов Войска Донского, касавшейся отмены сословий на Дону). Традиционный статус Сената умалялся еще и тем, что в 1919 г. Главком ВСЮР «устранил одну из коренных функций 1-го Департамента – опубликование законов, издаваемых при нем», хотя Донское правительство «вносило законы, устанавливаемые Войсковым Кругом в Сенат для распубликования» (11).

И Правительствующий Сенат белого Юга, и Временные присутствия Сената в Сибири стремились к проведению кассационных действий, что диктовалось как многочисленными правонарушениями белого тыла, так и общей низкой правовой культурой в условиях гражданской войны. Но сложившаяся практика показала, что действия военных не подвергались обсуждению. Отсутствие правового контроля за действиями военных властей не способствовало росту доверия населения к белым армиям, создавало многочисленные конфликты в отношениях фронта и тыла. В попытках «восстановления» структур российского Сената проявилось очевидное стремление к восстановлению государственного единства и в отношении формального подобия в структуре управления (этого достичь все же не удалось), и в отношении образования единого «правового пространства», что, безусловно, также явилось еще одним свидетельством общероссийской направленности политического курса Белого движения, несмотря на условия территориальной разобщенности (12).

* * *

1. Правительственный вестник, Омск, № 232, 11 сентября 1919 г.; ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 59. Лл. 2–3; Чубинский М.П. На Дону (Из воспоминаний обер-прокурора) // Донская летопись, № 1, 1923, с. 140.

2. Собрание узаконений и распоряжений Временного Сибирского правительства, 14 сентября 1918 г. № 10, ст. 97; «Реальная» политика Временного Сибирского правительства // Белая армия. Белое дело, Екатеринбург, № 9, 2001, с. 35–36; Правительственный вестник, Омск, № 37, 3 января 1919 г.

3. Гинс Г. К. Указ, соч., с. 113–114; Руднев С.П. При вечерних огнях. Харбин, 1928, с. 255–256, 260–261.

4. Правительственный вестник, Омск, № 57, 31 января 1919 г.; ГА РФ. Ф. 193. Оп. 1. Д. 20. Л. 3.

5. Одесский листок, Одесса, № 60, 6 марта 1919 г.; Краснянский К. Воспоминание сенатора о деятельности Донского Сената // Донская летопись, № 3, 1924, с. 311–313; ГА РФ. Ф. 6611. Оп. 1. Д. 1. Лл. 432–433.

6. ГА РФ. Ф. 3435. Оп. 1. Д. 36. Лл. 19–24; Д. 37. Лл. 11–16; Чубинский М.П. Указ, соч., с. 145–147.

7. Там же. с. 155; ГА РФ. Ф. 6611. Оп. 1. Д. 2. Лл. 30–31.

8. Там же. Лл. 33–35; Собрание узаконений и распоряжений правительства, издаваемое Особым Совещанием при Главнокомандующем Вооруженными Силами на Юге России. № 24, 24 сентября 1919 г. ст. 136–137.

9. Чубинский М.П. Указ, соч., с. 138, 140; Его же: Кризис права и морали, Ростов-на-Дону, 1919, с. 20–25; ГА РФ. Ф. 5913. Оп. 1. Д. 214. Лл. 3–4.

10. Чубинский М.П. На Дону (Из воспоминаний обер-прокурора) // Донская летопись, № 3, 1924, с. 278–280.

11. Краснянский К. Указ, соч., с. 315–316.

12. ГА РФ. Ф. 6611. Оп. 1. Д. 2. Лл. 13, 15.

Глава 2

Судебная «вертикаль» в политико-правовой системе Белого движения. 1918–1919 гг.

Особенности организации гражданской и военной юстиции

Восстановление судебной власти, определение ее статуса в изменившихся условиях революции и гражданской войны стало важнейшим направлением политического курса российского Белого движения, что неоднократно декларировалось военными лидерами, ведущими политиками в различных регионах. При этом провозглашалось восстановление принципов судебной реформы 1864 г. (судебных уставов 20 ноября 1864 г.): «Водворить в России суд скорый, правый, милостивый, равный для всех подданных, возвысить судебную власть, дать ей надлежащую самостоятельность и вообще утвердить в народе уважение к закону». Структура восстанавливаемой судебной власти фактически повторяла сложившуюся за период 1864–1917 гг. систему судебных учреждений: мировые суды, мировые съезды и особые мировые присутствия, окружные суды (для нескольких уездов), судебные палаты (для губерний и областей). Как отмечал Челищев в речи на открытии Ростовского окружного суда: «Суд отправлял свои функции на основании законов, действовавших до большевистского переворота». Требовалось восстановить «тесную связь в судебном ведомстве», поскольку «делалось одно дело, руководствовались одними и теми же законами и материального и процессуального права». Суд был необходим «как защитник и указатель права, без которого нет ни личной свободы, ни общественного преуспеяния». При окружных судах и судебных палатах восстанавливались судебно-следственные органы и прокуратура, институт присяжных и частных поверенных (адвокатура), а также суды присяжных, – эти «проводники народной правды, воплотители справедливости и совести и лучшие проявления духа общественности». Предполагалось также восстановление системы административных судов, введенных в 1917 г. соответствующими распоряжениями Временного правительства. Их главной задачей оставалось рассмотрение вопросов «о закономерности действий правительственных органов, органов местного самоуправления и учреждений, имеющих публично-правовое значение».

В Сибири восстановление судебных органов стало одним из первых актов новой власти, возникшей после «падения большевизма». По свидетельству будущего российского премьера П. В. Вологодского (Председателя Омской судебной палаты), полковник Иванов-Ринов «отнесся в высшей степени сочувственно к моей мысли о возобновлении деятельности судебных учреждений в округе и предложил мне немедленно собрать всех чинов судебного ведомства по вопросу о порядке возобновления деятельности судебных учреждений». 9 июня (на второй день после падения советской власти) возобновила свою работу Омская судебная палата. «За работу у большевиков» на общем собрании из числа судей были исключены мировой судья и помощник секретаря суда. Комиссариатом Временного Сибирского Правительства был издан приказ № 1 по округу Томского окружного суда. Томская судебная палата стала основой в восстановлении сибирской судебной системы (в ее состав первоначально входили Омский, Томский, Барнаульский, Тобольский, Семипалатинский окружные суды). В приказе кратко определялись принципиальные условия восстановления. Прежде всего ликвидировались все «образованные советской властью судебные установления» и от исполнения обязанностей «немедленно устранялись» все «члены народного суда». Советский суд упразднялся полностью. Вторым пунктом провозглашалось, что «впредь до созыва Учредительного Собрания и до принятия последним закона о суде все судебные учреждения, установления, действовавшие при Временном Правительстве до упразднения их советской властью, возобновляют свою деятельность». Восстановление судебной системы должно было происходить на основе уставов 1864 года и «прочих законов, действовавших при Временном Правительстве», с «теми изменениями, какие могут быть сделаны Сибирскими временным Правительством или Западно-Сибирским Комиссариатом». При этом следовало учитывать и произошедшие в стране «революционные перемены»: «Судебные деятели должны проникнутся широким пониманием происшедших с 28 февраля 1917 года событий и учитывать установленные революцией начала, соответствующие интересам демократии и духу времени». В отношении мировых судей предполагалось проведение городскими и земскими учреждениями (в ближайшее время) выборов в местные мировые суды. До выборов все члены мировых судов, окружных судов, судебные следователи, прокурорский надзор, нотариусы могли назначаться решениями Комиссариата или «по представлению Общего собрания окружного суда», или «по собственной инициативе».

Аналогичное по содержанию постановление было принято Советом министров Временного Сибирского Правительства 6 июля 1918 г. («О восстановлении судебных учреждений в Сибири»). Согласно ему «уничтожение судебных установлений советской власти», «возобновление всех судебных учреждений и установлений», «руководство Судебными уставами 1864 года» распространялись теперь на территорию всей Сибири и Дальнего Востока. Что касается уголовных и гражданских дел, начатых революционными трибуналами или окружными народными судами при советской власти, то их ведение передавалось в соответствующие инстанции восстанавливаемых окружных судов, а уже вынесенные «приговоры, определения и вообще все производство большевистских судов отменялось определениями подлежащих компетентных судов». Уголовное делопроизводство «трибуналов и следственных комиссий», согласно Постановлению «О порядке рассмотрения дел Революционных Трибуналов и их Следственных комиссий» от 6 июля 1918 г., следовало рассматривать как внесудебный материал». Декрет Совнаркома об амнистии «по поводу 1 мая 1918 г.» при этом считался «актом ничтожным и не имеющим значения для решения и направления уголовных дел». Период советской власти признавался как перерыв в сроках ведения уголовных и гражданских дел.

В условиях, когда под контроль ВСП переходили занятые белыми войсками земли Южного Урала, Саратовская судебная палата не была восстановлена (Саратов на протяжении всей гражданской войны был под советской властью), а на территории Оренбургского казачьего войска еще не были созданы мировые суды, под контроль созданной Омской судебной палаты был временно переведен Троицкий окружной суд и мировые судебные установления в городах Троицке, Челябинске, Верхнеуральске Оренбургской губернии и Кустанае Тургайской области (постановление Совета министров ВСП от 18 июля 1918 г.). Иркутская судебная палата была восстановлена в составе Иркутского и Красноярского окружных судов. Подобные акты «присоединения» к ближайшим действующим судебным округам утверждались законодательством Российского правительства, исходившего из необходимости восстановления судебной системы, единства и правопреемственности в осуществлении законодательства на всей территории, контролируемой белой властью (Постановление Совета министров от 30 декабря 1918 г.). Низовые судебные инстанции («для сельского населения») предполагалось временно обеспечить структурами создаваемого волостного земского суда, который имел апелляционную комиссию для местных судов и возглавлялся мировым судьей. Местное судопроизводство предполагалось восстановить на основе преемственности от законов Российской Империи и Временного правительства, с учетом законодательных актов от 15 июня 1912 г. и 4 мая 1917 г. Планировалось также ввести на всей территории Сибири суды присяжных (их не было в Иркутском округе), что, по мнению министра юстиции Г. Б. Патушинского, обеспечило бы «благотворное влияние на народ и на развитие в нем правового чувства и истинной законности». 10 января 1919 г. введение суда присяжных на территории Сибири было подтверждено постановлением Совета министров Российского правительства. Предполагалось также введение туземных судов «для туземных народностей, проживающих в пределах Сибири и управлявшихся в своих делах по своим обычаям» (1).

В 1919 г. в сибирских судебных округах предполагалось апробировать реформу местного судопроизводства, с последующим распространением ее во всероссийском масштабе. Под руководством министра юстиции сенатора Г. Г. Тельберга были разработаны законопроекты, суть которых сам министр определил так: «Упразднение всех устаревших судов, отмеченных сословной окраской, создание единого, одинакового для всех суда, приближение суда к населению и введение общественного элемента в деятельность судов всех степеней». По замыслу Тельберга, известного своим стремлением к упорядочению судопроизводственной практики и ее приближению к «местным нуждам», «основным типом правосудия в стране должен явиться участковый мировой судья, который, в пределах своего участка, будет решать все дела, кроме дел, связанных с лишением прав». Министр признавал трудности, обусловленные региональной спецификой: «Сибирь бедна людьми, в Сибири не хватает юристов, в Сибири громадные расстояния, в Сибири, во многих местах, нет волостных земств». Несмотря на это, «первичная организация однотипного местного мирового суда будет крупным шагом вперед потому, что дает народу судью близкого к нему, и в то же время судью, действующего по Судебным Уставам, судью, пропитанного традициями законности, которые оставила в наследство судебному деятелю полувековая работа Судебных Уставов» (2). Проекты разрабатывались осенью 1919 г., однако из-за быстрого отступления Восточного фронта и эвакуации Омска их реализация не осуществилась.

Аналогичные процессы восстановления судебной системы происходили и на белом Юге России. К моменту окончания 2-го Кубанского похода (осень 1918 г.) Добровольческая армия контролировала большую часть Ставропольской и Черноморскую губернии. По мнению начальника управления юстиции Особого Совещания В. Н. Челищева, не было сомнений в том, что судебные учреждения могут быть восстановлены в том виде и с тем составом, в каком они работали до 25 октября 1917 г., и тем самым «установить непосредственную преемственную связь восстанавливаемого в освобожденных местностях порядка с законами, действовавшими до большевистского переворота». В июле 1918 г., после занятия Ставрополя, Деникин указал, что «действующими признаются все законы, изданные до 25 октября 1917 г., доколе таковые не будут отменены или изменены». Следовало не «возвращаться к дореволюционному периоду», а только отменить то, что принесла с собой «большевистская контрреволюция». В Ставрополе был восстановлен окружной суд и мировые судебные установления, укомплектованные судьями, избранными согласно закону Временного правительства. Для полноценной работы требовалось восстановление высших структур системы – судебной палаты и Сената. Ставропольский суд подчинялся Новочеркасской судебной палате, которая, хотя и была восстановлена, но считалась судебной инстанцией Всевеликого Войска Донского. В этих условиях решено было временно создать «из состава Ставропольской магистратуры и прокуратуры» апелляционную инстанцию «с функциями судебной палаты» и кассационную с «функциями Сената». Но «единство русского суда» и интересы профессионализма требовали отказа от подобной «самодеятельности» и подчинения Новочеркасску. Управление юстиции, с согласия Деникина, пошло на утверждение этого подчинения, и прежняя субординация была возрождена. На территории белого Юга к осени 1919 г. были восстановлены прежние судебные палаты, в той форме, насколько это было возможно в рамках отмены военного положения и восстановления гражданского судопроизводства: Киевская (Киевская и часть занимаемых ВСЮР уездов Волынской, Черниговской и Могилевской губерний), Одесская (Херсонская, занятые ВСЮР уезды Подольской и Таврическая губернии) и Харьковская (Харьковская, Полтавская, Екатеринославская, Воронежская, Курская и занятая ВСЮР часть уездов Орловской губернии). Должности председателей палат занимали, как правило, те, кто уже имел опыт работы в местных структурах (Б.Н. Смиттен – председатель Харьковской палаты, А. Ф. Романов – Киевской судебной палаты, которую возглавлял и во время гетмана Скоропадского) (3).

В организационном оформлении применялись и новации, обусловленные гражданской войной и нестабильностью тыла. Так, например, восстановленный в феврале 1919 г. Владикавказский окружной суд формально подчинялся Тифлисской судебной палате, однако, учитывая факт провозглашения «независимости» Грузии, его пришлось переподчинить Новочеркасской судебной палате. Во Владикавказе столкнулись с фактом участия практически всего состава магистратуры и мировых судей в органах советской власти. Здесь был создан Союз юристов, представлявший интересы судебных служащих перед Владикавказским ревкомом, издавшим специальный декрет «О мобилизации юристов» с соответствующей ответственностью «за дезертирство и саботаж» в случае отказа от сотрудничества с новой властью. В результате управлением юстиции Особого Совещания было решено оправдать членов окружного суда, как «действовавших под давлением непреодолимой силы», то есть большевистского декрета. Тем не менее дисциплинарные расследования, проведенные Сенатом, показали, что лишь единичные факты, за исключением Владикавказского окружного суда, подтверждали сотрудничество судебных служащих с советской властью. Еще одной новацией, обусловленной военным противостоянием с Грузией на Черноморском побережье, а также явным стремлением Кубанской области сохранить свой автономный статус в отношении командования ВСЮР, стало учреждение в Новороссийске Черноморского окружного суда. В Екатеринодаре действовал окружной суд, формально также подчиненный Новочеркасской судебной палате. Краевая Рада настаивала на самостоятельности суда, даже в кассационных моментах, и планировала открытие собственной судебной палаты. Кубань не признала верховенства Сената в Новочеркасске, хотя, например, чины прокурорского надзора в Екатеринодаре постоянно отчитывались перед прокурором в Новочеркасске и не считали себя зависимыми от ведомства юстиции краевого правительства. Черноморский суд начал работу в мае 1919 г. и заявил о своем подчинении Новочеркасской палате. Управление юстиции согласилось также с ходатайством Правителя Осетии о выделении в крае отдельного мирового округа и съезда мировых судей. Мировыми судьями стали осетины с высшим юридическим образованием, а председателем съезда стал бывший судебный следователь Владикавказского окружного суда. Схожий мировой съезд был создан также для Калмыцкого округа в составе Астраханской губернии, став альтернативой местному национальному суду «Зарго». Предполагалось создание при Главноначальствующих области «особого» судебного присутствия (по делам народно-судебным для второй инстанции), а также областного, в качестве кассационного и административно-судебного (по делам о судебной ответственности должностных лиц).

Показательно решение по разграничению компетенций краевых, региональных и общероссийских судебных органов в условиях формирования новой системы государственного управления на Юге России. Применительно к Войску Донскому, специальная Комиссия (работала с 9 по 12 августа 1919 г. в Новочеркасске) в составе Первоприсутствующего Второго Департамента Сената А. А. Чебышева, прокурора Новочеркасской судебной палаты Н. С. Ермоленко, члена палаты А. А. Казьмина и Председателя Новочеркасского съезда мировых судей С. Д. Воробьева составила особое Заключение, согласно которому «к предметам ведения Законодательных учреждений Войска Донского» относились все вопросы избрания, назначения мировых судей, а также порядка судопроизводства в этих низовых структурах. По мнению Чебышева, следовало также ограничить практику расширения состава магистратуры Судебной Палаты и создания новых судебных палат: «Увеличивать же без достаточного основания число Судебных Палат, ограничивая их округ двумя, тремя судами, противоречило бы задачам высшей – второй – Судебной инстанции и бесцельно обременяло бы бюджет». Самостоятельность донской юстиции была существенно ограничена и в вопросах гражданского права, так как, по оценке авторов Заключения, нельзя было ограничивать права частной собственности на землю: «Идти дальше, в смысле еще большего расширения прав и еще большей обособленности Автономной Области в сфере гражданского права, значило бы идти против требований науки и жизни. И теоретически, и практически нельзя допустить уклонения от единства основных норм гражданского права на всей территории государства не только единого, но даже и союзного (федеративного)…Поэтому основные положения гражданского права, а в том числе, и даже прежде всего, – основные положения права на землю, – не могут быть изъяты из ведения общегосударственного законодательства. Удовлетворить и умиротворить население может разрешение коренных вопросов о земле только в общегосударственном (если не в общеевропейском) масштабе. Таким образом, с точки зрения науки, правильнее было бы даже краевые особенности в этой сфере прав устанавливать путем общегосударственного законодательства». Не остался в стороне Правительствующий Сенат и в отношении проблемы разграничения полномочий всероссийского центра и региональных властей. Заключение южнорусских юристов гласило: «Сомнения относительно предметов ведения, пределов власти и порядка действий учреждений Войска Донского в их отношениях к органам общегосударственной власти и обратно разрешаются Особым Присутствием Правительствующего Сената». Его «временный» состав должен был включать пятерых сенаторов: Первоприсутствующего и по одному сенатору от каждого Департамента. Предполагалось также, что «сверх сего, в означенном присутствии участвуют с правом совещательного голоса: особый представитель той автономной области и главный представитель того ведомства, в среде коих возникло сомнение» (4).

Значительные трудности представляли кадровые вопросы. На белом Юге было решено «исходить из твердого принципа несменяемости судей», поэтому служащие судебных органов, «назначенные законной властью» (до 25 октября 1917 г.) и даже служившие у большевиков (если только они не соучаствовали в общеуголовных преступлениях), возвращались к своей прежней работе, а выборные, но не утвержденные Сенатом (мировые судьи по закону Временного Правительства), временно утверждались приказами Деникина и, после этого, начальником управления юстиции. Поскольку невозможно было созвать полный состав судов присяжных, то в качестве «временной меры» было принято решение о сокращении числа присяжных заседателей с 12 до 6. И хотя использовались списки присяжных в последней (1917 г.) редакции, призвать их всех к исполнению обязанностей было трудно. Значительный дефицит ощущался при замещении вакантных мест прокурорского надзора, мировых судей и, особенно, судебных следователей. Недостаток мировых судей восполнялся за счет избранных органами местного самоуправления в 1917 г., хотя, по оценке Челищева, их образовательный и служебный ценз был весьма «неудовлетворителен». Показательно, но именно среди мировых судей многие смогли получить работу и при советской власти, перейдя в нотариат или органы финансового контроля. Рассматривался даже вопрос об объявлении, аналогичной советской, «мобилизации юристов» для разрешения огромного числа возникавших судебных споров. Общее число мировых участков было также сокращено. И в Сибири, и на Юге пересматривались нормы ответственности по решениям мировых судов. В связи с инфляцией и обесценением рубля были увеличены штрафные санкции, налагаемые судами.

Судебные следователи в условиях гражданской войны и тыловой разрухи, по мнению главы Управления юстиции, «обрекали себя на мученичество». «Следователь помнил муки, которые ему приходилось переживать в последний период Временного правительства, когда он бился с вызовами в камеру свидетелей и обвиняемых, как рыба об лед, ибо милицейский аппарат работал плохо, как трудно было доехать на место преступления за недостатком средств на руках и дороговизны оплаты лошадей. При восстановлении судебных органов не могло быть лучше: аппарат полиции создавался с трудом… Но всего хуже была обстановка, в которой приходилось работать. Преступлений была масса, сведения о них поступали с опозданием, а найти преступника было почти невозможно, ибо свидетели боялись говорить правду, не уверенные в том, что власть, как в нормальное время, защитит их от тех, против кого оставят показания. К этой неуверенности в потенциях власти существующей присоединялся еще страх перед возможностью возвращения большевиков, а следовательно, уже перед бесспорной опасностью мести со стороны преступников и их близких. И надо сказать, что судебные следователи фактически могли работать по преступлениям, совершаемым в городах, где были их камеры, и в местах, лежащих на линии железных дорог, ибо проникать в глубь участков и в местности более отдаленные не было физической возможности. С той же боязнью говорить правду, изобличающую преступника, сталкивались и суды, и теперь, более чем когда-либо, судебное следствие сталкивалось с отказом свидетелей подтверждать свои показания, данные на предварительном следствии, со ссылкой на «запамятование» или категорическим заявлением: «знать не знаю, ведать не ведаю». Это явление, впрочем, наблюдалось весьма часто и в нормальное время, и, конечно, оно могло находить объяснение вовсе не в стремлении поощрять преступление, не в сочувствии к преступнику или преступлению, а просто в боязни за себя и в отсутствии развитого правового чувства, каковое отсутствие несомненно было следствием так еще недавно закончившейся полосы бесправия (крепостного права. – В.Ц.)…Те судебные деятели, которые самоотверженно пришли по призыву Добровольческой армии и отдали свои силы в попытках восстановления России, показали себя достойными сынами Родины, и многие из них легли костьми, не попав в число эвакуированных», – вспоминал Челищев.

В Сибири, где штатные расписания судебных органов не пересматривались с 1897 г., недостаток служащих восполнялся за счет беженцев из поволжских и центральных губерний, имевших опыт судебной работы или, как минимум, высшее юридическое образование. Как и на Юге, работа в суде в условиях гражданской войны была очень сложной. Так, например, по сообщениям из Минусинского и Канского уездов Енисейской губернии, «судьи не пошли на службу к большевикам… судебное ведомство – единственное из всех ведомств, которое стойко держалось до самого падения советчины в Сибири, подвергаясь всяким лишениям, гонениям, мукам и голоду… В местах, где действовала советская власть… и где революционные трибуналы, отобравшие все дела у судей и запутавшие все правовые отношения крестьян своими постановлениями, судьям приходится разбираться в целой массе кляуз, дознаний и исковых требований, благодаря чему затрудняется текущая работа. Тяжесть труда наличных судей усугубляется тем, что много участков остаются незанятыми. Так, например, в Енисейском уезде на пять участков на расстоянии более тысячи верст имеется два судьи».

Тем не менее следует еще раз отметить высокий профессионализм многих судебных следователей, в частности занимавшихся расследованием «дел государственной важности». Так, например, руководитель расследования обстоятельств гибели Царской Семьи Н.А. Соколов, по воспоминаниям современников, еще во время службы в Пензенской губернии «пользовался репутацией выдающегося следователя и имел от природы своеобразный ум и склад полицейской ищейки». Он отличался «своеобразным умением наводить в частных разговорах речь на интересующую его тему, соприкасающуюся с каким-либо следствием, которым он был в то время занят. Всегда можно было проследить, как обычный разговор сводился к одностороннему, причем собеседник говорит, а Соколов ставит лишь вопросы. Будучи правым по убеждениям, зная хорошо крестьянскую жизнь, он с большим успехом вел в свое время трудные и щекотливые следствия по должностным преступлениям, нещадно выявляя грехи сильных в данной местности лиц. При этом он весь отдавался делу, которое его захватывало всего». «Большевиков он вообще, как и все почти без исключения чины судебного ведомства, встретил с достоинством, отказываясь быть пешкой в руках лиц, низведших все судебное дело до полного маразма и посмешища. Благодаря занятой позиции и будучи участником одной из местных антибольшевистских групп… ему пришлось при регистрации судебных чинов скрыться из Пензы» (5).

В условиях войны и тыловой разрухи вынужденно менялась и судопроизводственная практика. Челищевым в основу характеристики советских судов и ревтрибуналов было положено два критерия: 1) «советская власть есть порождение бунта, прервавшего закономерное развитие событий, освященных народной волей, почему весь созданный ею порядок во всех отраслях государственной машины не имеет юридического характера, а есть фактическое состояние, аннулированное de facto падением большевистской власти; 2) по существу своему органы советского правосудия и по устройству своему (часть судостроительная), и по отсутствию норм для функционирования (судопроизводственная часть) представляются глумлением над всем тем, что признается незыблемой истиной в сфере осуществления правосудия у всех цивилизованных народов, почему все действия этих учреждений не могут и не должны иметь силы судебных действий и подлежат аннулированию».

Немаловажной проблемой было восстановление уничтоженных в «революционные годы» дел по гражданскому и уголовному судопроизводству, а также завершение тех дел, которые проводились советскими судами. Постановлением Особого Совещания, утвержденным Главкомом ВСЮР 2 февраля 1919 г., был утвержден принцип возобновления дел гражданской юрисдикции «по заявлениям заинтересованных сторон» («подачи исковых прошений»). Детально расписывались пункты, из которых должно было состоять «прошение». Судебные органы могли проводить проверки представленных сторонами доказательств ведения дела, а при «невозможности установить содержание уничтоженных документов другими доказательствами, принимать свидетельские показания». О восстановлении дел объявлялось через номера местных Губернских ведомостей. Сроки, «не истекшие ко времени уничтожения дела, восстанавливаются в полном объеме и исчисляются со дня определения суда о признании дела восстановленным». Уничтоженные «духовные завещания» могли восстанавливаться «всякими доказательствами, в том числе и показаниями свидетелей, допрашиваемых под присягой». Мировым судьям предоставлялось право принимать как письменные, так и устные заявления и жалобы, и, при необходимости, передавать их в вышестоящие инстанции. За намеренное искажение фактов судопроизводства предусматривались наказания. Все решения по уголовным делам, вынесенные советскими народными судами, подлежали пересмотру, а текущее уголовное судопроизводство продолжалось решениями прокурорского надзора. На тех же принципах происходило восстановление судопроизводства на Дону (согласно постановлению Совета управляющих отделами правительства Всевеликого Войска Донского № 1323 от 26 октября 1918 г.): «Судебные следователи, мировые судьи, съезды мировых судей, окружные суды и судебная палата по всем уничтоженным (до установления советской власти. – В.Ц.) делам приступают к восстановлению производства по имеющимся у них или поступающим к ним сведениям…; дела частного обвинения восстанавливаются лишь на основании просьбы о том сторон. Просьбы об этом могут быть заявлены только в течение трех месяцев со дня фактического возобновления данного судебного учреждения… Дела, находящиеся в производстве судебных следователей, восстанавливаются сими последними или непосредственно (хотя бы по памяти), или по предложениям прокурорского надзора и просьбам участвующих в деле лиц». При невозможности восстановления уголовных дел об этом следовало составить особое постановление судебного следователя, мирового судьи или съезда. По делам, в отношении которых еще не было вынесено приговора, должно было производиться новое предварительное следствие, а уже вынесенные, но не исполненные приговоры восстанавливались «по памяти или на основании сохранившихся копий, выписок и т. п.». Показательно, что в случаях, когда было невозможно «с точностью определить назначенный подсудимому срок наказания, таковой определялся в наименьшем по закону размере».

Основные принципы ведения судебных процессов остались прежними, однако теперь требовалось выносить приговоры более скоро, хотя бы и «в ущерб стройному и продуманному плану процесса по судебным уставам». Об этом шла речь на созванном в ноябре 1919 г. по инициативе Управления юстиции в Ростове-на-Дону Юридическом Совещании. В его работе участвовали «испытанные и известные своей опытностью и знаниями» представители окружных судов, председатели судебных палат и съездов мировых судей, а также члены Юрисконсультской части Управления юстиции. В результате совместных заседаний было решено предложить на утверждение Особого Совещания упрощенную процедуру предварительного следствия, в частности, за счет сокращения числа опрашиваемых свидетелей, упрощения формы опроса, составления следственных протоколов. Однако эти предложения так и не были реализованы из-за начавшегося отступления ВСЮР, эвакуации Ростова и последующего упразднения Особого Совещания (6).

Немаловажное значение в судебной системе Белого движения имела работа структур военной юстиции. В брошюре «Правосудие в войсках генерала Врангеля», изданной в 1921 г. в Константинополе, говорилось: «Военно-судебный процесс, сохраняя в общем благодетельные и важные для дела правосудия принципы Судебных уставов Императора Александра II, был значительно облегчен для военного времени, отказываясь от некоторых формальностей и допуская, например, во многих случаях внесение дела в суд по одному дознанию, если прокурорским надзором оно признается достаточно полным для составления обвинительного акта. Кроме того, и сами чины военно-судебного ведомства имели особый навык в работе при всякой обстановке и не терялись от тяжелых условий данного момента». Процессуальные нормы, действовавшие в период гражданской войны, опирались на Устав Военно-судебный и Воинский устав о наказаниях, изданные в 1869 году. Структура военной юстиции, восстановленная на белом Юге, в целом повторяла всероссийские структуры, существовавшие до 1917 г. Главный военно-морской прокурор занимал также должность Начальника Военного и Морского судного отдела Военного управления и, таким образом, соответствовал генерал-прокурору Правительствующего Сената и начальнику Управления юстиции в «гражданской юстиции», объединяя и прокурорские, и административные полномочия. Главный Военный и Военно-Морской Суд, образованный Приказом Главкома ВСЮР № 1995 от 14 августа 1919 г., выполнял роль «военного Сената». Военно-окружные суды, распространявшие свою компетенцию на военные округа, с точки зрения охвата территории соответствовали судебным палатам, а существовавшие при каждом армейском корпусе корпусные суды, соответствовали окружным судам.

Отличительной особенностью устройства военной юстиции, вызванной условиями гражданской войны, стало чрезмерное усиление роли военно-полевых судов. Их создание, по оценке правоведов того времени, стало общепринятым явлением. «Низовой» военный суд становился, по существу, единственным для местностей, объявленных на «военном положении», или «прифронтовых районов». Его состав включал председателя («из офицера, преимущественно с юридическим образованием») и двух членов (также офицеров, но уже не обязательно причастных к юстиции). Военно-полевой суд утверждался приказом самого воинского начальника и полностью от него зависел. В 1918–1919 гг. эти категории судов могли работать длительное время, хотя по принятым еще в Российской Империи нормам «военного положения» он должен был собираться только для рассмотрения конкретных преступлений, «не требующих никакого расследования и по характеру своему вызывающих необходимость в безотлагательной и примерной репрессии». Приказом Кубанского краевого правительства № 10 (12 июля 1918 г.) в крае вводились чрезвычайные военные суды из трех лиц (из строевых офицеров). Председатель должен был быть «по возможности с юридическим образованием» и «два члена в возрасте не менее 25 лет и по суду непорочные, без различия чина и звания».

Круг рассматриваемых военно-полевыми судами дел был весьма широк. «Не осталось, кажется, ни одного тяжкого, с точки зрения государственных и частных интересов, деликта, который не был бы обращен к военной подсудности». Здесь были как преступления воинские (дезертирство, грабежи, разбои, кражи, убийства), так и преступления имущественные (спекуляция, скупка-продажа предметов военного обмундирования и снаряжения и т. д.). Кубанское краевое правительство включало в ведение вопросов чрезвычайной военной юстиции также и «посягательство на изменение установленного в Кубанском Крае образа Правления». Хотя военно-полевые суды не предусматривали проведения предварительного следствия и должны были собираться лишь тогда, когда «учиненное преступление совершенно очевидно, не требует никакого расследования и по характеру своему вызывает необходимость в безотлагательной и примерной репрессии», в ряде регионов они работали фактически постоянно. Репрессии, налагаемые военно-полевыми судами, предусматривали «лишение всех прав состояния и смертную казнь через расстрел», а при условии «смягчающих вину обстоятельств» суд мог назначить «по своему усмотрению» наказание в виде каторжных работ от 4 до 20 лет, с лишением всех прав состояния».

Подобная роль военной юстиции диктовалась именно отсутствием в целом ряде регионов юстиции гражданской. «Гражданские судебные установления возникали со значительным опозданием, много спустя после занятия той или другой местности… Эти учреждения, привыкшие работать в условиях и в обстановке мирного времени… не могли угнаться за лихорадочным темпом жизни в период гражданской войны… Между тем жизнь настоятельно требовала именно такого суда, скорого и близкого к населению». Но на практике прямая зависимость от своего командира, отсутствие должной юридической подготовки, неоправданное доверие стали главными причинами усиления произвола, бесправия, многочисленных нарушений имущественных прав и гражданских свобод местного населения. Конфликты между военной и гражданской юстициями были неизбежны. По воспоминаниям Челищева, им была составлена докладная записка на имя Деникина, в которой подчеркивалось, что «твердая власть… на желательность которой ссылались властители, может быть таковой единственно при соблюдении ею законности, когда она твердо будет применять закон». В вопросах организации судов нередко складывалась ситуация, при которой «гражданский суд был бессилен против правонарушений со стороны военных властей. Здесь уже требовалось вмешательство военно-судебного аппарата, а главное – твердое руководство администрацией со стороны высшего органа правительственной власти» (7).

В Сибири военная юстиция строилась на основе «Временных правил о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия» (15 июля 1918 г.). В соответствии с ними власть воинского начальника признавалась решающей в отношении предания военно-полевому суду лиц, обвиненных в совершении «особо тяжких преступлений» (восстание, измена, вооруженное нападение, порча и уничтожение военного имущества). Структуру и полномочия военно-полевых судов утверждало Постановление Временного Сибирского правительства от 1 августа 1918 г. Как и на Юге, здесь утверждалось единоличное право военачальников создавать – «по мере надобности» – «прифронтовые военно-полевые суды». Они состояли из трех лиц («тройки»), назначаемых начальником воинского отряда, в ведении которого создавался суд. Предусматривалась должность делопроизводителя, занимать которую должен был «особый постоянный делопроизводитель, по возможности с юридическим образованием». В военно-полевом суде предполагался допрос свидетелей и потерпевших. Обыски должны были проводиться в присутствии понятых. В заседаниях военно-полевого суда допускалось участие обвинителя и защитников. Дела решались большинством голосов, приговор считался окончательным, однако, в случае несогласия с ним, можно было обратиться в военно-окружной суд или в проектируемый Высший Сибирский Суд (хотя подача жалобы не останавливала выполнение приговора, который приводился в исполнение в течение 24 часов). Суд мог обращаться «через начальника отряда» к Временному Сибирскому правительству с ходатайством о помиловании или смягчении приговора. Смертные приговоры, выносимые военно-полевыми судами, подлежали конфирмации командующего армией или командира корпуса. В состав военно-полевых судов могли входить как офицеры, так и солдаты, что явилось последствием новации Временного правительства 1917 г. о введении в состав военной юстиции нижних чинов. 14 сентября 1918 г. военным судам было предоставлено право выносить смертные приговоры. Такие приговоры должны были представляться на конфирмацию командующего армией или командира отдельного корпуса.

Прифронтовые условия и неналаженность судебной системы обуславливали передачу дел гражданского судопроизводства военной юстиции. С 1 сентября 1918 г. постановлением Административного Совета воинские начальники получили в условиях военного положения право требовать «от прокуроров и их товарищей» передачи на «просмотр» всех следственных производств, еще не переданных в суд. В данном случае «пересечение» полномочий военной и гражданской юстиции вполне соответствовало нормам статьи 12 «Правил о местностях, объявленных на военном положении» и 29-й статьи «Положения о полевом управлении войск», предусматривавших право «предания гражданских лиц военно-полевому суду по всем делам, направляемым в военный суд, по коим еще не состоялось предание обвиняемых суду». Военное командование вполне разделяло подобные взгляды. Например, генерал Р. Гайда в отдельном приказе по войскам Сибирской армии (от 25 мая 1919 г.) подчеркивал: «Закон и право – спутники сильной и здоровой власти, олицетворяющей собой идею Государственного правопорядка. И этот путь – единственный для каждого, на чью долю выпало большое счастье стать проводниками начал Государственности, порядка, права и законности. Воссоздание правового Государства немыслимо, пока агенты власти – от высших начальников до рядовых исполнителей воли последних – не проникнутся сознанием, что власть Государственная сильна своим правом и законностью. Между тем многим понятия законности чужды или непонятны. Они не мыслят, что расправы, порка и даже расстрелы, творимые без суда, одной лишь их волей, нарушают создающийся с неимоверным трудом Государственный аппарат, роняют авторитет власти и, ничего не создавая, губят великое дело воссоздания России… Лишать кого бы то ни было жизни, даже самых злых и очень видных преступников – врагов Государства и народа – можно лишь по суду – общему корпусному, военно-окружному или военно-полевому, учреждаемому каждый раз по моему приказанию или приказаниями генералов Пепеляева и Вержбицкого». Этим приказом Главком Сибирской армии подтверждал принцип приоритета действий военной юстиции перед гражданской в условиях «военного времени» и «прифронтовой полосы» (8).

Таким образом, восстановление и формирование судебной системы было важным элементом функционирования белой власти. В условиях войны и при острой нехватке квалифицированных кадров это восстановление происходило максимально ускоренно и в максимально упрощенных формах (назначение судебных служащих взамен выборов, корректировка гражданского и уголовного процесса в сторону ускоренного вынесения судебных вердиктов, сочетание следственных и судебных функций и т. д.). Упрощение судопроизводства не должно было, тем не менее, идти в ущерб сложившимся еще с 1864 г. принципам работы судебных структур. Одной из существенных проблем функционирования судебной системы и на белом Юге, и в Сибири было отсутствие четких разграничений компетенции военной и гражданской юстиции, недопустимое (в мирное время) следование нормам «чрезвычайной обстановки». На это неоднократно обращалось внимание в сенатских заключениях, издаваемых в Новочеркасске и в Омске, об этом говорилось в выступлениях, докладных записках, публикуемых в белой прессе. Однако преодолевать подобные коллизии было весьма сложно, и на протяжении всех лет «русской Смуты» военные структуры диктовали свои решения, нередко с нарушениями законности и произвольным толкованием правовых ситуаций.

Показательным примером подобной ситуации может служить процесс введения и отмены военного положения в Енисейской губернии в связи с подавлением партизанского восстания в Тасеевском и Степно-Баджейском районах весной – летом 1919 г. Вскоре после падения советской власти в крае и с началом проведения мобилизаций в Сибирскую армию в данном районе началось повстанческое движение, сопровождавшееся нападениями на милицейские участки, убийствами священнослужителей, учителей, правительственных чиновников, офицеров и солдат тыловых гарнизонов, зажиточных крестьян. Отдельной категорией жертв нападений партизан стали казачьи семьи Енисейского и Сибирского казачьих войск. Конфликт с казаками и крестьянами-«старожилами» носил социальный характер т. н. «борьбы за землю». Убийства совершались с изощренной жестокостью. Сообщения об этом неоднократно публиковались на страницах красноярских газет. Первоначальный контингент партизанских отрядов состоял из отступивших в тайгу после выступления Чехословацкого корпуса красногвардейских частей и не желавших подчиняться распоряжениям о мобилизации крестьян, позднее к ним присоединялись и другие противники «колчаковщины». Повстанцы регулярно совершали нападения на поезда и отдельные станции на Транссибирской железной дороге, отдельные станции, а позднее предприняли нападения на небольшие города в Енисейской губернии, Канском и Красноярском уездах (восставшие даже захватили г. Енисейск). Движение разрасталось и к марту 1919 г. грозило охватить большую часть Енисейской и Иркутской губерний, перейти в соседние районы. Создаваемые под контролем милиции городские и сельские дружины самоохраны могли лишь защищать собственные центры проживания, но с трудом вели анти-повстанческие действия в тайге (показательно, что во главе дружины самоохраны в самой Тасеевской волости Канского уезда стал местный мировой судья). Призывы Енисейского Губернского Земского Собрания к прекращению «бессмысленных бунтов, ведущих исключительно к совершенно ненужному братоубийству», к возвращению «к работе по восстановлению умирающей Родины» – игнорировались. Растущее повстанческое движение, поддерживаемое подпольными структурами большевистской и эсеровской партий, грозило сорвать тыловые поставки к готовящемуся весеннему наступлению, полностью дезорганизовать белый тыл (осенью 1919 г. подобного же рода повстанческое движение Н. Махно на Украине нанесло тяжелый удар по тылам наступающих на Москву частей ВСЮР) (9).

В этих условиях власть решила проявить твердость. Но для обоснования мер «по наведению порядка» требовалась необходимая правовая база. Репрессии не должны были носить стихийный характер мести, «сведения счетов». Как уже упоминалось, законодательная база с учетом военного положения в Сибири была введена законом от 11 февраля 1919 г. в отношении линии Транссиба и прилегающей к ней территории и дополнена приказом Верховного Правителя и Верховного Главнокомандующего от 23 марта 1919 г. Однако в тыловых районах действовала гражданская администрация, не способная справиться с восстанием собственными силами. Согласно «Повелению» Верховного Правителя следовало «возможно скорее, решительнее покончить с Енисейским восстанием, не останавливаясь перед самыми строгими, даже и жестокими мерами в отношении не только восставших, но и населения, поддерживавшего их; в этом отношении пример японцев в Амурской области, объявивших об уничтожении селений, скрывающих большевиков, вызван, по-видимому, необходимостью добиться успехов в трудной партизанской борьбе (в данном случае указание на «японский опыт» следует понимать как на разъяснение действий интервентов, а отнюдь не обязательный пример для подражания. – В.Ц.). Следовало также «требовать, чтобы в населенных пунктах местные власти сами арестовывали, уничтожали агитаторов и смутьянов». «За укрывательство большевиков-пропагандистов и шаек должна быть беспощадная расправа, которую не производить только в случае, если о появлении тех лиц (шаек) в населенных пунктах было своевременно сообщено ближайшей воинской части…; для разведки и связи пользоваться местными жителями, беря заложников. В случае неверных, несвоевременных сведений заложников казнить, а дома, им принадлежащие, сжигать. При остановках, на ночлегах… брать заложников из соседних незанятых красными селений. Всех способных к боям мужчин собирать в какое-нибудь небольшое здание, содержать под охраной и надзором во время ночевки; в случае измены и предательства – беспощадная расправа».

«Повеление» стало основой для издания Колчаком приказа, введенного в действие «по телеграфу» и заверенного военным министром генерал-майором Н. А. Степановым и товарищем министра внутренних дел В. Н. Пепеляевым. Данный акт продублирован в приказах по войскам Иркутского военного округа № 381 от 1 апреля 1919 г. и по Енисейскому отряду № 140 от 3 апреля 1919 г. Согласно им Верховный Правитель «для решительного и окончательного прекращения мятежных и разбойных выступлений, продолжающихся в отдельных местах Енисейской и Иркутской губерний, на основании 2 части 3 статьи «Положения о временном устройстве государственной власти в России» объявил «впредь до отмены, губернии Иркутскую и Енисейскую на военном положении, согласно приложения к статье 23 тома II Свода Законов Российской Империи (Общее учреждение губернское)». В полном соответствии с дореволюционным законодательством, руководителям антиповстанческих операций предоставлялись чрезвычайные полномочия. Командующий войсками Иркутского военного округа генерал-лейтенант В. В. Артемьев получал права Командующего армией, а командующий войсками, действующими в Енисейской губернии и Нижнеудинском уезде Иркутской губернии, генерал-лейтенант С.Н. Розанов – права генерал-губернатора. Последнему поручалось «осуществление обязанностей по охране государственного порядка» в городах Ачинске, Минусинске, Красноярске, Канске и Нижневартовске.

Указания Колчака получили развитие в приказе Розанова «Начальникам военных отрядов, действующих в районе восстания» от 27 марта 1919 г., указывавшего методы борьбы с повстанческим движением в крае: «При занятии селений, захваченных ранее разбойниками, требовать выдачи их главарей и вожаков; если этого не произойдет, а достоверные сведения о наличии таковых имеются – расстреливать каждого десятого». «Селения, население которых встретит правительственные войска с оружием, сжигать; взрослое мужское население расстреливать поголовно; имущество, лошадей, повозки, хлеб и т. д. отбирать в пользу казны (все отобранное должно быть проведено приказом по отряду)»; «если при проходе через селения, жители по собственному почину не известят правительственные войска о пребывании в данном селении противника, а возможность извещения была, на население взыскивать денежные контрибуции за круговой порукой… суммы впоследствии сдать в казну»; «при занятии селений, по разбору дела неуклонно накладывать контрибуции на всех тех лиц, которые способствовали разбойникам, хотя бы косвенно, связав их круговой порукой»; «объявить населению, что за добровольное снабжение разбойников не только оружием и боевыми припасами, но и продовольствием, одеждой и проч., селения виновные будут сжигаться, а имущество отбираться в пользу казны. Население обязано увозить свое имущество или уничтожать его во всех случаях, когда им могут воспользоваться разбойники. За уничтоженное таким образом имущество населению будет уплачиваться полная стоимость деньгами или возмещаться из реквизированного имущества разбойников»; «среди населения брать заложников, в случае действия односельчан, направленного против правительственных войск, заложников расстреливать беспощадно». «Как общее руководство, помнить: на население, явно или тайно помогающее разбойникам, должно смотреть как на врагов и расправляться беспощадно. А их имуществом возмещать убытки, причиненные военными действиями той части населения, которая стоит на стороне правительства». Нельзя не отметить, наряду с исключительной жестокостью, определенной архаичности подобных методов противодействия повстанцам (заложники из числа местного населения, круговая порука, характерная для сельской общины). Объясняется это не только стремлением локализовать партизанское движение, но и очевидным намерением «расколоть» повстанцев, противопоставить одну часть населения («которая стоит на стороне правительства») другой («помогающей разбойникам»). В условиях подготовки земельной реформы Колчак издал указ (21 июня 1919 г.), согласно которому (на основании части 2, статьи 3 «Положения о временном устройстве государственной власти в России») «государственные земли, входящие в состав наделов селений Тасеева Канского уезда и Степно-Баджейского Красноярского уезда Енисейской губернии (на земли, бывшие в частной крестьянской собственности, этот указ не распространялся. – В.Ц), изъять из пользования крестьян названных селений и обратить в земельный фонд, предназначенный для устройства воинов» (то есть казенные земли от повстанцев передавались под наделение военнослужащих Белой армии. – В.Ц.). В административном отношении территория, подконтрольная Розанову, делилась на военные районы, во главе которых ставились подчиненные генералу воинские начальники, а гражданская администрация или упразднялась, или ставилась в прямое подчинение военным. Судопроизводство совершалось исключительно по формам военно-полевой юстиции (10).

Приведенные заявления Колчака, приказы и постановления подчиненных ему генералов стали позднее главными основаниями в обвинении Верховного Правителя в «широкомасштабном белом терроре», развернутом против «мирного крестьянского населения» в белом тылу, предъявленном ему на следствии в январе – феврале 1920 г. Тем не менее эффективность «чрезвычайной юстиции» оказалась действенной. Повстанческое движение пошло на убыль, партизанские отряды ушли в Хакасию и Урянхайский край, где захватили город Белоцарск, тогда как в Енисейской и Иркутской губерниях размах партизанского движения, вплоть до конца осени 1919 г., значительно уменьшился. Это позволило генералу Розанову отказаться от режима военного положения, о чем было заявлено в приказе № 215 от 24 июня 1919 г.

Приказ Розанова подводил итоги проведения антиповстанческих операций и декларировал возвращение к нормам мирного времени. «Совместными действиями русских, чехословацких и итальянских войск (данные воинские контингенты участвовали в операции согласно договору об охране линии Транссибирской магистрали. – В.Ц.) большевистские банды врагов возрождения России разбиты… Глава восстаний и организаторы нападений на поезда расстреляны правительственными войсками либо убиты самим населением. Награбленный у населения хлеб, скот, а также мастерские и склады, снабжавшие банды всем необходимым, захвачены, а насильно мобилизованные красными – распущены по домам… Нет больше ежедневных, многочисленных жертв на железных дорогах среди русских, чехословацких, английских и итальянских войск, беззащитных пассажиров и железнодорожных рабочих… Задача, поставленная мне Верховным Правителем по обеспечению железнодорожного подвоза… и прекращению насилий над населением Енисейской и части Иркутской губерний, потребовала решительных действий против успевших сорганизоваться большевистских банд и временно перейти на законы чисто военного времени, вызвавшие ряд моих суровых обязательных постановлений. Теперь, когда наступило успокоение и представляется возможным перейти к нормальным условиям жизни, временно нарушенным борьбой с врагами Русской Государственности, я призываю военных и гражданских начальников всех степеней, войска и все население Енисейской и части Иркутской губерний посвятить свои силы общей дружной работе по воссозданию Армии и возрождению России».

Таким образом, в приказе четко декларировалось восстановление прав гражданской власти и общей «гражданской юстиции», причем в сжатые сроки. «Военным Начальникам теперь же приступить к постепенной передаче временно взятых ими на себя гражданских, административных обязанностей соответствующим Губернским властям, с оказанием им должного доверия и полного содействия… Начальникам военных районов, кроме Нижнеудинского, теперь же начать постепенную передачу временно взятых на себя функций по гражданскому управлению, Управляющим соответствующих уездов, а функции по охране спокойствия и порядка соответствующим Начальникам милиции, с таким расчетом, чтобы 15 июля таковая сдача состоялась полностью, после чего круг обязанностей Начальника района… выразится лишь в форме содействия гражданским властям по укреплению Правительственной власти на местах и обеспечении порядка и спокойствия в уездах… Что касается порядка судопроизводства, то оно также должно постепенно войти в обыденные, установленные законом рамки». Розанов определенно заявил об отмене своих прежних «Обязательных постановлений», «вызванных исключительной обстановкой»: «О расстреле заложников» (от 28 марта), «О расстреле на месте без Суда» за преступления, перечисленные в постановлении от 26 марта, и цитированный выше приказ «начальникам военных отрядов» от 27 марта 1919 г.

Приказ о восстановлении порядка завершался недвусмысленным указанием и призывом: «Отменяя перечисленные обязательные постановления, предупреждаю, что в случае, если наступившее успокоение будет нарушено, я буду снова вынужден прибегнуть к ним и к тем решительным мерам и действиям, коими были ликвидированы недавние восстания. Призываю всех Государственно мыслящих людей, любящих Россию, оказывать военным и гражданским властям всех степеней полное содействие в поддержании общественного порядка и наступившего успокоения и посвятить все свои мысли строительству молодой России на началах, возвещенных единым Всероссийским Правительством, возглавляемым Верховным Правителем всей России Адмиралом Колчаком». Одновременно с карательными мерами Розанов заявлял о смягчении ожидаемых наказаний. «Обязательное постановление» от 9 июля 1919 г. объявляло, что «все насильно мобилизованные красные, которые явятся с оружием в руках к военным, гражданским и сельским властям, после соответствующей регистрации, необходимой для их личной безопасности, будут помилованы и получат право безнаказанно вернуться к мирной жизни, к своим семьям. Все, не выполнившие этого требования к 1 августа нового стиля, будут изловлены и преданы военно-полевому суду, а их дворы с постройками сожжены. Регистрацию насильно мобилизованных, возвратившихся домой, и прием от них оружия производить Уполномоченным начальников военных районов» (11).

После подавления повстанческого движения Розанов был отозван из Енисейской губернии и переведен во Владивосток с назначением на должность Главного начальника Приамурского военного округа. Его преемником в должности командующего войсками Енисейской губернии стал генерал-лейтенант В. И. Марковский. Тем не менее окончательного «замирения» в крае все-таки не произошло. После поражений белых армий в октябре – ноябре 1919 г. партизанское движение вспыхнуло с новой силой, чему способствовали и возвращение из Урянхайского края отрядов красных повстанцев, и деятельность эсеро-большевистского подполья, и отказ подразделений чехословацкого корпуса от охраны линии Транссиба в связи с общим кризисом белой власти в Сибири и на Дальнем Востоке.

В качестве произвольно понимаемых норм «военно-полевой юстиции» уместно привести также пример подобного нарушения законности и на белом Юге. В советской пропаганде долгое время использовался как образец т. н. «белого террора» приказ № 2431 коменданта Макеевского округа есаула Жирова от 11 ноября 1918 г., гласивший: «Рабочих арестовывать запрещаю, а приказываю расстреливать или вешать… всех рабочих арестованных повесить на главной улице и не снимать три дня… за убитого казака приказываю в деревне Степановке повесить десять жителей, наложить контрибуции 200 тысяч рублей; за пленение офицера сжечь всю деревню. Приказываю самым беспощадным образом усмирить рабочих и еще лучше повесить на трое суток десятого человека из всех пойманных». Приказ был издан в местности, объявленной на военном положении, где велись операции против подпольщиков, а результатом его осуществления стала публичная казнь трех рабочих в Юзовке. Но общественное мнение на белом Юге резко осудило подобный «произвол военных». Протест на имя председателя Войскового Круга П. А. Харламова незамедлительно отправил проходивший в Симферополе съезд земских и городских самоуправлений Юга России. Протест заявила Бахмутская городская дума. Приказ получил широкую огласку. Проинформированы о нем

были представители союзного командования в Крыму. Комендант был смещен с должности, назначено служебное расследование, доказавшее, что казненные действительно состояли в подпольной организации. Дальнейшего развития меры, изложенные в данном приказе, не получили.

* * *

1. A Chronicle of the Civil War in Siberia and Exile of China, Op. cit. vol. 1, c. 79–81; ГА РФ. Ф. 193. Оп. 1. Д. 20. Л. 3; Ф. 6611. Оп. 1. Д. 1. JI. 389; Собрание узаконений и распоряжений Временного Сибирского правительства, № 2, 18 июля 1918 г., ст. 6–8; № 4, 2 августа 1918 г., ст. 36–37.

2. Русское дело, Омск, № 14, 22 октября 1919 г.

3. ГА РФ. Ф. 6611. Оп. 1. Д. 2. Лл. 16–18; Д. 1. Л. 391; Ф. 5913. Оп. 1. Д. 214. Л. 10.

4. ГА РФ. Ф. 6611. Оп. 1. Д. 2. Лл. 30–32, 36–37; Д. 4. Лл. 48–49; Ф. 3435. Оп. 1. Д. 37. Лл. 9-10 об.

5. «Реальная» политика Временного Сибирского правительства // Белая армия. Белое дело. Екатеринбург, 2001, № 9, с. 34–38; ГА РФ. Ф. 6611. Оп. 1. Д. 2. Лл. 32–45; Ф. 5881. Оп. 1. Д. 271. Лл. 1–7; Чубинский М.П. Кризис права и морали, Ростов-на-Дону, 1919, с. 20–25; Сельская жизнь, Красноярск, № 28, № 8, 12 июля 1919 г.

6. ГА РФ. Ф. 6611. Оп. 1. Д. 2. Лл. 22–23; Д. 1. Л. 384; Ф. 3435. Оп. 1. Д. 37. Лл. 9-10 об.; Правила о восстановлении производившихся в порядке гражданского и уголовного судопроизводства судебных дел общей и мировой подсудности, уничтоженных во время господства советской власти, Ростов-на-Дону, 1919, с. 2—13.

7. ГА РФ. Ф. 6611. Оп. 1. Д. 2. Лл. 49–49 об.; Д. 1. Л. 378; Правосудие в войсках генерала Врангеля, Константинополь, 1921, с. 30–32.

8. Собрание узаконений и распоряжений Временного Сибирского правительства, № 8, 31 августа 1918 г., ст. 78; № 14, 12 октября 1918 г., ст. 133; Путь деревни, Ачинск, № 17, 25 мая 1919 г.

9. Наша деревня, Минусинск, № 3, 6 марта 1919 г.; № 9, 17 апреля 1919 г.; № 13,

15 мая 1919 г.; Сельская жизнь, Красноярск, № 2, 5 апреля 1919 г.

10. Гуревич В. Дела и дни белого адмирала // Воля России, 1924, кн. 1–2, с. 154, 157–158; Сельская жизнь, Красноярск, № 3, 9 апреля 1919 г.; № 26, 5 июля 1919 г.

11. Сельская жизнь, Красноярск, № 25, 2 июля 1919 г.; № 26, 5 июля 1919 г.; № 29,

16 июля 1919 г.

12. Постановления Съезда Земских и Городских самоуправлений всего Юга России, состоявшегося в г. Симферополе 30 ноября – 8 декабря 1918 года. С. 18–19.

Глава 3

Ответственность за государственные (политические) преступления в судебной системе белых правительств в 1917–1919 гг.

Специфическим проявлением общероссийских тенденций в Белом движении отличалась практика применения правовых норм, квалифицируемых на уровне государственных. В истории Гражданской войны в России значительное место занимает проблема соотношения «красного» и «белого террора». Первым, наиболее полным исследованием является монография А. Л. Литвина «Красный и белый террор в России 1918–1922 гг.». В советской историографии террор принципиально оправдывался по формуле «высшей формы классовой борьбы». В историографии 90-х гг. преобладали подходы односторонней ответственности советской власти. Оценки «белого террора» нередко сводились к известной характеристике С. П. Мельгунова: «Это, прежде всего, эксцессы на почве разнузданности власти и мести… террор – это система, а не насилие само по себе». Упоминались и слова А. В. Колчака на допросе, в отношении белых карательных экспедиций: «Это обычно на войне и в борьбе так делается». Красный террор квалифицировался как террор «институциональный», а «инцидентный» «белый террор» определялся «вторичным, ответным и обусловленным перипетиями гражданской войны».

Спонтанность «белого террора» наиболее часто доказывалась примерами т. н. атаманщины, обозначавшей неподконтрольные белым правительствам действия казачьих атаманов, пытки и казни красноармейцев и партизан, беззакония в отношении «мирного гражданского населения». В. П. Булдакову, в контексте исследования социальных процессов в период революции и гражданской войны, удалось провести довольно интересную характеристику истоков общественных конфликтов в условиях развала государственного аппарата. Следуя тезису В. П. Булдакова о необходимости различать «властный террор и психопатологию массового стихийного садизма», исследователи много внимания уделяли психосоциальным характеристикам террора. И. В. Михайловым определялся «истероидный» характер жестокости белого офицерства, связанный с «бытовыми тяготами», ожесточением боев. В.Ф. Ершов отмечал настроения непримиримости к советской власти, сделавшие «терроризм» основой деятельности Русского Общевоинского Союза в эмиграции. Однако в историографии недостаточно внимания уделяется системе законодательных актов и законопроектов против представителей советской власти и большевистской партии. Данная сторона белого законодательства показательна с точки зрения как общероссийского, так и международного значения. В определенной степени она остается актуальной в связи, например, с принятием Парламентской Ассамблеей Совета Европы (ПАСЕ) резолюции об «осуждении коммунизма».

За основу правовой оценки прихода к власти большевиков и ареста Временного правительства были приняты измененные в 1917 г. статьи главы 3-й Уголовного Уложения 1903 г. «О бунте против верховной власти и о преступных деяниях против священной особы Императора и Членов Императорского Дома». Среди них выделялись статья 100, согласно которой «виновный в насильственном посягательстве на изменение в России или в какой-либо ее части установленных Законами образа правления или порядка наследования Престола и отторжение от России какой-либо ее части» приговаривался к смертной казни, и статья 101-я, по которой «виновный в приготовлении к тяжкому преступлению» наказывался каторгой на срок до 10 лет. Постановлением Временного правительства от 4 августа 1917 г. (подписано Керенским и министром юстиции Зарудным) изменялась формулировка состава преступления. Теперь виновные наказывались за «насильственное посягательство на изменение существующего государственного строя в России или на отторжение от России какой-либо ее части, или на смещение органов Верховной в государстве власти, или на лишение их возможности осуществлять таковую». В связи с отменой смертной казни была изменена и санкция: по статье 100-й – наказание в виде «бессрочной или срочной каторги», а по статье 101-й – «заключение в исправительном доме или крепости» (1).

Такие правовые нормы, «определявшие» действия РСДРП (б) и подконтрольных ей структур ВРК и Петроградского Совета, принципиально не отличались от принятых в уголовно-процессуальном законодательстве начала XX века. Подобные сентенции сохранялись длительное время и в нормативно-правовых актах, принимаемых белыми правительствами. Но с середины 1918 г. в юридической практике вводится тезис о необходимости выделения дел, относящихся к выступлениям большевиков, в отдельное судопроизводство. Примечательно в этом отношении постановление, принятое Временным Сибирским правительством «Об определении судьбы бывших представителей советской власти в Сибири» (3 августа 1918 г.). «Сибирское» постановление было примечательно тем, что в нем официально говорилось не только об уголовной, но и о политической ответственности «сторонников большевизма»: «все представители так называемой советской власти подлежат политическому суду Всесибирского Учредительного Собрания» и содержанию «под стражей до его созыва». Состав преступлений конкретизировался с сугубо «сибирской спецификой»: «представители той же власти, совершившие преступные деяния, носящие характер государственной измены и предусмотренные ст. 108 Уголовного Уложения (вооружение военнопленных мадьяр и немцев, образование из них воинских частей для борьбы против Временного Сибирского правительства, расхищение золотых запасов и денежной наличности, порча железных дорог, уничтожение предметов продовольствия и проч.), а также виновные в преступных деяниях общеуголовного характера, совершенных ими при осуществлении советской власти и предусмотренных ст. ст. 289, 1540, 1545, 1643 и др. Уложения о наказаниях уголовных и исправительных (расстрелы, конфискации имуществ, взыскания контрибуций, угрозы с корыстной целью, противозаконное заключение)», подлежали помимо «политической» также и общеуголовной ответственности.

Политическая ответственность тем не менее не должна была означать отсутствия и уголовной ответственности представителей советской власти. Предполагалась разработка на этот счет специального законопроекта комиссией, созданной при министерстве юстиции «из представителей магистратуры, прокуратуры и адвокатуры». Эта комиссия, а также совещание Иркутской судебной палаты пришли к заключению о том, что «мысль о создании какого-либо особого, специального типа суда над большевиками должна быть категорически отвергнута, ибо в правовом государстве немыслимо создание специальных судов над отдельными группами населения без отступления от идей нормального, общего для всего населения типа суда». В этой связи возникла проблема квалификации преступлений большевиков и представителей советской власти. Квалифицировать их по нормам «революционной законности» было невозможно. Возникала некая коллизия законов. Часть членов Омской комиссии считала необходимым квалифицировать действия представителей советской власти «как мятежников по 100-й и другим статьям Уголовного уложения, за насильственное посягательство на изменение государственного строя России и смещение органов Верховной государственной власти, и по 289-й статье и другим статьям Уложения о наказаниях, за самовольное присвоение правительственной или судебной власти и за совершение ими при этом лишь общеуголовных, а не должностных преступлений».

Согласно другой позиции, также высказываемой членами комиссии, «100-я и другие статьи Уголовного уложения к большевикам неприменимы, ибо они должны рассматриваться не как мятежники, а как лица, совершившие государственный переворот, т. е. деяние, не предусмотренное уголовным законом, и что большевиков, совершивших преступления при отправлении ими своих должностей, следует судить как за должностные преступления, предусмотренные 5-м разделом Уложения о наказаниях. За деяния изменнического характера, по мнению членов комиссии, виновные лица подлежат уголовной ответственности по 108-й статье Уголовного уложения». Итак, 108-я или 100-я статья? «Государственная измена» или «бунт против верховной власти»? В первом случае – «способствование или благоприятствование неприятелю в его военных или иных враждебных против России действиях», во втором – «насильственное посягательство на изменение в России или в какой-либо ее части установленных Законами основ образа правления… на отторжение от России какой-либо ее части».

Разница в трактовке правовой ответственности имела место не столько из-за разницы санкций (и в случае «государственной измены» и в случае «бунта» предусматривались, в зависимости от тяжести содеянного, бессрочная каторга или смертная казнь). Разница состояла в оценке сущности советской власти. В одном варианте ее установление можно было считать логичным продолжением развития революционного процесса, начатого Февралем 1917 г. В таком случае большевики совершали «государственный переворот», который расценивался в тогдашней терминологии как акт, не меняющий существа власти и сохраняющий преемственность по принципиальным политико-правовым позициям. Действия большевиков при совершении именно «государственного переворота» подтверждали, казалось бы, сохранение обязательства созыва Учредительного Собрания, наименование Совета народных комиссаров «временным» правительством, применение законов «свергнутых правительств» в той мере, в какой они «не противоречат революционной совести» (декрет о суде № 1 советского правительства). Все правонарушения, совершенные в период советской власти, можно было бы квалифицировать по нормам только лишь 5-го раздела Уголовного уложения, а самым «страшным» преступлением считалось, очевидно, «получение германских денег», заключение Брестского мира и должностные злоупотребления. В другом варианте действия большевиков и политика советской власти представлялись открытым вызовом существовавшим принципам права и правопреемственности, полным отрицанием законодательной практики, то есть «бунтом» в юридическом смысле этого слова, и здесь нельзя было ограничиться лишь такими категориями, как «изменнические действия» и должностные преступления. Естественно, Сибирское правительство согласилось со второй точкой зрения, фактически поддержав сторонников формулы «государственного переворота», но не «бунта». Такая же оценка свержения Временного правительства была в 1918 г. принята и на белом Юге (2).

По высказыванию автора брошюры «Правосудие в войсках генерала Врангеля», в самом начале формирования Белого движения, в «корниловский» период, «отношение к большевикам было беспощадно, а политика в этом вопросе ясна и проста – истребление врага, погубившего нашу Родину и честь. Такая позиция находит себе исчерпывающее объяснение в условиях и характере деятельности отрядов генерала Корнилова, со всех сторон окруженных озверелым врагом и ускользающих от кровавой расправы лишь благодаря доблести и полному презрению к смерти. На карту было поставлено все, и войска, не имеющие определенной территории, со страшным напряжением отстаивающие собственное свое существование, не могли иметь по отношению к своему беспощадному врагу какой-либо другой политики, кроме той, которая подсказывалась им инстинктом самосохранения и неуверенностью в завтрашнем дне. Кроме того, большевизм тогда еще только развивался… и потому позиция офицеров, чиновников и пр., содействовавших врагам Родины, признавалась глубоко постыдной, заслуживающей самой суровой кары».

В условиях отсутствия «государственной территории» Добровольческая армия жила по законам «военного времени». Еще накануне «Ледяного похода», в январе 1918 г. генерал Корнилов отдал устный приказ офицерскому батальону, отправлявшемуся на боевые позиции из Новочеркасска: «Не берите мне этих негодяев (большевиков, красногвардейцев. – В.Ц.) в плен! Чем больше террора, тем больше будет с ними победы!» Позднее данная фраза генерала стала легендарной, воспринимавшейся в качестве единственного руководящего указания для всего Белого движения: «пленных не брать». Но нельзя забывать, что подобного рода эксцессы имели место только в условиях фронта, ведения военных действий. В этих условиях могла игнорироваться даже элементарная военно-полевая юстиция, хотя репрессии в отношении взятых в плен красногвардейцев и большевиков проводились в соответствии с общепризнанными в российской армии нормами «военного времени». Даже во время «Ледяного похода» созывался военно-полевой суд с конфирмацией его решений. Расстрелами занималась комендантская команда полковника А. В. Корвин-Круковского, а смертные казни могли заменяться помилованиями только по личному приказу генерала Корнилова. Пример – оправдание двух офицеров в ст. Средне-Егорлыкской, служивших в Красной гвардии. «В этом периоде военно-полевой суд был единственным судебным органом борьбы с политическими преступниками, но не исключал расправы с ними и без всякого суда. Ожесточение было крайнее и с той, и с другой стороны и несомненно приводило к различным эксцессам и самосудам».

Однако «такой порядок был, конечно, немыслим в последующие месяцы, когда Добровольческая армия окрепла, завладела определенной, все более и более увеличивающейся территорией и таким образом получила государственно-правовой характер в деле борьбы с государственными преступлениями. Разумно понятые интересы требовали устранения всяких самосудов и насилий, недопустимых в организованном обществе и подрывавших его живые силы». Результатом подобного рода перемен стало создание специальных судебно-следственных комиссий, целью которых стало «расследование по всем делам о способствовании или благоприятствовании войскам или властям Советской республики в их враждебных действиях против Вооруженных Сил Юга России, а также сил им союзных». После проведения следственных действий те же комиссии могли налагать «взыскания на тех лиц, деятельность которых будет признана вредной и опасной для ВСЮР». Нормативной основой для работы комиссий стала 108-я статья Уголовного Уложения, то есть действия большевиков и представителей советской власти рассматривались все по той же статье о «государственной измене» (а не о «бунте»), как и в белой Сибири. «Взыскания, налагаемые в административном порядке», составляли от 1 года 4 месяцев тюремного заключения до денежного штрафа. Чрезвычайный характер подобного судопроизводства определялся сочетанием судебных и следственных функций, что, как уже отмечалось в предыдущем разделе, признавалось нарушением классических норм гражданской юстиции, требующих их разделения. Первая такая комиссия («по делам о преступных деяниях, совершенных по политическим убеждениям») была создана вскоре после занятия Екатеринодара в августе 1918 г. Комиссия состояла из семи человек, из которых должно было быть «не менее 1/3 юристов», причем «в обязательном порядке» юристами должны были быть председатель и его заместитель. В течение 1918–1919 гг. эти структуры были созданы в каждой губернии, занимаемой ВСЮР (3).

Приход к власти адмирала Колчака, формирование всероссийского масштаба Белого движения, а также официальное провозглашение большевиками политики «красного террора» (после покушения на Ленина 30 августа 1918 г.) изменили правовое определение «борьбы с советской властью». Пока в антибольшевистском движении преобладали социалистические группы и партии, о большевиках говорили преимущественно как об «узурпаторах власти», совершивших «государственный переворот». С конца 1918 г., с окончательным формированием политико-правовых позиций Белого движения, эти же действия рассматривались все чаще как проявление радикального направления политической жизни, которое не вписывается даже в признанные принципы социалистической идеологии. Кроме того, окончание Первой мировой войны и ликвидация Восточного противогерманского фронта делали неактуальными обвинения в «измене» и сотрудничестве с врагом («шпионаж в пользу Германии», заключение «предательского Брестского мира» и др.). Тем самым становился закономерным переход к оценке событий октября 1917 г. как «бунта против законной власти», преемственность от которой декларировалась белыми правительствами, и, соответственно, – от 108-й к 100-й статье Уголовного Уложения. В это же время «познание большевизма как общественной болезни, во всех его проявлениях и стадиях», стало еще одним направлением политики белой власти. Правовой нигилизм большевистской идеологии отмечал, в частности, профессор П. И. Новгородцев: «Большевизм начинает с анархии и кончает деспотией… в противоположность демократии, как правления всего народа в совокупности классов, выдвигает один привилегированный пролетариат, вместо одного общего и единого для всех закона – привилегию и преимущества неимущих, вместо идей уравнивающего всех права – идею, превозносящую силы пролетариата. Демократия опирается на всеобщее избирательное право, диктатура – на классовые привилегии».

Создавались и «особые» судебно-следственные органы. «Выявление перед лицом всего культурного мира разрушительной деятельности организованного большевизма», изучение «исторического происхождения большевицкой доктрины, теоретических, научных и метафизических работ социалистических мыслителей, влияния социалистических учений на психологию народных масс, а равно влияние исторических, социальных и политических условий народной жизни на распространение большевизма», изучение «приемов, условий и способов большевицкой пропаганды не только во всех классах и национальностях нашего государства, но и среди других народов», – все это направления работы создаваемых в 1919 г. специальных комиссий «по расследованию злодеяний большевиков» (4).

Новое направление получила деятельность судебно-следственных комиссий. Стал меняться их кадровый состав. По оценке современников, «все чины судебно-следственных комиссий были с высшим юридическим образованием и во многих случаях с солидным практическим стажем по службе в судебных установлениях». Учитывалось также и международное значение деятельности данных структур. В телеграмме министра иностранных дел Российского правительства С. Д. Сазонова на имя управляющего министерства иностранных дел в Омске И. И. Сукина от 28 апреля 1919 г. говорилось: «Политическое Совещание считает необходимым сосредоточить в Париже материалы и документы, устанавливающие преступления большевиков, собранные с соблюдением всех гарантий точности и достоверности. К числу таких преступлений должны быть отнесены убийства, грабежи, разбои, истязания, поругания святынь, равно лишение русского народа завоеванных свобод, как то: закрытие органов печати, разгон городских дум, взятие заложников, аресты без предъявления обвинения, обыски без законного основания, незаконная конфискация имущества и т. и. Ввиду этого крайне желательно незамедлительно организовать на местах, главным образом в только что освобожденных от большевиков районах, следственные комиссии из лиц, занимавших судебные должности… Документы эти направлять в Посольство России в Париже, где они будут изданы как акты правительственных комиссий о зверствах большевиков. То же сообщите в Екатеринодар» (5). Для белого Юга совет Сазонова оказался даже «запоздалым». Здесь уже собирала информацию о «преступлениях советской власти» утвержденная 4 апреля 1919 г. по распоряжению генерала Деникина «Особая следственная Комиссия по расследованию злодеяний большевиков» (проект ее создания принят Управлением юстиции еще 21 декабря 1918 г.) во главе с известным юристом, членом кадетской партии, действительным статским советником Г. А. Мейнгардтом. За время работы Комиссия составила более 150 дел, сводок, отчетов о массовых казнях, надругательствах над святынями Русской Православной Церкви, убийствах мирных жителей, других фактах красного террора. Аналогичные Комиссии создавались на Востоке и Северо-Западе России. В феврале 1919 г. в Омске была образована Особая Комиссия во главе со следователем Н. А. Соколовым и генерал-лейтенантом М. К. Дитерихсом «по расследованию обстоятельств убийства Царской Семьи». После вышеупомянутой телеграммы Сазонова Совет министров Российского правительства на заседании 21 мая 1919 г. признал «желательным» создание подобных комиссий.

На Северо-Западе предполагалось, сразу же после «освобождения Петрограда от ига большевиков», создание под руководством министра юстиции Северо-Западного правительства Е.И. Кедрина «Государственной комиссии по борьбе с большевизмом». Ее статус стал примером сочетания «судебно-следственных» и «научно-административных» методов. Комиссия предназначалась для выяснения виновности «не только коммунистов и большевиков в тесном смысле слова, но и всех тех лиц, которые так или иначе являлись их сотрудниками». В ее работе должны были участвовать литераторы, ученые, историки, общественные деятели, представители иностранных миссий. Работа проводилась специально подготовленными следователями по каждой сфере деятельности большевиков (от дипломатической до пропагандистской). Кедрин подчеркивал международное значение работы Комиссии: «Если вспомнить, что Венгрия, Финляндия, Эстония, Латвия и даже Германия, не говоря уже об азиатских государствах, оказались не чуждыми большевизму, который оказался чрезвычайно заразительным, то надо прийти к заключению, что чрезвычайные профилактические меры против большевизма необходимы и не только в России, но и на пространстве всего мира». Но не только сбор и распространение информации входили в функции Комиссий. «Все материалы, заключающие указания на преступные деяния и виновность отдельных лиц, Особая комиссия сообщала подлежащим следственным и судебным властям» – так определялась задача Комиссии Мейнгардта. Собранные сведения становились основой для последующих расследований. Никто не должен уйти от наказания, поскольку «оставление без репрессий самых ничтожных участников преступления приводит к необходимости со временем иметь с ними дело уже в качестве главных виновников другого однородного преступления», – считал Кедрин (6). Предполагались открытые политические процессы, изобличающие «преступную деятельность лиц, заливших кровью и разоривших страну, поправших все начала законности и свободы».

После прихода к власти Колчака Российский Совет министров 3 декабря 1918 г., «в целях сохранения существующего государственного строя и власти Верховного Правителя», скорректировал статьи Уголовного Уложения 1903 г. и уравнял статус власти Верховного Правителя и статус Государя Императора. В Министерстве юстиции в начале 1919 г. был разработан законопроект «О Государственном бунте». Законопроект дважды обсуждался в Совмине, в сибирской печати. Критику вызывали, в частности, статьи проекта о «бунте» лишь против Временного правительства Керенского, тогда как следовало бы расширить их в диспозиции «преступлений и бунта против всех антибольшевистских организаций и правительств». Передача дел о «бунте» в ведение военной юстиции в то же время означала, что ответственность наступит только в случае совершения преступлений в прифронтовой полосе или в местности, объявленной на военном положении, что сужало круг лиц, подлежащих ответственности (7). Лиц, «опасных для государственного порядка», предполагалось отправлять в ссылку «в отдаленные местности» на срок до 5 лет. Подобная «гуманность» в отношении государственных преступников также вызывала нарекания. Отмечалось, что в этом случае выгодно быть членом большевистской партии, так как, например, за грабеж предусматривалось наказание в виде каторжных работ до 12 лет, а членство в «преступной» организации каралось только ссылкой. Справедливую критику вызывало и отсутствие в проекте наказаний за преступления против Православной Церкви, типичные для «безбожников-большевиков» (8).

Законопроект был утвержден 11 апреля (№ 428) министром юстиции Старынкевичем и опубликован 19 июля 1919 г. в Правительственном вестнике как Положение о лицах, опасных для государственного порядка вследствие принадлежности к большевистскому бунту. В окончательном варианте приоритет отдавался гражданскому судопроизводству, а военно-полевые суды исключались из системы. Расследование возлагалось на специально создаваемые Окружные Следственные Комиссии (их полномочия определялись Постановлением от 1 июля 1919 г. (№ 508) «О порядке расследования и рассмотрения преступлений, совершенных в целях большевистского бунта, подписанным преемником Старынкевича Тельбергом»), а предварительное дознание – на следователей Министерства внутренних дел или чиновников особых поручений при Департаменте милиции. В отличие от белого Юга и Северо-Запада, где «расследованием злодеяний большевизма» занимались отдельные Комиссии, в Сибири этим занимались Комиссии, создаваемые на уровне существовавших судебных округов (9). Ответственности подлежали «лица, признанные опасными для государственного порядка, вследствие прикосновенности их каким-либо образом к большевистскому бунту». Санкция осталась прежней и считалась «не оправданной» в условиях жестокостей гражданской войны – ссылка от года до 5 лет без конфискации и лишение на данный период «политических прав» (тем самым, в частности, исключалась возможность пассивного и активного избирательного права при выборах в Национальное Собрание и в органы местного самоуправления). «Иностранным подданным – высылка за границу». Лица, не достигшие 17 лет (например, члены Коммунистического союза молодежи) отдавались «под надзор родителей». Только в случае «самовольного возвращения» из ссылки или из заграницы предусматривалась ответственность в виде каторжных работ от 4 до 8 лет. В отличие от «Постановления» 1918 г. данное «Положение» не ограничивалось «содержанием под стражей до созыва Всесибирского Учредительного Собрания», а «предрешало» нормы ответственности, ориентируясь на Устав Уголовного Судопроизводства в редакции до 1917 г. Введение подобной ответственности диктовалось, в частности, соображениями сохранения «демократического реноме» перед ожидавшимся международным признанием Колчака. Хронологические рамки «участия в большевистском бунте» в Положении 11 апреля отсутствовали, что позволяло широко определять категорию «бунта». С другой стороны, при наличии статей 99—101 в редакции 3 декабря 1918 г. квалифицировать действия «противников власти» можно было по нормам, предусматривавшим смертную казнь, каторжные работы и тюремное заключение, выносимые уже органами военной юстиции.

На белом Юге Деникиным вопрос об ответственности большевиков решался гораздо жестче. Параллельно с образованием в Екатеринодаре комиссии по расследованию деятельности лиц «способствовавших советской власти» командование Добрармии утвердило собственный вариант определения ответственности. Одним из первых своих приказов по Гражданскому Управлению (№ 7 от 14 августа 1918 г. (на белом Юге даты по ст. ст.)) Деникин распорядился «всех лиц, обвиняемых в способствовании или благоприятствовании войскам или властям советской республики в их военных, или в иных враждебных действиях против Добровольческой армии, а равно за умышленное убийство, изнасилование, разбои, грабежи, умышленное зажигательство или потопление чужого имущества», предавать «военно-полевым судам войсковой части Добровольческой армии распоряжением Военного Губернатора» (10). Типичный для т. н. «походного периода» существования южнорусского Белого движения, данный приказ передавал дела на представителей советской власти и пленных судам тех воинских частей, с которыми они сражались. Разумеется, при взаимном ожесточении сторон рассчитывать на снисхождение со стороны противника им не приходилось.

После образования Особого Совещания и формирования в его составе Управления юстиции появилась возможность упорядочить систему ответственности деятелей советской власти и большевистской партии. Как и в Сибири, на Юге в январе 1919 г. обратились к статьям Уголовного Уложения 1903 г., но с тем отличием, что здесь изначально исходили из тезиса, что «советская власть есть порождение бунта». Первоначально Управление предлагало восстановить в неизменном виде редакцию ст. 100 и 101 от 4 августа 1917 г. Однако журнал заседания Особого Совещания (№ 25) не утвердил Деникин, написав на нем: «Можно изменить редакцию. Но изменить репрессию (смертную казнь. – В.Ц.) совершенно невозможно. По этим статьям судятся большевицкие главари – что же?! Мелкоте – смертная казнь, а главарям – каторга? Не утверждаю. Деникин» (11). В результате Управление юстиции утвердило (журнал Особого Совещания № 38 от 22 февраля 1919 г.) санкции по нормам Уложения 1903 г. (смертная казнь и срочная каторга по ст. 100, каторга не свыше 10 лет по ст. 101.). Была восстановлена и редакция ст. 102, предусматривавшая ответственность за «участие в сообществе, составившемся для учинения тяжкого преступления» (каторга до 8 лет, а за «подговор составить сообщество» – каторга не выше 8 лет.). Деникин журнал подписал. Сравнивая редакции данных статей, следует отметить отсутствие ст. 99-й на белом Юге и ст. 102-й в Сибири. Преступления против Главкома ВСЮР квалифицировались как военные, а не государственные, чем подтверждался статус власти Верховного Правителя России.

На белом Юге также действовал «Закон в отношении участников установления в Российском Государстве советской власти, а равно сознательно содействовавших ее распространению и упрочению». Работа над ним началась позднее, чем в Сибири, но его утверждение (журнал № 81 от 23 июля 1919 г.) произошло в одно время с публикацией в омском «Правительственном вестнике» выше упомянутого «Положения» об участниках «большевистского бунта» (19 июля 1919 г.). Закон, разработанный под руководством Челищева, отличался более четкими формулировками и квалификационными нормами. Он не ограничивался ответственностью, связанной с членством в партии большевиков, а распространял ответственность и на работников советской власти, различая при этом «руководителей» и «прочих». Первые определялись как «виновные в подготовлении захвата государственной власти Советом народных комиссаров, во вступлении в состав означенного Совета, в подготовлении захвата власти на местах Советами солдатских и рабочих депутатов и иными подобного рода организациями (комбедами, ревкомами и др. – В.Ц.), в сознательном осуществлении в своей деятельности основных задач советской власти». По отношению к ним предусматривалась смертная казнь с конфискацией имущества. Вторые проходили по категории «прочие виновные в содействовании или благоприятствовании деятельности советской власти». Для них, «судя по большей или меньшей важности сего содействия или благоприятствования», утверждалась или «бессрочная каторга», или «каторжные работы от 4 до 20 лет», или «исправительные арестантские отделения от 2 до 6 лет». Самыми легкими формами наказаний были тюремное заключение от месяца до 1 года 4 месяцев или «денежное взыскание» от 20 до 300 тыс. рублей. Как видно, ссылка в качестве санкции даже не рассматривалась деникинским правительством (12). В «Закон» вносилось уточнение, касавшееся «виновных, оказывавших несущественное содействование или благоприятствование вследствие несчастно сложившихся для них обстоятельств, опасения возможного принуждения или иной достойной уважения причины». Тогда наступало «освобождение от ответственности».

Реализация закона, как и в Сибири, возлагалась на окружные судебно-следственные комиссии и прокуратуры. Одновременно вводились «Правила производства расследования о виновности должностных лиц гражданского ведомства в содействовании и благоприятствовании деятельности советской власти», близкие к практике люстраций, вводившие тщательные проверки чиновников, служивших в советских учреждениях. Лица, служившие в органах советской власти, при «восстановлении в ранее занимавшихся ими должностях» обязаны были предоставить «письменное объяснение о существе своей деятельности, обстоятельствах и причинах поступления на означенную службу». Начальники соответствующих управлений, управляющие отделами Особого Совещания рассматривали поступавшие к ним сведения о бывших чиновниках, служивших в советских структурах и, в случае «несущественного содействия либо благоприятствования советской власти вследствие несчастно сложившихся обстоятельств», освобождались от ответственности. Если же в их действиях обнаруживался «состав преступления», то бывшие служащие советских органов отстранялись от работы и материалы расследования передавались в судебно-следственные комиссии или окружную прокуратуру. Подобные расследования не касались чинов судебного ведомства, подлежавших особой ответственности перед окружными судебными палатами или соединенным присутствием Сената (13).

Но и таких жестких наказаний казалось мало для «преступных деяний» советской власти. Не без влияния расследования подробностей «красного террора» Комиссией Мейнгардта Особое Совещание 15 ноября 1919 г. вернулось к «Закону», усилив репрессии (журнал № 112). Категория «участников установления советской власти» расширялась за счет членов «сообщества, именующегося партией коммунистов (большевиков) или иного сообщества, установившего власть советов», или «иных подобных организаций». Уточнялись наказуемые действия при установлении советской власти: «Лишение жизни, покушение на оное, причинение истязаний или тяжких телесных повреждений, или изнасилование (методы работы ЧК и внесудебных органов. – В.Ц.)». Санкция осталась прежней – смертная казнь с конфискацией имущества. В пункте «освобождения от ответственности» Деникин вычеркнул слова «опасения возможного принуждения», мотивируя это тем, что данный признак «трудноуловим для суда». Тем самым фактически исключалось применение обстоятельств «непреодолимой силы» (декреты советской власти о принудительной мобилизации служащих и аналогичные законодательные акты), использование которых практиковалось применительно к категориям бывших чиновников, оказавшихся на службе советской власти. Применительно к РКП(б) Челищев отмечал, что новая редакция норм Уголовного Уложения признавала «уголовно наказуемым деянием самый факт принадлежности к коммунистической партии, которое, при создавшихся условиях, представлялось равносильным активному участию в разрушении государства, ибо одним из первых пунктов Конституции Советов прокламировалось как цель – безгосударственное состояние всего мира» (14).

Таким образом, «Закон» деникинского правительства, в отличие от омского «Положения», устанавливал уголовную ответственность для достаточно широкого круга лиц, в той или иной форме участвовавших в установлении советской власти и работавших в ее структурах. Кроме того, ответственности подлежали и члены партий, вступавших в коалиции с большевиками (левые эсеры, энесы). «Закон» вызвал критику со стороны «Союза Возрождения России», левоцентристской организации белого Юга, отметившего, что в таком случае придется судить и таких участников Белого движения, как члены ЦК народно-социалистической партии А. В. Пешехонов, А. А. Титов, В. А. Мякотин. Более правомерным становилось бы решение о реабилитации многих рядовых сотрудников советских органов власти, учитывая принудительный, вынужденный характер их службы (обстоятельства «непреодолимой силы»). К 1919 г. характер ответственности, в сравнении с 1918 г., изменился. «Необходимо было коренным образом пересмотреть вопрос об отношении вооруженных сил к лицам, содействовавшим властям Советской республики, так как с течением времени власть ее внутри государства крепла, и служилый люд, а также вообще средний класс населения голодом и террором был зажат в такие тиски, что подневольную службу их советской власти нужно было рассматривать не как преступление, а как несчастье. Это положение… было совершенно бесспорно для коренных областей России».

Данный аспект репрессивного законодательства был отмечен в записке видного деятеля кадетской партии, члена Всероссийского Национального Центра князя Г. Н. Трубецкого, приложенной в качестве «особого мнения» к журналу от 15 ноября. По его мнению, Особое Совещание фактически «само становится на путь большевистского законодательствования». Ведь уголовная ответственность «за один факт участия в партии коммунистов» делает «закон не столько актом правосудия, сколько массового террора», так как численность РКП(б) к концу 1919 г. составляла более 300 тысяч членов. Если единственной санкцией может быть только смертная казнь, то суды не станут искать «индивидуальные особенности каждого отдельного случая», и «мы еще более сплотим коммунистов, усилим в членах партии упорство сопротивления, вместо того, чтобы ослабить в них энергию». Если среди «преступного большинства коммунистов» много «идейных фанатиков», то «идейные заблуждения не искореняются, а усиливаются карами». Немало «вступивших в партию ради куска хлеба», есть и «вступившие в партию, чтобы бороться с нею». Трубецким предлагалось «разграничить ответственность коммунистов, проявивших свою принадлежность к партии преступными действиями, от ответственности тех, кто хотя и входил в состав партии, но никаких преступных действий в связи с партийной принадлежностью не учинил». Следовало «установить широкую шкалу наказаний от ареста до каторжных работ. Тем самым суду дана была бы возможность сообразовываться с особенностями каждого отдельного случая» (15). Схожие позиции высказывались в записке «По вопросу о борьбе с большевиками» Симферопольского отдела Всероссийского Национального Центра. В ней отмечалось, что при наступлении Добровольческой армии «идейные большевики», как правило, «скрывались от возмездия», «преступные элементы» переходили нередко к новым властям, а страдали те, кто работал у большевиков не по идейным соображениям, а по «долгу службы» (чиновники, врачи, учителя, земские служащие). Ответственность, по мнению авторов, должна наступать только для членов партии большевиков, работников ЧК, служащих советов, «изобличенных в насилиях и грабежах», а также для доносивших на офицеров и чиновников и, после «тщательного расследования», для служивших в РККА «по мобилизации». Указывалась важность разграничения полномочий контрразведки, внутренних дел и судебно-следственных органов (16).

Таким образом, южнорусское законодательство на протяжении 1919 г. составлялось исходя из неотвратимости и суровости наказания не только членов РСДРП(б) – РКП(б), но и всех, кто так или иначе, добровольно, сознательно поддерживал большевистскую партию и советскую власть. Возможно, подобный радикализм диктовался результатами «красного террора», более жестокого на Юге, чем на Востоке России (из-за краткости советской власти в Сибири). Отсутствие в колчаковском законодательстве санкций в виде смертной казни можно объяснить и стремлением продемонстрировать «демократизм» перед «международным мнением», ввиду возможности «признания» Верховного Правителя России. Однако не следует утверждать, что законодательство белых правительств оставалось неизменным, и в случае «победы над большевизмом» начался бы «массовый белый террор». В 1919 г. несколько раз провозглашалась амнистия для чинов РККА и тех, кто «добровольно перейдет на сторону законной власти». 28 мая 1919 г. было принято обращение-призыв «От Верховного Правителя и Верховного Главнокомандующего к офицерам и солдатам Красной армии». «Родина ждет конца братоубийственной гражданской войны», – говорилось в нем. «Пусть все, у кого бьется русское сердце, идет к нам без страха, так как не наказание ждет его, а братское объятие и привет. Все добровольно пришедшие офицеры и солдаты будут восстановлены в своих правах и не будут подвергнуты никаким взысканиям, а наоборот – им будет оказана всякая помощь». «Сдавайтесь полками, батальонами, ротами или единично… Перебежчики с орудием будут вознаграждены». В это же время генерал Деникин отметил в приказе по армии о недопустимости «самочинных расстрелов и ограблений сдающихся красноармейцев». При этом подчеркивалось, что «наряду с коммунистами, латышами и китайцами… в Красной армии служат под страхом расстрела мирные крестьяне и рабочие, ждущие первого случая, чтобы перейти на сторону наших армий». В тот же день было принято воззвание «К населению Советской России», в котором, помимо краткого изложения программы Верховного Правителя, отмечалось: «Власть, идущая с Востока, знает, к чему привели страну действия большевиков, она, предавая виновных законному суду, сурово карает только тех, кто старательно работает вместе с большевиками, которые в глазах ее являются государственными преступниками; только кровопийцы и грабители не могут оставаться на местах своего жительства при приближении Русской армии; не разрушение и насилие несет она с собой, а наоборот, устроение жизни и прямой порядок».

Подобного рода амнистии не исключались и после окончания войны. Не были исключением и события на «внутреннем фронте». Так, по приказу командующего войсками Енисейской губернии, действовавшими против красных партизан, генерал-лейтенанта В. И. Марковского 31 октября 1919 г. было опубликовано воззвание «К повстанцам Енисейской губернии». В нем содержался призыв к прекращению «братоубийственной борьбы» и говорилось, что «генерал Марковский объявил полную амнистию, полную безнаказанность всем повстанцам, добровольно сложившим оружие». Партизанам предлагалось начать переговоры с колчаковским командованием под вполне «патриотическими лозунгами»: «Русские люди, очнитесь! Прервем язык ружейных выстрелов. Год междоусобной распри ни к чему не привел и не приведет. Взаимно оружием друг друга мы не убедим и не уничтожим, а только обессилим на радость наших иноземных «друзей» и врагов… Чем дальше продолжается кровавый пир, тем дальше мы отходим от намеченных революцией идеалов: «равенство, братство, свобода», тем дольше мы тормозим созыв истинного хозяина русской земли – Всероссийского Учредительного Собрания» (17). В Северной области частичная амнистия заключенным «за большевизм» была санкционирована Временным правительством Северной области и генерал-губернатором Е. К. Миллером. В течение августа – сентября 1919 г. многие заключенные были освобождены под обязательство «не выступать больше против Правительства Северной области».

На белом Юге России амнистия была объявлена Деникиным во время работы Юго-Восточного Поместного Собора в Ставрополе. В традициях «печалования» Церкви перед государственной властью о помиловании осужденных, Собор ходатайствовал перед Главкомом ВСЮР о «смягчении участи» всех тех, кто «совершил великий грех перед святой Церковью и Родиной, но совершил его по недоразумению». Соборный призыв не остался без внимания, и приказом от 13 июня 1919 г. Деникин объявил об амнистии военнопленным красноармейцам, подчеркнув при этом: «Велико должно быть значение мудрого голоса Церкви и в настоящую, тяжелую для государства годину, когда во многих местах его, под напором большевизма и низинных страстей, рухнули основы религии, права и порядка». Еще одна амнистия на белом Юге прошла в конце 1919 г., в соответствии с Приказом Главкома ВСЮР от 14 декабря 1919 г. Обоснованно полагая, что недоверие к офицерам, служившим в РККА, не способствует укреплению боеспособности армии, ведет лишь к неоправданному отчуждению офицерства от Белого дела, Деникин отмечал, что «бои последнего периода (т. е. осени 1919 г. – В.Ц.) с несомненностью подтвердили, что те офицеры и солдаты старой русской армии, которые ранее служили в Красной армии, а затем перешли добровольно на нашу сторону или были захвачены в плен, в настоящее время с честью выполняют свой гражданский долг перед Родиной, принимая участие в боях с большевиками в рядах старых добровольцев». На основании этого генерал Деникин объявлял «прощение с восстановлением во всех правах, не исключая и права на чин и звание, заслуженное в старой русской армии, тем лицам, служившим в Красной армии и советских учреждениях, а также способствовавших и благоприятствовавших деятельности советской власти и ее войскам, кои: а) отбыли и отбывают наказания по постановлениям судебно-следственных комиссий, б) отбыли и отбывают исправительные и дисциплинарные наказания по приговорам военно-полевых и других военных судов», а также и те, в отношении которых судебно-следственные действия еще не завершились. Наказание в виде каторжных работ, предусмотренные, согласно законодательству Особого Совещания, за членство в РКП(б), заменялось «разжалованием в рядовые, с предоставлением им права, с согласия на то подлежащего военного начальства, в рядах армии загладить свою вину перед родиной…» Амнистии не подлежали те, кто помимо службы в РККА и советских учреждениях совершал еще и «общеуголовные преступления» (18). Конечно, между «буквой закона» и правоприменительной практикой в условиях гражданской войны оказывалась, нередко, большая разница. Нельзя было исключить самосуды и сознательные нарушения белым командованием, особенно среднего и низшего звена, приказов об амнистии красноармейцам и советским работникам. Но в своей основе развитие правовой базы репрессивной политики Белого движения ориентировалось на допустимость смягчения, а не ужесточения наказаний (насколько это было вообще возможно в условиях гражданской войны), их различия в зависимости от тяжести содеянного.

Подводя итог анализа репрессивного законодательства 1918–1919 гг., нужно учитывать также то, что акты омского Совета министров имели высший статус, будучи актами «Всероссийской» власти. Поэтому приоритет в качестве основы будущей правовой системы России должен был остаться за «Положениями» Старынкевича – Тельберга, а не за «Законом» Челищева. Но, несмотря на разницу в санкциях, судебно-правовая система Белой России определяла репрессии в отношении большевиков и служащих советской власти в целом как наказание за целый ряд именно государственных преступлений, начавшихся с октября 1917 г. Большевизм при этом рассматривался как преступная идеология, борьба с которой должна была проводиться во всех сферах общественной жизни в России и в «мировом масштабе».

* * *

1. См. наиболее известные монографии: Петров Г. Н. Диалектика соотношения «красного», «белого» террора и террора интервентов в годы Гражданской войны в России (1917–1920 гг.). М., 2000; Литвин А.Л. Красный и белый террор в России 1918–1922 гг., Казань, 1995; Будницкий О. В. Терроризм в российском освободительном движении: идеология, этика, психология (2-я половина XIX – начало XX в.). М., 1999; Балмасов С. С. Красный террор на Востоке России, М., 2006; Мельгунов С.П. Красный террор в России» 1918–1923, М., 1990, с. 6–7; Колчак Александр Васильевич – последние дни жизни, Барнаул, 1991, с. 273; Красный террор в годы Гражданской войны: По материалам Особой следственной комиссии по расследованию злодеяний большевиков // Под ред. Ю. Фелыптинского и Г. Чернявского. М., 2004, с. 9, 17; Булдаков В.П. Красная смута. Природа и последствия революционного насилия. М., 1997; Михайлов И. В. Штрихи к психологии белого террора // Революция и человек: социально-психологический аспект. М., 1996. с. 183–188; Свириденко Ю. 77., Ершов В. Ф. Белый террор. Политический экстремизм российской эмиграции в 1920–1945 гг. М., 2000. Уголовное Уложение. 1903 г. // Российское законодательство X–XX веков. Законодательство эпохи буржуазно-демократических революций, т. 9, М., 1994, с. 300; ГА РФ. Ф. 6532. Оп. 1. Д. 1. Л. 220.

2. Собрание узаконений и распоряжений Временного Сибирского Правительства, № 7, 24 августа 1918 г. ст. 68, с. 6; «Реальная» политика Временного Сибирского правительства // Белая армия. Белое дело. Екатеринбург, 2001, № 9, с. 36.

3. ГА РФ. Ф. 5881. Он. 2. Д. 255. Лл. 143–158; Ф. 6611. Он. 1. Д. 2. Лл. 48–49 об.; Суворин А. (А. Порошин.) Поход Корнилова, Ростов-на-Дону, 1919, с. 8.; А. П. Правосудие в войсках генерала Врангеля. Константинополь, 1921, с. 17–20.

4. ГА РФ. Ф. 6179. Он. 1. Д. 35. Л. 1 об.; Ф. 6389. Он. 1. Д. 3. Лл. 17–19 об.

5. Правосудие в войсках генерала Врангеля, Константинополь, 1921, с. 19–20; ГА РФ. Ф. 4369. Он. 5. Д. 457. Л. 1–2.

6. ГА РФ. Ф. 6389. Оп. 1. Д. 3. Лл. 17–19 об.; Правительственный вестник, Омск, № 17, 8 декабря 1918 г.

7. Сибирская речь, Омск, № 70, 1 (19) апреля 1919 г.

8. Сибирская речь, Омск, № 73, 4 апреля (21 марта) 1919 г.

9. Правительственный вестник, Омск, № 188, 19 июля 1919 г.; № 194, 26 июля 1919 г.

10. ГА РФ. Ф. 6532. Оп. 1. Д. 1. Лл. 218–219.

11. Там же. Л. 221; Ф. 6611. Оп. 1. Д. 2. Лл. 22–23.

12. ГА РФ. Ф. 3435. Оп. 1. Д. 18. Лл. 2–5; Собрание узаконений и распоряжений Особого Совещания при Главнокомандующем Вооруженными Силами Юга России, ст. 95, с. 244–245.

13. ГА РФ. Ф. 6532. Оп. 1. Лл. 227–228; Ф. 3435. Оп. 1. Д. 37. Лл. 3–4.

14. ГА РФ. Ф. 6532. Оп. 1. Д. 1. Лл. 229–230; Ф. 6611. Оп. 1. Д. 2. Л. 38; Ф. 3435. Оп. 1. Д. 37. Лл. 3–3 об.; Имелась в виду статья 9, Раздела II. Общие положения Конституции Российской Советской Федеративной Социалистической Республики 1918 г.: «Основная задача рассчитанной на настоящий переходный момент Конституции Российской социалистической Федеративной Советской Республики заключается в установлении диктатуры городского и сельского пролетариата и беднейшего крестьянства в виде мощной Всероссийской Советской власти в целях полного подавления буржуазии, уничтожения эксплуатации человека человеком и водворения социализма, при котором не будет ни деления на классы, ни государственной власти».

15. ГА РФ. Ф. 6532. Оп. 1. Д. 1. Лл. 233–234; А. П. Правосудие в войсках генерала Врангеля, Константинополь, 1921, с. 20.

16. Библиотека-фонд «Русское Зарубежье», архив Всероссийского Национального Центра. Ф. 7. Д. 5. Лл. 7—10.

17. Правительственный вестник, Омск, № 159, 14 июня 1919 г.; Вперед (фронтовая газета), Екатеринбург, № 73, 15 июня 1919 г.; Яицкая воля, Гурьев, № 48, 22 июня 1919 г.; Сельская жизнь, Красноярск, № 21, 18 июня 1919 г.; № 22, 21 июня 1919 г.

18. Донская Христианская мысль, Ростов-на-Дону, № 30–31, 28 июля, 4 августа 1919 г.; Таганрогский вестник, Таганрог, 18 (31) декабря 1919 г.; Добровольский С. Борьба за возрождение России в Северной Области // Архив русской революции. Берлин, 1921, т. 3, с. 86.

Раздел 3

1919 год – наивысшие успехи и непоправимые ошибки. Особенности политической программы Белого движения на Юге России

Глава 1

Формирование властных структур Белого движения на Юге России в 1919 г. Особое Совещание, эволюция статуса

После выхода белых армий на обширные пространства юга России в 1919 г., образования ВСЮР, признания генерала Деникина Заместителем Верховного Главнокомандующего Белое движение становилось носителем государственной власти, призванной не только объединить управление разрозненными антибольшевистскими силами, но и восстановить разрушенные структуры управления, обеспечить порядок и стабильность на освобожденной от советской власти территории. Взятие Кавказской армией под командованием генерал-лейтенанта П. Н. Врангеля укрепленного Царицына, а войсками Добровольческой армии под командованием генерал-лейтенанта В. 3. Май-Маевского Харькова и Екатеринослава открыло перспективу «похода на Москву». Директива об этом была подписана Деникиным в Царицыне и торжественно объявлена 20 июня 1919 г. Теперь Добровольческая армия, сплотив вокруг себя казачьи силы, направлялась на Москву в качестве не только самостоятельной военной, но и политической силы (1).

Государственное строительство приходилось начинать в условиях крайней слабости всех звеньев гражданского управления сверху донизу. «Центральный аппарат» был представлен в форме периодических заседаний Особого Совещания, что не обеспечивало эффективного управления обширными пространствами юга России. Отсутствие необходимого времени и недостаток подготовленных кадров, необходимых для осуществления «текущей» работы в сложной обстановке военных действий на фронте и повстанческих выступлений в тылу, определили всю сложность и противоречивость гражданского строительства во время «похода на Москву». Исходным для всех уровней власти на территории белого Юга в 1919 г. выдвигался принцип «национальной диктатуры», установление которой имело целью «свергнуть большевиков, восстановить основы государственности и социального мира, чтобы создать… необходимые условия для строительства земли соборною волею народа» (2).

О сущности «национальной диктатуры» высказывался на страницах газеты «Киевлянин» В. В. Шульгин: «Добровольческая армия, взявшая на себя задачу очищения России от анархии, выдвинула, как непреложный принцип твердого управления, диктаторскую власть Главнокомандующего. Только неограниченная, сильная и твердая власть может спасти народ и развалившуюся храмину государственности от окончательного распада… Правительство, как орган управления, как аппарат для обслуживания всех потребностей страны должно лишь отражать власть единодержавной диктатуры и позабыть те излюбленные лозунги так называемой русской общественности, которые и привели к торжеству социализма, должно на пушечный выстрел не подпускать лозунгов социалистических, неизменно приводящих к большевизму» (3). В официальных заявлениях, правительственных декларациях национальная диктатура определялась как твердая власть, объединяющая все сословия, общественные и политические структуры в выполнении их «долга перед Родиной». В подготовленном Политической канцелярией Особого Совещания при Главкоме ВСЮР докладе «Добровольческая армия как государственный фактор при воссоздании Великой, Единой и Неделимой России»» (9 апреля 1919 г.) так отмечалась суть подобной «народной солидарности»: «Представляя себе в будущем свою Родину освобожденной руками самого русского народа, она (Добровольческая армия. – В.Ц.) не задается целью вернуть ее всецело к дореволюционному государственному строю. Порукой в этом служит нахождение в рядах Добровольческой армии представителей всех сословных групп и отсутствие преобладания или господства в ней какого-либо класса над другим. Как в настоящее время Добровольческая армия по праву может назвать себя всенародной, так и в будущем она намерена опираться на народ, населяющий необозримые пространства России, в его целом. Объединяющим лозунгом для Добровольческой армии являются слова ее вождя Генерала Деникина: «Будьте Вы правыми, будьте Вы левыми, но любите Россию» (4). Ранее, в выступлении на заседании Большого Войскового Круга Дона (3 февраля 1919 г.) Главком ВСЮР говорил о необходимости похода для «освобождения Москвы», похода, в котором объединятся различные социальные, национальные группы, объединятся под общим руководством, твердой единоличной власти, окрепшей в этом походе: «Настанет день, когда, устроив родной край, обеспечив его в полной мере вооруженной силой и всем необходимым, казаки и горцы вместе с добровольцами пойдут на север спасать Россию, спасать от распада и гибели, ибо не может быть ни счастья, ни мира, ни сколько-нибудь сносного человеческого существования на Дону и на Кавказе, если рядом с ними будут гибнуть прочие русские земли. Пойдем мы туда не для того, чтобы вернуться к старым порядкам, не для защиты сословных и классовых интересов, а чтобы создать новую, светлую жизнь всем: и правым, и левым, и казаку, и крестьянину и рабочему» (5).

Надо отметить, что «национальная диктатура» (как форма выражения «общенациональных» интересов) нередко отождествлялась с «военной диктатурой» (что имело отношение, скорее, к форме организации диктаторского управления). В уже цитированном в разделе о проектах областного устройства интервью харьковской газете «Родина» (1 октября 1919 г.) В. А. Степанов отмечал: «Военную диктатуру мы мыслим как национальную диктатуру, рожденную в процессе национального, русского возрождения. Задача национальной диктатуры состоит не только в свержении большевиков и в занятии Москвы, а в возрождении всей России. Из разрушенного государства нужно создать государство, в котором возможно будет осуществить нашу программу возрождения России». В частном письме к члену Совета Государственного Объединения России А. Н. Савенко тот же Степанов, называвший себя монархистом, без обиняков заявлял: «Давайте вместе… работать над тем, чтобы вновь сплотить все, что может составить ядро общественных сил для борьбы за русскую национальную идею, за Единую, Великую Россию, за ее трехцветный флаг и за то, чтобы вновь, вместо общипанной вороны, нашим государственным гербом стал наш старый, мощный двуглавый орел, увенчанный короной, со скипетром и державой в могучих лапах». Еще категоричнее высказывался Государственный контролер деникинского правительства в письме в правление Московского отделения ВНЦ, характеризуя позицию кадетской партии: «Подавляющее большинство наших партийных друзей считает, что монархия грядет, что неизбежна и что дай Бог, чтобы грядущая монархия оказалась монархией достаточно либеральной… против изменения п. 13 нашей программы я всегда протестовал и продолжаю считать, что в тот день, когда этот пункт был нами изменен, партией была совершена непоправимая политическая ошибка» (6).

В то же время со стороны «демократических кругов» неоднократно выдвигались требования об отказе от принципа диктатуры о привлечении к управлению «авторитета общественности» через посредство представительного органа управления; в отсутствии такого органа виделась причина всех неудач на фронте и «развала тыла» (7). Несмотря на официальное утверждение диктаторского принципа, на протяжении 1919 г. руководство белого Юга упрекали в «засилье левых», «засилье правых», в давлении «кадетских деятелей» на работу Особого Совещания и самого Главкома. Подобные оценки скорее могли быть правомерными в отношении Национального Центра, особенно применительно к периоду весны – лета 1919 г., нельзя забывать, что принятие любых распоряжений, постановлений, журналов заседаний Особого Совещания в этот период по-прежнему оставалась исключительной прерогативой самого Главкома или Председателя Особого Совещания, которое возглавляли последовательно назначенные Деникиным генерал от кавалерии А. М. Драгомиров и генерал-лейтенант А. С. Лукомский (8). Характерно и то, что функции военной и гражданской власти, военного и гражданского управления сочетались генералом Деникиным (как и адмиралом Колчаком) соответственно в двух типах приказов, одинаково принимавших силу закона после их подписания Главкомом (без участия правительства). Это – приказы «по Вооруженным Силам Юга России» (о должностных назначениях, штатах воинских подразделений, порядке мобилизации и др.) и приказы «по Общему Управлению», касавшиеся регулирования тыла (например, приказом № 167 от 26 сентября 1919 г. вводились предельные цены на аренду земли – не более 200 рублей за десятину) (9).

Примечательно, что единого центра управления на белом Юге в 1919 г. не сложилось (в отличие от Омска). Ставка Главкома ВСЮР в период «похода на Москву» находилась в Таганроге, тогда как многие управленческие структуры, в том числе Особое Совещание, размещалось в Ростове-на-Дону, хотя предполагалось перенести Ставку и Совещание в Харьков или Киев – «мать городов русских». Органы власти Всевеликого Войска Донского располагались преимущественно в Новочеркасске, Кубанского казачества – в Екатеринодаре, Терского – во Владикавказе. Что касается Особого Совещания при Главкоме ВСЮР, то оно строило свою работу на основании Положения, утвержденного Деникиным 2 февраля 1919 г. в Екатеринодаре. Данный документ был разработан на основе переработанного юридической комиссией (Н. И. Астров, К. Н. Соколов, В. А. Степанов) Положения, утвержденного еще генералом Алексеевым. В нем определялся статус Особого Совещания, перечислялись полномочия Начальников Управлений и Управляющих Отделами. По оценке обер-прокурора Правительствующего Сената М. Чубинского, «ни один министр (начальник отдела) не мог делать ни одного личного доклада (Главкому. – В.Ц.), не поставив предварительно в известность Председателя Особого Совещания о содержании доклада, а как бумаги, исходящие от Председателя, так и личная манера обращения к членам Особого Совещания нередко более походили на команду, чем на европейский способ отношений между премьером и членами кабинета» (10).

В Положении специально оговаривалось, что Особое Совещание учреждается лишь для «содействия Главнокомандующему… в делах законодательных и административных». Принцип диктатуры признавался непреложным («воплощенная идея диктатуры в ее чистом виде»). Ни один правовой акт не мог вступить в силу без одобрения Главкома ВСЮР. Однако, в отличие от «Конституции 18 ноября 1918 г.», на белом Юге совещательные функции применялись как в законодательной, так и в исполнительной сфере. «Дела Верховного Управления» не могли разрешаться единоличной, без предварительного обсуждения в Особом Совещании, волей диктатора. Предварительное обсуждение предполагалось и в отношении назначений на «гражданские должности». И только нормативные акты, относящиеся к военной сфере, а также «назначения и увольнения главных начальников ведомств» принимались непосредственно самим Главкомом. По оценке самого Деникина Положение 2 февраля 1919 г. представляло собой «в известной степени совмещение круга деятельности Совета министров и старого Государственного Совета». Таким образом, хотя принципиальных различий в «диктаториальных началах» на юге и в Сибири не было, совещательные функции т. н. деникинского правительства были гораздо шире омского Совета министров. Но! «Право обсуждения, право совета принадлежит многим, право принятия решений – одному» (11).

В общей структуре власти Особое Совещание, как и в 1918 г., сохраняло свой условный «правительственный» статус: «В области управления… Начальники Управлений и Управляющие… пользуются правами министров, применительно к учреждениям министерств (Св. зак. Т. 1, ч. 2, изд. 1892 г.)». Постановление от 6 мая 1919 г. определяло «учреждения, состоящие при Главнокомандующем ВСЮР, учреждениями государственными», а сотрудников данных ведомств – «состоящими на государственной службе». Как и Совет министров начала XX в., Особое Совещание включало в свой состав Отдел законов, Канцелярию, издавало Собрание Узаконений и Распоряжений. Но, несмотря на это внешнее сходство, Особое Совещание не было полноправным органом исполнительной власти. Порядок принятия законов предусматривал, как отмечалось выше, утверждение законопроектов с санкции Главкома. Будучи неподписанными, они могли оставаться без последующего рассмотрения. На рассмотрение Особого Совещания должны были поступать «все законодательные предположения и все правительственные мероприятия общегосударственного значения и все предположения о замещении высших гражданских должностей центрального и местного управления». Утвержденные Главнокомандующим постановления Особого Совещания распубликовывались через Отдел Законов в Собрании Узаконений и Распоряжений Особого Совещания при Главнокомандующем Вооруженными Силами Юга России.

Что касается характеристики личности и деловых качеств самого Деникина, то здесь уместно привести свидетельство из дневника члена Бюро Совета Государственного Объединения России М. С. Маргулиеса. Беседуя в начале декабря 1918 г. в Одессе о командующем Добрармией и фактическом руководителе внутренней и внешней политики белого Юга, Маргулиес замечал, что «Гришин-Алмазов и Шульгин (военный губернатор и член гражданского совета. – В.Ц.) сходились на честности, прямоте, работоспособности, мужестве и простоте Деникина. Гришин замечал: «только очень он копается в мелочах. Делает сам всю ту работу, для которой у нас десятки штабных». И в гражданской работе, добавлял Шульгин, та же у него черта: «добросовестно перечитывает всякую бумажку и кладет резолюции; времени на это уходит масса, так как в гражданском управлении он мало смыслит» (такую же черту подчеркивал в характере покойного генерала Алексеева А. И. Гучков: сидит в Ставке Верховного Главнокомандующего, где решаются важнейшие вопросы, будущее России, и часами высчитывает, делая длинные выкладки, максимальную нагрузку пехотинца, кавалериста)». «В лице генерала Деникина Россия имеет исключительно крупную и ценную фигуру», – отмечал один из руководителей Всероссийского Национального Центра Н. И. Астров. «Его нужно сберечь для России и оградить его от клеветы… Клевета тем яростнее, чем крупнее личность и чем она опаснее для политических фигляров, проделывающих свое кощунственное дело над Россией».

Распоряжения и постановления регионального или отраслевого значения, («вермишель») могли утверждаться в совокупности, общим журналом заседаний, и, скрепленные подписью Главкома, также публиковались в «Собрании Узаконений и Распоряжений». Для их предварительного рассмотрения создавалось специальное «Малое Присутствие», состоявшее из помощников начальников ведомств, помощников управляющих отделами Законов и Пропаганды и представителей начальника Штаба, Главного начальника Снабжений и Главного начальника военных сообщений. Постановления «Малого Присутствия» вносились затем в Особое Совещание. Председателем «Малого присутствия», по назначению Главкома, состоял Н.И. Астров, а при его отсутствии – В.Н. Челищев (приказ Главкома ВСЮР от 5 июня 1919 г.) (12). Свой статус имела Политическая Канцелярия Особого Совещания. Ставшая своеобразным продолжением Политического отдела при генерале Алексееве, утвержденная Приказом Командующего Добрармией от 8 октября 1918 г., она занималась сбором информации из различных регионов Юга России, из Белоруссии, Бессарабии, Закавказья, Закаспийской области, из Сибири (эти регионы считались на белом Юге «составными частями России» и не входили в сферу делопроизводства по Управлению иностранных дел). Ее начальник, полковник Д. Л. Чайковский, имевший большой опыт штабной работы, сделал Канцелярию фактически центром по сбору развединформации, а не техническим аппаратом при правительстве. Ее сводки позволяли координировать работу антисоветского подполья, расширять контакты с различными антибольшевистскими организациями (13).

В конце 1918 г. было принято постановление об образовании «Комиссии для разработки руководящих начал, долженствующих лечь в основу будущего строительства России». При Управлении юстиции в течение весны-осени 1919 г. работали межведомственные комиссии «Об установлении предельных цен на квартиры и другие помещения», «О порядке производства расследования виновности деятельности лиц гражданского ведомства в содействии советской власти», «О последствиях признания ничтожными изданных большевиками декретов о расторжении брака, о гражданском браке и о книгах актов гражданского состояния» и др. При Управлении торговли и промышленности работал «Комитет по восстановлению промышленности в России». Журналом от 26 марта 1919 г. при Особом Совещании создавались две межведомственные комиссии: «аграрная» и «рабочая», начавшие составление законопроектов для будущей «освобожденной от большевиков России». Однако, в отличие от аналогичных комиссий, созданных в 1918–1919 гг. на Востоке России, на белом Юге в них не участвовали на постоянной основе представители земско-городского самоуправления, кооперации, учебных заведений, общественных организаций (за исключением Всероссийского Национального Центра). Исключение составляла Комиссия по рабочему вопросу, образованная под руководством председателя Национального Центра, деятеля кадетской партии М. М. Федорова. Работавшая в августе – ноябре 1919 г. Комиссия включала в свой состав не только предпринимателей (a/о «Донуголь», «Донское торгово-промышленное и угольное товарищество», Таганрогское отделение Русско-Балтийского завода, Правление Южных железных дорог и железоделательных заводов Новороссийского общества и др.), но и представителей крупной профсоюзной организации белого Юга – Профессионального объединения Юга России (Югпрофа), образованного в результате слияния Крымского Совета профессиональных союзов и Северокавказского исполнительного бюро профессиональных союзов (14). Правда, в первый же день работы профсоюзные деятели, огласив заранее подготовленную резолюцию о несогласии с политическим курсом деникинского правительства, покинули заседание.

Комиссии состояли из представителей аппарата Особого Совещания и независимых экспертов по персональному приглашению (например, в аграрно-землеустроительной Комиссии участвовали профессора и приват-доценты Харьковского, Таврического, Киевского университетов – В. Н. Челинцев, Н. М. Соболев, К. О. Зайцев, П. П. Росский, Д. Д. Арцибашев и др.). В «Комиссии по Областному устройству» активно работали чиновники Управления внутренних дел, а в «Подготовительной по национальным делам комиссии» – служащие Управления юстиции, а также представители научной интеллигенции. Активность работы большинства комиссий следует признать достаточно высокой. Несмотря на определенную степень «бюрократизации», ход их работы не тормозили партийные и идеологические разногласия, в результате были разработаны законопроекты по различным областям внутренней политики, в частности, весьма результативно работали комиссии «по национальным делам» и «по аграрному вопросу». Выдаваемые в ходе работы комиссий экспертные заключения по законопроектам принимались к сведению и учитывались при выработке итоговых документов. С другой стороны, работа комиссий почти не обсуждалась в «общественной среде» (за исключением, опять-таки, вездесущего Национального Центра) и подвергалась серьезной критике со стороны тех, кто не «участвовал» в принятии законов и постановлений.

Заслуживают внимания и попытки наладить сотрудничество «фронта и тыла» на уровне создания новых структур, в частности Комиссии по обороне. Во многом аналогично времени Первой мировой войны и сибирскому проекту Тельберга при Особом Совещании 29 сентября 1919 г. создавалась особая Комиссия «для обсуждения и объединения мероприятий по обороне государства и для обеспечения армии и флота предметами боевого и прочего материального снабжения». Комиссия носила паритетный характер между представителями Особого Совещания и общественными структурами. Возглавлял ее начальник военного управления. В ее состав входили начальники управлений (морского, финансов, продовольствия, путей сообщения, торговли и промышленности и Государственного контроля), главы ведомств снабжений, военных сообщений и санитарной части, а также интендант, начальник артиллерийских снабжений ВСЮР и председатель Технического Совета при военном управлении. «Общественность» была представлена делегатами (избранные по одному от каждого) Главного комитета содействия ВСЮР, Всероссийского Земского союза, Всероссийского союза городов и Центрального военно-промышленного комитета. От Всероссийского Союза торговли и промышленности делегировалось два представителя. Предполагалось также создание местных комиссий по обороне, также на принципах представительства чиновничества и «общественности». Полномочия Комиссии не ограничивались совещательными функциями, а охватывали весь спектр необходимых, в условиях военного времени, решений. Данная структура могла «требовать» незамедлительного выполнения военных заказов любыми предприятиями, налагать секвестр на имущество частных владельцев, проводить «общие и частные реквизиции», устанавливать тарифы и условия перевозок, регулировать цены, оклады рабочих военных заводов. Чрезвычайные полномочия давали возможность широкого толкования своих полномочий военными. Отчет же Комиссии перед Главкомом ВСЮР предполагался только «после окончания войны». Еще ранее, 8 мая 1919 г., Особое Совещание создало Комитет по согласованию деятельности военно-общественных организаций. За основу здесь была взята практика работы Земско-Городского Союза в годы Первой мировой войны. Его цель определялась как «объединение и согласование работ общественных организаций, содействующих Главному Командованию ВСЮР как в деле снабжения армии, флота и населения предметами довольствия, снаряжения и другими необходимыми предметами, так и в деле врачебно-санитарном». Председателем Комитета становился Главный начальник снабжений, а в его состав входили по два представители от Российского Общества Красного Креста, Всероссийского Земского Союза, Всероссийского Союза городов, Центрального военно-промышленного комитета, Главного комитета содействия ВСЮР, а также два представителя от военного ведомства и один – от морского. Полномочия Комитета, в отличие от Комиссии по обороне, были сугубо совещательные, с правом представления запросов различным ведомствам в области организации снабжения фронта и законодательной инициативы в сфере создания «новых учреждений». Впрочем, после создания Комиссии с обширными полномочиями, работа Комитета сводилась к вспомогательным, по отношению к Комиссии, функциям (15).

Персональный состав Особого Совещания в течение большей части лета – осени 1919 г. практически не менялся. Немногочисленные отставки затронули Управление земледелия и землеустройства (вместо земского деятеля В. Г. Колокольцова в июле 1919 г. управляющим стал известный экономист-аграрник, профессор А.Д. Билимович), Управление внутренних дел (вместо ушедшего в июне 1919 г. в отставку Н.Н. Чебышева был назначен сенатор В.П. Носович) (16). Неизменность состава, равно как и стабильность политического курса была характерна, что вполне естественно, для победного этапа «похода на Москву» (июнь – октябрь 1919 г.). Участие военных высокого ранга в составе Особого Совещания – генерала Драгомирова, генерала Лукомского, начальника штаба Ставки генерал-лейтенанта И. П. Романовского, начальника морского управления вице-адмирала А. М. Герасимова, главного начальника снабжений генерал-лейтенанта А. С. Санникова, главного начальника военных сообщений – генерал-майора

Н. М. Тихменева – ослабляло степень оппозиционности военной и гражданской властей, характерной в целом для политико-правовой системы российского Белого движения (17). 10 апреля 1919 г. была издана программная «Декларация Особого Совещания», обобщенно обозначившая целевые направления политического курса южнорусского Белого движения: «Уничтожение большевистской тирании и восстановление порядка», «созыв Национального Собрания на основах всеобщего и тайного голосования», «восстановление могущественной единой и неделимой России», «установление широкого местного самоуправления», а также «разработка аграрного и рабочего законодательства» (18).

Тогда как принцип единоличной власти на белом Юге был принят как неизбежный на этапе военного противоборства, то основы будущего государственного устройства могли только проектироваться. Летом – осенью 1919 г. подобные проекты разрабатывались весьма активно, что противоречит распространенной точке зрения, согласно которой деникинское правительство оставалось исключительно на позициях «непредрешения» основных вопросов государственной жизни и политического устройства до «окончательной победы над большевизмом» и «установления гражданского мира», а в случае взятия Москвы лидеры Белого движения оказались бы совершенно неподготовленными к построению государственного аппарата. Напротив, анализ источников показывает, что в период «похода на Москву» военное и гражданское руководство белого Юга имело разработанную в общих чертах принципиальную схему будущего политического устройства Российского государства. После «освобождения Первопрестольной» созванное «Народное Собрание» должно было окончательно установить форму государственной власти. Модель управления, разрабатываемая для южнорусского Белого движения, не противоречила принципам, провозглашаемым Российским правительством в Омске. Она, в общих чертах, была разработана осенью 1919 г. в ходе заседаний «Южно-русской конференции по созданию союза государственных образований на Юге России».

* * *

1. Деникин А. И. Очерки Русской Смуты. Т. V, с. 108–109.

2. Там же., т. IV, Берлин, 1925, с. 201; Необходимо отметить, что понятие «национальная» в определении диктатуры белого Юга не должно истолковываться как националистическая.

3. Киевлянин, Киев, № 18, 11 сентября 1919 г.

4. ГА РФ. Ф. 446. Он. 2. Д. 2. Лл. 29 об. – 30.

5. Там же. Л. 10 об.

6. Родина, Харьков, № 80, 1 октября 1919 г.; Бортневский В. Г. К истории осведомительной организации «Азбука» // Русское прошлое, № 4, 1993, с. 168; Красная книга ВЧК. М., 1989, т. 2, с. 274.

7. Парус, Ростов-на-Дону, № 28, 28 ноября 1919 г.

8. ГА РФ. Ф. 439. Он. 1. Д. 110. Лл. 230–235.

9. В Москву, Ростов-на-Дону, № 5, 21 октября 1919 г.

10. Собрание узаконений и распоряжений правительства, издаваемое Особым Совещанием при Главнокомандующем Вооруженными Силами на Юге России. Особый выпуск, отдел первый, 26 августа 1919 г., ст. 2–3, 4; Чубинский М.П. На Дону (Из воспоминаний обер-прокурора) // Донская летопись, № 3, 1924, с. 270.

11. ГА РФ. Ф. 446. Оп. 2. Д. 2. Лл. 26 об. – 27; Организация власти на Юге России в период гражданской войны. // Архив русской революции, т. IV, Берлин, 1922, с. 244–246; Деникин А. И. Очерки русской смуты, т. IV, Берлин, 1925, с. 203; Русское дело, Омск, № 21, 30 октября 1919 г.

12. ГА РФ. Ф. 6532. Оп. 1. Д. 1. Л. 27; Ф. 5913. Оп. 1. Д. 214. Лл. 3–4; Д. 584. Л. 4; Маргулиес М. С. Год интервенции, Кн. 1. (сентябрь 1918 – апрель 1919 г.), Берлин, 1923, с. 70–71.

13. ГА РФ. Ф. 446. Оп. 1. Д. 1, 15, 22, 25; Оп. 2. Д. 56, 123.

14. ГА РФ. Ф. 440. Оп. 1. Д. 34а. Лл. 2–3; Бюллетень Югпрофа, Ростов-на-Дону, 1 октября 1919 г., № 2; Собрание узаконений и распоряжений правительства, издаваемое Особым Совещанием при Главнокомандующем Вооруженными Силами на Юге России. № 29, 7 октября 1919 г., ст. 200–203.

15. Собрание узаконений и распоряжений правительства, издаваемое Особым Совещанием при Главнокомандующем Вооруженными Силами на Юге России. № 39, 18 ноября 1919 г., ст. 343–344.

16. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 59. Лл. 5–7.

17. ГА РФ. Ф. 5913. Оп. 1. Д. 214. Лл. 1–3.

18. ГА РФ. Ф. 439. Оп. 1. Д. 110.

Глава 2

Организация власти в Таврии в 1918–1919 гг.

Роль земско-городского самоуправления, взаимодействие с командованием Добровольческой армии

История Крымского Краевого правительства в конце 1918 – начале 1919 г. – показательный пример организации модели управления, построенной на сочетании военных, административных и представительных начал. Во время немецкой оккупации на территории Крыма действовало правительство, возглавляемое генерал-лейтенантом С. Сулькевичем (он же занимал должность министра внутренних дел). В Правительственном сообщении от 12 (25) июня 1918 г. «К населению Крыма» Сулькевич заявлял, что «с согласия Германского военного командования, оккупирующего Крым для восстановления спокойствия и порядка» он передает «всю полноту власти составленному им Крымскому Краевому Правительству». В сообщении отмечалось, что «Правительство ставит своей задачей сохранение самостоятельности полуострова до выяснения международного положения его и восстановления законности и порядка». Впоследствии, опять-таки «по соглашении с Германским командованием» предполагалось создание «ответственного выборного органа». Правопреемственность декларировалась по принципу «сохранения в силе всех законоположений Государства Российского, правомерно изданных до 25 октября 1917 г.», но при этом говорилось о возможности «незамедлительного пересмотра и упорядочения законодательства бывшего Временного правительства и права издания новых законоположений». На службу могли быть приняты все «должностные лица, служившие в Крыму, неправомерно уволенные после 2 марта 1917 г.».

Отличительной чертой его политического курса, заявленного в сообщении, было, в частности, стремление наладить контакты с Османской Империей, поддержка крымских татар, наконец – достижение признания Крыма как суверенного государственного образования. Большую активность в этом развил министр иностранных дел в администрации Сулькевича – Д. Сейдаметов. Крымским татарам гарантировалось национальное самоуправление (действовали созданные еще в декабре 1917 г. курултай и директория), при этом считалось недопустимым сохранение структур советской власти. Был введен ряд ограничений гражданских свобод: цензура в печати, обязательная перерегистрация всех партийных и общественных объединений, административный контроль за проведением публичных политических собраний, роспуск существовавших губернских и уездных земских собраний с последующим утверждением новой системы выборов в органы местного самоуправления («действующие земские собрания (волостные, уездные, губернские) и городские думы объявляются распущенными… земские и городские управы сохраняют свои полномочия впредь до производства новых выборов гласных»). Упразднялись земельные комитеты, и восстанавливалось право собственности. «Гражданами Крыма» считались «приписанные к сословиям и обществам пяти уездов и городов Крыма», служащие в административных учреждениях и владельцы недвижимости в Крыму. Сотрудничества с Добровольческой армией, как выразительницы идеи продолжения войны с Германией, неприятия «германотурецкой ориентации», у правительства Сулькевича быть не могло. В то же время крымское правительство отстаивало принцип государственной самостоятельности, отказываясь признать возможность включения полуострова в состав Украинской Державы, допуская лишь возможность федеративного статуса. Столицей крымской государственности стал Симферополь.

Формировались правоохранительные структуры в виде окружной, уездной и городской полиции, подчиненной МВД, а не структурам самоуправления. Упразднялись губернские и уездные комиссары. Учреждались подразделения Крымского Пограничного дивизиона, Крымской корчемной стражи, подчиненные министру финансов, и Крымская краевая внутренняя стража, подведомственная МВД. Закон «Об избрании уездных земских гласных» предполагал избрание новых земских гласных на три года (до 1 июля 1921 г.). Избирательное право предусматривало участие в выборах всех дееспособных «крымских граждан», по достижении 25 лет и обладавших годичным «цензом оседлости». В уездном избирательном собрании могли участвовать только «избиратели, уплачивающие 100 и более рублей уездного земского сбора», тогда как для участия в волостном избирательном собрании подобного «ценза» не требовалось. Гласные уездных земских собраний и городских дум избирали Краевое земское собрание, также на трехлетний срок. Первоначально распущенное волостное земство было «восстановлено в полном объеме согласно постановлений Временного правительства от 21 мая 1917 г.» на заседании Совета министров Крымского Краевого Правительства от 7/20 октября 1918 г. (1).

Завершение Первой мировой войны, вывод немецких войск с территории полуострова и ожидавшееся прибытие союзных десантов на Юг России сделало необходимым создание новых властных структур. Как и в большинстве случаев, возможный «вакуум власти» заполняли или органы советской власти, местные революционные комитеты, или структуры земско-городского самоуправления. В Таврии, как и в большинстве российских регионов, местное самоуправление после 1917 г. было очень политизировано. Политическое значение Крыма в 1918 г. обуславливалось еще и тем, что здесь находились многие известные деятели кадетской партии, члены ее Центрального Комитета, председатели региональных структур (В.Д. Набоков, М.М. Винавер, Н.В. Тесленко, И. И. Петрункевич, председатель губернской земской управы князь В. А. Оболенский, Таврический губернский комиссар, участник «Ледяного похода» Н. Н. Богданов). В Ялте, Алуште,

Гаспре располагались имения членов Императорской Фамилии, представителей российской аристократии, многие из которых жили здесь с 1917 г. В Крыму же проживали Вдовствующая Императрица Мария Федоровна и Великий Князь Николай Николаевич. Близость Кубанского Края и Черноморского генерал-губернаторства делали неизбежным взаимодействие Таврии с военно-политическим руководством Добровольческой армии. Таким образом, в конце 1918 – начале 1919 г. Крым становился своеобразным центром «большой политики» на Юге России.

Началом формирования «крымской государственности» как части политических структур Белого движения можно считать действия губернского земского собрания, на сессии которого в сентябре 1918 г. было вынесено постановление о недоверии администрации Сулькевича и о создании «власти общественного доверия». 18 октября 1918 г. на собрании губернских гласных крымских уездов Таврической губернии в Симферополе высказывались предложения о создании новой власти не «силою штыков», как это было на Украине, на Дону и Кубани, а в «результате общественной самодеятельности на основе партийного соглашения». Декларация «К населению Крыма» объявила об окончательном отказе от краевого «сепаратизма» и возвращении к принципам восстановления единого государства. «Россия распалась на части… в таких условиях первым патриотическим долгом каждого гражданина и национальной задачей, выше всех стоящей, Правительство признает стремление к возрождению Единой России» (2).

В начале ноября 1918 г. крымское земство и гласные городских дум решились на «создание новой власти». Позиции земско-городского самоуправления в целом совпадали с тезисами, принятыми на состоявшемся в г. Гаспре совещании членов руководящих структур кадетской партии (в нем участвовали Петрункевич, Набоков, Крым, Винавер, Богданов, прибывший из Екатеринодара князь Г. Н. Трубецкой). По воспоминаниям Винавера, главной темой «гаспринского совещания» стал способ формирования власти: «Следует ли отдельные, освобождающиеся от немцев или от большевиков части России сразу и непосредственно связывать узами подчинения какому-нибудь отдаленному центру – будь то Добровольческая армия или чья-нибудь личная диктатура, – или, наоборот, следует воссоздавать единую и нераздельную Россию снизу, организуя местную жизнь на правильных государственных и хозяйственных началах, но не предрешая пока, когда и в каких формах оно (формирование власти. – В.Ц.) произойдет».

Как свидетельствовала история Белого движения, «путь снизу» становился единственно возможным способом создания власти в условиях отсутствия объединяющего центра антибольшевистского сопротивления, или в условиях, когда между несколькими подобными центрами не существовало должной координации действий и следовало объединить их на некоей общей основе. Второй вариант считался более предпочтительным для белого Юга, и крымские политики предлагали его осуществление путем соглашения «краевых образований». Суть подобного соглашения хорошо выразили бывший московский городской голова В. В. Руднев и «Всероссийское Земско-Городское Объединение» в своих проектах создания новой власти на основе структур местного самоуправления. Создание новых структур законодательной, исполнительной и судебной властей предполагалось проводить на основе коалиции представителей отдельных территориальных образований. Это обеспечивало бы интеграцию различных местных интересов во имя общей «борьбы с большевизмом». Не менее важной становилась своеобразная «интеграция легитимностей», при которой не только решались бы «национально-территориальные проблемы», но и осуществлялась бы поддержка со стороны населения тех регионов, интересы которых выражали представители объединявшихся местных административных органов и самоуправления. Винавер вспоминал, что «против пробуждавшихся то тут, то там сепаратистских стремлений единственным средством являлось расширение местной самодеятельности в таких формах и границах, чтобы восстановление затем связи между частями не вызывало опасений за крепость добытой уже и закрепленной опытом автономии частей. Словом, строительство снизу и только оно – таков был лозунг, единодушно принятый Гаспринским совещанием» (3).

Итогом предварительных договоренностей о принципах создания власти стало совместное решение наличных членов ЦК кадетской партии и совещания земских и городских гласных в Симферополе, отразившееся в принятом 7 октября 1918 г. постановлении. Первым же пунктом в нем указывалось на строгое следование принципу «возрождения Единой России», недопустимость сепаратизма, а также на принцип «непредрешения». Тем самым Крымское правительство, в отличие от аналогичных краевых образований на Украине, в Прибалтике и на Кавказе, полностью интегрировалось в политико-правовую систему российского антибольшевистского сопротивления. «Правительство должно всеми мерами содействовать объединению распавшейся России и с этой целью искать сближения со всеми возникшими на русской земле государственными организациями, поставившими себе основной задачей воссоздание единой России с тем, чтобы вопрос об устройстве и о форме правления объединенной России был окончательно решен имеющим быть избранным Всероссийским Учредительным Собранием». Провозглашалось «восстановление гражданских свобод» и, прежде всего, восстановление городского и земского самоуправлений. После этого предполагалось проведение перевыборов. Новое избирательное законодательство, на основании которого должны были состояться выборы городских дум и земских собраний в Крыму, уже не отличалось от законодательства Временного правительства (всеобщие, равные, прямые, тайные выборы на пропорциональной основе по спискам партий и общественных организаций) за исключением двух ограничений: возрастного ценза – от 25 лет и ценза оседлости – 1 год проживания в данном городе или волости. Принятые по настоянию представителей кадетской партии во главе с В. Д. Набоковым, эти ограничения стали затем общепринятыми в законах других белых правительств. Симферопольское собрание утвердило главу правительства, которым стал авторитетный в Крыму бывший председатель Таврического губернского земского собрания, член Государственной Думы и Государственного Совета, член кадетской партии С. С. Крым. Во Временном правительстве он занимал должность управляющего имениями удельного ведомства в Крыму на правах товарища министра земледелия. Согласно предоставленным ему полномочиям, он должен был «формировать кабинет по соглашению с политическими партиями (принимая при этом во внимание национальные особенности Края)».

Созданное правительство получало «всю полноту законодательной и исполнительной власти», но должно было взаимодействовать с созываемым «не реже раза в месяц» Собранием губернских земских гласных уездов Крыма, пополненным городскими головами и председателями уездных управ». Правительство, хотя и отчитывалось перед этим Собранием, но «не являлось политически перед ним ответственным». Земско-городская общественность стремилась к признанию парламентской модели управления. Для ее осуществления предполагался созыв «Крымского представительного собрания» (Крымского Краевого Сейма) на основе принципов избирательного законодательства 1917 г.

Начались работы по подготовке выборов краевого «народного представительства». Согласно Инструкции Краевому Контролеру М.М. Кипчакскому (постановление Совета министров от 6/19 октября 1918 г. был определен порядок избрания Краевой Комиссии для выборов в Крымский Краевой Парламент (Сейм). Половина состава Комиссии (всего в нее входило 84 человека) включала делегатов, избранных «от земских и городских самоуправлений и общественных и политических организаций» (по одному от каждого собрания и управы и по одному от тех «организаций», которые «имеют не местный, а краевой характер и обладают соответствующими центральными органами»). Подобными структурами признавались Союз Крымских Кооперативов, Центральное Бюро Профсоюзов, Торгово-Промышленный Союз, Таврический Университет, Консультация присяжных поверенных, а также партии эсеров, энесов, кадетов, социал-демократов, группы «Единство» и др. Вторая половина Комиссии должна была избираться от «организованных национальных групп» по решению их «центральных организаций», «в количестве соответствующем численности каждой группы в составе населения Крыма». Открытие работ Комиссии считалось действительным «при всяком числе собравшихся». Правда, выборы Сейма планировалось провести лишь в случае, если «в течение ближайшего времени и не далее двух месяцев» не будет создана «всероссийская власть, распространяющаяся и на Крым». И хотя всероссийская власть была создана во время Уфимского Государственного Совещания, ее отношения с белым Югом и Крымом не были четко определены, поэтому подготовка к выборам в Крымский Сейм началась. Предполагалось, что «с момента избрания Крымского Представительного Собрания» характер взаимоотношений исполнительной и законодательной властей изменится и правительство будет «нести перед ним политическую ответственность как за истекшее время, так и впредь».

Постановление – «наказ» земско-городских гласных стало своего рода «Конституцией Крыма». После ее утверждения и вывода немецких войск правительство Сулькевича фактически утрачивало свой властный статус. 15 ноября 1918 г. Сулькевич восстановил полномочия городской думы и губернского земского собрания, а на следующий день передал власть С. С. Крыму (4). Следующей задачей становилось согласование полномочий краевой власти с другими государственными образованиями. Еще накануне «принятия власти» от Сулькевича Крым обратился к Деникину с просьбой о присылке подразделений Добровольческой армии для смены отходящих немецких отрядов. Важность военной поддержки была очевидна, поскольку у правительства отсутствовали собственные вооруженные силы (позднее все воинские подразделения вошли в состав Крымско-Азовской армии под командованием генерал-лейтенанта А. А. Боровского). В ответе Деникина от 7 ноября 1918 г., переданном Крыму через Богданова, кратко и четко были сформулированы основные положения, касающиеся взаимоотношений с добровольческим командованием: «Русская государственность. Русская армия. Подчинение мне. Всемерное содействие Крымскому Правительству в борьбе с большевиками. Полное невмешательство во внутренние дела Крыма и в борьбу вокруг власти». Ответ генерала декларировал, с одной стороны, верховенство собственной власти («подчинение мне»), с другой – независимость внутриполитического курса Крыма (до определенных пределов). В тот же день Деникин отправил в Симферополь краткую телеграмму, тезисно отражавшую основные цели прибывающих в Крым частей Добрармии. В данном документе декларировались программные установки, характерные для южнорусского Белого движения осенью 1918 г.: «Добрармия не преследует реакционных целей, имея задачей воссоединение единой неделимой России, признавая необходимость теперь же и в будущем самой широкой автономии составных частей Русского Государства, не предрешая будущей формы правления России, ни даже путей, какими русский народ объявит свою волю… относится с величайшим негодованием к попыткам восстанавливать одну национальность, один класс против другого. Призываю всех, горячо любящих Россию без различия партий к полному единению на благо Родины» (5).

Получив гарантии военной защиты и «полного невмешательства во внутренние дела», С. С. Крым приступил к формированию правительства и выработке общего направления политического курса. В соответствии с постановлением земско-городского собрания кабинет следовало создавать на коалиционной основе. По воспоминаниям Винавера «правительство наше было составлено по т. н. коалиционному принципу: четыре кадета, один социал-демократ, один эсер, два беспартийных из местных общественных деятелей, наконец, один генерал, татарин – тоже беспартийный. Эта коалиционность, поначалу отмеренная и взвешенная с большой точностью, исчезла бесследно во время работы… Работали мы дружно. Никто из нас не был зависим от своей партийной организации (актуальное признание в условиях столь часто критикуемого в 1918 г. принципа «партийности власти». – В.Ц.)». Крым ввел в состав правительства многих достаточно известных политиков. Главой МИДа Крымского краевого правительства стал член ЦК кадетской партии, сенатор М. М. Винавер. Крым, Винавер и редактор крымского официоза «Таврический голос» Д. С. Пасманик были тесно связаны с влиятельными еврейскими (сионистскими) кругами. В. Д. Набоков принял портфель министра юстиции. «Левое крыло» было представлено социал-демократом, членом группы «Единство», бывшим присяжным поверенным, гласным губернской земской управы П.С. Бобровским (краевой секретарь) и эсером С. А. Никоновым (министр народного просвещения). Главой ведомства внутренних дел стал Н. Н. Богданов, после падения Крымского правительства выехавший через Туркестан в белую Сибирь и на Дальний Восток. Интересы крымских татар должен был представлять военный министр – генерал-майор А. Милковский, служивший еще в аппарате правительства Сулькевича (6).

Полностью восстанавливалась вертикаль самоуправления, в Севастополе и Симферополе формировались структуры городской милиции, подчиненной городской управе. Краевым гербом стал герб Таврии – коронованный двуглавый орел с крестом на груди. В Крыму была восстановлена и судебная вертикаль. Работали Окружной Суд, Судебная палата, мировая юстиция, следственные органы, прокуратура. Еще в октябре 1918 г. в Крыму был создан Крымский Правительствующий Сенат, с компетенцией Сената, определенной законодательством 1917 г. и учреждением Судебных установлений Российской Империи. Учреждалось четыре Департамента, действия предполагались или в Общем Собрании, или в составе Присутствия (Административного, Гражданского, Кассационного и Уголовного Кассационного). Восстанавливалась должность обер-прокурора. Преемственность сохранялась и после октября 1918 г. Верховной кассационной инстанцией для всех судебных инстанций стал Высший Краевой Суд («Высший Крымский Суд»), повторявший принципы Крымского Правительствующего Сената. Его административное отделение (аналог 1-го департамента) возглавлял профессор административного права Петербургского университета, многолетний редактор журнала министерства юстиции, сенатор В. Ф. Дерюжинский. В состав крымского «Сената» вошли известные сенаторы-криминалисты – Н. Н. Таганцев и А. Ф. Юршевский. Военная юстиция была представлена генерал-майором Погодиным, а должности «цивилистов», сенаторов по гражданско-правовым вопросам оставались вакантными. Примечательно, что в Крыму проводилась идея «подчинения единой государственной кассационной инстанции всех судов без изъятия, т. е. не только гражданских, но и военных». С точки зрения соотношения военной и гражданской властей, надзора за законностью, это положение имело принципиальное значение. Для контроля за точностью издания актов создавалась специальная Редакционная Комиссия под председательством самого Набокова. Правительство придерживалось четкой процедуры принятия и утверждения законодательных актов. После одобрения их кабинетом, они получали санкцию Высшего Краевого Суда и публиковались в «Собрании узаконений и распоряжений Крымского Краевого правительства, издаваемом при Высшем Краевом Суде» (7).

Политическая декларация, составленная 28 октября и опубликованная 18 ноября 1918 г. в форме Обращения к населению, подтверждала ранее намеченные Симферопольским съездом программные положения: «Крымское правительство, по призыву представителей земств и городов, приняло власть в тяжелый момент нашей истории… правительство признает, что патриотический долг каждого гражданина и общенациональная задача состоит в стремлении к возрождению Единой России». Основой для объединения признавался «путь снизу» на основе «объединения всех вновь возникших, пока еще разобщенных и дезорганизованных государственных образований». Преодоление «расщепления и разрухи России» мыслилось как преодоление «анархии и диких страстей» посредством «установления во всех отдельных частях ее порядка и законности и основанной на них свободы». В Декларации приводилась показательная, в плане характеристики определения «старый режим», сравнительная характеристика «прежней» и «будущей» России. «Единая Россия мыслится правительством не в виде прежней России, бюрократической и централизованной, основанной на угнетении отдельных народностей, но в виде свободного демократического государства, в котором всем народностям будет предоставлено право культурного самоопределения (вариант «федеративного устройства» не упоминался. – В.Ц.)…Правительство, состоящее из общественных деятелей, известных стране, должно находиться в постоянном общении с населением».

Во исполнение широковещательного плана Крымское правительство предполагало создать систему представительных структур, которые могли бы обеспечить власти «постоянное общение с населением»: «Правительство впредь до созыва Сейма будет созывать Съезды земских и городских гласных и будет осведомлять их о положении края». Следовало «обеспечить население продовольствием и содействовать экономическому подъему страны», «обеспечить законные интересы всех национальностей Крыма» и, «в особенности… – удовлетворением справедливых стремлений и законных интересов многочисленного татарского населения». Далеко идущие планы крымских политиков хорошо выразил Д.С. Пасманик: «Крым должен показать всей России пример культурной и демократической власти, удовлетворяющей все справедливые требования населения, избегая всех ошибок социалистических увлечений и борясь с большевистской демагогией. Одним словом, политика лабораторного образцового опыта» (8). Правительство получило признание и со стороны представителей союзников. С конца ноября 1918 г. на Юг России начали прибывать воинские контингенты стран Антанты, а в черноморские порты вошли корабли англо-французской эскадры во главе с адмиралом Кольтропом. В беседе с представителями краевого правительства «командующий эскадрой признал необходимым сильную военную интервенцию».

Но направленность «крымской политики» сводилась, главным образом, к разрешению текущих экономических и социальных проблем, имеющих сугубо региональное значение. Перечень утвержденных правительством и опубликованных в Собрании узаконений законодательных актов включал в себя Положение о Комитете труда, постановления «об организации общественных работ в г. Севастополе», «об объявлении продажи некоторых видов хлебов свободною», важный для Крыма закон «об арендных договорах на полевые угодья», вводивший государственную фиксацию арендных ставок. В Кратком отчете деятельности Крымского правительства с 15 ноября 1918 г. по 15 апреля 1919 г. отмечалось, что целью правительства также было «упрочить связь оторванной немцами и сепаратистическим правительством генерала Сулькевича части территории России со всей остальной Россией и содействовать воссоединению этой части со всей Россией, основываясь на началах русской государственности во внутренней политике и верности союзникам во внешней политике». Поэтому, как вспоминал Винавер, «призванное лишь на время, до образования единой русской государственной власти, Крымское правительство исключило из своей программы всякие крупные социальные реформы, могущие быть предпринятыми лишь во всероссийском масштабе; оно произвело некоторые частные социальные реформы» (9).

Из законодательных актов, имевших общероссийское значение, можно выделить внесенные Набоковым поправки в Уголовное Уложение, касавшиеся государственных преступлений, а также разработанный им Закон о борьбе с большевизмом. В соответствии с данным законом на совещании Совета министров 7 февраля 1919 г. образовано «Особое Совещание» (в составе министров юстиции и внутренних дел, а также начальника штаба Крымско-Азовской армии генерал-лейтенанта Д. Н. Пархомова) «для рассмотрения действий лиц, изобличаемых в содействии большевикам с целью захвата последними власти или принимавших непосредственное участие в захвате и осуществлении власти большевиками». Санкция для виновных в этих преступлениях (членство в большевистской партии и работа в органах советской власти) предусматривалась в форме высылки за пределы Крыма. 10 апреля 1919 г. на рассмотрение «совещания» было решено передавать также «рассмотрение дел о лицах, изобличенных в агитации против Добровольческой армии и против призыва в войска». Показательно, что органы контрразведки, подчиненные генерал-квартирмейстеру штаба Крымско-Азовской армии, обязывались согласовывать свои действия с данным Особым Совещанием, получать ордера на обыски и предварительные аресты от министра внутренних дел и – в обязательном порядке – извещать министра или товарища министра внутренних дел о своих действиях. После проведения контрразведкой и Особым Совещанием необходимых процессуальных действий дела передавались в окружную прокуратуру. Окончательное решение по возбужденным делам принимал окружной суд. Тем самым военная юстиция как бы утрачивала свои исключительные права. Для условий гражданской войны, времени повсеместного падения «законности и правопорядка» и «произвола силовых структур», подобные законопроекты выглядели достаточно необычно и вызывали упреки со стороны военных в непозволительно долгом расследовании преступлений. В то же время Особым Совещанием было отклонено несколько дел, возбужденных контрразведкой, «за отсутствием оснований» (10). Корректировалась и ответственность за «посягательства и призывы к ниспровержению государственного строя» (статьи 100, 101, 102 Уголовного Уложения Российской Империи). Смертная казнь исключалась, и максимально возможным наказанием по данным преступлениям становилась бессрочная каторга. Другим новационным актом стал законопроект «О мерах борьбы с дороговизной и спекуляцией», разработанный юрисконсультом МВД В. Ф. Кокошкиным (брат убитого в январе 1918 г. Ф. Ф. Кокошкина, позднее стал дипломатическим представителем Крыма при правительстве Кубани). Как и в случае с политическими преступлениями, борьбу с «неправомерным завышением цен и сокрытием товаров» должны были вести совещательные коалиционные структуры (краевое и местные «совещания по дороговизне» из представителей администрации, земско-городского самоуправления и общественных объединений). В качестве санкций они могли применять устанавливаемую шкалу штрафов и разные сроки тюремного заключения (11).

В начале февраля 1919 г. в крымских городах прошли выборы в городские думы по скорректированному избирательному законодательству 1917 г. Во всех крымских городах ведущее место заняли социал-демократические союзы и группы. Имеющиеся избирательные участки и округа должны были стать основой для проведения выборов в Крымский Сейм. Были составлены и опубликованы списки партий и союзов. Выборы в Сейм планировались на 6 апреля 1919 г., но положение на фронте резко ухудшилось. Красная армия, занимавшая украинские губернии, вошла в Крым, и выборы не состоялись. Короткой оказалась и деятельность избранных городских дум. Эти структуры были ликвидированы установившейся в Крыму в апреле 1919 г. советской властью, а после ее свержения летом 1919 г. структуры городского самоуправления вводились уже по законодательству деникинского правительства (подробнее об этом в разделе о земско-городском самоуправлении) (12). В отсутствие Сейма регулярно созывались собрания земских и городских гласных. Собрания проходили в Симферополе в декабре 1918 и в феврале 1919 г. Несмотря на критику некоторых решений Совета министров, опасаться каких-либо серьезных оппозиционных настроений со стороны земско-городского самоуправления не приходилось уже потому, что согласно «наказа» от 7 ноября подотчетность Совета министров перед «общественностью» отсутствовала. Активность, проявленная на симферопольских съездах, привела к созданию межпартийного объединения – Совета земств и городов России (в составе 9 социал-демократов, 9 эсеров, 4 энеса и 9 конституционалистов-демократов). Местопребыванием Центрального бюро Совета была избрана Одесса.

Роковой для политической системы Крыма стала нерешенность вопроса о соотношении военных и гражданских властей, взаимодействии между командованием Добровольческой армии и правительственными структурами. Представители Всероссийского Национального Центра, члены Особого Совещания при Главкоме ВСЮР (С.Д. Сазонов, Н.И. Астров, М.М. Федоров) выступали за приоритет военных интересов перед нормами гражданской жизни, подчинение Крымского правительства общему политическому курсу белого Юга России. Если еще осенью 1918 г. вариант создания коалиционных структур власти, перспективы федерации не считались «крамольными», то уже в начале 1919 г. усилились позиции сторонников сосредоточения не только военной, но и гражданской власти у Главкома ВСЮР. Сам Деникин не стремился к незамедлительному «подчинению Крыма», продолжая отстаивать принцип «полного невмешательства во внутренние дела» Крыма, провозглашенный еще 7 ноября 1918 г. Указания о разделении полномочий военных и гражданских властей получал от Деникина генерал-майор А. А. Корвин-Круковский, начальник отправлявшихся в Крым подразделений Добрармии: «Части прибывают исключительно с целью охраны, поддержания порядка, не вмешиваясь во внутренние дела». Представители ВСЮР официально подтвердили эту позицию 28 января 1919 г. при обсуждении вопроса о возможном переезде Штаба Главкома в Крым (расположением Ставки Главкома ВСЮР и Особого Совещания стал бы удаленный от кубанских «самостийников» Севастополь): «Намеченный переход штаба командующего вооруженными силами Юга России в Крым породил в населении слухи о предстоящем якобы уходе Крымского краевого правительства. Ввиду этого штаб… считает необходимым объявить, что отношения командования к крымскому правительству остаются на прежних основаниях. При переходе штаба Главнокомандующего в Крым отношения эти определятся взаимными соглашениями и условиями, которые будут созданы фактом перехода штаба». При непосредственных контактах (поездка П.С. Бобровского в феврале 1919 г. в Екатеринодар и его встреча с Деникиным) неизменно подтверждалось, что командование армии не вмешивается и не ограничивает полномочия краевого правительства, за исключением северных уездов Таврической губернии (Северной Таврии), где идут военные действия и, поэтому, военное положение здесь вполне оправданно.

Аналогичную точку зрения отстаивал Винавер в интервью крымской прессе. Даже накануне наступления Красной армии в Крым на вопрос о взаимоотношениях с Добровольческой армией и о возможной «оккупации Крыма французскими войсками» глава крымского МИДа заявлял: «Я знаю, что и сейчас обвиняют правительство в том, что оно подчиняется чужой воле, а именно воле Добровольческой армии, что оно безвластно. Это глубокое заблуждение. Между правительством и командованием Добровольческой армии могут иногда возникать, как во всякой живой деятельности, недоразумения относительно пределов компетенции, иногда могут быть случаи нарушения этих пределов, но в основе своей первоначальные взаимоотношения сохраняются, и принцип невмешательства во внутренние дела обеими сторонами признается непоколебимым. В полном объеме принцип невмешательства соблюдается и французским командованием, и правительство уверено, судя по заявлениям как главнокомандующего генерала Франшэ д’ Эсперэ, так и местного командования, что он будет соблюдаться все время, пока союзным войскам придется оставаться на территории Крыма». Ссылки на «пример Одессы» Винавер считал неуместными, поскольку крымское правительство, в отличие от Одесского городского самоуправления, смогло отстоять свой суверенитет (13).

Но на деле не все оказалось так стабильно. Трения между крымским правительством и военным командованием начались по вопросу, в котором отношения между военными и гражданскими властями переплелись в наибольшей степени – об осуществлении мобилизации и связанных с ней тыловых мероприятий. В Крыму, еще с лета 1918 г., нелегально работал центр Добровольческой армии во главе с бароном де Боде, осуществлявший отправку офицеров на Кубань. После оставления Крыма немецкими войсками Деникин согласился на отправку войск на полуостров, указав, что «посланные части являются лишь кадрами, которые будут пополняться мобилизацией офицеров и солдат на территории Крыма» (предполагалось, используя людские и материальные ресурсы полуострова и приморских городов, сформировать здесь до двух дивизий). Однако, после переброски подразделений Добровольческой армии в Крым, на Симферопольском земско-городском съезде 10 декабря 1918 г. социал-демократические фракции выступили с инициативой придать «организуемой армии характер территориальной» и оставить ее «лишь для охраны спокойствия в Крыму». В свою очередь, Крымское правительство выступило с разъяснением, что «до созыва Крымского (краевого) сейма абсолютно не предвидится мобилизаций» (14).

По оценке Винавера «конфликтные вопросы», возникшие между Добровольческой армией и краевой властью, в общем сводились к следующему: «1) невмешательство Добр армии в охрану общественного порядка и безопасности (преследование большевиков); 2) порядок мобилизации; 3) военно-полевые суды; 4) порядок установления в случае, если надобность укажет, военного положения; 5) северные уезды». 22 декабря 1918 г. в Крым прибыла делегация из Екатеринодара в составе генерала Лукомского, Астрова и Степанова. После интенсивных переговоров был утвержден текст соглашения из 11 пунктов, регламентировавших вышеперечисленные «конфликтные вопросы». Определялось, в частности, что «право объявления мобилизации принадлежит Правительству», но «все мобилизуемые силы… поступают в распоряжение командования Добровольческой армии». «Военное положение вводится и отменяется Крымским правительством по согласованию с местным командованием Добровольческой армии». Режим «военного положения» осуществлялся согласно Правилам о местностях, объявляемых состоящими на военном положении, с тем условием, что права главнокомандующего «присваиваются начальнику местных сил» по приказу генерала Деникина, а права генерал-губернатора – возлагаются на «начальника гражданской части, назначенного Правительством». Судебная вертикаль (в том числе и право введения военно-полевых судов) оставалась в «исключительном» ведении правительства. Краевая власть сохраняла за собой также «право реквизиций». Территориально соглашение относилось к районам, «ныне находящимся под властью Крымского краевого правительства», и к «тем местностям, которые могут со временем перейти под власть Крымского правительства». Последний пункт, составленный, очевидно, под влиянием «одесского опыта», гласил, что соглашение «теряет свою силу» как только главное командование войсками «по тем или иным причинам перейдет в руки союзников». Казалось бы, обоюдная договоренность полностью достигнута (15).

Но угроза скорого наступления Красной армии требовала незамедлительного усиления находящихся здесь добровольческих подразделений. Еще в середине ноября 1918 г. начальник Крымского центра барон де Боде в ультимативной форме потребовал от правительства «объявления военного положения», мобилизации офицеров, «сдачу населением оружия», незамедлительного «ареста уголовного элемента, будирующего и провоцирующего идеи Добровольческой армии». Сразу же после прибытия в Крым генерал Корвин-Круковский опубликовал приказ о вступлении в трехдневный срок в ряды Добровольческой армии всех офицеров, под угрозой военно-полевого суда за его неисполнение. Деникин считал подобную «самостоятельность» несвоевременной и вредной: «приказ, отданный без ведома начальника Добровольческого центра и Крымского правительства, вызвал протест со стороны последнего. Через несколько дней последовало разъяснение, в силу которого призыв был объявлен необязательным… Воинские части вернулись вновь к комплектованию добровольцами». Но пополнения добровольцами оказались недостаточными для растущих потребностей фронта. Тем не менее на основе наличных сил, приказом Главкома ВСЮР от 10 января 1919 г. была создана Крымско-Азовская армия под командованием генерал-лейтенанта А. А. Боровского, что позволяло создать уже легальный центр «военной власти», способный, в случае необходимости, взять на себя организацию чрезвычайного управления согласно «Положению о полевом управлении». В соответствии с ним полномочия командующего армией по отношению к гражданскому управлению были достаточно обширны (16).

В Крыму не исключалась возможность создания вооруженных сил и по национальному признаку. Так, «исполнительное бюро татарского меджлиса» заявило протест против мобилизации офицеров-мусульман и сообщило, что приступает к формированию особых «мусульманских частей». На собравшемся 26 января 1919 г. курултае крымские татары хотя и поддержали программу Добровольческой армии, но к реальной организации боевых сил так и не приступили. Отказ же татар от службы в Добровольческой армии привел к уменьшению численности ряда формировавшихся полков, в частности Крымского конного и Симферопольского офицерского (17). Отсрочка мобилизации добровольческим командованием и Крымским правительством вызывала недовольство со стороны тех, кто понимал, что промедление с призывом грозит их личной жизни и имуществу. Так, по донесению начальника штаба Крымско-Азовской армии генерал-лейтенанта Д. Н. Пархомова, «немцы-колонисты указывают на возможность привлечения их в Добрармию немедленным призывом… причем, по их мнению, призыв должен быть произведен воинской силой» (18). Наконец, с согласия Крымского правительства в январе 1919 г. Боровским была объявлена «мобилизация офицеров до 40-летнего возраста, затем – к 30 января – призыв одного возрастного класса» (военнообязанные 1918 г.). Но, даже несмотря на то, что в Крыму, в отличие от Северного Кавказа, призывались не запасные, а только новобранцы, данный призыв сорвался, и задержка мобилизации способствовала ее провалу. В рапорте в Ставку Главкома ВСЮР (15 февраля 1919 г.) Боровский отмечал, что результаты призыва 1918 года в Крыму дали всего 417 человек. Назначенная на 12 февраля мобилизация военнообязанных 1919 и 1917 гг. также окончилась неудачей. Среди причин этого генерал выделял следующие: «Отсутствие у населения веры в Добрармию, в ее силу, в ее успех, что является следствием как малого знакомства с ее работой, так и пассивности ее в отношении многочисленных шаек и банд, грабящих и наводящих террор на местное население; второе – отсутствие авторитета у правительства среди населения, особенно среди татар…; третье – успехи большевиков на Украине и на Донском фронте… в связи с малочисленностью и неготовностью наших частей, создают боязнь прихода большевиков и близкой расправы со всеми, способствующими Добрармии; четвертое – отсутствие сознания ответственности за неявку, так как органы, обязанные следить и привлекать уклоняющихся, далеко не налажены; пятое – агитация, ведущаяся как большевиками, так и левой печатью, и Курултаем; шестое – дезорганизованность аппаратов по призыву». Для борьбы с этим «позором» Боровский предлагал «теперь же послать карательные экспедиции, хотя бы в те местности, которые не исполнили мобилизации целиком», «необходимо объявить здесь военное положение» (19).

Примечательно, что даже в таких, критических для Крыма, условиях краевое правительство стремилось к проведению собственных мобилизационных мероприятий. На заседании Совета министров 27 марта 1919 г. было решено «образовать егерскую бригаду немцев-колонистов», которая создавалась «для защиты края» самим же правительством. Особо оговаривалось, что «личный состав бригады сформируется исключительно из лиц немецкого происхождения, как русских граждан, так и иностранцев (например, солдат и офицеров бывшей кайзеровской армии. – В.Ц.) на одинаковых с русскими гражданами условиях», а «офицерский состав пополняется командованием егерской бригады» по согласованию с Крымским краевым правительством. Командир бригады назначался «командованием Добрармии», но, опять-таки, «по соглашению с краевым правительством». Указывалось, что «Крымское Краевое правительство обязуется выплачивать чинам бригады… в дополнение к жалованью и боевым суточным, положенным от Добрармии, добавочные суточные». При столь благоприятных условиях службы бригада быстро сформировалась, причем офицеры-вербовщики, как правило, переманивали в ее ряды колонистов, служивших в добровольческих полках. Но, в итоге, егерская бригада осталась в «красном Крыму», отказавшись сражаться против наступавших советских дивизий. Поредевшие полки Крымско-Азовской армии (один Крымский конный полк в результате ухода немцев-колонистов потерял 2/3 личного состава) отступили к Керчи (20).

Накануне отступления к Керчи командование Крымско-Азовской армии все же попыталось сконцентрировать властные полномочия в своих руках. В связи с ростом бандитизма и повстанческого движения, 15 марта 1919 г. правительство санкционировало передачу дел «о вооруженном нападении на чинов Добровольческой армии», «умышленном убийстве», а также по другим особо тяжким преступлениям из «гражданской подсудности» военно-окружному и военно-полевому судам. 17 марта 1919 г. решением генерала Боровского, под его руководством был создан Комитет обороны Крыма, с целью «оказания самой широкой помощи Добровольческой армии в деле ее снабжения всем необходимым для обороны имуществом, в мобилизации промышленных и экономических сил, могущих быть привлеченными к делу обороны Крыма». В Комитет входили также генерал Пархомов, а от правительства – Крым, Богданов и новый военный министр – генерал-майор М.М. Бутчик. Опытный инженер-конструктор В. Чаев вводился в Комитет в качестве специалиста по постройке укреплений на Перекопе и Чонгарском полуострове. Военное положение «на всей территории Крымского полуострова за исключением Севастопольского округа» было введено постановлением Совета министров от 6 апреля 1919 г. (№ 1370). Согласно декабрьским договоренностям генерал Боровский получил полномочия в пределах «прав командующего армией в местностях, объявленных на военном положении», а также права генерал-губернатора, а его «помощником по гражданской части» стал министр внутренних дел. В Северной Таврии верховенство военной власти не оспаривалось (21).

Неудачный для Крымско-Азовской армии исход боевых действий предопределил и судьбу Крымского правительства. В середине апреля 1919 г. белые отступили на т. н. Акманайские позиции под Керчью, а Совет министров переехал из Симферополя в Севастополь, под прикрытие французского десанта. При эвакуации Севастополя 22 апреля французское командование заключило перемирие с советскими войсками. В столице Таврии представителем краевой власти оставался Богданов, который вместе с генералами Боровским и Пархомовым руководил эвакуацией военных и гражданских учреждений. 16–17 апреля 1919 г. на транспорте «Надежда» прошли последние заседания Совета министров, посвященные ходу эвакуации и взаимоотношениям с союзным командованием. Правительство приняло постановление об отсутствии «физической возможности руководить Краем ввиду занятия почти всей территории Крыма большевистскими войсками». Таким образом, проведение внутренней политики становилось невозможным. Оставался внешнеполитический курс, для осуществления которого правительство уполномочило Винавера, Крыма и Набокова «вместе и каждого порознь быть представителями Крыма как на мирной конференции, если бы это оказалось возможным, так и во всех вообще сношениях с деятелями и организациями союзных с Россией и нейтральных держав». Данное решение также не имело смысла, поскольку в Париже уже работало Русское Политическое Совещание, а крымские министры оказались фактически в положении эмигрантов (22).

Так завершился пятимесячный период деятельности Крымского правительства. «Путь снизу» в формировании белой власти был весьма кратковременным. Власть, в конечном счете, оказалась у более сильных, у военного командования. Подобный результат был типичным для 1919 г. Но опыт политической эволюции Белого движения доказал в то же время возможность естественной самоорганизации власти «снизу», при которой решающее значение получало местное самоуправление или краевые, национальные структуры (в Крыму, в Одесском районе, в большинстве областных и национальных правительств). В то же время, при наличии более сильного военного центра управления, власть строилась исходя из его потребностей, его видения политической обстановки и ее перспектив. Данный процесс развития белой государственности осуществился на белом Юге, тогда как на белом Севере и в Сибири фактически сформировался своего рода синтез военно-политических структур управления и местного самоуправления. Органы «культурнонациональной автономии» в Крыму (Курултай и Директория) были распущены в августе 1919 г., а в структуры земско-городского самоуправления были проведены новые выборы. «Основная ошибка Крымского правительства, – отмечал Пасманик, – состояла в том, что оно в военной обстановке хотело осуществить идеально-парламентарный строй в Крыму… Но революционная эпоха – не время для мирного парламентаризма» (23). Признавая обоснованность данной оценки, нельзя не заметить, что попытка объединения усилий военной и гражданской власти и стремление использовать структуры местного самоуправления в качестве представительной опоры были достаточно перспективны в плане создания модели, альтернативной, формировавшейся в этот период единоличной власти в форме военной диктатуры.

* * *

1. ГА РФ. Ф. 5913. Оп. 1. Д. 214. Л. 4; Оболенский В. А. Земство в Крыму во время гражданской войны // Местное самоуправление, Вып. 1, Прага, 1925, с. 276–277; Собрание узаконений и распоряжений Крымского Краевого правительства, Симферополь, № 1, 15 июля 1918 г. с. 1—16; № 2, 1 августа 1918 г., с. 18–20; 36–42; 47–48; № 7, 15 октября 1918 г., с. 132–137.

2. Пасманик Д. С. Указ, соч., с. 113–114; Собрание узаконений и распоряжений Крымского Краевого Правительства, Симферополь, № 10, 1 декабря 1918 г., с. 232–235.

3. Винавер М.М. Указ, соч., с. 7–8.

4. ГА РФ. Ф. 5881. Он. 1. Д. 783. Лл. 3-10; Винавер М.М. Указ, соч., с. 225–226.

5. Винавер М.М. Указ, соч., с. 51–52; 229.

6. Там же. С. 63–78; Пасманик Д. С. Указ, соч., с. 121–122.

7. Собрание узаконений и распоряжений Крымского Краевого правительства, Симферополь, № 6, 1 октября 1918 г. с. 107–110; Чубинский М.П. На Дону (Из воспоминаний обер-прокурора) //Донская летопись, № 1, 1923, с. 137–138.

8. Пасманик Д. С. Указ, соч., с. 113; Собрание узаконений и распоряжений Крымского Краевого Правительства, Симферополь, № 10, 1 декабря 1918 г., с. 232–235.

9. Собрание узаконений и распоряжений Крымского Краевого правительстива, издаваемое при Высшем Краевом Суде, Симферополь, № 11, 26 марта 1919 г., ст. 214, 217, 227, 228; Пасманик Д. С. Указ, соч., с. 176; Винавер М.М. Указ, соч., с. 188.

10. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 783. Лл. 13–14; Крым в 1918–1919 гг. // Красный архив, т. 3 (28), М.-Л., 1928, с. 147, 155, 163.

11. Южные ведомости, Симферополь, № 33, 12 февраля 1919 г.; № 34, 13 февраля 1919 г.

12. Южные Ведомости, Симферополь, № 34, 13 февраля 1919 г.; № 65, 26 марта 1919 г.

13. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 783. Лл. 18–19; Южные Ведомости, Симферополь, № 27, 5 февраля 1919 г.; № 34, 13 февраля 1919 г.; № 74, 5 апреля 1919 г.

14. Пасманик Д. С. Указ, соч., с. 143–144.

15. Винавер М.М. Указ, соч., с. 160–168.

16. Деникин А. И. Очерки Русской Смуты, т. 5, Берлин, 1926., с. 55–58; Пасманик Д. С. Указ, соч., с. 129.

17. РГ ВА. Ф. 39881. Оп. 1. Д. 2. Л. 1; Альмендингер В. Симферопольский Офицерский полк. 1918–1920 гг. (страница к истории Белого движения на Юге России). Лос-Анджелес, 1962, с. 7–8; Эммануэль В. А., Юрицын В. Т. Крымский конный Ее Величества Государыни Императрицы Александры Феодоровны полк. Сан-Франциско. 1978, с. 128.

18. ГА РФ. Ф. 430. Оп. 1. Д. 4. Лл. 68–69; Деникин А. И. Указ, соч., т. 5, с. 60.

19. ГА РФ. Ф. 1486. Оп. 1. Д. 5. Лл. 50–51; Деникин А. И. Указ, соч., т. 5, с. 61.

20. ГА РФ. Ф. 3802, Оп. 1. Д. 1. Л. 211; Крымский конный полк. Указ, соч., с. 132–133; Пасманик Д. С. Указ, соч., с. 139.

21. ГА РФ. Ф. 5881. Он. 1. Д. 783. Лл. 27–30; Он. 2. Д. 255. Л. 186; Южные Ведомости, Симферополь, № 74, 5 апреля 1919 г.; Пасманик Д. С. Указ, соч., с. 188–191; Винавер М.М. Указ, соч., с. 204, 211, 233–234.

22. Журнал заседания Совета министров Крымского краевого правительства // Архив русской революции, т. II, с. 135; Крым в 1918–1919 гг. // Красный архив, т. 4 (28), 1928, с. 77–83.

23. ГА РФ. Ф. 5354. Оп. 1. Д. 3. Лл. 1–3; Южные ведомости, Симферополь, № 111, 11 (24) августа 1919 г.; Пасманик Д. С. Указ, соч., с. 178.

Глава 3

Организация управления в Одесском районе Новороссийского края в ноябре 1918 – марте 1919 г. (Руководство ВСЮР\

Союзное командование, местное самоуправление – конфликты и сотрудничество.)

Новороссийскому краю в истории Белого движения на рубеже 1918–1919 гг. предстояло сыграть особую роль. На протяжении четырех с половиной месяцев (с ноября 1918 по март 1919 г.) Одесса оставалась не только одним из центров Белого движения на Юге России, но и особенной политико-правовой структурой, в которой взаимодействовали самые различные элементы военной и гражданской власти, союзного и российского командования, административного управления и самоуправления. После окончания Ясского Совещания Одесса, правда, на довольно короткое время, стала также средоточием ведущих всероссийских общественно-политических организаций СГОРа, ВНЦ и СВР, а также объединений, действовавших в период Гетманской Украины и Крымского краевого правительства (Союз хлеборобов, Совет земств и городов Юга России, Бюро монархического блока и др.). Здесь шли дискуссии о будущем России, о создании новых форм управления, выработке правовых норм соотношения законодательной, исполнительной и судебной властей, вырабатывались проекты оптимальной организации системы государственного устройства. Но основной проблемой оставалась крайняя ограниченность контролируемой территории и явная недостаточность интеллектуально-политического и военного потенциалов белой Одессы. Район, контролируемый частями, числящимися в составе ВСЮР, и подразделениями союзников, ограничивался городами побережья – Одессой, Херсоном, Николаевом и Очаковом. Расширения этого «плацдарма» так и не произошло, а его эвакуация в апреле 1919 г. привела к фактической ликвидации всех работавших здесь политических и общественных органов управления.

В ноябре 1918 г., после занятия большей части Украины войсками УНР и Красной армией, остатки антибольшевистских сил отступили к Одессе, надеясь дождаться здесь помощи Антанты. Союзные войска должны были «сменить» выходившие с территории Украины немецкие и австрийские части, о чем было подписано соответствующее соглашение между Украинской Директорией и немецким командованием. Страны Антанты не признавали УНР, заключившую сепаратный мир с Германией; более того, полномочным представителем держав Согласия в Одессе, французским консулом Энно «украинцы всех направлений признавались… элементом вредным для создания Единой России, а Добровольческая армия считалась единственным здоровым государственным началом на Юге России». Ясское Совещание подтвердило желательность использования военной помощи стран Антанты, сообщив об этом представителям союзного командования. 13 ноября 1918 г. на рейде Одессы бросили якорь первые корабли англо-французской средиземноморской эскадры, а 17 ноября 1918 г. в Одессу из Тирасполя прибыл эшелон сербских войск. Но, пока реальной военной силы в городе не было, офицеры, при поддержке Одесского Центра Добровольческой армии, стали создавать отдельные дружины, общее командование которыми принял оказавшийся в Одессе бывший военный министр ВСП генерал-майор А. Н. Гришин-Алмазов. Тем не менее к 1 декабря практически всем городом овладели петлюровцы, и только 4 декабря 1918 г. в городе высадился долгожданный французский десант (4 роты 156-й дивизии). 15 декабря 1918 г. полк французской пехоты высадился в Севастополе. К этому времени гетман Скоропадский уже отрекся от власти, и в Одесском регионе требовалось создать новые структуры управления. Показательный факт: 19 декабря Гришин-Алмазов отправил телеграмму Деникину о взятии Одессы («вверенными мне частями Добровольческой армии и при помощи французских и польских войск Одесса взята. Союзные войска провозгласили громкое «ура!» в честь Единой, Великой России, в честь нашего Главнокомандующего генерала Деникина и в честь союзников» (1).

По сложившейся общепринятой практике гражданская власть в зоне боевых действий принадлежала военным. Исходя из этого, начальник 156-й дивизии генерал Бориус опубликовал «декларацию», в которой заявил, что «с 8 часов утра 18 декабря 1918 г. берет Одессу под свое высокое покровительство; русские же войска, а также местные иностранные воинские части принимает под свое главное командование». Отмечалось, что «Франция и союзники не забыли усилий, приложенных Россией в начале войны, и они теперь приходят в Россию, чтобы дать возможность благонамеренным элементам восстановить в стране порядок, нарушаемый в течение продолжительного времени ожесточенной гражданской войной». По французской военной субординации Бориус, выполнявший обязанности начальника гарнизона Одессы, был подчинен Главнокомандующему армиями союзников в Румынии, Трансильвании и на Юге России, генералу Бертело, который, в свою очередь, подчинялся Главнокомандующему Франшэ д’ Эспере. Все эти представители «дружественной Франции» сыграли важную роль в судьбе Одессы в конце 1918 – начале 1919 г. Бертело воевал на Салоникском фронте, географически расположенном ближе всего к Югу России. Оттуда и начали прибывать первые союзные контингенты (2).

При создании местной власти Бориус не мог не учитывать мнения оказавшихся в Одессе российских политиков и, после консультаций с В. В. Шульгиным, заявил о возложении на Гришина-Алмазова исполнение обязанностей «русского военного губернатора г. Одессы». В этой же должности его утвердил Деникин. Гришин-Алмазов сформировал свое управление. Его помощником по гражданской части стал бывший иркутский генерал-губернатор, монархист по убеждениям А. И. Пильц. Одновременно, по российской военной иерархии, генерал продолжал занимать должность Командующего русской добровольческой армией в Одессе. По свидетельству руководителя Центра Добровольческой армии в Одессе вице-адмирала Д.В. Ненюкова, «у Гришина было два негласных советника: по политической части известный деятель Шульгин и по полицейской – генерал Спиридович (генерал-майор А. И. Спиридович – бывший начальник Императорской дворцовой охраны. – В.Ц.). Пильц образовал для управления оккупированных французами районов нечто вроде маленького министерства (он сам осуществлял полномочия министра внутренних дел. – В.Ц.), где участвовали управляющий финансами – Демченко, народным просвещением – ректор Новороссийского Университета, юстиции – председатель Одесской судебной палаты, торговли – В. П. Литвинов-Фалинский, и несколько других лиц. В этот же Совет был приглашен и я в качестве помощника по морской части». Ненюков отмечал, что Гришин-Алмазов производил впечатление хорошего организатора, хотя и не лишенного авантюризма. Во время отражения наступления петлюровцев генерал сформировал несколько групп, в общей сложности 70 человек, в которые вошли даже представители городского криминалитета («из самой разношерстной публики, по преимуществу из самых отъявленных авантюристов… откуда они получали деньги и на что существовали, совершенно неизвестно. Вероятно, грабеж тут играл не последнюю роль»).

Что касается созданной генералом после консультаций с Пильцем и Шульгиным структуры гражданского управления, то ее изначально предполагали сделать «узко местной властью», хотя и не без умысла. По словам Шульгина, «в Киеве и Харькове должны быть созданы такие же местные правительства, чтобы в Киеве не вздумали опять создавать Правительство на весь Юг». После этого ни сам Бориус, ни штаб его дивизии не стремился вмешиваться в гражданское управление города, в котором активную роль стали играть структуры самоуправления.

Пильц разработал также довольно подробную «схему организации Всероссийского управления». Составленный из тринадцати параграфов проект бывшего иркутского губернатора утверждал необходимость «временного осуществления верховной власти над Россией» Главнокомандующим («Правителем с правами Диктатора»). Главковерх – Правитель действовал «через посредство местных правительств, где они возникали, а во всех других местах – непосредственно». При Правителе создавались Военный Совет, Верховный Совет и Верховное Управление. Их статус был следующим. Военный Совет – фактически штаб Главковерха. «Верховный Совет – высшее совещательное учреждение по делам законодательным и принципиальным вопросам гражданского управления», состоящий из «членов избранных от местных правительств и от крупных политических партий и союзов». Верховное Управление с функциями исполнительной власти составляли заведующий гражданской частью и подчиненные ему управляющие отделами с правами министров. Последний параграф проекта предусматривал «созыв, по распоряжению Правителя, Всероссийского Народного Представительства для установления Российских Основных Законов». Время созыва зависело от «момента освобождения России от большевиков и наступления успокоения». Вопрос преемственности власти определялся так. «В случае смерти или тяжкой болезни Правителя» все его полномочия передавались («впредь до избрания преемника») Особому Совещанию, состоявшему из заведующего гражданской частью и двух лиц, избранных Военным и Верховным Советами. По мнению Астрова, этот пункт (12) проекта Пильца представлял собой скрытую возможность «перехода от диктатуры к директории». Тем самым определялся компромисс между «Екатеринодаром» (политики, ориентированные на признание единоличной власти) и «Одессой» (политики, готовые признать возможность коллегиальной, «директориальной» власти). Подобная схема сочетала в себе центральные и региональные интересы, решала проблему соотношения полномочий верховного военного командования, гражданской власти и местного управления. «Схема» Пильца отражала характерную для общественно-политических кругов Одессы начала 1919 г. идею т. н. «децентрализации власти», ее «коллегиальности» и «коалиционности» (3).

Дальнейшие взаимоотношения штаба Главкома ВСЮР, местных военных и политиков с французским командованием сводились к переписке по поводу необходимости дальнейшего расширения одесского «плацдарма», увеличения численности союзных войск и возможности формирования местных подразделений Добровольческой армии. Прибытию французских контингентов придавалось особое значение, поскольку «вскоре же после эвакуации германцами Украины и Западного Края, все эти громадные области могли быть свободно, без выстрела, заняты ничтожным количеством победоносных войск Держав Согласия». А «долгое отсутствие на Юге России союзных войск начинало расцениваться большевиками как победа их лозунгов, как начало их влияния на «всемирную революцию» (4). Несколько официальных телеграмм – запросов со стороны генерала Деникина генералу Вертело остались без ответа, но 13 декабря 1918 г. было получено обращение к «жителям Южной России», за подписью Вертело и Энно. Обращение в целом соответствовало программным заявлениям Белого движения: «Все Державы Согласия идут вам навстречу, чтобы снабдить вас всем, в чем вы нуждаетесь, и чтобы дать вам наконец возможность свободно, а не под угрозами злоумышленников решить, какую форму правления вы желаете иметь. Итак, войска Союзников направляются к вам только для того, чтобы дать вам порядок, свободу и безопасность. Они покинут Россию после того, как спокойствие будет восстановлено» (5).

Однако союзные контингенты прибывали темпами явно недостаточными для удержания белого фронта против войск УНР и Красной армии. Ни одного союзного подразделения не было отправлено на донской фронт, хотя со стороны атамана Краснова и Деникина неоднократно делались запросы (в том числе самому Верховному Главнокомандующему войск Антанты маршалу Фошу) о поддержке Донской армии. 19–20 января 1919 г. союзники высадили десанты в Херсоне и Николаеве. Очаков был занят Одесской стрелковой бригадой генерал-майора Н. С. Тимановского. Теперь, помимо французских и сербских, в Одессу прибыли греческие, румынские и польские воинские части. Командующим союзными войсками Юга России стал генерал д’Ансельм. 24 января 1919 г. он прибыл в Одессу вместе со своим штабом, начальником которого был назначен полковник Фредамбэр (в распространенной транскрипции – Фрейденберг). Последний приступил к формированию новых структур власти, руководствуясь критерием «коалиции» и «коллегиальности». К данному моменту среди вооруженных формирований, формально подчиненных командованию ВСЮР, еще не было должного единства и четкости действий. В дополнение к должности командующего войсками в Одессе и командира Одессой стрелковой бригады командование ВСЮР утвердило должность Командующего войсками Юго-Западного Края с широкими полномочиями, назначив на нее генерал-лейтенанта А. С. Санникова. Его полномочия определялись телеграммой Деникина (№ 219, 8 февраля 1919 г.), согласно которой Командующий войсками обязан был «во всех отношениях: военном, политическом, гражданском» – подчиняться Главкому ВСЮР, «от него получать приказания». И «только в оперативном отношении», «в виду численного преобладания союзнических войск, русские части Одесского района» должны были подчиняться французскому командованию (то есть Санников должен был подчиняться д’Ансельму).

Предполагалось, что штаб Юго-Западного Края, используя мобилизационные возможности Херсонской и сопредельных губерний, начнет формирование воинских частей для их последующего слияния с ВСЮР. Но пока это было отдаленной перспективой, а бойцы на фронт требовались незамедлительно.

Французское командование, недостаточно хорошо разбираясь во всех особенностях комплектования и пополнения рядов армии, решило отчасти использовать уже апробированный в колониальной практике (при формировании «иностранных легионов») способ создания «смешанных бригад» (бригады-«микст»). Предполагалось, что «офицерский состав» из уроженцев Украины будет назначаться командованием ВСЮР, а рядовой состав – «пополняться путем добровольного найма». Принципиально важным был пункт о «неподчинении» данных бригад Добровольческой армии и о направлении в ее ряды французских офицеров и унтер-офицеров «в качестве инструкторов». Во многом схожая практика уже применялась при создании славяно-британского легиона на Северном фронте в Архангельске. Но как и на Севере, так и на Юге России она не получила развития. Деникин лично опротестовал решение французского штаба, заявив генералу Вертело, что «идея формирования бригад из русских людей с иностранными офицерами и подчиненных исключительно французскому командованию не может быть популярна, так как она идет вразрез с идеей воссоздания Русской армии, во имя чего борется лучшее офицерство и наиболее здоровые элементы страны». Тем не менее Деникин согласился с необходимостью «оперативного подчинения французскому командованию русских формирований». Мобилизационные мероприятия ВСЮР как в Одесском районе, так и в Крыму, по настоянию французов, были отменены (6).

«Коалиционный принцип» при создании гражданской власти, с точки зрения Фредамбэра, предполагал привлечение к власти представителей различных общественно-политических организаций, партий и даже государственных образований. Следует отметить, что сама по себе идея политической коалиции при посредничестве союзного командования стала весьма популярной в начале 1919 г. в связи с намечавшейся, по инициативе президента САСШ В. Вильсона, подготовкой к проведению мирной конференции из представителей различных российских политических сил (не исключая большевиков) на Принцевых островах. При этом одесское командование совершенно игнорировало мнения представителей Франции и Англии при Ставке Главкома ВСЮР в Екатеринодаре, а сторонник ВСЮР консул Энно был отрешен от должности. «Коалиционный принцип» в понимании Фредамбэра означал переговоры о создании власти совместно и с Украинской Директорией, и с уполномоченными Добрармии, причем Директории отдавалось явное предпочтение. Французское командование не исключало варианта разделения Украины на две части, из которых вся Правобережная и Левобережная ее части передаются Директории, а Новороссия (Херсонская, Таврическая и Екатеринославская губернии) переходит под контроль ВСЮР. Но пока в расширенной «Одесской зоне» запрещалось вводить административные структуры, связанные с ВСЮР, и сохранялось местное управление УНР. Аналогичное отношение проявлялось и к местным советам. Например, в Николаеве действовали одновременно городская дума, комиссар Директории, французский комендант, а также продолжали работать совет рабочих депутатов и совет депутатов германского гарнизона. Не были достаточно четко разграничены полномочия между российской и французской администрацией. Деникин указывал Вертело: «Несогласованные действия в области гражданского управления приведут к нежелательным результатам. Гражданская власть должна быть в руках лица, назначенного мною, которое даст все гарантии нормальной жизни Союзным войскам и будет координировать свои действия с Союзным Командованием».

Но времени на согласования полномочий не оставалось. На Одессу началось наступление 2-й Украинской армии красного партизана Григорьева, и 2 марта 1919 г. д’Ансельм заявил о введении в Одессе и примыкающем районе «осадного положения». Помощником по гражданской части д’Ансельм назначил бывшего волынского губерниального старосту (губернатора) Д. Ф. Андро. В своей программе Андро заявил об образовании «кабинета коалиционного характера, долженствующего удовлетворить широкие русские общественные круги». Назначение Андро было проведено без согласия Деникина, что вызвало с его стороны резкий протест: «Передайте генералу д’Ансельм следующее: я совершенно не допускаю установления никакой гражданской власти, кроме назначенной мною», – приказывал Главком ВСЮР генералу Санникову (телеграмма от 5 марта 1919 г.). «Ни в какие сношения с Андро не вступать, никаких распоряжений его не выполнять ни Вам, ни гражданским властям». Деникин наделял Санникова «полной гражданской властью» и подтверждал подчинение французскому командованию исключительно «в оперативном отношении». Вполне оправданная, с точки зрения соблюдения суверенных прав российского командования, позиция Деникина на практике привела к еще большей запутанности и обострению отношений с союзниками. Многочисленных подразделений ВСЮР, способных противостоять наступлению петлюровцев и советских войск, так и не было создано, а призывая к неподчинению Андро («как лицу, не заслуживающему доверия»), Деникин, в сущности, противопоставлял собственные распоряжения распоряжениям союзников. Двоевластие порождало безвластие (7).

В свою очередь, французское командование также не считало целесообразным считаться с «далеким» Екатеринодаром, действуя по собственному усмотрению. Назначение Андро объяснялось «исключительно создавшимися обстоятельствами, мешающими быстроте сношений с Екатеринодаром». «Сейчас, – отмечал д’Ансельм в интервью одесским газетам, – принимая во внимание военную обстановку, нужна раньше всего быстрота действий, с подчинением задач политического характера – целям военно-стратегическим».

Новой власти так и не удалось создать «коалиционный кабинет», а должность Главнокомандующего Союзными войсками на Юге России принял на себя сам генерал Франшэ д’Эспере. Он повел еще более жесткую линию в плане организации гражданской власти. Генералы Санников и Гришин-Алмазов получили предложение покинуть Одессу. С 8 марта 1919 г. «генерал-губернатором Одессы и командующим всеми русскими войсками в союзной зоне» д’Ансельм назначил перешедшего к белым бывшего советского военного специалиста, военного руководителя Петроградского района генерал-лейтенанта А. В. Шварца. Генерал Тимановский получил должность «командующего русской Добровольческой армией». Милиция находилась в «прямом подчинении губернатора г. Одессы». Но, несмотря на стремление к единоличной власти, командующий союзными силами на Юге России создавал совещательную структуру – «чрезвычайный совещательный орган», в составе генерала Шварца, одесского городского головы М. В. Брайкевича и представителя земства Бутенко. Для преодоления разногласий с Екатеринодаром предусматривалось, что «Совет сгруппируется под председательством» Главкома ВСЮР. Этот своеобразный «триумвират» объединял администрацию и местное самоуправление. Создание структур, объединяющих власть и общественность, продолжалось, и 10 марта 1919 г. «на основании осадного положения» был образован «Комитет обороны и продовольствия» (фактическое правительство) во главе с Франшэ д’ Эспере, с его «военным и гражданским помощниками» – генералом Шварцем и Андро Ланжероном, а также «советниками» (по вопросам продовольствия, финансам, делам морского транспорта) и городским головой. В цитированном выше интервью д’Ансельм заявлял, что данный Комитет создается «в соответствии с французской практикой осадного положения», но в то же время он «отнюдь не будет призван заменить нынешние власти, установленные Деникиным, а будет являться исключительно вспомогательно-техническим аппаратом во время осадного положения, преследуя при этом основную цель – защиту Одессы и улучшение продовольствия ее населения… Отмежевываться от Добровольческой армии отнюдь не входит в намерения Французского Командования. Напротив того – мы все время стремимся к тесному с ней сотрудничеству, для наилучшего обеспечения нашей общей цели защиты порядка и безопасности» (8).

17 марта была опубликована очередная декларация французского командования, объяснявшая цели военного присутствия союзных войск в Одессе. Подписанная Франшэ д’ Эспере, она подтверждала, что «державы согласия демократических народов не имеют в виду ни расчленить Россию, ни навязать ей ту или иную форму правления. Они стремятся лишь поддержать местные управления для того, чтобы дать им возможность установить порядок и произвести на основах всеобщего голосования свободные выборы в Учредительное Собрание». Оптимизм жителям города должны были придать и такие заявления: «Воля союзников – Одессы не сдавать, и она не будет сдана», «Одессе ничто не угрожает». В городе были запрещены публичные манифестации, вводилась цензура и комендантский час. 16 марта генерал Шварц объявил о начале мобилизации, а «Комитет обороны» приступил к проведению чрезвычайных мер по закупке продовольствия и снабжению города топливом из Крыма и Северного Кавказа. Явным «пережитком настроений» 1918 г. стала попытка создания т. н. Южно-русской армии. В специальном «объявлении» генерал Шварц подробно перечислял условия прохождения службы. Армия признавалась автономной от ВСЮР (аналогичной Южной, Северной армиям, формировавшимся в 1918 г.), но со схожими целями: «Борьба с большевиками и сопутствующими им явлениями анархии, произвола и насилия», «установление порядка и законности в стране», «воссоздание Великой России, государственное устройство которой будет установлено Верховной волей Бога и народа». Отмечалось, что «формирующаяся армия будет работать в полном согласии с преследующими те же цели русскими армиями генералов Деникина, Юденича, адмирала Колчака и др.». Комплектование должно было проводиться за счет добровольцев и мобилизованных. И хотя план создания такой армии представлялся довольно заманчивым и перспективным, он так и остался на бумаге (9).

Развязка наступила неожиданно. В течение марта отряды атамана Григорьева продолжали давление на фронт союзников и добровольцев, не нанося еще «сокрушительных ударов». При условии решения продовольственного и топливного вопросов продолжение обороны «одесской зоны» представлялось вполне возможным. На море полностью господствовал союзный флот. Объявленная мобилизация могла дать неплохие результаты, даже за счет городского населения. Однако настроения союзных войск, выполнявших основную часть боевой нагрузки, были далеко не воинственными. Солдаты «устали от войны», не понимали целей их отправки в Россию. Только греческие части отличались сравнительно высокой боеспособностью, поскольку «горели воодушевлением сразиться с большевиками как с гонителями Православия и осквернителями храмов», а «многие видели в этом походе уплату России старого долга за освобождение Греции от турецкого ига». Но для победы этого было мало. Палата депутатов французского Парламента отказалась вотировать дополнительные расходы на содержание союзных контингентов. В этой обстановке даже небольшие неудачи могли инициировать крушение всего фронта. 20 марта части Григорьева начали наступление на город, и 21 марта 1919 г. в прессе было опубликовано заявление д’Ансельма о «частичной разгрузке Одессы» ввиду невозможности «доставить в ближайшее время продукты». Начался частичный отвод союзных войск с позиций перед городом. 23 марта 1919 г. д’Ансельм опубликовал объявление уже о полной эвакуации Одессы, в котором заявлял, что «до ухода последнего солдата союзных войск (французских, русских, греческих, румынских, польских) власть в городе принадлежит мне, и нарушение порядка будет подавляться силой оружия». Добровольческие части отошли в Румынию и затем были эвакуированы в Новороссийск. 24 марта 1919 г. в город вступили советские войска, и власть перешла к совету рабочих депутатов, который особым приказом одесского Совета рабочих депутатов «под страхом смертной казни» предписывал «не чинить препятствий эвакуации союзных войск» (10). Таким образом, белый фронт под Одессой был ликвидирован, и все расчеты на широкомасштабное вмешательство союзников в русские дела оказались ошибочными. Вряд ли можно считать, что причиной тому – только английское и французское командование, слишком большие и неоправданные надежды возлагались на военное участие стран Антанты в российской Гражданской войне.

После Одессы непосредственное боевое участие Антанты в гражданской войне на Юге России, по существу, закончилось. В течение 1919 г. помощь союзников ограничивалась лишь отправкой вооружения и обмундирования, большая часть которого оставалась на складах Новороссийска, Севастополя и Ростова. В составе ВСЮР до лета 1920 г. воевали несколько британских летчиков, английские танки МК V и МК А с английскими экипажами принимали участие в прорыве укреплений Царицына в июне 1919 г. Более действенной была помощь союзного флота: при артиллерийской поддержке с крейсера «Карадок» был высажен десант в Одессу в августе 1919 г., а дредноут «Император Индии» прикрывал посадку на транспорты остатков ВСЮР в Новороссийске в марте 1920 г. Английские и французские летчики, танкисты и моряки награждались российскими орденами, английские инструкторы руководили курсами по обслуживанию британской военной техники. Но все это не дает оснований считать, что ВСЮР в 1919 г. полностью зависели от военной поддержки со стороны Антанты.

Эвакуация Одессы не могла не отразиться на последующих российско-французских отношениях в 1919 г. Показательно письмо Правления ВНЦ «По поводу эвакуации французских войск из Одессы и Крыма». В нем, в частности, отмечалось: «Неожиданные решения французского командования об уходе из России, стремительная эвакуация южных портов, отказ от помощи в момент последней борьбы с большевиками, все это не могло не породить тяжелых чувств и сомнений, раздражения и протеста». В письме говорилось и о «вызывающем поведении французских военных властей, которые, как бы издеваясь над слабостью и беспомощностью искавших у них покровительства русских, – позволили себе полное забвение всех начал гуманного и достойного отношения к ближним и беззащитным». Вместе с тем, нельзя было забывать о традиционном для российских властных структур стремлении к сотрудничеству с Францией. ВНЦ выражал надежду на скорое восстановление союзнических отношений: «Как бы ни был силен этот удар, который нанесен последними событиями франко-русской дружбе, было бы чрезвычайно опасной и роковой ошибкой считать этот удар непоправимым». ВНЦ «питал уверенность, что заявления и действия французского правительства с не оставляющей сомнения ясностью подтвердят непреклонное решение Франции всеми доступными ей средствами поддерживать интересы Единой и Великой России в полном согласии с традиционными основами Франко-Русского Союза и политики Держав Согласия». Виновных в срыве эвакуации французских военных следовало, по мнению Центра, «решительно осудить». Провал боевых операций стал предметом специального рассмотрения во французском парламенте. Глава правительства Клемансо, прежде считавшийся «непримиримым противником большевизма» и сторонником военной интервенции в «союзе с генералом Деникиным», в частных беседах стал говорить о том, что «этот господин для нас всех не существует больше» (11).

Антибольшевистские силы за все время пребывания союзников в Крыму и Одессе так и не смогли должным образом подготовиться к серьезному сопротивлению. Касалось это не только военной, но и гражданской властей. В этой связи вполне правомерным представлялся вывод, сделанный в рапорте управляющего делами Одесского отделения Национального центра, полковника Новикова в Ставку Главкома ВСЮР: «После одесских событий мы должны совершенно ясно убедиться, что в постигшей нас беде нам нужно рассчитывать, преимущественно, на свои собственные силы, ибо помощь со стороны крайне ненадежна и изменяет в самую трудную минуту неожиданным образом. За время одесской эпопеи мы прошли наглядный урок государственного строительства. Мы узнали свои созидательные и разрушительные силы и способности, достоинство и недостатки власти и должны в полной мере использовать полученный такой дорогой ценой опыт, дабы в будущем не повторить тех самых ошибок. Активность и твердость власти, опора ее на возможно широкие слои населения и привлечение к работе общественных сил должны быть поставлены в основу при всяком созидании государственности» (12).

Что касается опыта создания «российско-союзнической» власти, то нужно отметить ее двойственный характер. Несмотря на декларативные заявления об отсутствии притязаний на руководство «внутренними делами», сама по себе «одесская» модель управления, при которой «союзники» были основной силой на фронте, требовала согласования как военных, так и политических действий. Серьезные затруднения в этом создавала относительная дальность сообщения между Одессой и Екатеринодаром, и притом санкционировать создание местного правительства Ставка Главкома ВСЮР отнюдь не собиралась. Еще в декабре 1918 г. Гришин-Алмазов запросил Екатеринодар о возможности образования при себе некоего «правительственного аппарата», на что получил отрицательный ответ генерала Драгомирова, указывавшего на достаточно обширные полномочия военного губернатора как такового и на необходимость координации принимаемых решений с Особым Совещанием. По оценке главы Союза Возрождения России В. А. Мякотина, «придя на Юг России, союзники не встретили здесь ни общепризнанного центра русской государственной власти, хотя бы в виде первоначального ее зародыша, ни однородного, прочно и устойчиво сложившегося… общественного мнения, выражаемого каким-либо авторитетным органом» (13). Результатом стало создание властной модели, основанной «на французской практике», а не на российском законодательстве. В этом состояла принципиальная разница с организацией управления на белом Севере и в Крыму, где в 1918–1919 гг. союзники не могли не считаться с наличием местной власти. В Новороссии же необходимого разграничения, разделения российских и союзных полномочий достигнуто не было. А безоговорочное требование «оперативного подчинения» французскому командованию неизбежно лишало самостоятельности как российских военных, так и российскую администрацию.

Но «опыт созидания государственности» в оценке Новикова имел, применительно к Одессе, и другое значение. После окончания Ясского Совещания здесь снова активно обсуждались вопросы о «конструкции власти». 24 января 1919 г. здесь был разработан и подан французскому командованию проект, подписанный представителями краевых образований Юга России (Украины, Кубани, Дона и Белоруссии). По свидетельству генерала Санникова, «в первой части меморандума говорилось о формах государственного устройства этих территорий, а равно и соседних с ними государственных образований. Во второй части – о путях и методах для подавления анархии и большевизма во всех тех государствах и частях, на которые распалась Россия. Приводились доводы в пользу федерации снизу», а также отрицалась необходимость создания единых вооруженных сил (условие, выдвигаемое командованием ВСЮР).

С конца декабря 1918 г. в Одессе начались также совместные совещания представителей четырех наиболее влиятельных на белом Юге организаций: Национального Центра, СГОРа, Союза Возрождения и Совета земств и городов Юга России. По инициативе СГОРа был создан согласительный орган на паритетных началах: от СВР (В. А. Мякотин, граф П.А. Толстой, И. И. Бунаков-Фондаминский), Земско-городского Совета (М.В. Брайкевич, В. В. Руднев, Я.М. Рубинштейн, С. Я. Елпатьевский, Н.В. Макеев) и от Национального Центра (П.П. Юренев, Н.К. Волков) и СГОРа (барон В. В. Меллер-Закомельский, князь Е. Н. Трубецкой, граф В. А. Бобринский, А. М. Масленников, С.Н. Маслов, А. С. Хрипунов, М. С. Маргулиес). На этом одесском «Совете четырех», начиная с 8 января 1919 г., активно обсуждались планы создания «южно-русского правительства», а также «решение вопроса о диктатуре, ее построении (единоличная или тройственная) и ее персональном составе». Созданное по инициативе Шульгина и Пильца «ди-ректориальное» Совещание при генерале Гришине-Алмазове подверглось критике на совещании СГОРа 23 декабря 1918 г. Маргулиес заявлял, что взамен «прикрытия действий генерала вынужденной санкцией двух представителей местного самоуправления» нужно добиться либо «усиления до максимума власти городского головы», либо «создания при военном губернаторе большого Совета под его председательством».

Наиболее подготовленным к утверждению считался оригинальный проект, представленный Союзом Возрождения России и предварительно согласованный с Советом земств и городов Юга России. Предложенный к обсуждению на совещании еще 27 декабря 1918 г. проект предусматривал, что «впредь до образования всероссийского правительства (сведения о создании Российского правительства в Омске, о его программе и статусе в Одессу поступили в середине января 1919 г. и были опубликованы в газетах 19 января. – В.Ц.) на Юге России будет создано временное Южнорусское правительство, распространяющее свою власть на все южные области, освобожденные от большевиков, хотя бы в этих областях существовали ранее краевые правительства». Тем самым предполагалось ограничение суверенитета краевых государственных образований (а в перспективе, возможно, их объединение). Правительство создавалось «путем сговора партий и организаций, стремящихся к созданию Единой России». Носителем верховной власти признавалась Директория (принципиально важный пункт для СВР, настаивавшего на нем еще с весны 1918 г.), состоящая из трех лиц, причем один из них должен быть Главком ВСЮР. Ее временный характер подчеркивался заявлением об обязательной в будущем передаче власти Учредительному Собранию, «которое определит форму государственного устройства России и основные законы». Центральное бюро Совета земств и городов Юга России предложило констатировать, что новая власть «может быть образована не единоличным решением командования Добровольческой армии, а лишь путем открытого, в условиях гласности и под контролем общественного мнения происходящего сговора всех ответственных политических партий и общественных групп». «Общественный сговор – вот та основа, на которой может быть создана действительно сильная власть (14).

19—21 января 1919 г. СГОР рассмотрел проект «общественного сговора» земско-городского Совета и в целом одобрил его. Проект предусматривал весьма демократический способ создания Директории. Она должна быть образована на специально созываемом «Государственном Совещании», «по возможности, немноголюдном», «составленном из лиц, делегируемых краевыми правительствами и краевыми представительными органами, симферопольским Совещанием, Союзом Возрождения России, Национальным Центром, Советом Государственного Объединения России, профсоюзами, кооперативами, торгово-промышленными организациями и политическими партиями». Члены Союза Возрождения настаивали на формировании этого Государственного Совещания на основе представительства от партийных групп (социал-демократов, эсеров, энесов и кадетов), тогда как участие в его работе представителей Академии наук, Поместного Собора Русской Православной Церкви, военного руководства практически исключалось. До тех пор пока созыв всероссийской Конституанты невозможен, следует «санкционировать народное волеизъявление путем созыва в той или иной форме особого представительного собрания». Предполагалось, что южно-русская Директория «примет на себя задачу – в момент установления непосредственной связи с правительствами северной и восточной России – создать путем соглашения с ними Временное Всероссийское правительство, которое и должно будет назначить выборы во Всероссийское Учредительное Собрание». Учредительное Собрание, избранное на основе «всеобщего, прямого, равного и тайного избирательного права», призвано «указать формы государственного устройства России». Этот пункт был первым, принципиально важным для вероятного соглашения СГОРа и ВНЦ с социал-демократическими группами. Однако предложение о созыве нового Государственного Совещания по партийному признаку встретило серьезные возражения со стороны делегатов СГОР и ВНЦ (15).

На заседании 31 января 1919 г. проект дополнили указаниями на то, что Государственное Совещание должно быть созвано «на паритетных началах буржуазных и социалистических групп», и его следует распустить сразу же после утверждения состава Директории, а сама Директория должна быть ответственна только перед Учредительным Собранием. На согласие с этим представителей Одесского отдела ВНЦ повлияло, очевидно, и французское командование в лице полковника Фредамбэра, сторонника, как считали представители российской общественности, «демократических форм правления». Начальник штаба союзных войск в России был убежден, что только при «сговоре между буржуазными и социалистическими элементами», при «объединенном выступлении всей русской общественности можно воздействовать в определенном направлении на общественное мнение» республиканской, «демократической Франции» (16).

Как можно заметить, в проекте, поддержанном СВР, СГОР и Советом земств и городов, сочетались три принципа создания власти – общественно-партийный (власть образуется путем «сговора всех общественных течений»), территориально-представительный (власть создается на основе признания ее верховенства существующими государственными образованиями белого Юга), и административно-деловой (кабинет министров создается из «людей дела», гарантированное представительство во власти получают представители армии). Подобное сочетание могло гарантировать определенную устойчивость «южно-русской власти». Использование Государственного Совещания в качестве учредительно-санкционирующей структуры, основанной на смешанном представительстве, было уже апробировано в Челябинске и Уфе в 1918 г. и впоследствии признавалось вполне легитимным путем формирования власти. В предлагаемой одесскими политиками модели власти, в общем, не было принципиальных отличий от модели, созданной в Уфе в сентябре – октябре 1918 г. Коллегиальный и коалиционный характер управления считался наиболее удобным в условиях, требующих согласования различных политических интересов. Но время коалиций и коллегий, как оказалось, для белого Юга уже миновало. Востребованной среди лидеров Белого движения становилась «единоличная власть, опирающаяся на лояльные общественные круги» (идея Национального Центра), а не «общественная власть, основанная на соглашении различных общественных сил».

Директориальный вариант управления стал основой для другого проекта государственных преобразований, предлагавшегося в качестве альтернативы уже сложившемуся на Кубани аппарату Особого Совещания при Главкоме ВСЮР. Предполагалось либо создать дополнительные «центры власти» Белого движения (т. н. децентрализовать управление), либо ограничиться созданием Совета при командующем французскими экспедиционными силами, ответственного за осуществление гражданской власти. В случае принятия директориального принципа Деникину гарантировались «неограниченные права в армии, в том числе и право, которое по Полевому Положению принадлежало Государю – право назначения и увольнения высшего командного состава». Данное предложение так и не было принято, поскольку представители СВР и земско-городского союза выступили за «предоставление всей директорской тройке, а не одному военному члену Директории права назначения корпусных и дивизионных командиров».

СГОР, в общем, не стремился к тому, чтобы в обязательном порядке сохранить имеющиеся центры управления и поддержать военную власть только потому, что она фактически существует (этим отличался Национальный Центр). Изменения предполагалось начать с реорганизации местной власти. Еще 26 декабря 1918 г. в Совете обсуждался проект «замены единоличной власти назначенного Деникиным военного губернатора коллегиальной властью (Директорией) в лице означенного губернатора и двух представителей общественных кругов», каковыми могли быть городской голова и председатель уездной земской управы (Брайкевич и Бутенко). Позднее именно такой вариант станет основой для созданного полковником Фредамбэром Совета обороны. Помимо этого проекта, Маргулиесом был разработан план образования Юго-западного правительства. Следовало убедить Главкома ВСЮР «согласиться на образование Южнорусского правительства, при котором министры военный и иностранных дел будут общие… на месте же в Одессе будут товарищи министров военного и иностранных дел с широкими полномочиями и правом самостоятельного решения неотложных вопросов совместно с местным правительством (такая самостоятельность объясняется частым перерывом телеграфных сообщений – нередко 3–4 раза в неделю и трудностью сообщения морем – рейс в два конца отнимает 10–12 дней)». «Не представляется возможным обращаться за указаниями в Екатеринодар по ряду срочных вопросов, возникающих на месте при трудности сношений с Кубанью». Самое важное в проекте Маргулиеса заключалось в оценке способа формирования власти: «Нужно, чтобы все министры назначались по соглашению этих 4 организаций (СВР, СГОР, ВНЦ, Союз земств и городов Юга России), кроме военного и иностранных дел, которые назначаются по соглашению с Деникиным».

Проект Маргулиеса несколько раз обсуждался в январе 1919 г. на заседаниях Бюро СГОР, но поддержки не получил. Приглашенный на заседания профессор, государствовед П. И. Новгородцев, назвал его проект «властью, на принципе федерации», предлагая, со своей стороны, поддержать «диктатуру Деникина». По его мнению, «с научной точки зрения, проект содержит в себе один большой дефект, а именно: избрание министров избирательными собраниями (имелись в виду общественные организации. – В.Ц.), а не назначение их главой правительства. Подобная конструкция власти не только не имеет прецедента в истории, но и теоретически признается крайне нежелательной… хотя в проекте и не упоминается название строя нового правительства, но таковым несомненно является строй федеративный, а это не только нарушает принцип единства власти в России, ныне проводимый всеми государственно мыслящими политическими партиями, но и затруднит в будущем работу по воссозданию России. Между тем для идеи федерации в настоящее время в России не создались еще такие благоприятные условия, так как истинная федерация исторически всегда идет под лозунгом объединения отдельных разрозненных частей, у нас же пока, к сожалению, наблюдается обратное явление, и притом весьма своеобразное по существу, а именно не федерация отдельных сложившихся более или менее государственных организмов, а федерация наций, чему также в истории не было еще примера… идея федерации вряд ли осуществима в России, по ряду исторических и социальных причин и даже Англия, наиболее, казалось бы, подготовленная к переходу на федеративный строй и охотно допускающая федеративное устройство в своих колониях, все же до сего времени не решается сделать этого шага».

Как убежденный сторонник принципа «децентрализации власти» путем создания новых властных центров (хотя бы и удаленных друг от друга), но, одновременно с этим, сохранения полномочий генерала Деникина как верховного руководителя южнорусской власти, на заседании бюро СГОРа 15 января 1919 г. выступил будущий глава управления продовольствия Особого Совещания С.Н. Маслов. В развернутом докладе он стремился обосновать проект создания на Юге России «особого местного правительства», при условии, что «вся законодательная власть остается по-прежнему за Главнокомандующим Добровольческой армии», а «в области гражданского управления Главнокомандующий назначает в качестве своего представителя особое полномочное лицо (главноначальствующего гражданской частью), при котором учреждается Совет управляющих частями управления, приглашаемых и увольняемых указанным представителем генерала Деникина». «Главноначальствующий гражданской частью» получает право «назначения и увольнения всех служащих в гражданских ведомствах», «издания инструкций в развитие существующих законов», «распоряжения кредитами». Ряд положений данного проекта, получившего поддержку также со стороны Новгородцева и Е. Трубецкого, нашел отражение в последующей административно-законодательной практике ВСЮР при введении должности Главноначальствующего Области. Однако по оценке Маргулиеса ничего принципиально нового, по сравнению с дореволюционным «первым томом Свода законов Положения о генерал-губернаторах» проект Маслова не содержал и вряд ли мог быть применим в быстро менявшихся условиях революции (17).

Проекты введения «директориальной формы власти» расходились также с планом создания власти, предложенным Национальным Центром, настаивавшем на принципе единоличной власти (военной диктатуры) в условиях войны. Одесское отделение Национального Центра, в отличие от его руководящих структур (екатеринодарского правления), вынуждено было согласиться с проектом СВР и СГОРа, но при этом определенно заявило о необходимости отдельного представительства в Государственном Совещании (если оно состоится) делегатов от Добровольческой армии. План, предложенный местным отделом Центра, сводился к введению должности «Наместника», назначаемого Главкомом. При нем следовало создать деловой кабинет, в работе которого участвовали бы «представители всех отделов Особого Совещания». Введение данной структуры позволяло уйти от «коллегиальности» и могло бы обеспечить непосредственное взаимодействие с Екатеринодаром (18). Следует отметить, что планы создания органов южнорусской власти строились в контексте общего плана создания в Одессе нового центра «белой государственности», альтернативного Екатеринодару и Ростову-на-Дону. Не случайно на одном из совещаний общественных организаций было принято решение обратиться к Деникину с просьбой перенести Ставку ВСЮР в Одессу или, хотя бы, прибыть в город самому, чтобы войти в состав предполагаемой Директории.

Однако Главком ВСЮР не только не переехал в Одессу, но и категорически запретил создание там каких-либо правительственных структур: «Деникин не допускает мысли об образовании особой самостоятельной власти в Одесском районе и отрицает возможность организации ее путем общественного сговора». Прибывшим в Екатеринодар делегатам Бюро СГОРа (Маслову, князю Е. Трубецкому и Хрипунову) Деникин поставил в упрек телеграмму члена Совета В. Я. Демченко, отправленную в штаб Добровольческой армии и безапелляционно утверждавшую, что «Совет уже предрешил вопрос об организации в Юго-Западной части России особой краевой власти, основанной на федеративных началах и не стоящей в подчинении Добровольческой армии». Лишь после заверения Трубецкого, что Демченко не уполномочен делать каких-либо заявлений от имени СГОРа, недоразумения разъяснились и Главком ВСЮР заявил, что он, в принципе, «не отрицает целесообразности известной децентрализации и готов признать при командующем войсками в г. Одессе генерале Санникове совещательный орган из местных общественных деятелей». Но при этом предупреждал: «Какая-либо иная форма власти, не основанная на признании суверенитета Добровольческой армии, может привести в будущем к ряду нежелательных недоразумений и затруднит процесс воссоздания Единой России». Через год, в феврале – марте 1920 г., под влиянием неудач на фронте и необходимости «сотрудничать с казачеством», Деникин все же стал поддерживать идею власти, основанную на «общественном сговоре» (19).

Переговоры в рамках «Совета четырех» в конце концов «зашли в тупик». В итоговой резолюции представители Национального Центра отметили, что создание «коллегиальной власти… не может привести к спасению России» и для успеха борьбы с большевизмом необходима «сильная военная власть и правильная дисциплина всех классов». Военному командованию должны были быть «предоставлены чрезвычайные полномочия временного характера». В области проведения реформ следовало принять программу «широких демократических преобразований, с уничтожением сословных различий, с глубоко идущими социальными реформами, с широкой децентрализацией управления».

Группа Союза Возрождения России более скептически оценивала результаты переговоров, оставаясь при убеждении, что «попытки военного командования осуществлять государственную власть без организации южнорусской власти путем общественного сговора… ни в коем случае не могут дать благоприятных результатов и могут оказаться даже гибельными для возрождения России». «Союз должен решительно противодействовать этим тенденциям и подготовлять условия, при которых возможно было бы возникновение приемлемой для широких кругов населения и чуждой всяких реставрационных замыслов государственной власти». Совет Государственного Объединения также констатировал «наличность непримиримого разногласия в вопросе о южнорусской власти» и отмечал, что по аграрному вопросу между договаривающимися организациями «не обнаружилось непримиримых разногласий, которые не могли бы быть устранены при дальнейшем совместном обсуждении этого вопроса, какового, однако, не последовало».

Переговоры в Одессе подтвердили, что при сходстве принципиальных позиций в отношении признания учредительно-санкционирующего характера будущей российской Конституанты и признания «всеобщего избирательного права», расхождения существовали по вопросу о форме организации временной власти. ВНЦ окончательно перешел на точку зрения поддержки единоличной диктатуры, тогда как СВР отстаивал необходимость коллегиальной Директории с неограниченными полномочиями. Формально разногласия преодолеть не удалось. Правление Центра констатировало: «левые группы (СВР и Союз земств и городов. – В.Ц.) самую возможность переговоров поставили в зависимость от признания Национальным Центром директориальной формы власти и таким образом контакт с этими политическими течениями оказался автоматически и по их инициативе прерванным» (20).

Но пока шли споры о власти, французское командование объявило в «одесской зоне» осадное положение и перешло, как отмечалось выше, к сосредоточению всей власти у военного союзного руководства. Российская «общественность» оказалась в положении «совещательного органа», представленного «Комитетом обороны и продовольствия». Не отрицая приоритета власти французов в оперативном отношении, Деникин отрицал возможность полного подчинения французской администрации, настаивавшей на предоставлении французскому генералитету «единого высшего командования». Главком ВСЮР отверг также предложение об «организации твердой местной власти, пользующейся известной самостоятельностью и, хотя подчиненной Особому Совещанию при Добровольческой армии, но действующей в полном контакте и под руководством французского командования». Деникин отверг также предложение французов о формировании бригад-«микст», но согласился с необходимостью «скорейшего свидания» с генералом Вертело («для выяснения путем личной беседы ряда неотложных вопросов и недоразумений в области взаимоотношений Добровольческой и союзной армий»). Еще 13 февраля 1919 г., на заседании Особого Совещания Главком ВСЮР огласил перед собравшимися свое отношение к требованиям французов. Отметив, что между союзниками (Англией и Францией) не замечается сколько-нибудь «определенного плана» в отношении действий в России («Главы правительств за активную помощь России, Палаты и общественное мнение поддаются трудной обработке, агенты на местах ведут свою политику»), Деникин прочитал свой ответ генералу Вертело, подчеркнув фразу: «В разрушении Великого Русского дела участия принимать не желаю» (21).

По «иронии истории» в день эвакуации Одессы, 24 марта 1919 г. в Екатеринодаре был обсужден и принят проект «Соглашения с французским командованием по гражданскому управлению в Одесском районе», а также разработанная под руководством начальника управления внутренних дел Чебышева «Схема основных положений временного гражданского управления в зоне французского командования». Предполагалось, что «по взаимному соглашению» между Главкомом ВСЮР и Главкомом союзных войск на Юге России будет назначен «Заведующий гражданской частью». Он подчинялся Главкому ВСЮР непосредственно и получал указания через посредство начальников управлений Особого Совещания. При заведующем предполагалось создание Политического Совещания, в состав которого должны были войти «представители политических организаций, для предварительного обсуждения принципиальных вопросов местного характера в интересах всестороннего освещения их в общественном смысле». Члены Совещания «приглашались» в его состав Главкомом союзных войск, но – по представлению Заведующего гражданской частью. Если Совещание можно было бы считать аналогом представительной власти, то назначаемые Заведующим (с согласия Главкома ВСЮР) особые уполномоченные («для заведывания отдельными отраслями гражданского управления») могли бы стать правительством (Совет управляющих отделами). В состав Совета и Совещания вводился также Командующий русскими войсками. В одесской зоне должны были действовать законы Главного Командования ВСЮР, все должностные лица подчинялись Заведующему гражданским управлением, а возникавшие с союзными войсками конфликты должны были решаться при посредничестве Главкома ВСЮР. Важность проекта состояла в том, что практически вся гражданская власть в крае принадлежала представителям ВСЮР, несмотря на наличие союзного военного командования (22).

«Одесские проекты» создания «южно-русской власти» интересны только с теоретической точки зрения, как итог эволюции идеи создания временной всероссийской власти на коллегиальной и коалиционной основе, призванной консолидировать различные общественно-политические организации и краевые образования. Оказалось, что помимо левоцентристского СВР идеи коллегиальной власти стали неожиданно близки правоцентристскому СГОРу, многие члены которого на протяжении 1918 г. отстаивали идеи конституционной монархии. И лишь Национальный Центр продолжал отстаивать приоритеты единоличной власти в форме военной диктатуры. Но ни один из предлагаемых проектов не был реализован. После событий «омского переворота», установления власти Верховного Правителя и Главкома ВСЮР, в Белом движении возобладала идея создания власти «сверху», а не «снизу». До конца 1919 г. вся эволюция государственного строительства происходила на уровне административно-бюрокоратических структур, а отношение к представительной власти строилось на основе только ее возможного использования для поддержки правительственного курса.

* * *

1. ГА РФ. Ф. 5936. Оп. 1. Д. 257. Лл. 4 об. – 5; La Cause Commune. Общее дело, Париж, № 35, 19 февраля 1919 г.

2. Очерк взаимоотношений Вооруженных Сил Юга России и представителей Французского командования, Екатеринодар, 1919 г., с. 7–8; Маргулиес В. Огненные годы (материалы и документы по истории гражданской войны на Юге России), Берлин, 1923, с. 6–7.

3. ГА РФ. Ф. 446. Оп. 1. Д. 14. Л. 21; Ф. 5881. Оп. 2. Д. 535. Лл. 117, 119; Маргулиес М. С. Год интервенции, Кн. 1 (сентябрь 1918 – апрель 1919 г.), Берлин, 1923, с. 109–110; Астров Н. И. Воспоминания // Библиотека-фонд «Русское Зарубежье». Ф. 7. Д. 12. Лл. 90–91.

4. Очерк взаимоотношений Вооруженных Сил Юга России и представителей Французского командования, Екатеринодар, 1919 г., с. 11.

5. Маргулиес В. Огненные годы. с. 7–8; Санников А. С. Одесские записи // Вопросы истории. № 6, 2001, с. 92.

6. ГА РФ. Ф. 6179. Оп. 1. Д. 37. Лл. 15–17; Ф. 5936. Оп. 1. Д. 257. Лл. 8–9; Ф. Varia. Оп. 1. Д. 127. Л. 37–37 об.; Лукомский А. С. Воспоминания, т. 2, Берлин, 1922, с. 297–302.

7. ГА РФ. Ф. 6179. Оп. 1. Д. 37. Лл. 15–17; Ф. 6396. Оп. 1. Д. 41. Лл. 9 об. – 10; Очерк взаимоотношений Вооруженных Сил Юга России и представителей Французского командования, Екатеринодар, 1919 г., с. 19–23; Санников А. С. Указ, соч., с. 95, 98; Изместьев Ю.В. Указ, соч., с. 227–228.

8. Южные ведомости, Симферополь, № 66, 27 марта 1919 г.; Маргулиес В. Огненные годы. с. 22–23; ГА РФ. Ф. 6179. Оп. 1. Д. 37. Л. 15; Санников А. С. Указ, соч., с. 100.

9. Южные ведомости, Симферополь, № 69, 30 марта 1919 г.; ГА РФ. Ф. 6179. Оп. 1. Д. 37. Лл. 20–22.

10. ГА РФ. Ф. 6179. Оп. 1. Д. 37. Л. 10; Маргулиес В. Огненные годы. с. 39, 44; Санников А. С. Указ, соч., с. 100–101.

11. ГА РФ. Ф. 5913. Оп. 1. Д. 272. Лл. 18–19; Маргулиес М. С. Указ. соч. Кн. 2, с. 73.

12. ГА РФ. Ф. 6179. Оп. 1. Д. 37. Л. 21; Библиотека-фонд «Русское Зарубежье». Ф. 7. Оп. 1. Д. 11. Л. 8.

13. Мякотин В. Россия и союзники // Грядущий день, апрель 1919 г., с. 4.

14. Маргулиес М. С. Указ. соч. Кн. 1, с. 112, 120–121, 125, 148; Мякотин В. А. Из недалекого прошлого // На чужой стороне, Прага, 1924, кн. V.; Санников А. С. Указ, соч., с. 95–96.

15. Южные ведомости, Симферополь, № 36, 15 февраля 1919 г.; ГА РФ. Ф. Varia. Оп. 1. Д. 127. Л. 16а; Маргулиес М. С. Указ, соч., т. 1, с. 192–193.

16. ГА РФ. Ф. Varia. Оп. 1. Д. 127. Лл. 4–4 об.; 33 об.

17. ГА РФ. Ф. Varia. Оп. 1. Д. 127. Лл. 1–1 об.; 8—15; Маргулиес М. С. Указ. соч. Кн. 1, с. 125, 164.

18. Библиотека-фонд «Русское Зарубежье». Ф. 7. Оп. 1. Д. 11. Лл. 40–45.

19. ГА РФ. Ф. Varia. Оп. 1. Д. 127. Лл. 6 об. – 7; 48–48 об.

20. ГА РФ. Ф. 5913. Оп. 1. Д. 260. Лл. 31–32; Д. 230. Лл. 6 об. – Деникин А. И. Очерки русской смуты, Берлин, 1926, т. V, с. 24; Астров Н. И. Воспоминания // Библиотека-фонд «Русское Зарубежье». Ф. 7. Д. 12. Лл. 139–141.

21. Мякотин В. Банкротство. Россия и союзники // Грядущий день, Одесса, апрель 1919 г. с. 2–5; ГА РФ. Ф. Varia. Оп. 1. Д. 127. Л. 65; Астров Н.И. Указ. соч. Л. 143.

22. ГА РФ. Ф. 5955. Он. 1. Д. 3. Лл. 24–26 об.

Глава 4

Организация управления на Северном Кавказе в 1918–1919 гг.

После занятия территории Ставропольской губернии части ВСЮР вступили в предгорья Кавказа на территорию Кабарды, Осетии, Ингушетии, Чечни и Дагестана. К началу 1919 г. здесь уже существовало несколько государственных образований, как советских, так и антибольшевистских по своей политической позиции. Стремление к «национально-культурному самоопределению», несомненный рост популярности структур местного самоуправления в 1917 г. способствовали созданию здесь разнообразных органов власти. Комиссаром Временного правительства в Терской области, а впоследствии первым выборным атаманом терского казачества стал бывший член Временного Комитета Государственной думы М. А. Караулов (избран 1-м Войсковым Кругом 13 марта 1917 г.). 9 марта 1917 г. был создан Временный гражданский исполнительный комитет Дагестанской области. В русле популярной в 1917–1918 гг. тенденции избрания Национальных Советов 14 марта съезд чеченского народа избрал Национальный Совет во главе с присяжным поверенным А. Мутушевым. В состав Совета вошли будущие политические противники – А. Шерипов и Т. Чермоев. Значительным авторитетом в Совете пользовался шейх Дени Арсанов, занимавший также должность правительственного комиссара в Грозненском округе (1).

Наряду с тенденцией к «национальному ограничению» очевидной была и тенденция к межнациональному сотрудничеству. Значительным событием в истории региона стало открытие 14 мая 1917 г. во Владикавказе I съезда горских народов (около 300 делегатов). Работа съезда завершилась принятием Конституции Союза объединенных горцев Северного Кавказа и Дагестана. В руководящие структуры Горской республики вошли представители горской интеллигенции: А. Чермоев – нефтепромышленник из Чечни, кабардинский коннозаводчик П. Коцев, ингуш В. Джабаргиев, председатель съезда Б. Шаханов из Балкарии, И. Гайдаров (член 3-й Государственной Думы, социал-демократ), Р. Капланов, Н. Тарковский. Муфтием Северного Кавказа был избран Нажмутдин Гоцинский, известный духовный лидер мусульман в Дагестане. Нельзя не отметить, что в 1917 г. стремление к «национальному самоопределению» еще не переходило рамок автономной модели. Съезд выразил поддержку Временному правительству и провозгласил – «в видах обеспечения мирного сожительства всех народов Кавказа и России – сплочение горцев Кавказа для зашиты и упрочения завоеванных революцией свобод, проведение в жизнь демократических начал и защиту общих для всех горских племен политических, социальных и культурно-национальных интересов». Будущее государственное устройство России определялось как «федеративная демократическая республика», в составе которой будет обеспечено «автономно-федеративное устройство горцев Кавказа и их общественно-правовая жизнь» (2). Выступивший на съезде М. А. Караулов подтвердил готовность Временного правительства обеспечить горцам автономию: «Настала пора, когда и вы, горцы, имеете возможность устроить свою жизнь так, как вы сами этого хотите. Казаки уже не будут вмешиваться в ваши дела. Они решили теперь устраивать только свою судьбу».

Следующим шагом в национально-государственном строительстве на Северном Кавказе стало декларативное провозглашение Юго-Восточного Союза казачьих войск, горцев Кавказа и вольных народов степей во главе с донским атаманом А. М. Калединым. Союз фактически должен был установить новый порядок управления в регионе с перспективной целью «достижения скорейшего учреждения Российской Демократической Федеративной Республики с признанием Членов Союза отдельными ее штатами». Однако параллельно идущие процессы национального размежевания продолжались. Во Владикавказе было образовано Временное Терско-Дагестанское правительство во главе с Карауловым. В сентябре 1917 г. началось создание Северокавказского имамата во главе с Гоцинским, провозглашенным в ауле Ведено имамом Чечни и Дагестана (3).

После падения Временного правительства Союз горцев уже обсуждал вопрос о возможности создания независимой Горской Республики. В декабре 1917 г. ЦК Союза приняло резко антибольшевистскую декларацию, отмечавшую: «Падение Временного правительства под ударами большевиков оставило страну без общепризнанной власти… Ясно, что при настоящих условиях центр бессилен создать порядок, что организация власти должна начаться на местах, чтобы затем местные Правительства могли создать твердую и авторитетную власть, способную осуществить свои обязанности. Народы Терско-Дагестанского края не могли не стать на этот путь, на котором их опередили все соседние области». 19 ноября 1917 г. на совместном заседании Терского Войскового правительства и ЦК Союза горцев было фактически решено разделить Терскую область на две части. Шесть отделов, населенных горцами, были объявлены «автономным штатом Российской Федеративной Республики» во главе с Горским правительством, а Терскому казачьему войску отошли четыре отдела, населенные казаками.

Существенно обострились отношения между горцами и казаками после убийства шейха Арсанова, разорения ряда аулов (Толстой-Юрт, Новый Юрт) и терских станиц (Кохановской, Червленной, Фельдмаршальской, Ильиновской). Был убит Караулов, погиб и его заместитель Л. Е. Медяник. Попытки создать объединение казаков и горцев на антибольшевистской основе на рубеже 1917–1918 гг. оказались неудачными (4). Состоявшийся в Моздоке 25–31 января 1918 г. I съезд народов Терской области фактически узаконил введение в крае советской власти. В это же время, 15 января 1918 г., в Урус-Мартане состоялся 2-й съезд чеченского народа, избравший меджлис во главе с А. Мутушевым, в состав которого вошли духовные и светские лица (шейх Белухаджи, И. Чуликов). Было подтверждено решение о создании в Чечне теократического государства, высшая власть в котором принадлежала бы Совету улемов. Положение осложнилось после отставки Мутушева и выхода из состава меджлиса группы депутатов во главе с А. Шериповым. По его инициативе в с. Гойты прошел «альтернативный» Съезд чеченского народа, объявивший о создании Чеченского Народного Трудового Совета (Гойтинский Совет) (5).

В течение 1918 г. усиливались позиции Горского правительства, чему способствовало его очевидное стремление к сотрудничеству с иностранными государствами и, прежде всего, со странами Четверного Союза. После подписания Брестского мира Союз объединенных горцев Северного Кавказа и Дагестана обратился к ним с просьбой о дипломатическом признании. 11 мая 1918 г., в Батуми министром иностранных дел Г. Бамматовым была опубликована декларация о независимости Горской республики, территория которой становилась своего рода «кордоном» между Закавказскими республиками и российскими областями: «Границы, какие имели области и провинции Дагестана, Терека, Ставрополя, Кубани и Черного моря в бывшей Русской Империи, с запада – Черное море, с востока – Каспийское море, на юге – границу, подробности которой будут определены по соглашению с Закавказским правительством» (6). Т. Чермоев обратился к Турции за военной помощью, и в конце мая 1918 г. турецкий генерал Иззет-паша был назначен командующим войсками Горского правительства, а в июне на территорию Дагестана начался ввод турецких войск. Геополитические планы Османской Империи (создания исламского государства под протекторатом Стамбула), казалось, начали осуществляться. 10 октября в Дербенте прошла церемония присяги Союзу объединенных горцев Северного Кавказа и Дагестана.

В то же время, в мае 1918 г., на 3-й сессии съездов народов Терской области, происходившей под контролем «социалистического блока», была принята позиция Шерипова, потребовавшего «земельного передела»: «Казаки живут на чужих землях, награбленных у горцев царскими генералами… армия безземельных горцев не может оставаться больше в рабском состоянии покоя». Терская советская республика объединяла в единое целое как терское казачество, так и кавказские области. Причем положение казачества оказалось, по существу, зависимым от удовлетворения интересов (прежде всего, земельных) горских народов. Политика «расказачивания» на Тереке сопровождалась ликвидацией и переселением станиц. 3-я сессия утвердила решение о наделении горцев землей и о переселении казачьих станиц (Тарской, Сунженской, Аки-Юртовской, Фельдмаршальской) в Пятигорский отдел. Начавшееся «переселение», проходившее крайне тяжело для казачества, стало «сигналом» к восстанию (7).

Восставшие захватили г. Моздок и создали здесь «Временное Военное правительство казаков и крестьян Терского края». Восстание казаков определило соотношение сил, сохранявшееся почти неизменным на протяжении гражданской войны на Северном Кавказе в 1919–1920 гг. Горцы Ингушетии, Чечни и Дагестана в большинстве своем поддерживали советскую власть. Большинство же терских казаков восстало против большевиков. Совместно с казаками выступила и часть русского крестьянского (иногороднего) населения. 17 июня 1918 г. сформировавшийся в Моздоке Отдельный казачье-крестьянский комитет во главе с бывшим членом Пятигорского Областного Народного съезда казаком-осетином Г. Ф. Бичераховым предъявил местному совету рабочих и солдатских депутатов ультиматум с требованием разоружить отряды красной гвардии. Восстанию способствовала предварительная подготовка станичных подразделений, проведенная полковником С. Г. Бочаровым. Советская власть в Моздоке была ликвидирована, и Г. Бичерахов провел здесь 20–23 июня съезд казачье-крестьянских советов Моздокского, Кизлярского и Сунженского отделов, а также станицы Новопавловской Пятигорского отдела. Съезд не признал власть Терского совнаркома и провел выборы в Терский Казачье-крестьянский совет, который вскоре возглавил Бичерахов. Нужно учитывать и тот факт, что до решения Моздокского съезда представители терского казачества входили в состав Терского народного совета и разорвали с ним отношения лишь после провала советской аграрной политики.

Казачье-крестьянский совет издал воззвание «От станицы до станицы, от села до села и во все хутора и поселки», в котором, обличая большевистскую партию («бандиты, засевшие в городских совдепах и называющие себя большевиками, объявили поход на хлебороба-казака и крестьянина», «областной совет народных комиссаров, обязанный стоять на страже интересов трудового народа, поддерживает грабителей»), заявляли о демократической политике и совместном противодействии «бандам грабителей» («все мы, казаки и крестьяне, в поте лица своего добывающие хлеб свой, должны стать дружной стеной на защиту своих очагов… все хлеборобы Терской области, Ставропольской губернии, Кубанской области – братья между собою… с нами трудовое население наших соседей – горцев»). Совет заявлял о «начале борьбы за сохранение и укрепление всех завоеваний революции, которым преступная политика народных комиссаров готовит неизбежную гибель». При организации местной власти Казачье-крестьянский совет декларировал, что «управление отделами, округами и селениями края… остается в руках тех демократических органов власти, которые образованы в них на основании конституции 3 марта с. г.» (т. е. в руках местных советов, но без большевиков. – В.Ц.).

Активными союзниками восставших терцев стали повстанцы в Кабарде (опираясь на офицерское подполье г. Нальчика и кадры Кабардинской дивизии, сопротивление здесь возглавил полковник Заур-Бек Даутоков-Серебряков) и Осетии. Серебряков 20 августа опубликовал «Программу Кабардинской революционной партии Свободная Кабарда», в которой заявлялось, что «Кабарда должна устраивать свою жизнь на основах самоопределения, без угрозы штыков». Партия выступала «в защиту темного, неграмотного, запуганного простого народа, не знающего своих прав, полученных свободой». При этом «князья и дворяне, которые желают народу блага, обязаны присоединиться к нам», а «тех из них, кто вздумает становиться нам поперек дороги, партия объявит врагами Кабарды и предаст беспощадному народному суду». Помимо Окружного Народного Совета (Совет независимой Республики Кабарды) предполагалось также создание Национального Кабардинского Совета. «Раздел земли, выборная народная власть, сельские советы и комиссары остаются», однако «в селениях, где таковые причинили обществу вред, они должны быть переизбраны».

Окончательное формирование антибольшевистской системы управления в «казачье-крестьянском крае» произошло на Чрезвычайном съезде казаков и крестьян, состоявшемся в Моздоке 12 сентября 1918 г. На нем было образовано Временное Народное правительство Терской Республики, объявленное «законной властью для всего Терского края». Правительство носило коалиционный характер: «Делегированные члены от всех групп населения, которые принимают участие в казачье-крестьянском движении, пропорционально численности каждой данной группы». Полномочия Народных Советов в отделах принимали избранные «отдельские комиссары», утверждаемые Казачье-Крестьянским Советом, а «управление станиц, селений и хуторов оставалось без изменения». Отдельным пунктом значилось: «Приветствовать вступление на Казачье-Крестьянскую территорию Добровольческой армии генерала Алексеева и партизанского отряда войскового старшины Бичерахова, вливающих в Терский край новых бойцов для объединения с казачье-крестьянской народной армией в деле борьбы за истинную народную власть и для отражения внешнего врага, надвигающегося на Терскую землю (большевиков и германо-турецких войск. – В.Ц.).

В свою очередь, 3 октября 1918 г., уполномоченное Чрезвычайным съездом Временное Народное правительство приняло декларацию «К народам Терского Края», утвердившую основные принципы организации временной власти (до 5-го Народного съезда). Правительство «всенародно заявляло», что оно «сосредоточивает в своих руках всю полноту Государственной власти в Крае, опираясь на Национально-территориальные советы и городские самоуправления». В отношении политического устройства подтверждалась «солидарность со всеми Народными правительствами, образовавшимися на других частях Российской Земли и стоящими на платформе Народного движения за единство России и Всероссийское Учредительное Собрание». «Временное Народное правительство Терской Республики будет стремиться к совместным с ним действиям для восстановления единой Российской демократической и федеративной республики». «Для скорейшего восстановления порядка и охранения прав граждан» правительство «приступило к созданию постоянной армии, суда и милиции». Провозглашалось проведение «всеобщих, прямых, равных и тайных выборов» в органы «местного, окружного и краевого самоуправлений», восстановление «насильственно распущенных большевиками демократических дум», восстановление «гражданских свобод». В области национальной политики заявлялось о «восстановлении мира между народностями Терской Республики» посредством создания коалиционных политических структур («все острые вопросы, вносящие кровавый раздор в семью трудовых народов Терской земли, должны быть разрешаемы путем мирных соглашений в общекраевых органах Народной Власти»). Земельный вопрос, бывший наиболее острым в межнациональных отношениях, должен был решаться на основе постановления Всероссийского Учредительного Собрания 6 января 1918 г., а все спорные вопросы следовало решать «путем сговора национальных и бытовых групп». Органы судебной власти основывались на органах «Народного суда сообразно правовоззрению народов края», а сама организация суда «принадлежала национальным Народным Советам».

Таким образом, в своих политических декларациях терские казаки и крестьяне не выходили за рамки типичных для периода 1917–1918 гг. заявлений о борьбе против большевиков, но не против «народной власти» и «демократической политики». Сотрудничество с Добровольческой армией не предполагало отказа от «революционных лозунгов». Подтверждалась и «союзническая ориентация»: «Уже наши верные союзники – англичане и французы – и на западе Европы, и на севере России, и на юге – в Палестине и Персии – наносят один за другим последние решительные удары нашим врагам германо-туркам» (8).

Контакты с восставшими казаками поддерживали также партизаны войскового старшины А. Г. Шкуро и бойцы отмеченного в декларации Чрезвычайного съезда отряда Лазаря Бичерахова (брата Георгия Бичерахова). Л. Ф. Бичерахов подошел к Петровску от Баку, где совместно с английскими экспедиционными частями генерала Денстервилля оборонял город от турецких войск. Опасаясь быстрого роста турецкого влияния в регионе и стремясь к установлению собственного контроля на Кавказе (нефтепромыслы в Грозном и Баку), английское командование поддерживало действия повстанцев деньгами, вооружением и техническими средствами (автомобили, радио). В качестве знамени отряда Бичерахов использовал трехцветный российский флаг, перевернутый красной полосой вверх. Эмиссары британской военной миссии во Владикавказе смогли установить контакты не только с Моздокским правительством, но и с командованием Добровольческой армии. Контакты поддерживались с помощью радиостанции, полученной повстанцами от англичан, и средствами авиации (на самолете из Добрармии перелетел генерал-майор И. Н. Колесников). По оценке штаба Деникина, «ведя борьбу с нашим общим врагом, терское казачество значительно облегчает выполнение Добровольческой армией своих задач».

24 июля 1918 г. повстанцы заняли Владикавказ, однако под давлением превосходящих сил красной гвардии были вынуждены оставить столицу Терского казачества через 11 дней. После этого военные действия перешли в район Грозного, бои за обладание которым шли три месяца. Части казачье-крестьянской армии не смогли взять город и отступили в Дагестан, к Петровску. Фронт держался по линии Владикавказской железной дороги – от Моздока до Петровска, с опорой на центральный ж. д. узел ст. Прохладную. Вместе с армией в Дагестан выехало Временное Народное правительство Терской республики. В октябре 1918 г. председателем Казачье-крестьянского совета был избран полковник Н. А. Букановский, возглавлявший до этого казачью фракцию Областного Народного Совета. После полного разрыва с советской властью Букановский стал командиром 1-го Горско-Моздокского полка и вскоре погиб в бою. На Моздокской линии активно действовал отряд под командованием будущего терского атамана Вдовенко. В начале ноября несколько отрядов казачье-крестьянского фронта (кадры Апшеронского и Ширванского пехотных полков, Сводный Терский отряд из казаков и кабардинцев) под командованием полковника Б. Н. Литвинова прорвались с боями через Кабарду на соединение с Добровольческой армией. Вместе с ними выступили Заур-бек Серебряков и представитель Добрармии на Тереке генерал-майор Д. Ф. Левшин. В Осетии остались и продолжали вести борьбу отряды полковника Б. Хабаева (будущего Правителя Осетии в 1919 г.) (9).

Оказавшись на территории Дагестана, большую часть которого контролировало Горское правительство, военно-политическое руководство казачье-крестьянского фронта вступило с ним в союзные отношения (командир 1-го Дагестанского конного полка князь Нух бек Тарковский еще в августе заключил соглашение о совместных военных действиях против советской власти с Л. Бичераховым). 8 декабря 1918 г. Временное Народное правительство передало свои полномочия Казачье-крестьянскому совету, который в свою очередь передал полномочия генералу Колесникову, объединившему военную и гражданскую власти. 10 декабря между уполномоченными представителями Горского правительства (А. Чермоевым и П. Коцевым) и уполномоченными Временного Военного правительства казаков и крестьян Терского края (К. И. Сапроновым и Ф. М. Киреевым) был заключен договор, согласно которому «казаки и крестьяне Терского края, признавая общность интересов экономических, политических и государственных с Горскими народами Кавказа, вошли в Союз этих народов и на основах пропорциональных участвовали в органах народного представительства и управления Республики Союза». Объединение казачье-крестьянского и горского правительств предусматривало, что «освобождающаяся из под большевистской власти территория поступает под управление ныне реорганизуемого коалиционного Правительства Союза, составленного из лиц, имеющих вотум народного доверия». Коалиционный характер создаваемой системы управления поддерживался союзным командованием, выступавшим в качестве посредника между горцами и казаками.

Важнейший пункт о подчинении вооруженных сил был решен в пользу союзного командования («главное командование всеми вооруженными силами… вверяется представителю держав согласия на все время операции против большевиков»). Казачье-крестьянские отряды генерала Колесникова должны были снабжаться британским командованием. Таким же образом должен был решаться и земельный вопрос: «Если по каким-либо причинам горцам и казакам не удастся прийти к добровольному разрешению земельного вопроса между ними, то сей вопрос передается на разрешение международной арбитражной комиссии, состоящей из представителей держав Согласия».

Для урегулирования военных вопросов 14 января генералом Колесниковым и военным министром, полковником Тарковским, было подписано дополнительное соглашение, в соответствии с которым «войсковые части… находящиеся на территории Республики Союза Горцев Кавказа, рассматриваются как части дружественного войска, пользующиеся одинаковыми с частями Горского правительства правами и преимуществами». Тем самым национальные отношения между казаками и горцами, казалось бы, нашли отражение в создании системы коалиционной власти, основанной на добровольном объединении с Горским правительством. Однако данный договор не был одобрен ни Войсковым Кругом, ни, тем более, военно-политическим руководством ВСЮР. Действия же представителей казачье-крестьянского правительства многими оценивались как «предательские». 20 февраля 1919 г. на сессии Терского Войскового Круга, после отчета о пятимесячной деятельности, Казачье-крестьянский совет был распущен (10).

Турецкое «влияние» в Дагестане уже не представлялось существенным из-за прекращения военных действий в Первой мировой войне и поражения Четверного Союза. В Баку высадилась британская военная миссия во главе с генералом Томсоном. Портовые города Петровск и Дербент переходили под контроль союзной администрации, как и в Закавказье, опиравшейся на решение о повсеместной замене германо-турецких гарнизонов на британские. На состоявшемся 5–9 декабря 1918 г. горском съезде в Темир-Хан-Шуре глава Горского правительства П. Коцев заявлял уже о готовности вести «борьбу с турками, немцами и большевиками с помощью англичан». Коцев не исключал возможности сотрудничества с Добровольческой армией в деле «борьбы с большевизмом». Однако Деникин не собирался сотрудничать с горскими политиками, отказываясь признать Горское правительство и «де-факто», и «де-юре». Например, в телеграмме о «приостановке» наступления на Темир-Хан-Шуру, из-за опасений конфликта с Горским правительством, Главком ВСЮР написал: «Надо начинать». Полки 3-го армейского корпуса ВСЮР, состоявшие из кубанских казаков, в ноябре 1918 г. вошли в Осетию и Ингушетию. 1-я конная дивизия генерала П. Н. Шатилова 23 января 1919 г. после двухдневного боя заняла Грозный, 27 января Ингушский национальный совет заявил о «покорности» Добровольческой армии, а конница Шкуро 28 января вошла во Владикавказ. После этого Деникин заявил об освобождении Терской области. К весне 1919 г. военные действия на Северном Кавказе завершились, и началось формирование военной и гражданской администрации.

Руководству ВСЮР нельзя было игнорировать Союзный Совет горцев Кавказа, считавший Ингушетию, Чечню и Дагестан территорией своего суверенного управления. Но Главком ВСЮР выдвинул перед Советом требование «сложить свои полномочия» перед назначенной им самим администрацией. В сложившейся ситуации Коцев обратился к генералам Шатилову и Ляхову с заявлением, в котором сослался на поддержку со стороны Азербайджана и представителей Великобритании, требовавших прекратить наступление на Грозный («вторжение на территорию Горской республики»). Приводились слова протеста правительства Азербайджана: «Акты вопиющего насилия над волей и суверенными правами дружественных Азербайджану народов Кавказа не могут не вызвать самого горячего протеста со стороны Азербайджанского правительства… которое не может быть безмолвным свидетелем неравной борьбы родственных горских народов в деле отстаивания ими своего физического существования и своих священных прав на самостоятельное бытие против надвинувшихся на них реакционных сил, а потому… сочтет себя обязанным всеми доступными средствами прийти на помощь горским народам». Британское командование в лице генерала Томсона заявило о необходимости размещения на территории Дагестана лишь британских воинских контингентов (Томсон считал, что «нельзя смотреть на Баку и Дагестан как на базу» ВСЮР). По сведениям разведки, член Горского правительства Капланов встречался с представителями британской администрации (полковник Роулинсон в Грозном) и добился от них «неофициальных» заверений в том, что «сфера английского влияния будет подвинута на север до границы Дагестана и Терской области», а сам Дагестан «присоединится к Азербайджану». Подобное вмешательство со стороны британского командования встретило твердый протест со стороны Деникина, поддержавшего позицию Ляхова, отказавшегося вести переговоры с Горским правительством и настаивавшего на сохранении выхода к Каспийскому морю через Петровск-порт для поддержания связи с Закаспием, Туркестаном и Сибирью. Через Дербент и порт Петровск проходили важнейшие коммуникационные линии по связи с Уральской казачьей армией, подчинявшейся командованию ВСЮР. Британская военная администрация уступила принципиальной позиции Главкома, и Дагестан не вошел в «английскую сферу влияния» (весьма и весьма условную) (11).

Главноначальствующим Края был назначен бывший командир 1-го Кавказского корпуса генерал-лейтенант В. П. Ляхов, считавшийся хорошо знакомым со спецификой национальных отношений на Кавказе, хотя довольно прямолинейным и резким при осуществлении принимаемых решений. В данном случае принцип назначения местных властей Главкомом ВСЮР не отличался от практики «военного времени», уже апробированной в Ставропольской и Черноморской губерниях. Однако Ляхов не стал идти путем создания властной вертикали, полностью зависимой от его решений. Были намечены Временные (не более чем на 1 год) правила об управлении на Северном Кавказе (их автором считался будущий Управляющий делами Главноначальствующего сенатор Н. Петерсон). С одной стороны, одним из первых своих распоряжений он потребовал полного подчинения себе отряда Колесникова, а также всех вооруженных сил Горской республики. Горское правительство должно было сложить свои полномочия, но, в то же время, Ляхов пообещал назначить Правителя Чечни «из самих же чеченцев», при котором должны были работать помощники по военной и гражданской части, «выборные Горским съездом». Учреждались «земские управы для решения вопросов хозяйственных и бытовых», составленные из «выборных от чеченского народа», а при «помощнике по горским делам» предполагалось создать «управление из 5–6 лиц, ведающее делами адата, шариата, обучения на туземных языках, горского суда и общих дел». В Дагестане следовало восстановить губернское управление с назначением губернатора из горцев. Ляхов не отрицал также возможности сохранения местной администрации, утвержденной Горским правительством. Главноначальствующий заявлял, что предлагаемая им «схема управления предоставляет полную возможность внутреннего самоуправления Чечни». Она была поддержана и самим Деникиным.

На заседании Совета Союза 10 февраля 1919 г. Коцев выступил с докладом, в котором дал оценку взаимоотношениям Горского правительства с Добрармией. По его мнению, предлагаемая Ляховым «схема управления» и предложение о передаче полномочий были неприемлемы: «Добровольческая армия, никем не признанная… не может назначать генерал-губернатора или предъявлять подобные ультиматумы». В перспективе, по планам Коцева, нужно было добиваться признания Горского правительства и автономного статуса территории Северного Кавказа: «Добровольческая армия, которая допускает существование Кубанского правительства и Донского Круга, мы полагаем, не должна посягать на самостоятельность и вообще на неотъемлемость права Горского правительства». «Мы не сможем согласиться на те условия, каковых, может, и сам Николай II не смог бы предложить. Признание нашей республики одним Деникиным для нас имеет мало значения; нужно заручиться согласием и поддержкой других республик России». В тот же день на имя Деникина было отправлено специальное «заявление», в котором Горское правительство требовало отказаться от принципа «назначения властей от Добровольческой армии», протестовало против военных действий в Ингушетии и Чечне. Правда, оценки Горского правительства деникинским командованием также были достаточно категоричными, поэтому найти основу соглашения было трудно: «Мало популярное среди горцев, но, цепляясь за власть, не желающее ее потерять, Горское правительство отказывается принять условия Командующего Войсками Терско-Дагестанского края о сложении своих полномочий».

В течение февраля переговоры с Коцевым вел Ляхов. Было достигнуто принципиальное соглашение о возможности признания горской администрации и необходимости ее участия в деятельности Горского правительства и отчета о ней перед Народным съездом, созванным для избрания помощника Правителя. Однако возобновление военных действий против чеченских и ингушских аулов (штурм аулов Гойты и Алхан-Юрт) прервало попытки заключения соглашения. Горское правительство, еще после взятия Добрармией Владикавказа, выехало в Тифлис, заявив о «недоумении и нежелании говорить с Ляховым» и «сняв с себя ответственность за могущие возникнуть события» (т. е. продолжение боевых действий против ВСЮР. – В.Ц.). Сам Коцев также отказался от новой встречи с Ляховым. Наступление Добрармии продолжилось, и к середине марта вся плоскостная Чечня была занята. Боевые действия перешли в Дагестан и в мае 1919 г. завершились выходом к Каспийскому морю. 10 мая на заседании Союзного Совета Республики Горцев Северного Кавказа было решено возобновить поиск путей к сотрудничеству с Добрармией, и члену меджлиса генералу Халилову было поручено создать временное правительство с перспективой его объединения с администрацией ВСЮР (12).

В этой обстановке следовало незамедлительно определиться как со статусом тыловой администрации, так и с отношением к Горскому правительству. Управление Терско-Дагестанским краем имело определенную специфику. Сохранялся формальный приоритет военной власти над гражданской, типичный для государственной системы белого Юга в 1918–1919 гг. Однако не считаться с уже сложившимися за период после Февраля 1917 г. нормами самоуправления было невозможно. При том что государственная независимость горских народов (равно как и Грузии, Армении, Азербайджана) командованием ВСЮР не признавалась, считалось необходимым допустить для них определенный объем автономии – в интересах соблюдения паритета национально-территориальных интересов горцев и терского казачества. Общероссийские стандарты построения аппарата управления здесь не годились. Одним из вариантов вводившихся принципов самоуправления стал опыт организации «народного самоуправления в Кабарде (в Нальчикском округе Терской области)». В проекте конструкции власти в Терской и Дагестанской областях, составленном официальным представителем Добрармии в Терской области и Дагестане генерал-майором Д.Ф. Левшиным, а также в докладной записке в Особое Совещание, написанной бывшим начальником Нальчикского и Хасав-Юртовского округов полковником Клишбиевым, отмечалось, что «с 50-х годов прошлого столетия Русским Правительством (Императорским. – В.Ц.) было предоставлено Кабардинскому Народу право самостоятельно разрешать свои внутренне-бытовые и хозяйственно-экономические дела». Кабардинцы сохраняли право общественной собственности на земли, леса и недра, а высшим органом местного самоуправления был «Народный съезд», созывавшийся с разрешения Начальника округа «по мере надобности, но не менее одного раза в год». Каждый аул направлял на него двух депутатов, а решения съезда утверждались «подлежащей Правительственной властью». Предлагалось полностью восстановить функции Народного съезда, гарантированные законодательством Российской Империи (то есть: «избрание лиц для замещения всех общественных должностей», «принятие отчета от хозяйственных органов», «составление сметы расходов и доходов», «решение дел народного образования, медицинской помощи, путей сообщения»), но, «сообразно с духом времени», добавить лишь право съезду «самому избирать себе председателя». Кроме того, предполагалось изменить систему судебной власти. Взамен «бывшего горского народного суда и народного кадия при этом суде» следовало ввести «особый шариатский суд, в составе двух мулл и кадия в качестве председателя суда», а председатель горского словесного суда должен был иметь высшее юридическое образование (13).

Решающим событием в эволюции политики Белого движения на Северном Кавказе стал состоявшийся 29 марта 1919 г. в Грозном «Съезд чеченского народа». На нем выступили Деникин, глава британской миссии генерал Бриггс и терский атаман генерал-лейтенант Г. А. Вдовенко. В речи Главкома ВСЮР были обозначены принципиальные положения нового порядка управления горских областей: «Чтобы в полной мере были обеспечены интересы Вашего народа, Правителем Чечни будет лицо, выбранное Вами. Правителем всех горцев будет лицо, выбранное всеми горскими народностями. Помощником Главноначальствующего генерал-лейтенанта Ляхова будет также выбранное горцами лицо и при нем Горский Совет; они будут следить, чтобы Ваши интересы были за Вами обеспечены». В то же время Деникин жестко высказался против независимости горских народов от России: «Можете ли вы порвать с Единой Россией и жить своей самостоятельной жизнью и не считаться со своими соседями. Кроме резни ничего не выйдет. Если вас уверяют, что у Добровольческой армии недостаточно сил, чтобы справиться с вами и навести порядок, то вас обманывают».

Вполне миролюбивым было короткое выступление атамана Вдовенко: «Я заверяю вас, что если вы будете соблюдать ваши обещания, ни один терский казак не подымет на вас руки. Мы, терские казаки, хотим жить с чеченцами в полном согласии и ищем дружбу, ибо на протяжении целых веков сохраняли всегда добрые отношения». Генерал Бриггс, в отличие от своего предшественника Томсона, заявлял о полной поддержке ВСЮР и обращался к участникам съезда с напоминанием о важности сохранения мира на Кавказе. В ответном постановлении «Съезда чеченского народа» делегаты, представлявшие Грозненский округ и аулы Мискер – Юрт, Геремчук, Новые Атаги, Даба – Юрт Веденского округа, приняли следующие обязательства: «Признать власть генерала Деникина, не признавать никакого другого правительства (весьма важное заявление на фоне претензий Горского правительства. – В.Ц.)… принять меры к немедленному прекращению военных действий и к установлению мирной жизни, изгнать от себя большевиков и агитаторов, возбуждающих народ против Добровольческой армии; немедленно выставить всадников для формирования Чеченской дивизии, которая будет содержаться за счет казны…». По согласованию с терским атаманом Вдовенко Ляховым была создана согласительная комиссия по вопросу о возвращении выселенных терских станиц (14).

Итак, общие направления государственного строительства на Северном Кавказе были определены. Предстояла их конкретизация и осуществление на практике. С этой целью в феврале 1919 г. при Особом Совещании была создана комиссия для разработки положения о Главноначальствующем Терско-Дагестанского Края (под председательством Н. И. Астрова). От работы по определению статуса Главноначальствующего очень скоро перешли к работе по составлению Положения об управлении Краем в целом. К середине мая 1919 г. была завершена работа над составлением проекта закона «Об управлении Терско-Дагестанского края». Следует отметить, что разработанные комиссией Астрова законопроекты использовались летом – осенью 1919 г. как основа для создания местных управленческих моделей на остальной территории белого Юга, освобождаемой по мере выхода ВСЮР за пределы собственно казачьих областей. В первоначальном варианте предусматривалось объединение в границах Края территорий Области Войска Терского, «отдельных округов» (Кабардинского, Осетинского, Ингушского, Чеченского) и Дагестанской области. В окончательной редакции закона терское казачество отделялось от остальной территории, сохраняя свой порядок управления. Представители терского казачества настаивали на сохранении своего особого порядка управления, в результате чего из первоначального – уже напечатанного – проекта были вычеркнуты положения, уравнивавшие казаков с остальными субъектами Края. 3 мая 1919 г. в телеграмме председателю Особого Совещания войсковое правительство заявило: «Область Войска Терского должна быть исключена из состава Терско-Дагестанского края, с непосредственным подчинением Войскового Атамана Терского войска Главкому ВСЮР на равных основаниях с Атаманами Донским и Кубанским» (15).

В структуре управления на Северном Кавказе был определен статус самостоятельных административных единиц (градоначальств) – его имели, в частности, гг. Грозный и Владикавказ: первый из-за своего промышленного значения, второй – для «нейтрализации» возможных «притязаний» на город со стороны терских казаков, осетин и ингушей. Грозненский градоначальник получал права губернатора и дополнительные полномочия для «охраны грозненских нефтяных промыслов и заводов» (в составе управления при градоначальнике учреждался отдел «по нефтяным делам»). Район Кавказских Минеральных Вод также контролировался начальником Минераловодского района с полномочиями губернатора, опиравшегося на административно-хозяйственное совещание, в которое, наряду с чиновниками, входили специалисты санитарной комиссии. Чечня и Дагестан разделялись, в связи с особенностями расселения и исторических традиций, соответственно на три и девять округов. Дагестан управлялся губернатором и областным управлением. Столицей Тердага был утвержден Владикавказ, тогда как администрация Терского казачьего войска располагалась в Пятигорске (16). Формально должностным лицам предписывалось руководствоваться не только Временным Положением о гражданском управлении, но и «постановлениями учреждения Кавказского Края, которые не заменены настоящим Положением», что означало как общность законодательного пространства на белом Юге, так и определенную преемственность с законодательством, действовавшим до 1917 г.

Верховное руководство Тердагом осуществляли Главноначальствующий и Совет при нем, а также управления отдельных ведомств. Главноначальствующий был «главным начальником Терско-Дагестанского Края», осуществлявшим «высшее местное управление всеми гражданскими делами сего Края, кроме дел судебного ведомства, Государственного Контроля и Государственного Банка», а также являлся командующим «войсками, расположенными в названном крае». Хотя его полномочия повторяли, в принципе, полномочия Главноначальствующего Области, но применительно к Северному Кавказу эти полномочия имели свою специфику, опровергающую сложившийся тезис о «белой власти», якобы игнорировавшей традиции горцев. Глава Тердага получал права участвовать в рассмотрении всех постановлений местных структур управления, становясь как бы высшим арбитром при разрешении различных споров, столь частых на Кавказе. Ему принадлежало право утверждения «постановлений Общенародных и Народных съездов» и даже право «приостановления» распоряжений Главкома ВСЮР и начальников отдельных ведомств, если он считал эти распоряжения «невозможным или неудобным» реализовать «в пределах вверенного ему Края». Таким образом, проведение в жизнь белого законодательства в Крае должно было учитывать национальную специфику.

Высшая представительная власть Края принадлежала «Общенародным съездам населения», созываемым по инициативе Главноначальствующего – «по мере действительной надобности». Представительство на них предполагалось по следующему принципу: ежегодно должны избираться делегаты по одному от каждых 20 тысяч жителей округа; делегаты от городов округа – избираться городскими думами также на год. Национальные особенности предполагалось соблюдать и при формировании среднего и низового уровней управления. Для этого в качестве приложения к Положению утверждались «Временные правила о народном самоуправлении в Терско-Дагестанском Крае». В Совет Главноначальствующего должны были войти «почетный представитель горских народов» и по одному уполномоченному от каждого округа, избираемому в состав Совета на особых Народных съездах. В Осетии действовало правительство, при котором работал представительный Совет из нескольких человек, избранных на съездах. Совет при правительстве Осетии делегировал одного из своих членов (И. Баева) в Совет при Главноначальствующем Тердага. В Дагестане, управлявшимся губернатором, признавались прежние законодательные акты в отношениях между военным губернатором и горскими обществами. С 7 июня 1919 г. важную должность почетного представителя горских народов при Главнононачальствующем занимал генерал от кавалерии Д.К. Абациев. 6 августа на встрече генерала с делегатами Осетии было заявлено о созыве совещательного Совета из выборных представителей от горских национальных советов (по одному от каждого).

Местная власть была представлена начальниками округов (их полномочия приравнивались к начальникам уездов), назначаемыми Главноначальствующим и Правителями округов, избираемыми на Народных съездах. Правитель мог сочетать высшую гражданскую и военную власти. Если он имел воинский чин, то ему давалось право командования «войсками, сформированными из местных горских народов» и дислоцированными на территории региона. Он также отвечал за проведение мобилизации. При Правителях создавались особые Советы из наиболее авторитетных лиц, также выбранных самими горцами. В их ведении были дела местного управления.

Высшими представительными органами в каждом округе считались т. н. «Народные съезды». Созывались они постановлениями начальников округов «не менее одного раза в год». Здесь представительство обеспечивалось ежегодными выборами депутатов от аульных сходов (по одному на каждые 1500 жителей «обоего пола»). Председательствовал на съезде губернатор или начальник округа. Часть полномочий исполнительной власти в округах осуществлялась народными управами. Их компетенция определялась как «заведование и разрешение внутренне-бытовых и хозяйственно-экономических дел», избрание представителей на Общенародный съезд, а также представителей в Совет Главноначальствующего, «заведование имуществами округа», ежегодное «составление смет расходов и доходов», «разрешение дел, касающихся народного образования, народного призрения, обеспечения народного продовольствия». Решения Народных съездов «заносились в особую книгу в форме приговоров», которые вступали в силу «по утверждении их Главноначальствующим». Народные управы избирались на три года и состояли как минимум из трех членов. Их полномочия как «исполнительных органов народных съездов» определялись «исполнением всех приговоров» съезда, а также «заведованием другими делами, руководствуясь инструкциями народного съезда».

Судебная власть также отражала региональную специфику. Несмотря на то, что Владикавказский окружной суд считался высшей инстанцией, предполагалось также издание особого «Положения о горских судах». Восстанавливались полномочия «прежних горских словесных и народных словесных, а равно и шариатских судов с сохранением их прежней подсудности». Председательствовал на этих судах начальник округа. Местный уровень (сельский и аульский суды) сохранял права, определявшиеся согласно Учреждению управления Кавказским Краем, действовавшему до 1917 г. Органы городского самоуправления, как и везде на белом Юге, руководствовались «Правилами об упрощенном, по исключительным обстоятельствам военного времени, управлении городским хозяйством».

Следует отметить, что из сферы управления «горскими народами» исключались черкесы (они были включены в состав Кубанского войска и получили равные права с казаками), а также абхазы (их территориальный статус был предметом споров между ВСЮР и Грузией) (17).

Как полагало руководство ВСЮР, горцы получали автономию, максимально возможную в условиях гражданской войны. Преемник Ляхова в должности Главноначальствующего Терско-Дагестанской области (с 16 апреля 1919 г.), генерал от кавалерии И. Г. Эрдели, считал такую автономию вполне достаточной для осуществления долгожданного «умиротворения Кавказа». В своем интервью бакинской газете «Единство России» генерал отмечал: «Принцип широкой автономии в тех областях России, которые найдут для сего оправдание по историческим и этнографическим мотивам, всецело признается Добровольческой армией. Но полное отделение от России, нарушающее основной принцип единства и неделимости, Добровольческая армия признать не может. Однако должен сказать, что в стремлениях некоторых окраин к отделению есть разные оттенки. Я полагаю, что только в согласовании с правами и интересами России может безболезненно разрешиться вопрос ее окраин и только такой способ решения вопроса обеспечит окраинам мирное их существование и процветание».

В течение весны 1919 г. на Северном Кавказе прошли горские съезды, избравшие Правителей округов. Правителем Кабарды стал бывший командир ЛГв Кирасирского Его Величества полка, командир бригады Туземной кавалерийской дивизии генерал-лейтенант князь Ф.Н. Бекович-Черкасский. Правителем Осетии – бывший российский военный агент при дворе шаха Ирана, участник восстания 1918 г. генерал-майор Б. Хабаев. Правителем Ингушетии – генерал-майор Мальсагов. В Чечне и Дагестане горские съезды так и не состоялись. Здесь Правители были назначены Эрдели с санкции Деникина. Правителем Чечни стал генерал от артиллерии Э.Х. Алиев, а генерал-майор М.М. Халилов – Правителем Дагестана. Оба генерала считались достаточно авторитетными на Кавказе. Правда, Халилов в 1917–1918 гг. входил в состав штаба т. н. Шариатского блока и не поддерживал идею сотрудничества с Белым движением. Однако в 1919 г. он стал поддерживать ВСЮР. Халилов так объяснял главные цели прихода в Дагестан добровольцев: изгнание большевиков и невмешательство во внутренние дела края, а также восстановление железной дороги, после чего Дагестан сможет снабжаться хлебом, сахаром и мануфактурой. А вот как в сводках Политканцелярии штаба Деникина отражалось отношение к генералу Алиеву: «Народ вполне успокоился, увидев в этом назначении залог свободного выражения своей воли, чеченцы помимо конной дивизии формируют теперь партизанский добровольческий отряд в 3 тысячи человек, готовы выдать скрывающихся в аулах шатойских гор большевиков». По довольно категоричной оценке адъютанта князя Бековича-Черкасского К. А. Чхеидзе «все Правители, начиная с Главного, то есть Эрдели – были генералами. Но разница между всеми Правителями и Главным состояла в том, что первые были кровно связаны с народами (или войском), находившимися у них в управлении. А генерал Эрдели был здесь человек пришлый, посторонний. Казалось бы естественным, чтобы при особе Главного Правителя был образован как бы Совет Правителей или что-либо подобное. Такая конструкция всецело отвечала бы духу народов Северного Кавказа и находилась бы в соответствии с настроениями эпохи. Но такого Совета образовано не было. Вообще, высшее управление Добрармии не отдавало себе отчета в том, что называется «национальный вопрос». Генерал Эрдели был в этом смысле вполне типичным «правителем» от добровольцев. И этим обстоятельством объясняется то, что за все время его правления Край никогда не находил спокойствия (объективности ради следует отметить, что причины «отсутствия спокойствия» заключались отнюдь не только в личных качествах нового Главноначальствующего. – В.Ц.). Генерал Эрдели… ни в ком не возбуждал ни симпатии, ни сочувствия» (18).

Сам Эрдели был убежден, что «управление для каждого народа должно быть установлено применительно к его бытовым условиям», и полагался на опыт и знания подчиненных. Так, помощником по гражданской части стал сенатор П.П. Стремоухов, военным помощником – генерал-лейтенант П.А. Томилов. Хорошо знакомый со спецификой региона, бывший генерал-квартирмейстер штаба Кавказского фронта генерал-майор Е.В. Масловский стал начальником штаба Войск Северного Кавказа. В квартирмейстерской части штаба работали профессиональные разведчики, офицеры оперативного отделения штаба Кавказского военного округа, бывшие сотрудники Масловского – полковники Булгаков и Запорожец. Подобный подбор кадров позволил наладить довольно эффективную систему контроля и противодействия контактам местных большевиков и националистов с Грузией, Азербайджаном, а также с подпольным Кавказским коммунистическим комитетом (ККК), располагавшимся в Баку (19).

Если при формировании центральных структур управления предпочтение отдавалось представителям «русской бюрократии», то при формировании местной администрации учитывались родовые, тейповые особенности. Так, в Дагестане нередко на все административные должности в аулах назначались представители одного рода. Политканцелярия отмечала: «Родственные связи и боязнь кровной мести по обычаям, строго соблюдаемым туземцами, делают дагестанца плохим администратором, связывая его по рукам и ногам. Вследствие этого масса уголовных преступлений остаются нераскрытыми. Среди самих туземцев раздаются голоса, что пока административная власть будет принадлежать им, трудно ожидать порядка и правильной жизни в крае. По их мнению, необходимо, чтобы административные должности замещались русскими». Действительно, с началом восстаний летом 1919 г. местная администрация в Чечне и Дагестане часто отказывалась выступать против горских повстанцев и даже присоединялась к ним. Однако назначение на административные должности русских чиновников сразу же вызывало упреки в возрождении «великодержавных» традиций и ущемлении национальных интересов. По мнению помощника Главноначальствующего по гражданской части Стремоухова, при назначении на те или иные административные должности для командования ВСЮР «не было понятно предложение своих услуг, своего опыта и знания, а только существовала презумпция необходимости служить, и эта мысль – «подкормить» того или другого знакомого – нередко была лейтмотивом назначений на должности; прежний стаж для них ничего не значил». «Институт выборных правителей был невозможен у азиатских народов из-за того, что правители были связаны обязательствами родства и куначества», и принцип «назначения» становился более приемлемым (20).

Весной 1919 г. сохранение мира на Кавказе казалось вполне реальным. Генералы Алиев и Халилов призывали горцев к прекращению сопротивления Добрармии и к оказанию всеобщей помощи белой власти. Но, несмотря на столь оптимистичные перспективы, летом 1919 г. повстанческое движение в Чечне и Дагестане нарастало, и осенью здесь началась настоящая война. В советской историографии утверждалось, что горцы боролись против деникинцев только потому, что те восстанавливали реакционные порядки. Одной из главных причин горского повстанчества признавалось также проведение белыми мобилизаций в крае (21). Деникин усматривал, однако, главную причину горского повстанчества во влиянии туркофильских политических кругов Азербайджана и сотрудничавших с ними членов бежавшего в Грузию Горского правительства. Действительно, архивные документы Политканцелярии подтверждают отправку через Азербайджан и Грузию в Дагестан и Чечню десятков турецких офицеров – инструкторов для горского ополчения, резидентов турецкой разведки. Средства на подготовку восстания выделяло правительство Азербайджана, а начальник народной гвардии Грузии Джугели отправил повстанцам пулеметы и несколько орудий. Показательно, что военными операциями повстанцев руководил офицер турецкой армии Нури-паша. В ноябре 1919 г. на имя начальника гарнизона Темир Хан-Шуры поступило обращение от имени «Главнокомандующего Дагестанской армией», в котором Добрармию называли «бандой разбойников», «преследующей агрессивные цели», не дающей «беззащитным горцам определиться, как они хотят», а Турция признавалась «единственным защитником мусульман» (22).

Несмотря на разработанные и начавшие воплощаться в жизнь «Положения», многие в среде военно-политического руководства Тердага не могли отойти от принципов разделения горцев на т. н. благонадежных, с которыми следовало сотрудничать, привлекать к работе в органах местного самоуправления, и т. н. бандитов, понимавших только «язык силы». Недовольство горцев приводило к отдельным вспышкам восстаний, вылившихся затем в открытую войну. Далеко не последнюю роль в ее развязывании сыграли и призывы горских шейхов и мулл к защите ислама, а среди активных руководителей горских повстанцев выделялись чеченские большевики во главе с Н. Гикало и А. Шериповым. По мнению Гикало, «национально-религиозное влияние Узун-Хаджи, зовущего горцев на священную борьбу против деникинцев, помогает преодолевать влияние чуликовых, чермоевых, алиевых и им подобных» (23).

Еще 19 апреля 1919 г. на одном из заседаний Горского правительства шейхи Али-Хаджи Акушинский и Узун-Хаджи Салтинский выступили с инициативой оказать поддержку Чечне в борьбе против Добровольческой армии. Однако подобные призывы осудил имам Нажмуддин Гоцинский, отметивший, что добровольцы ведут борьбу с большевизмом и не оскорбляют ислам, противостояние с белой властью приведет лишь к неоправданным жертвам (24). Руководство повстанчеством принадлежало шейху Узун-Хаджи и его «Великому визирю и Командующему Войсками Северо-Кавказского эмирства» князю Дышнинскому, их столицей стало легендарное Ведено – столица имама Шамиля. В своих декларациях они заявляли о возрождении «Шариатской монархии». В «Воззвании к соседним русским и другим национальностям», подписанном Узун-Хаджи и Дышнинским, говорилось: «Мусульмане Северного Кавказа добиваются полного самоопределения. Многолетнее страдание показало нам, что каждая национальность может жить только путем обособленности. Иго русского царизма, иго русского народа сковало мусульманский народ… мы не требуем автономии, а мы хотим независимой Шариатской монархии» (25).

Узун-Хаджи провозгласил «газават» – священную войну против Добровольческой армии. К осени 1919 г., ко времени наиболее важных для ВСЮР боев на «московском направлении», на Кавказе развернулось повстанческое движение, потребовавшее (так же, как и движение Махно на Украине) отвлечения значительных сил с фронта. 6 октября 1919 г. был создан Совет обороны Северного Кавказа и Дагестана, выпустивший обращение к странам Антанты, правительствам Азербайджана, Грузии и Ирана. В нем «объяснялась» причина начала военных действий против ВСЮР и содержался призыв к международной изоляции Белого движения: «Совет обороны Северного Кавказа, обсудив создавшееся положение, считает долгом ответить представителям Союзных держав, что война между Добровольческой армией и народами Северного Кавказа возникла по вине Добровольческого командования и может быть ликвидирована лишь при вмешательстве союзников Деникина, пользующегося оружием и средствами Антанты для осуществления своей программы… Кавказ – не Россия, и насильственное вторжение Деникина с казаками в наши горы не может быть терпимо ни одним горцем, как бы не было терпимо и насилие со стороны Советской России… Совет обороны Северного Кавказа убедительно просит представителей Союзных держав срочно принять меры к очищению Добровольческой армией горской территории и назначению международной комиссии для выяснения тех бедствий, которые явились следствием агрессивных действий армии Деникина» (26).

В свою очередь военно-политическое руководство Терско-Дагестанского края пыталось «навести порядок», действуя жесткими методами. Фактическим руководителем боевых операций против горских повстанцев был бывший начальник штаба Кавказского фронта генерал-майор Д. П. Драценко. В годы Первой мировой войны он проводил операции против курдских группировок, действовавших в тылу русской армии. Операции проходили по законам «военного времени» и сопровождались взятием заложников, показательным уничтожением мятежных селений, публичными казнями. Подобные методы Драценко считал оправданными в условиях гражданской войны на Кавказе, однако на деле они лишь ожесточали местное население и подрывали авторитет власти (27).

Помимо «подавления недовольных», администрация стремилась использовать поддержку «общественности», опираясь на созданный в марте 1919 г. Чеченский Национальный Совет, реорганизованный в сентябре в Чеченский Национальный Комитет под председательством Ибрагима Чуликова и «Союз мусульман России», объединявший представителей политической администрации Ингушетии, Чечни и Дагестана. На заседании 25 марта 1919 г. (накануне Грозненского съезда) в с. Урус-Мартане Совет принял постановление, в котором цели национальной политики Добрармии излагались в контексте общемировых ценностей «гуманизма», «свободы и права»: «Интересы великих исторических дней России требуют дружного единения всех народов Государства Российского, и мы ценим задачи и цели Добровольческой армии, как задачи христианского разрешения национального вопроса – на началах истины и справедливости; в нашем представлении Добровольческая армия является продолжательницей великого лозунга Союзников – раскрепощения мелких народностей и защиты маленьких угнетенных стран. Задача Добровольческой армии понята нами, как цель объединить всех граждан для счастливого, мирного сожительства и общего земного благополучия. Полагаем, что при такой задаче Государственного единения различных по природе элементов не будет места насилию над совестью, порабощению природных чувств народов, растоптанию дарованных им Аллахом прав». Чеченский Комитет издавал собственный «Вестник», на страницах которого постоянно публиковались призывы «ко всем, кому дороги порядок и покой в Чечне», оказывать поддержку белым.

По инициативе Чуликова в сентябре 1919 г. было сформировано «ополчение плоскостной Чечни» численностью около 2 тысяч бойцов, а генерал Драценко стал «почетным тамадой» исторической столицы Чечни – Чечен-аула (28).

С развитием войны на Кавказе проявлялось усиление военной диктатуры и вместе с тем падало влияние органов местного самоуправления. В условиях введения в крае военного положения в полной мере возобновилась деятельность военной юстиции, военно-полевых судов, которые, как правило, состояли из офицеров, малознакомых с национальными особенностями края, тогда как судопроизводство по нормам шариата, официально гарантированное руководством ВСЮР, весной 1919 г. фактически прекратилось (29). 10 ноября 1919 г. Правитель Чечни генерал Алиев в знак протеста против происходящих правонарушений заявил о своей отставке. Его преемником стал генерал-майор Е. А. Пашковский, руководивший операциями против горских повстанцев, бывший в должности начальника Грозненского отряда ВСЮР. Его «помощником по гражданской части» стал И. Чуликов. К началу 1920 г. войска Узун-Хаджи контролировали нагорную Чечню и Дагестан. Войска Северного Кавказа удерживали плоскостную Чечню. В ноябре – декабре 1919 г. повстанцами были предприняты попытки начать переговоры с командованием Войск Северного Кавказа и генералом Халиловым. Однако под впечатлением поражения ВСЮР в «походе на Москву» и под давлением со стороны местных большевиков переговоры не состоялись. После того как в начале 1920 г. части РККА заняли Ростов-на-Дону и Новочеркасск, вышли в Предкавказье, белые полки и гарнизоны вынуждены были по Военно-Грузинской дороге отступить в Грузию и – по Северо-Кавказской железной дороге – к порту Петровску. По оценке Стремоухова, «роль Добровольческой армии в Терско-Дагестанском крае была крайне тяжелой и неблагодарной». Однако, по его мнению, «в то послереволюционное время всякая другая власть, как и Добровольческое командование, пожелавшее проявить твердость для водворения порядка в области, встретили бы много групп недовольных. Можно порицать некоторые меры Добровольческого командования, как, например, сожжение ряда селений, но сомнительно, чтобы и другие меры дали лучшие результаты» (30).

Рассматривая вопросы организации власти на Северном Кавказе, нельзя не отметить еще один проект, разрабатывавшийся по инициативе Национального Совета Осетии весной – осенью 1919 г. Стремление к объединению с казаками объяснялось в выступлении Н.А. Бигаева, официального представителя Осетии при терском войсковом правительстве, на заседании Осетинского съезда в декабре 1919 г. Им выделялись три категории причин объединения: «политические», «культурно-экономические» и «правовые». В числе первых отмечалось, что «из всех народностей, населяющих край, казаки и осетины в целом опираются на север, имея своих врагов в лице большевиков и некоторых своих соседей, десятки лет не дающих этим мирным и трудолюбивым народам свободно развиваться (имелись в виду, очевидно, грузины и ингуши. – В.Ц.). Наша задача – создать из казаков, кабардинцев и осетин единое целое, чтобы в нужный момент стать на страже физического своего существования. Не надо забывать, что осетины в целом взялись за оружие против большевизма. При таких условиях оставаться изолированными… равносильно гибели нации. В единении с казаками надо искать свое спасение и укрепление тыла Добрармии». По поводу вторых причин Бигаев считал, что «в борьбе за западную культуру Осетия давно заняла особую позицию…

В союзе с автономным и мощным казачеством мы, осетины, будем поставлены в более выгодное положение в области завоеваний западной цивилизации через русский народ. Каждому здравомыслящему и не слепому осетину должно быть хорошо известно, что казачество в будущей России и в ее представительных учреждениях будет играть видную роль. Поэтому Осетия вправе рассчитывать, что ее земли, леса и горные богатства будут за нею закреплены с помощью казаков».

«Касаясь правовых мотивов нашего объединения, – говорил Бигаев, – необходимо отметить, что для создания внутри края правового порядка нужно создать органы самоуправления… Этого последнего мы не имеем. Из докладов съезду усматривается, что высшая власть края (управление Главноначальствующего. – В.Ц.) стремится на видные должности в Осетии назначать не осетин… Все постановления народного съезда принимают силу лишь только по утверждении их Главноначальствующим. Это – издевательство над народным достоинством и самолюбием. Все народы Кавказа стремятся к завоеванию земского самоуправления. Это народное желание, очевидно, будет в будущем удовлетворено. Осетия экономически, как отдельная земская единица, не может выдержать в полной мере земского самоуправления. Наши соседи горцы слишком от нас отстали, поэтому они нам в этом отношении не попутчики. Естественно, осетинскому народу приходится обращать свои взоры к автономному казачеству. При объединении с ними мы будем иметь избранную из своей среды сильную власть, которая при создавшихся условиях нам крайне нужна. Имея краевую думу с правом местного законодательства, мы будем иметь все то, о чем мечтало всегда передовое человечество. Для обуздания преступного элемента будут избираться свои краевые силы, которые не допустят бесчинств в отношении ни в чем не повинного населения» (31).

Первые попытки обратиться к руководству терского казачества были предприняты в мае 1919 г. 1 мая Бигаев прибыл в Пятигорск для ведения переговоров с терским атаманом Вдовенко и главой правительства В. И. Абрамовым. На рассмотрение терских политиков предлагался перечень вопросов, касавшихся в первую очередь «возможности слияния казаков и осетин», а также «отношения к объединению Северной Осетии с Южной, тяготеющей к России». Ответы Вдовенко были однозначны: «Терцы не мыслят своего будущего без Осетии», «желательно образование общей власти», «объединение с южными осетинами – вопрос домашний, осетинский, терцы только приветствуют это единение с единокровным народом». В беседе с Абрамовым Бигаеву было высказано пожелание осетинскому совету послать своих представителей на Южнорусскую конференцию для обсуждения вопросов о создании новой формы власти на белом Юге. Правительство приняло специальное постановление, в котором, выражая принципиальное согласие важности «слияния с осетинским народом», отмечало необходимость разработки «условий для объединения».

18 мая на заседании Малого Войскового Круга в Пятигорске Бигаев заявил: «Осетины хотят показать пример неизбежного и необходимого для их культурно-экономического прогресса слияния с великим русским народом в лице Терского казачества на началах сохранения морально-бытовых основ». «Если мы до сих пор, в силу создавшихся условий народной жизни и под влиянием ложных учений социально-политической мысли, разбрасывались по мелочам… то сейчас осетинский народ твердо и непоколебимо стал на путь строительства своей жизни на началах полного единения с терцами». Те же идеи государственного единства России, объединения Терского Войска и Осетии, а также недопустимости «сепаратизма» были заявлены Бигаевым 12 июня на торжественном чествовании донского и кубанского атаманов: «В настоящее время мы видим непонятное стремление некоторых народностей России к изоляции, в то время как жестокие уроки истории и текущей действительности зовут нас к железному единению, к тесному союзу всех живых сил, ставших грудью на страже защиты чести и целости Великой России… Маленькая Осетия, достаточно богатая умственными силами, со времени ее присоединения к России всегда шла в ногу с русским народом, проникнутая идеями и стремлениями этого народа не только в силу соображений чисто политического и экономического характера, а по всему тому умственному и духовному укладу мысли, который был выработан десятками лет под влиянием русской школы, русского искусства. Если были попытки уничтожить эту духовную связь со стороны пресловутого кавказского сепаратизма, то попытки эти в Осетии успеха не имели».

4 июня прошли первые заседания осетинской делегации Бигаева с терским правительством. Делегация предложила первый вариант создания новой власти, суть которого сводилась к разделению Терско-Дагестанского края на три области: Терскую (казаки, осетины и кабардинцы), Сулакскую (ингуши, чеченцы и кумыки) и Дагестанскую. Высшей властью в новообразованной Терской области должны были бы стать атаман из казаков, Большой и Малый Круги и Земская управа (Совет по делам местного хозяйства). Было подтверждено решение о делегировании в Ростов – для участия в Южнорусской конференции – по три делегата от казаков, осетин и кабардинцев. Участие осетин в работе конференции не только имело бы значение с точки зрения защиты интересов Осетии, но и обеспечивало бы представительство интересов всех горских народов Северного Кавказа. «Осетия могла бы выступить защитницей прав горских народов края, не имеющих возможности принять участие ввиду царящей у них анархии… принимая эту роль, Осетия не преследовала бы личных целей, а явилась бы в роли защитницы государственных интересов в общероссийском масштабе». Однако делегатам (Бигаеву, Баеву и Кабанову) было отказано в участии по причине «отсутствия статуса государственного образования» у Осетии (в отличие от Дона, Кубани, Терека), ее автономного положения в составе Терско-Дагестанского края.

26 сентября делегаты Осетии представили новый вариант создания единой власти. Согласно ему, «каждая из договаривающихся сторон (терские казаки, осетины, кабардинцы. – В.Ц.) сохраняет незыблемой национально-бытовую самобытность и самостоятельность в домашних своих делах». Каждая группа должна была сохранить: «терцы – своего атамана, правительство, Большой и Малый Круги, кабардинцы и осетины – своих правителей и Советы». Эти структуры самоуправления объединялись бы общими для всех «краевой и законодательной палатами и президентом». Итоговый вариант реорганизации управления был предложен на специальных совещаниях, прошедших во Владикавказе 15–21 октября 1919 г. В ходе совместного заседания представителей администрации Главноначальствующего Тердага, Терского казачьего войска и Осетии было решено создать новую административно-территориальную единицу – «Терский край», в составе территорий Терского казачьего войска, Кабарды и Осетии. Народы края – казаки, кабардинцы и осетины – должны были «на равных правах образовать местные законодательные учреждения и органы управления и самоуправления». Высшая законодательная власть в Терском крае должна была оставаться у Большого и Малого

Терских Кругов, а высшая исполнительная власть сосредотачивалась у Терского атамана (избирался Большим Кругом «из казаков Терского Войска») и Помощника Терского атамана (также избирался Большим Кругом, но уже «из горцев»). Атаман «приглашал» председателя правительства, который в свою очередь предлагал на утверждение состав кабинета. Предполагалось, что правительство будет «солидарное и ответственное» перед Большим Кругом. Члены Совета Осетии считали, что образование «Терского края», с согласия Главкома ВСЮР, позволит решить проблему организации власти, поскольку «территория Осетии находится непосредственно под верховным управлением Добровольческой армии, а территория Терского казачьего войска пользуется автономными правами». Показательно, что данный проект исключал территории Ингушетии, Чечни и Дагестана, охваченные восстаниями и считавшиеся утраченными для административного контроля ВСЮР, тогда как сближение терского казачества и лояльных Белому движению кабардинцев и осетин было налицо.

По убеждению Бигаева, ключ к будущему кавказского казачества лежит в мирном общении и культурно-экономическом сотрудничестве с горскими народностями. «На терском казачестве, как авангарде русской государственности и русской культуры на Юге, и на осетинском народе, как наиболее богатом из горцев культурными силами, лежит почетная историческая задача – стать на путь органической связи с государственно-мыслящей горской общественностью и, объединенным творческой деятельностью, приобщить народы края к гражданственности для внутреннего их укрепления и развития». Немаловажное значение имела, очевидно, конфессиональная близость терского казачества и осетин, исповедовавших христианство, тогда как осетины-мусульмане нередко выступали против белой власти. 29–30 декабря 1919 г. состоялось последнее совместное заседание терской и осетинской делегаций, на котором был подтвержден – в целом – разработанный проект объединения. Однако ввиду начавшегося отступления ВСЮР от Москвы и ухудшения положения в регионе данный проект остался неосуществленным (32).

Таким образом, в практике создания моделей политического управления на Северном Кавказе в 1919 г. имелись два основных момента. Официально утвержденное Положение об управлении Терско-Дагестанским краем исходило из необходимости объединения всех территорий, заселенных горцами (за исключением Черкесского округа, Адыгеи и Абхазии), под верховным руководством администрации ВСЮР. Этот вариант, предоставляя достаточно широкие полномочия местному самоуправлению, все же не соответствовал изменившимся условиям в ходе революции и гражданской войны, крайне обострившим межнациональные и социальные отношения в крае. Нельзя было не учитывать, что при этом из территории Терско-Дагестанского края исключалось терское казачество. Другим вариантом стал разработанный Осетинским Советом и принципиально одобренный казачьими органами власти проект создания Терского края на основе единой Осетии (Северной и Южной), Кабарды и Терского казачьего войска. Данный проект был более реалистичным и гарантировал объединение регионов, активно участвовавших в «борьбе с большевизмом» и близких по территориальному, политическому и экономическому признакам. Из Терского края выводились Ингушетия, Чечня и Дагестан как регионы, где в перспективе предполагалось создание новой административно-территориальной единицы. Данный проект более соответствовал «реалиям времени», однако был лишен преемственности от сложившейся еще со второй половины XIX в. системы управления и самоуправления и выглядел довольно «революционно». В обоих вариантах игнорировалось существование Горского правительства, а взаимоотношения с Кубанским краем и Донской областью предполагалось построить на основе видоизмененного Юго-Восточного Союза. Осуществить данные проекты предполагалось в рамках работы Южнорусской конференции (о чем подробнее – в следующем разделе).

Нельзя не отметить также, что междоусобные столкновения в регионе, межнациональные конфликты были вызваны отсутствием достаточного авторитета у власти, призванной соблюсти традиции и обычаи горцев и одновременно защитить интересы русского населения края. Деникинское правительство, претендовавшее на роль подобной «общероссийской власти», не смогло, главным образом по причине кратковременности своего существования на Кавказе (с марта 1919 по март 1920 г.), получить поддержку горских народов. Однако предоставление достаточно широкой автономии горцам, хотя и в рамках «Единой, Неделимой России», было существенным шагом вперед по сравнению с положением Кавказа в составе Российской империи до 1917 года. Но в 1918–1920 гг. стихия гражданской войны опрокинула все проекты автономии, порождая и усиливая тенденции к полной политической независимости горских народов. «Ставка на силу» при проведении национально-государственной политики оказалась бесперспективной и привела лишь к обострению противоборства и многочисленным жертвам как со стороны горских повстанцев, так и со стороны Белой армии.

* * *

1. Авторханов А. К основным вопросам истории Чечни. – Грозный, 1930, с. 54.

2. Тахо-Годи А. Революция и контрреволюция в Дагестане. Махачкала, 1957, с. 158–160.

3. Там же. с. 6, 165.

4. Убийство терского атамана стало одним из важнейших актов в эскалации гражданского противостояния на Северном Кавказе.

5. Авторханов А. Указ, соч., с. 29; ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 109. Лл. 37, 38.

6. Тахо-Годи А. Указ, соч., с. 61–62.

7. Тахо-Годи А. Указ, соч., с. 167.

8. ГА РФ. Ф. 446. Оп. 2. Д. 31. Лл. 129–133; Терское Казачье Войско. Памяти годовщины восстания терского казачества. 23 июня 1918 г., Пятигорск, 1919, с. 23–36.

9. ГА РФ. Ф. 6557. Оп. 1. Д. 22. Лл. 3–4;.Ф. 5827. Оп. 1. Д. 94. Лл. 1–2; Денстер-вилль. Британский империализм в Баку и Персии, 1917–1918. Тифлис, 1925. с. 67.

10. ГА РФ. Ф. 446. Оп. 2. Д. 31. Лл. 5–5 об.; 38; Ф. 5881. Оп. 1. Д. 535. Лл. 1–2; Оп. 2. Д. 569. Л. 302

11. ГА РФ. Ф. 446. Оп. 1. Д. 31. Лл. 162–162 об.; Ф. 5956. Оп. 1. Д. 395. Л. 1; Лукомский А. С. Указ, соч., с. 302.

12. Тахо-Годи А. Указ, соч., с. 105–106; ГА РФ. Ф. 446. Оп. 1. Д. 31. Лл. 25, 35–36; 65–66.

13. ГА РФ. Ф. 446. Оп. 2. Д. 31. Лл. 110–116.

14. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 534. Л. 16; Ф. 446. Оп. 2. Д. 114. Лл. 7–9.

15. ГА РФ. Ф. 446. Оп. 2. Д. 31. Лл. 344–344 об.

16. ГА РФ. Ф. 5913. Оп. 1. Д. 174. Лл. 2, 13–16; Ф. 5881. Оп. 1. Д. 534. Л. 9.

17. ГА РФ. Ф. 5913. Оп. 1. Д. 174. Лл. 17–17 об.; Ф. 446. Оп. 2. Д. 2. Л. 27 об.; Ф. 5881. Оп. 2. Д. 860. Л. 4.

18. Тахо-Годи А. Указ, соч., с. 111; ГА РФ. Ф. 5911. Оп. 1. Д. 1 г. Лл. 1–7; La Cause Commune. Общее дело, Париж, № 44, 30 апреля 1919 г.; С точки зрения «добровольческой иерархии», георгиевский кавалер, лейб-гусар и командующий Особой (гвардейской) армией генерал от кавалерии И. Г. Эрдели как раз не считался «пришлым», поскольку был в числе ближайших сподвижников Деникина и Корнилова еще с 1917 г., находился в заключении в Быхове, в январе – марте 1918 г. состоял представителем Добрармии при Кубанском правительстве и участвовал в 1-м и 2-м Кубанском походах. В декабре 1918 г., будучи в Одессе, встречался с представителями французского командования, которым заявил, что «восстановление России – дело русского войска», а союзники должны оказать только материальную, а не боевую помощь».

19. ГА РФ. Ф. 6546. Оп. 1. Д. 11. Л. 191, 199; Масловский Е.В. Мировая война на Кавказском фронте. 1914–1917 гг. Париж, б. г. с. 429–430.

20. ГА РФ. Ф. 6546. Оп. 1. Д. 11. Лл. 160, 185, 218–219; Ф. 446. Оп. 2. Д. 31. Лл. 31, 195–196 об.

21. Тахо-Годи А. Указ, соч., с. 116–117.

22. Тахо-Годи А. Указ, соч., с. 110, 114, 129–131; ГА РФ. Ф. 6396. Оп. 1. Д. 27. Лл. 3–4 об.; 12, 13–14; 19–19 об.; Ф. 440. Оп. 1. Д. 34а. Л. 68.

23. Попов Л.Н. Революционная Чечня в огне сражений. Грозный, 1973, с. 66–67.

24. Доного Х.М. «Нажмуддин Гоцинский: Общественно-политическая борьба в Дагестане в первой четверти XX века», Махачкала, 2005 г.

25. ГА РФ. Ф. 5827. Оп. 1. Д. 137. Лл. 12–15, 21–22.

26. Кавказское слово, Тифлис, № 191, 4 сентября 1919 г.; ГА РФ. Ф. 6144. Оп. 1. Д. 55. Л. 3; Ф. 5881. Оп. 2. Д. 109. Л. 62.

27. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 567. Лл. 3–6.

28. ГА РФ. Ф. 446. Оп. 2. Д. 31. Л. 201; Вестник Чеченского комитета по очищению Чечни от банд большевиков и Узун-Хаджи // Грозный, № 2, 17 октября 1919 г.; № 4, 7 ноября 1919 г.

29. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 534. Л. 3; Ф. 6546. Оп. 1. Д. 11. Л. 215.

30. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 534. Лл. 19–20; Ф. 6546. Оп. 1. Д. 11. Лл. 216–217.

31. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 248. Лл. 15–16.

32. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 51. Лл. 1–3; Д. 248. Лл. 1-12.

Глава 5

Формирование представительной власти на белом Юге в 1919 г.

Работа Южнорусской конференции государственных образований

В истории южнорусского Белого движения, помимо разрешения «национально-региональных проблем», следовало учитывать важность сотрудничества власти – в той или иной форме – с представительными структурами. Опыт сотрудничества с легальными представительными органами власти у южнорусского Белого движения уже был. Им стали попытки формирования политической модели, основанной на взаимодействии с существующими казачьими государственными образованиями. Еще осенью 1918 г. в ходе переговоров с представителями Кубанской рады и Всевеликого Войска Донского вопросы создания государственной власти обсуждались параллельно с проблемами административно-территориального устройства. Разработка проектов общероссийских структур управления была для Южнорусской конференции государственных образований (далее – ЮРК) неотделима от отношения к принципам областной автономии или федерации. От того, каким будет государственное устройство России, «освобожденной от большевизма», зависело и отношение казачьих государственных структур к признанию над собой власти Верховного Правителя России. Согласно заявлению казачьих делегаций на ЮРК (18 июля 1919 г.), «признание верховной власти Верховного Правителя Адмирала Колчака» возможно «при условии образования при Главнокомандующем Высшего Совета с законодательными функциями, каковое признание может быть выражено постановлениями законодательных органов казачьих войск».

Базовой моделью для создания южнорусской власти стала оформившаяся еще осенью 1917 г. идея образования Юго-Восточного Союза. В 1918 г. стали обсуждаться планы создания т. н. Доно-Кавказского Союза. 24 мая 1918 г. председатель кубанского правительства Быч и атаман Краснов подписали договор (к нему присоединился позднее астраханский атаман князь Тундутов), согласно которому проектировалось образование суверенного федеративного государства в составе Донского, Кубанского, Терского и Астраханского Войск, Союза горцев. Управление Союзом осуществлялось Верховным Советом в составе соответствующих казачьих атаманов и Сеймом из депутатов – представителей государств-учредителей. В полном соответствии с политико-правовой практикой федерализма планировалось создание союзных армии и флота, а также общих министерств: иностранных дел, военного и морского, финансов, путей сообщения, почты и телеграфа, государственного контроля и государственного секретариата. Предполагалось также объединение финансовой системы, таможни, почтово-телеграфного сообщения. Сходные идеи строительства южнорусской власти выдвигались в докладе Быча 10 ноября 1918 г. «Единственный путь к воссозданию разрушенного государства Российского – это есть путь федерации… когда ходом истории, в процессе стихийного разрушения государство это оказалось разорванным на самостоятельные (даже поневоле) части, первоначально собрать их, склеить воедино, возможно только путем федерирования, путем союза их друг с другом». Быч предлагал создать «Союзный совет из представителей отдельных правительств» и «конференцию», призванную «разработать вопросы организации власти на территории союза». «Единый боевой фронт» и «единое командование» во всероссийском масштабе не исключали наличия собственных вооруженных сил у членов Союза. Наконец, в сфере внешней политики Быч выступал за «единое представительство от южнорусских государственных образований на предстоящей мирной (Парижской. – В.Ц.) конференции». Декларируя возможность и желательность создания «Всероссийской федеративной республики», Быч, правда, делал оговорку в духе общего политического курса Белого движения: «Восстановление будущей формы правления в Государстве Российском население Кубанского Края ставит в зависимость от волеизъявления народа во Всероссийском Учредительном Собрании нового созыва» («созыв января 1918 г.» не признавался. – В.Ц.).

Однако надежды на Доно-Кавказский Союз не оправдались. Повторяя принципы Союза Юго-Восточного, новый Союз оказался «мертворожденным» уже по той причине, что его существование гарантировалось Германией и лично Императором Вильгельмом II. В известном письме ему донского атамана (июль 1918 г.) была четко определена суть Союза: «Молодому государственному организму, каковым в настоящее время является Донское войско, трудно существовать одному, и поэтому оно заключило тесный союз с главами Астраханского и Кубанского войск, полковником князем Тундутовым и полковником Филимоновым, с тем чтобы по очищении земли Астраханского войска и Кубанской области от большевиков составить прочное государственное образование на началах федерации из Всевеликого Войска Донского, Астраханского войска, с калмыками Ставропольской губернии, Кубанского войска, а впоследствии, по мере освобождения и Терского войска, а также народов Северного Кавказа». Предполагалось «не допускать до того, чтобы земли его (Союза. – В.Ц.) стали ареной кровавых столкновений», «держать полный нейтралитет» (т. е. Союз должен избежать участия в гражданской войне) (1).

Следующим этапом в создании «южнорусской власти» можно считать период весны 1919 г., когда официального признания верховенства власти Колчака еще не произошло и на белом Юге выдвигались проекты создания собственной модели управления. Ранее уже упоминалось о проекте, предложенном Советом земств и городов Юга России на Ясском Совещании в ноябре 1918 г. (проект В. В. Руднева) и в январе-феврале 1919 г. в Одессе, во время работы объединенных совещаний по созданию «южнорусской власти». В нем предполагалось создание власти на основе «сговора» различных общественно-политических структур и объединений (посредством созыва Государственного Совещания). Но уже в феврале 1919 г. Руднев пересмотрел свой проект, посчитав, что «слишком углубились пункты расхождения, слишком слабы объединяющие мотивы» между основными участниками предполагаемого Совещания (Союзом Возрождения России, Всероссийским Национальным Центром и Советом Государственного Объединения России). Поэтому на смену идее «общественного сговора» пришла идея «сговора краевых правительств». Изложенный на сессии Совета земств и городов Юга России, данный проект предусматривал создание коалиционных структур управления, в работе которых могли бы участвовать представители «краевых государственных образований» – южнорусских казачьих областей, Украины и Крыма. Во главе властной вертикали должна была находиться «гражданская директория», построенная на коалиционных началах. Несмотря на критику со стороны энесов В. А. Мякотина и А. В. Пешехонова, данный проект получил поддержку со стороны Совета земств и городов, а также Крымского краевого правительства, отстаивавших самостоятельность Крыма в проведении внутренней политики. Итоговой резолюцией Совета стало признание возможности «переноса центра тяжести при переговорах об организации Государственного Совещания и… южнорусской власти… с элементов общественности на народные представительства отдельных краевых образований». При этом должна была соблюдаться «демократическая платформа», включавшая в себя «определенный и недвусмысленный отказ сговаривающихся групп от всякой диктатуры, классовой, групповой или единоличной, военной, а также признание всеобщего, прямого, равного и тайного избирательного права при выборах в органы местного самоуправления и во Всероссийское Учредительное Собрание».

Очевидно, в надежде на реализацию данного проекта делегация Союза Возрождения во главе с А. А. Титовым предложила его генералу Деникину на встрече в апреле 1919 г. Вопреки ожиданиям, Главком ВСЮР не высказал принципиальных возражений против «гражданской директории». Предполагалось, что он войдет в нее в качестве верховного главы южнорусских вооруженных сил (статус, который, собственно говоря, Деникин уже имел). По оценке Титова, «генерал Деникин решительно высказывается за образование объединенного правительства Юга России из представителей краевых правительств отдельных государств и общественных деятелей. Соглашение должно состояться на демократической программе деятельности… радикальном разрешении земельного вопроса».

5 февраля 1919 г. стало своего рода рубежом в процессе создания «южнорусской власти». В Одессе состоялось подписание совместного заявления уполномоченными представителями Украины (доктор Галии), Белоруссии (Баханович), Дона (генерал Черячукин) и Кубани (Л. Л. Быч). В этом документе содержался достаточно ясный ответ в отношении вышеприведенных государственных образований к перспективе федеративного устройства России и к способам «подавления анархии и большевизма». Подписавшие документ констатировали, что «Россия должна быть организована на федеративных началах», но при этом отмечали, что федерация будет сделана «снизу», а не «сверху» (по образцу «южноамериканских государств»). «Подавление анархии и большевизма» также должно было происходить при «использовании местного населения». Но «для более успешной организации борьбы следовало бы создать общий генеральный штаб… на основе взаимного соглашения государственных новообразований, находящихся в войне с большевизмом». Показательно, что в соглашении, помимо казачьих областей, участвовали Украина и Белоруссия.

Споры о форме создания власти велись во время совместных заседаний Бюро СГОРа и Правления отделения ВНЦ в Одессе в начале 1919 г. Например, 10 января на совместном заседании выступил профессор П.И. Новгородцев. Резолюция, принятая объединенным собранием, сводились к следующему: «Настаивая перед союзными державами по оказании ими вооруженной помощи в деле восстановления в России порядка, надлежит приложить все усилия к скорейшему воссозданию и развитию Русской армии», «требуя помощи со стороны союзников, надлежит ограничивать эти требования определенными рамками, имя в виду, что союзники в этом отношении связаны и усталостью после четырехлетней войны, и общественным мнением, враждебно относящимся к идее вооруженного вмешательства в русские дела», невозможность присылки крупных военных контингентов должна компенсироваться «широким снабжением русских формирований техническими средствами и деньгами». Попытки «экономической блокады Центральной России», предлагавшиеся союзными державами в качестве средства борьбы с советской властью, признавались неэффективными, поскольку «увеличив страдания населения, главным образом стариков, женщин и детей, она не окажет никакого влияния на представителей большевистской власти, которые сумеют обеспечить себя и свою армию продовольствием ценой новых лишений для населения (актуальность подобных предположений Новгородцева особенно важна в связи с политикой «военного коммунизма» в отношении к российскому крестьянству. – В.Ц.)». Новгородцев отмечал также тактическую неизбежность сотрудничества с «левыми партиями» (хотя бы и временную). «В только что закончившейся мировой войне победа осталась за державами, в которых установлен весьма демократический образ правления. Рассчитывать при этих условиях на установление в России в тех или иных формах автократического строя нельзя. Необходимо поэтому принять меры к достижению соглашения с левыми партиями. Как бы мало ни верить в способность этих партий к государственному строительству, в бесплодность соглашения с ними, все же следует всячески идти им навстречу и, не жертвуя принципиальными своими воззрениями, идти на уступки в отдельных второстепенных требованиях». «Ставя себе задачей, возможно, объединение отдельных краевых правительств, принять в этом отношении за образец соглашение Добровольческой армии с Донским правительством». Однако настроения отказа от «единоличной военной власти» в пользу «гражданской директории» и сотрудничества с «левыми партиями», если таковые и были у Деникина, не получили реального воплощения. С конца весны 1919 г. работа ЮРК стала приобретать все более практическое значение. Конференция первоначально ограничивалась задачей организации южнорусского казачества, но с июля 1919 г. (после признания Деникиным власти Российского правительства и получения им статуса Заместителя Верховного Главнокомандующего) наметился переход к обсуждению вопросов всероссийского значения.

Влиятельные политики т. н. деникинского окружения категорически осуждали планы создания Юго-Восточного Союза. В докладной записке Главкому ВСЮР 1 июля 1919 г. Н.И. Астров отмечал, что «проект создания Союза должен быть встречен решительным осуждением с точки зрения единства России», поскольку «судьба отдельных областей России не может быть разрешена иначе, как путем разрешения общего вопроса о государственном устройстве России в целом… осуществление федеративного устройства России в ее современном состоянии представляется не только затруднительным, но и неосуществимым». Вместо этого Астров предлагал принцип делегирования представителей казачества в уже существующие структуры власти: «Допущение с решающим голосом соответственного числа представителей казачества – скажем, по два от каждой области – в общегосударственное учреждение, каким является, например, Особое Совещание». В то же время официально заявлялось, что «в казачьих областях, издавна имевших свой особый уклад жизни, основанный на самобытных особенностях казачества, Добровольческая армия совершенно не вмешивается во внутреннее управление, предоставляя казакам полную свободу организовать свое самоуправление по их собственному желанию». Предусматривался, однако, обширный список «вопросов общегосударственного объединения», решение которых Особое Совещание «берет на себя». Среди них (как и в проектах «областной автономии») значились: «финансы, продовольственная и торгово-промышленная политика, железные дороги, почта и телеграф, судебные учреждения и т. п., которые властно выдвигаются потребностями жизни». Не поддерживал Астров и проект равного представительства южнорусского казачества и Добровольческой армии в составе предполагавшегося представительного органа (Палаты областных представителей). С его точки зрения «уравнивать власть Добровольческой Армии и власти казачьих земель – это значит совершенно не отдавать себе отчета в государственно-правовом значении этих властей». «И власть Добровольческой Армии, и область, занимаемая ею, лишена каких-либо заранее определенных границ, она простирается всюду, куда приходит Добровольческая Армия как носительница общегосударственного начала (на территории Европейской России, которую предстояло «освободить от большевизма» в ходе «Похода на Москву»).

Идеи Астрова нашли выражение и в специально составленной ВНЦ резолюции (15 июня 1919 г.) «О Южно-Русском Союзе», в которой констатировалось, что «для достижения объединения воинских действий против большевизма образование Юго-Восточного Союза является ненужным, так как в этих действиях достигнуто уже полное единство, принесшее блестящие результаты на фронте». С точки зрения «возрождения Единой России создание союзов подобного рода является не помощью, а помехой», поскольку «противопоставляя проектируемый Союз восстановленному под властью Верховного правителя Русскому государству, обособляют его от остальной России и создают условия для продолжения междоусобной борьбы». ВНЦ, при этом, подтверждал привилегии казачества: «Высоко ценя незабываемые услуги казачьих областей в деле освобождения России от большевизма, Национальный Центр находит правильным, чтобы… представителям этих областей была дана возможность принять участие в общерусских делах и что широкая автономия этих областей, соответствующая историческому укладу их жизни и новым требованиям децентрализации управления, должна стать необходимой основой их положения в будущем строе объединенной России» (2).

Показателен факт, что именно в день провозглашения Московской Директивы, 20 июня 1919 г., на собрании делегатов ЮРК было принято следующее постановление: «Признать безотлагательную необходимость организации временной общегосударственной власти на Юге России на основе представительства от государственных образований Юга России и Главного Командования ВСЮР». А после возвращения из Царицына Деникиным при встрече с делегатами донского и терского казачества «установлено было полное единомыслие относительно идеи построения общерусской власти: Верховный Правитель (адмирал Колчак) и его полномочный представитель на Юге – Главнокомандующий, Палата областных и губернских представителей, общее правительство, автономия казачьих войск». Таким образом, были четко обозначены звенья будущей государственной системы белого Юга. Предстояло определить их статус, пределы полномочий.

Исходные позиции представителей казачества сводились к существенному расширению краевой самостоятельности. Так в декларации от 1 июня 1919 г. Большой Войсковой Круг Дона утверждал: «Будущую Россию Войсковой Круг мыслит как единую свободную демократическую страну с государственным устройством, какое будет дано ей волей и разумом самого народа на новом Учредительном Собрании, которое должно быть созвано на началах всеобщего, прямого и равного избирательного права при тайном голосовании». Донское правительство разработало также самостоятельный проект создания Союза государственных образований Юга России, основанный на сочетании общегосударственных и региональных интересов и структур управления. Заключение Союза предполагалось «между Доном, Кубанью и Тереком, с оговоркой о желательности вхождения в его состав Крыма и горцев Северного Кавказа». Цель Союза – «борьба с большевизмом и анархией для доведения страны до Учредительного Собрания». Высшие органы управления – «правительство из представителей государственных образований, вошедших в Союз». Разделение полномочий между «центром» и «регионами» предполагалось следующее. В ведении коалиционного, «межгосударственного», правительства: «внешние сношения, финансы и таможенная политика, пути сообщения, почта и телеграф, продовольствие и снабжение, торговля, промышленность и рабочий вопрос, юстиция, государственный контроль». В ведении местного управления: «земледелие и землеустройство, местное управление, здравоохранение, образование, местные пути сообщения, местный контроль» (3). 13 июня 1919 г. на заседании конференции выступил председатель Кубанской краевой рады ЮРК Н. С. Рябовол. За несколько часов до своей трагической гибели (убийство, совершенное по явно «политическим мотивам», так и осталось формально «нераскрытым») он подтвердил позицию рады, принятую еще в декабре 1917 г.: «Российская Федеративная Республика представляет собой единое государство, состоящее из крепко спаянных между собой единством общегосударственных интересов федерирующихся областей». В вопросе о форме организации власти Рябовол заявил, что нужно было «немедленно приступить к объединению борющихся с большевиками государственных образований Дона, Кубани, Терека, Украины, Добровольческой армии, которую мы не исключали, Грузии и всех других, потому что только путем сговоров этих областей мы могли создать общую для всех нас власть и продолжать собирание России… Вот наша позиция. Она не отличается от Вашей Терской и от Донцов, она отличается только от позиции Особого Совещания, которое понимает, что можно только идти и завоевывать».

Итак, перед конференцией встала сложная задача согласования интересов не только различных государственных образований, но и различных взглядов на будущее государственное устройство. Не ограничиваясь декларативными заявлениями о будущем государственном устройстве, ЮРК приступила к работе по «окончательному конструированию государственной власти, совместно с представителями главного командования». Работа конференции проходила публично. На страницах газет постоянно публиковались отчеты о работе конференции, а также основные положения законопроектов (4). Руководителем ЮРК стал Председатель Большого Войскового Круга В. А. Харламов (он же делегат от Войска Донского). Интересы Кубани представлял заместитель председателя Кубанской Краевой рады И. Л. Макаренко (замененный в ноябре 1919 г. после событий т. н. «кубанского действа»), а Терека – бывший командующий казачье-крестьянской армией генерал-майор Н.К. Федюшкин и профессор В. И. Баскаков. Считалось необходимым обеспечить представительство в делегации Терека делегатов от горских народов (прежде всего от Осетии, что предполагалось в случае создания нового административно-территориального объединения – Терского края). От Главкома ВСЮР в ЮРК направлялись начальник управления юстиции В. Н. Челищев, начальник отделов законов и пропаганды К. Н. Соколов, член Особого Совещания М.М. Федоров (глава ВНЦ) и член СГОРа Н. В. Савич. Проходили заседания Конференции сначала в Екатеринодаре (июль – август), затем в Новочеркасске и Ростове-на-Дону (сентябрь – октябрь 1919 г.) (5).

Подготовительная работа к конференции проводилась в созданных при казачьих парламентах особых комиссиях. Исходный вариант «конструирования государственной власти» был предложен 27 июня 1919 г. для обсуждения на ЮРК управляющим отделом внутренних дел Донского правительства К. П. Каклюгиным. Проект предусматривал создание при Главнокомандующем ВСЮР «правовых органов исполнительного и законосовещательного характера». Для их создания предполагался созыв специального Учредительного Съезда «из представителей Дона, Кубани и Терека, а также Главного Командования», образованного по принципу представительства войсковых атаманов, председателей правительств, по два члена правительства и по пять депутатов от каждого из казачьих парламентов Юга России. Число представителей Главкома ВСЮР – не более числа делегатов от Дона, Кубани и Терека. Учредительный Съезд создавал «Временное Правительство Юга России», в составе которого выделялся аппарат в виде Совета министров, члены которого хотя и утверждались Главкомом, должны были согласовываться с Учредительным Съездом. Генералу Деникину предполагалось присвоить статус Верховного Правителя Юга России (6). В отношении законосовещательной власти особо оговаривалось, что ее создание произойдет «по принципу территориальному, но не по принципу представительства от отдельных общественных групп (намек на влияние ВНЦ), классов и политических партий; в ее состав должны войти по два представителя от правительств Дона, Кубани и Терека и по пяти делегатов от законодательных учреждений тех же государственных образований, а также представители от Главнокомандования». Примечательно, что принцип территориального представительства должен был, по мнению донских политиков, сохраниться и для «губерний, освобожденных от большевиков армиями Главнокомандующего – по одному от каждой губернии и по одному от больших городов (Харьков, Екатеринослав, Одесса)». Правда, при этом их численность опять-таки не должна была превышать численность представителей от казачества. К тому же, в предполагаемом законосовещательном органе оставались бы и казачьи делегаты Учредительного Съезда (7).

Но уже во время возобновившейся сессии ЮРК, 17 и 18 июля 1919 г., ее участники основное внимание стали уделять проблеме создания не законосовещательного, а законодательного органа, компетенция которого охватывала бы все направления «гражданской жизни». Обоснование этого представители казачества видели в том, что «их местные органы являются органами законодательными и с законодательным характером этих органов свыклось казачество». Так в государственной декларации Терского войска заявлялось: «Терское казачье войско есть неделимая часть единого, великого, свободного демократического государства с широкой местной автономией на исконных казачьих началах». Кубанские делегаты шли еще дальше, говоря о России как о «будущей демократической, федеративной республике». Мотивы участия казачества в конференции выразил профессор Баскаков: «Цель Юго-Восточного Союза – сохранить до образования общегосударственной власти, что казаки имеют. В Южно-Русский союз входят государственные образования – Дон, Кубань и Терек, но двери не закрываются и для других государственных образований. Конференция поставила задачу не только образовать единый казачий фронт для борьбы с большевизмом для отстаивания в будущем Учредительном Собрании казачьих интересов, но и принятие участия в образовании Южнорусской государственной власти». Баскаков отметил, что генерал Деникин «готов Особое при нем Совещание распустить, если будет представлена схема будущей власти, отвечающая интересам Единой России и ее государственности (подобная «схема» реорганизации власти была фактически осуществлена Деникиным в конце 1919 г. – В.Ц.)» (8).

Представители Особого Совещания также подготовили к открытию сессии ЮРК свой проект, утвержденный Главкомом ВСЮР. Проект, опубликованный в ведущих газетах белого Юга, начинался с торжественного утверждения: «Русское Государство как единое целое, с момента признания в нем единой верховной власти в лице Верховного Правителя Адмирала Колчака, восстановлено». После этого, «впредь до Учредительного Собрания… никакое устройство ни целого, ни частей Русского государства не может приять силу иначе, как по воле Верховного Правителя или его полномочных заместителей». Предложенное наименование – «Правительство Юга России» – считалось неприемлемым в перспективе ожидавшегося «освобождения Москвы» (более подходящим считалось «Правительство областей, занятых армиями Главнокомандующего ВСЮР»). Не оспаривая сохранение законодательных полномочий казачьих парламентов в пределах войсковых территорий, делегаты Особого Совещания стояли на позиции, что во всероссийском масштабе, в условиях признания генералом Деникиным власти Верховного

Правителя России, Главком ВСЮР «в делах законодательных и управлении действует от имени Верховного Правителя». Следовательно, невозможно введение без санкции адмирала Колчака «каких бы то ни было общегосударственных законодательных органов… ограничивающих диктаторскую власть». Подчеркивался и единственно приемлемый в условиях войны принцип единоличной диктатуры во всех белых регионах: «При наличии диктаторской власти, каковою является власть Верховного Правителя, и высшая общегосударственная власть в отдельных областях России, действующая от имени Верховного Правителя, в условиях переживаемого времени, должна иметь всю полноту и независимость полномочий в делах управления и законодательства. Посему требования зависимости Главнокомандующего в деле образования Правительства от представительного органа является при данных условиях неосуществимым, тем более что орган этот представляется лишь законосовещательным».

Определялся и масштаб переговоров на ЮРК. «Переговоры и соглашения с представителями отдельных областей могут иметь значение лишь обмена мнений предварительного и подготовительного характера и юридическим основанием к созданию государственных учреждений не являются», «юридическое значение могут иметь лишь акты Верховной власти». Тем не менее, переговоры с представителями казачьих областей признавались необходимыми, а в проектируемый Совет начальников управлений можно было «допустить представителей от казачьих областей с портфелями по своим делам». Предполагавшийся «законосовещательный орган» следовало создать «по принципу территориальному». Территориальное представительство должно было учитывать перспективу того, что «компетенция этого органа должна распространяться на большую часть Европейской России». Поэтому, хотя «представителям казачьих областей в нем должно быть уделено особое почетное место, ввиду исключительных заслуг казачества перед Россией… никоим образом не может быть сохранено равенство между представителями казаков и всех прочих частей России в совокупности, как Поволжье, Московский район и другие области». По назначению Главкома, а не «по выбору политических партий и групп», в законосовещательный орган должны были войти «представители общегосударственного интереса… не связанные с какой-либо территорией и отмеченные лишь своими заслугами на поприще церковного, государственного и общественного служения». Законосовещательный орган мог получить право запросов исполнительной власти, однако без права выражения правительству недоверия.

Единство России гарантировалось также и тем, что «все территории, посылающие своих представителей в Высший Совет, должны признавать единую верховную власть Верховного Правителя России Адмирала Колчака и видеть в Главнокомандующем Вооруженными Силами на Юге России главу правительства, действующего от имени Верховного Правителя на всей территории, которая занята армиями, подчиненными Главнокомандующему». Главком ВСЮР должен был установить «порядок местного законодательствования». Вопрос об отношении к Колчаку обсуждался и во время предварительных слушаний делегаций казачьих войск на заседаниях Большого Круга Терского Войска (25–28 июня). Был принят предложенный донской делегацией проект резолюции: «Признать адмирала Колчака как Верховного Главнокомандующего всеми вооруженными силами России, в этом отношении подчиниться ему. Стремясь всеми силами к созданию единой российской власти, опирающейся на местные власти до созыва Учредительного Собрания, но, не зная сущности и природы власти адмирала Колчака, теперь же изучить эту власть, оставляя пока всю полноту власти в гражданском отношении в своих руках». Данный проект предлагался уже после приказа Деникина о подчинении адмиралу Колчаку как Верховному Правителю и, декларируя подчинение военное, по существу, оставлял открытым вопрос о «гражданском подчинении». Однако, учитывая заявленные Российским правительством решения о сохранении за казачьими войсками их прав внутреннего самоуправления, а также уже сложившуюся систему единого военного командования на белом Юге (Главком ВСЮР) и определенную соподчиненность военной и гражданской властей, трудно предположить наличие непримиримых разногласий между южнорусским казачеством и всероссийской властью.

О том, что в будущей российской государственности не будет места «самостийности», и об оптимальных вариантах государственного устройства заявлял в своем выступлении на Терском Круге делегат от Осетии Н. Бигаев: «Кто не лишен способности вдумчиво наблюдать жизнь, тому не трудно заметить, как левые пытаются обработать казаков, избрав их объектом для восстановления своего революционного положения, выдвинув новые лозунги: самостийность и федерация. Ни наше историческое прошлое, ни культурный уровень, ни степень политического развития, ни точные данные науки государственного права, наконец, ни политический строй величайших держав мира не дают нам верных данных, чтобы с легким сердцем приступить к расчленению России на составные федеративные государства… И в это время нам, как и раньше, говорят об образовании чуть ли не в каждой губернии особого государства… Мы не имеем примера расчленения единого целого на части. Обращаясь к нашей союзнице – Англии, мы видим, что эта страна неиссякаемых богатств, духовных и материальных, победоносно закончила войну и сейчас снабжает нас всем до последнего ремешка… Она имеет автономное устройство. Вот страна, достойная подражания и искреннего нашего поклонения» (9).

Укреплению позиций Деникина способствовал опубликованный ответ Колчака о пределах полномочий власти белого Юга (см. приложение № 32). В последнем пункте телеграммы Колчака председателю делегации Особого Совещания в Париже генералу Драгомирову от 19 августа указывалось о возможности образования «для обсуждения вопросов общего значения… междуобластного совета из представителей отдельных самоуправляющихся областей, а также прочих губерний, управляемых на общегосударственном основании» (10). Таким образом, государственные образования Дона, Кубани и Терека могли рассматриваться в качестве «самоуправляющихся областей», а не суверенных «государственных образований». По мнению Челищева – главы делегации Особого Совещания на ЮРК: «После изучения всех этих документов политика Главнокомандующего в вопросах объединения с Казачьими Войсками становилась бесспорной и должна была опираться на указания Верховного Правителя» (11).

Вскоре споры о законодательной или законосовещательной функции будущего представительного органа власти, характерные для летних заседаний, сменились более серьезными дискуссиями о государственном устройстве. На сессии ЮРК 5 сентября 1919 г. казачьи делегации настаивали на признании для казачества статуса «федерации», а не «областных автономий». Предполагалось, что члены будущей федерации смогут сами определить круг полномочий, передаваемых «центру», и решить вопрос о том, какие именно структуры будут заниматься подобным «разграничением». В этом отношении делегация Особого Совещания предлагала исходить из проекта Высшего Совета, создаваемого по образцу, схожему с Государственным Советом Российской Империи (половина его членов будет состоять из лиц, назначенных Главкомом, а вторая половина представлена «выборными от казачьих областных органов, земств и городов»). Согласно проекту (автор – начальник отделов законов и пропаганды К. Н. Соколов), Высший Совет определялся как «законосовещательный орган, имеющий право делать запросы и требовать отчетности у министров и главноуправляющих ведомствами». Членом Высшего Совета мог быть русскоподданный, достигший 30 лет, с образовательным цензом не ниже среднего учебного заведения. Сессии Высшего Совета объявлялись Главкомом, имевшим также право роспуска Совета и право утверждать любое его постановление (даже и не получившее большинства голосов) (12).

Проект Соколова пытался найти оптимальное сочетание всероссийской и местной власти, избегая при этом «упреков в федерализме», не популярном на белом Юге в 1919 г. Совет должен был основываться на принципе сговора и соглашения. Планировалась следующая структура Высшего Совета: «1) Общее Собрание, предназначенное для обсуждения законодательных предположений общегосударственного значения; 2) Особое присутствие, образуемое по назначению Главнокомандующего из членов Высшего Совета для рассмотрения проектов местного значения». Членство в Совете должно было отражать территориальные, национальные и сословные особенности Юга России: «В состав Совета предполагалось ввести:

1) Председателя и членов Совета – начальников управлений (Совета министров);

2) Представителей: а) от губерний, по два от каждой, избираемые губернскими земскими собраниями; б) от городов, выделенных в самостоятельные земские единицы (по одному от Киева, Одессы и Харькова – как центров Киевской, Новороссийской и Харьковской областей. – В.Ц.) по избранию городских дум, в) от горских племен Дагестана, Ингушетии, Кабарды, Осетии и Чечни – по одному;

3) Члены, непосредственно назначаемые Главнокомандующим из лиц, известных своею деятельностью на поприще церковного, государственного и общественного служения, всего в числе, вместе с членами правительства, не превышающем количества представителей земства, городов и горских племен» (13). Тем самым высший законосовещательный орган становился своеобразным подобием парламента, подчиненного высшей исполнительной власти – национальной диктатуре. Состав Совета (половина членов – по назначению, половина – выборные, причем не напрямую, а на собраниях представительных учреждений), отсутствие у него законодательных полномочий и подчиненность Главнокомандующему исключали любые возможные попытки «общественного давления» на принятие государственных решений, делали его сугубо деловым органом, схожим с Государственным Земским Совещанием, структура которого, независимо от проекта южнорусского Высшего Совета, была утверждена Колчаком в сентябре 1919 г.

Проект Соколова не был принят на сессии ЮРК. Казачьи делегации настаивали на создании т. н. Палаты областных представителей, опять-таки с законодательными полномочиями. По их мнению, Правитель Юга России (так стал бы называться Главком ВСЮР) мог осуществлять законодательную власть только совместно с «Палатой», в которой количество представителей казачества должно было соответствовать количеству представителей «других областей». Отставки и назначения министров предполагалось согласовывать с Палатой, она же получала право выносить вотум недоверия правительству или отдельным его членам, набирая для этого 2/3 голосов своего состава (14).

Трудно предположить, стал бы Высший Совет постоянно действующим после окончания войны, были бы его полномочия подтверждены Национальным Собранием, но очевидно, что в случае утверждения принципа диктатуры или возрождения монархии (о республиканской форме правления, как уже отмечалось, заявляли только кубанские делегаты) будущая верховная власть могла использовать Совет как орган, временно заменяющий законодательные учреждения (возможно, его название и структура могли быть изменены, а представительство расширено в общероссийском масштабе). На последних заседаниях осенней сессии ЮРК (24–25 ноября 1919 г.) обсуждался проект создания исполнительной власти в форме предложенного делегацией Особого Совещания проекта «Совета начальников управлений» (термин «министерство» на белом Юге не применялся, уступая в этом первенство министерствам омского правительства) при Главнокомандующем ВСЮР (15).

Перемены в исполнительной власти предполагали постепенное упразднение Особого Совещания и создание нового правительства, посты в котором (хотя и на правах министров без портфелей) получали представители Дона, Кубани и Терека (по одному от каждого войска) (16). Так система представительства реализовывалась бы через делегирование министров, получавших полномочия на создание коалиционной модели исполнительной власти. Данный принцип, классический с точки зрения политической тактики, мог ускорить процесс слияния казачьей и общероссийской государственности. Вообще, временный характер Особого Совещания, отсутствие у него статуса реальной исполнительной власти давали основания утверждать, что его состав и полномочия не остались бы неизменными в «освобожденной России» (17).

Формирование «Совета начальников управлений» предлагалось следующим образом. Главком (Правитель Юга России) назначает председателя Совета начальников управлений и утверждает представляемый им список кандидатов на министерские посты. Главком утверждает (по представлению краевых казачьих правительств) и «министров по делам Донского, Кубанского и Терского края». Данные министры получали право отзыва принимаемого Советом начальников законопроекта в том случае, если находили его противоречащим интересам представляемого ими казачьего войска. Главком же получал право наложить вето на любой закон, принимаемый краевыми властями, если он противоречил общероссийским интересам. Предусматривалось право кассации отклоненных законопроектов как с той, так и с другой стороны – через посредство Особого Суда (или Правительствующего Сената). Но проект Совета начальников управлений также не был принят (18).

Работу ЮРК предполагалось завершить 31 октября 1919 г. принятием особой Декларации о структуре единой власти на Юге России. Вслед за этим предполагалось создание новых органов верховного управления – Высшего Совета и Совета министров. Однако в результате событий октября – ноября 1919 г. на Кубани, связанных с арестом группы оппозиционных деникинскому правительству депутатов Рады, и с изменением Конституции Края (в сторону усиления полномочий нового атамана – генерал-майора Н. М. Успенского) кубанская делегация на сессиях ЮРК отсутствовала, затем был заменен ее председатель (вместо И. Л. Макаренко им стал депутат Краевой рады кадет П. М. Каплин) (19). В течение ноября заседания были посвящены главным образом вопросам будущей финансовой системы «возрожденной России» (20).

Подводя итог осенней сессии ЮРК, генерал Деникин отмечал «достижение принципиального соглашения с Доном и Тереком о конструкции Южной государственной власти». Еще 16 октября 1919 г. на возобновившейся сессии в Новочеркасске были согласованы первые пункты «Общих Положений о конструкции власти на Юге России». Они гласили: «1) Государственные образования Дон, Кубань и Терек входят в состав Единого Государства Российского, образуя нераздельное с ней целое, и пользуются впредь правом свободного устроения своей внутренней политической и народно-хозяйственной жизни. 2) Войдя в состав Единого Государства Российского, Дон, Кубань и Терек управляются в своей внутренней политической и народно-хозяйственной жизни на основании издаваемых их законодательными учреждениями законов. Дела общегосударственные составляют в порядке законодательства и управления предмет ведения органов общегосударственной власти и определяются Особым Положением». Третий пункт после долгих споров был принят в компромиссной редакции: «Вхождение государственных образований Дона, Кубани и Терека в состав Единого Государства Российского совершается через акты признания их законодательными учреждениями единой всероссийской верховной власти и принятия законодательными учреждениями Дона, Кубани и Терека Особого Положения, изданного Главнокомандующим Вооруженными Силами на Юге России как представителем Верховного Правителя. Дальнейшее изменение Особого Положения осуществляется в порядке общегосударственного законодательства» (21).

Таким образом, можно было считать завершенным этап согласования позиций по вопросу о форме государственного устройства на белом Юге. Впереди предстояла еще большая работа по определению, что можно отнести к ведению «органов общегосударственной власти», а что к ведению властей «государственных образований». Но главное было очевидно – Конференция все более и более эволюционирует в сторону признания федеративных начал организации будущей государственности. Вместо проектов «областной автономии», выдвигаемых Особым Совещанием, предполагались проекты, исходившие из принципов федеративного и даже конфедеративного (как союза суверенных государств) устройства (22). В дальнейшем, в 1920 г., отношения между казачеством и общероссийской белой властью будут строиться на федеративной основе. Поражение ВСЮР в «походе на Москву», быстрое отступление за Дон и в Крым делало бессмысленными предшествующие соглашения. Замена Особого Совещания «сокращенным» «Правительством при Главнокомандующем» во главе с донским атаманом генерал-лейтенантом А. П. Богаевским представляла, по сути, не реорганизацию управления в общем процессе создания южнорусской власти, а действие, вызванное необходимостью иметь упрощенный аппарат в условиях поражений на фронте (23). Сформированное в середине февраля 1920 г. Южнорусское правительство Н. М. Мельникова было компромиссом с казачьими кругами и выполняло «демократическую программу», весьма далекую от принципа диктатуры. Власть Главнокомандующего полностью контролировалась Верховным Кругом Дона, Кубани и Терека и ограничивалась исключительно сферой военного руководства (24). Окончательное формирование государственной власти на основе принципа национальной диктатуры так и не состоялось.

* * *

1. ГА РФ, Ф. 439, Оп. 1. Д. 34. Лл. 1–7; Ф. 6611. Оп. 1. Д. 1. Л. 20; Ф. 5827. Оп. 1. Д. 78. Л. 1–2; Скобцов Д.Е. Указ, соч., с. 171–172; Быч Л.Л. От Южно-Русского Союза к Федеративной России. 1919 г. Екатеринодар, 1919, с. 20—23

2. ГА РФ. Ф. 5913. Оп. 1. Д. 194. Лл. 1–5; Ф. 446. Оп. 2. Д. 2. Лл. 27–27 об.; Ф. 6088. Оп. 1. Д. 11. Л. 111; Ф. Varia. Оп. 1. Д. 127. Лл. 8—11; Пасманик Д. С. Указ, соч., с. 165–166; Южные ведомости, Симферополь, № 41, 22 февраля 1919 г.; № 74, 5 апреля 1919 г.; Марголин А. Украина и политика Антанты. Берлин 1924.

3. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 248. Лл. 3–5; Деникин А. И. Указ, соч., т. IV, Берлин, 1925, с. 202.

4. Там же, с. 203; ГА РФ. Ф. 6344. Оп. 1. Д. 70. Л. 1; Вольная Кубань, Екатеринодар, 7 октября 1918 г.; Народовластие. Сборник статей, № 1, Екатеринодар, 1919 г., с. 12–13.

5. ГА РФ. Ф. 446. Оп. 2. Д. 13. Л. 16.

6. ГА РФ. Ф. 6611. Оп. 1. Д. 3. Лл. 9-10.

7. ГА РФ. Ф. 6611. Оп. 1. Д. 3. Л. 11.

8. Там же. Л. 19; Ф. 5881. Оп. 2. Д. 248. Лл. 7–9.

9. ГА РФ. Ф. 5955. Оп. 1. Д. 3. Л. 55; Ф. 5881. Оп. 2. Д. 248. Лл. 8, 9.

10. Правительственный вестник, Омск, № 234, 14 сентября 1919 г.

11. ГА РФ. Ф. 6611. Оп. 1. Д. 3. Л. 27; Д. 4. Лл. 16–17, 22.

12. ГА РФ. Ф. 6611. Оп. 1. Д. 4. Лл. 1–9.

13. ГА РФ. Ф. 5913. Оп. 1. Д. 183. л. 1–2; Киевлянин, Киев, № 40, 11 октября 1919 г.; Астров Н. И. Воспоминания // Библиотека-фонд «Русское Зарубежье». Ф. 7. Д. 12. Лл. 90–91.

14. ГА РФ. Ф. 115. Оп. 1. Д. 37. Лл. 3–5; 49–50; 63–65.

15. ГА РФ. Ф. 115. Оп. 1. Д. 37. Лл. 47–48.

16. Киевлянин, Киев, № 17, 10 сентября 1919 г.; ГА РФ. Ф. 6344. Оп. 1. Д. 70. Л. 9; Ф. 5955. Оп. 1. Д. 3. Л. 55.

17. ГА РФ. Ф. 6611. Оп. 1. Д. 10–15.

18. ГА РФ. Ф. 6611. Оп. 1. Д. 3. Лл. 49–50.

19. Скобцов Д. Е. Драма Кубани (ноябрь 1919 г.) // Голос минувшего на чужой стороне. Кн. 14, Париж, 1926; ГА РФ. Ф. 6344. Оп. 1. Д. 70. Л. 21.

20. Новая Россия, Харьков, № 143, 8 ноября 1919 г.

21. ГА РФ. Ф. 6611. Оп. 1. Д. 3. Лл. 43–44, 46; Д. 4. Лл. 28–29, 69 об.

22. Соколов К. Н. Правление генерала Деникина. София, 1921, с. 168–169.

23. ГА РФ. Ф. 5827. Оп. 1. Д. 161. Л. 2.

24. ГА РФ. Ф. 115. Оп. 2. Д. 30. Лл. 2–6; Д. 37. Л. 1.

Глава 6

Проекты административно-территориального деления Российского государства на белом Юге.

Модель «областного устройства» в 1918–1919 гг.

В условиях гражданской войны, при обширности территорий, контролируемых белыми армиями в рассматриваемый период, важнейшим условием обеспечения надежного тыла и, следовательно, направлением внутренней политики белых правительств становилось укрепление местной власти. Принципиальная основа этой политики российского Белого движения состояла в следующем. Во-первых, Гражданская война, как военно-политическое противостояние двух систем (советской и антисоветской), предполагала их полное взаимоисключение в политико-правовом аспекте. Это отражалось прежде всего в актах белых правительств (постановления ВУСО, ВСП и др.), делавших юридически неприемлемой всю законодательную практику, проводимую на территории, освобожденной от советской власти. Поэтому ликвидировались все местные советские структуры. Чтобы сохранить хотя бы относительную устойчивость белого «тыла», требовалось создать в довольно короткие сроки новые структуры управления. Сделать это можно было либо путем возрождения уже существовавших ранее элементов, в частности земства и городского самоуправления, либо путем установления административного аппарата, назначаемого центральными органами военной власти. Как правило, первоначально воссоздавался управленческий административный аппарат, а только после этого – структуры самоуправления. Это нередко становилось причиной недовольства и обвинений белой власти в «недемократичности». Но административные рычаги управления были наиболее просты, с точки зрения быстроты их создания, а так как решать все проблемы из центра было невозможно, то по мере расширения территории приходилось переходить к системе управления, использовавшей традиционные «гражданские» формы.

Во-вторых, приходилось учитывать проявление сепаратизма, когда после прихода к власти большевиков многие окраины бывшей Российской Империи в той или иной форме выразили стремление к своей государственной независимости. «Собрать» их и удержать в обновленной российской политической системе было нелегко. И если вопрос о создании всероссийской власти и упразднении областных правительств был формально решен еще Уфимской Директорией, то в дальнейшем требовалось не просто реанимировать старую систему управления, основанную на централизованно-бюрократическом принципе, но и создать новую, учитывающую произошедшие политические перемены. Требовалось, в частности, найти оптимальное сочетание интересов центра и регионов. В ряде разделов уже рассматривались различные проекты создания власти на территориях, формально считавшихся «частью будущей, освобожденной от большевизма, России», но на практике временно опиравшихся на собственный административный аппарат и структуры самоуправления.

Наконец, следовало учитывать и общеевропейские, и общемировые тенденции в решении «национальных проблем» после окончания Первой мировой войны: «Великая мировая война, являющаяся мировой борьбой народов, и затем – победа держав Согласия над германской коалицией, открывающая порабощенным народам пути к свободной и независимой национальной и государственной жизни, выдвинули на первое место принцип национального самоопределения населения различных, больших и малых, областей».

В этом отношении показателен опыт обращения к модели т. н. областного устройства, призванной, с одной стороны, сочетать централизованную систему управления, а с другой стороны, учитывать широкий круг местных интересов. Подобную модель, в частности, призвано было осуществить областничество в Сибири и среди казачьих областей. Однако первый «опыт» предполагавшегося областного устройства относился еще к периоду работы Юридического Совещания Временного правительства осенью 1917 г., когда в качестве «предварительного проекта статей Основных законов по вопросу об автономии (федерации)». В нем утверждалось, что «Государство Российское едино и нераздельно», но при этом «в Государстве Российском будет введена областная автономия». Устройство областных учреждений, их компетенция «определялась законами, издаваемыми центральной законодательной властью», но «законы, изданные областными властями, не имели обязательной силы, если противоречили этим основным законам… изданным центральной государственной властью». В любом случае, «губернские и уездные правительственные учреждения» должны были «непосредственно подчиняться областным установлениям». Ф.Ф. Кокошкин на съезде кадетской партии отмечал, что «при огромной величине своей и огромном разнообразии местных условий Россия не может управляться вся из центра. Ей необходимы широкое развитие местного самоуправления и децентрализация законодательства. Право автономии должно быть предоставлено существующим территориальным единицам, губерниям и областям, с правом издания местных законов». Министр Некрасов поддерживал: «Временное правительство должно стоять на точке зрения децентрализации законодательства: нельзя, сидя в Петрограде, создавать законы для всей обширной и разноплеменной России». Поэтому «для России необходима областная автономия, которая, однако, не должна служить исключительно средством национального самоопределения, но политически всесторонне воспитать и развить народные массы». В то же время Кокошкин выступал против федеративного принципа по причине, во-первых, «неприемлемости искусственного предварительного раздробления частей России» и, во-вторых, из-за опасений «перед центробежными силами, перед стремлением некоторых областей к сепаратизму» (1).

Но в 1917 г. предполагавшиеся реформы не осуществились. В период революции и гражданской войны областничество стало первым опытом поиска некоего «среднего пути» между унитарной и федеративной системами. Сформировавшееся в условиях крайней политической нестабильности, оно смогло реализоваться лишь отчасти: большая часть разработок по формированию областничества осталась на стадии проектов, заслуживающих, тем не менее, рассмотрения. Термин «область» неоднократно использовался в различных белых регионах; в общем его можно определить как административно-территориальное объединение нескольких смежных губерний, образованное для эффективного оперативного управления тылом. Однако на белом Юге и в Сибири областничество приобретало национально-государственный характер: области объединяли здесь несколько губерний, схожих по экономическому и национальному укладу. На белом Юге в течение 1919 г. было учреждено три таких области – Новороссийская, Киевская и Харьковская, а также Терско-Дагестанский край со статусом области. Областное устройство предполагалось постепенно распространить на всю территорию России. Как было отмечено в проекте будущих «Основных законов Государства Российского», разработанных ВНЦ в 1919 г., «самоуправление губернии в отдельных случаях должно быть объединено в самоуправление более обширных соединений, включающих в себя несколько губерний, и тем самым областным нуждам и потребностям будет дано надлежащее удовлетворение» (2).

Обсуждение планов областного устройства проходило еще в рамках созданной «Подготовительной по национальным делам Комиссии» в январе 1919 г. Ее председатель В. В. Шульгин полагал вариант областной автономии вполне приемлемым для сохранения единства России. В Комиссии рассматривались, преимущественно, проблемы территориального разделения только малороссийских губерний, хотя в ее составе были предусмотрены отделы: «великороссийский, малороссийский, белорусский, литовский, латышский, эстонский, финляндский, грузинский, армянский». В отделах работали ученые-правоведы, юристы (М.А. Ляпунов, П.М. Богаевский, С. Г. Грушевский, Н.К. Могилянский), бывшие депутаты Государственной Думы (А. И. Савенко, Е. П. Ковалевский). Характерная оценка перспектив «областного устройства» давалась Шульгиным в частной телеграмме из Одессы 9 января 1919 г.: «Никакого Южнорусского правительства не допущу, пока я здесь, наоборот – идея Областных Генерал-Губернаторств начинает прививаться и получит научную разработку в национальной комиссии» (3). В основу планов «областной автономии» был положен «Наказ» Всероссийскому Учредительному Собранию от Киевской губернии (октябрь 1917 г.), предполагавший разделение Украины на Киевскую, Харьковскую, Екатеринославскую и Одесскую области. В «Наказе» отмечалась необходимость создания областных законодательных собраний, наделенных полномочиями губернских земств, которые предполагалось распустить, сохранив уездный и введя волостной уровень земского самоуправления (4). Профессор-экономист А.Д. Билимович, возглавлявший Общий отдел комиссии, обосновал необходимость введения модели Области, основанной на совокупности «физико-географических, этнографических, экономических и историко-политических признаков». В основу областного деления предполагалось положить прежде всего экономический критерий (специализация сельского хозяйства, торгово-промышленные особенности и т. д.). Разделение на губернии и уезды предлагалось оставить неизменным, исходя из важности уже сложившегося на этих уровнях земского самоуправления. В итоге Билимовичем было предложено разделить Южную Россию на три области: Юго-Западную (Правобережная Малороссия в составе Киевской, Волынской и Подольской губерний), Левобережную Малороссию (Черниговская, Харьковская и Полтавская губернии), Южную Степную (Херсонская, Екатеринославская губернии и Северная Таврия). Малорусский отдел (его возглавлял профессор И. А. Линниченко) в целом поддержал проект Билимовича (5). Что касается решения вопроса о возможном «выделении Украины» из состава Российского государства (признания даже самого понятия «Украина»), то отдел дал на это достаточно категоричный ответ: «Население Южной России всегда самоопределяло и ныне самоопределяет себя русским, и к украинству, которое является не нацией, а политической партией, взращенной в Австрии и служащей видам австро-германской политики, относится явно отрицательно» (6).

Работа данного отдела оказалась наиболее продуктивной по сравнению с остальными отделами Комиссии, его предложения предполагалось использовать на Парижской мирной конференции, в частности для обоснования новых западных границ России, с учетом признания независимости Польши и аннексии Бесарабии Румынией (7). С сентября 1919 г. работа по подготовке проектов «областного устройства» перешла в «Комиссию по рассмотрению вопроса об областном управлении» во главе с начальником УВД, сенатором В.П. Носовичем. Результаты этой работы сводились главным образом к обоснованию приоритета «областной автономии» перед федерализмом. Это было актуально в условиях роста, т. н. «окраинного сепаратизма» (на Украине, в казачьих областях) и в связи с работой Южнорусской конференции, призванной урегулировать отношения между всеми административно-территориальными и государственными образованиями белого Юга (прежде всего с казачеством). Необходимо отметить, что модель «федерализма», понимаемого как «объединение самостоятельных государственных образований», отвергалась как «нежизненная». В то же время Государственный контролер в составе Особого Совещания, известный правовед В. А. Степанов, возглавлявший Комиссию с апреля 1919 г., отмечал в интервью харьковской газете «Родина»: «Мы являемся решительными бесповоротными противниками всякого рода федерализма. Но так же решительно, как мы отрицаем возможность федерации, так же решительно мы стоим за создание местных автономий во всех тех местностях, где для этого имеются основания – исторические, национальные и другие… Пределы автономии будут установлены в зависимости от условий той или иной местности. Но нигде автономия не должна находиться в противоречии с идеей Единой России» (8).

В работе Комиссии активно участвовал доктор государственного права, профессор Московского университета, П. И. Новгородцев. Именно ему принадлежал проект введения областной автономии, принятый Комиссией в качестве основы будущего административно-территориального устройства. Новгородцев на первом же заседании (21 сентября 1919 г.) заявил, что «введение автономии возможно лишь тогда, когда будет налицо сильная твердая центральная власть». На момент осени 1919 г., по его мнению, «мы переживаем процесс лишь утверждения такой власти. А потому сейчас не может быть и речи о децентрализации правительственного управления». Новгородцев выступал против статуса каждой губернии как главной единицы областного управления и поддерживал тезис Билимовича о необходимости «группировки губерний по экономическому принципу». Помимо экономической, Новгородцев выделял также и социально-культурную автономию. В составленной им для Деникина Декларации «К населению Малороссии» (своеобразное озвучивание будущей областной автономии, отрицавшей даже само название «Украина») от 12 августа 1919 г. говорилось о «единстве», которое гарантирует суверенитет России, без которого немыслима полная и правильная хозяйственная жизнь, когда север и юг, восток и запад обширной державы в свободном обмене несут друг другу все, чем богат каждый край, каждая область». «В основу устроения областей Юга России будет положено начало самоуправления и децентрализации при непременном уважении к жизненным особенностям местного быта». Признавалось «совершенно недопустимым» «преследование малорусского народного языка». Объявлялось, что «каждый может говорить в местных учреждениях: земствах, присутственных местах и суде – по-малороссийски». В печати и в частных школах «малороссийский язык» употреблялся «без ограничений», а в «казенных» и «начальных школах» мог употребляться факультативно. Примечательно, что еще в 1917 г. в самом начале споров о будущем государственном устройстве России вообще и статусе Украины в частности высказывались мнения о возможности перенесения столицы России в Киев, что давало бы значительные геополитические «выгоды»: сближение с землями, населенными западными и южными славянами, и «Россия сделалась бы более и самостоятельнее» (9). Основой будущего областного самоуправления, по мнению Новгородцева, могло стать земство. При этом можно было бы допустить передачу полномочий губернского земства областному управлению, сохраняя уездное земство и расширяя полномочия волостного земства. Примечательно, что подобные планы (в отношении губернского и волостного земства) осуществлялись при проведении земской реформы в Таврии в 1920 г.

Соглашаясь с Новгородцевым, предлагал «построить областную автономию на испытанных в русской жизни началах земского самоуправления» еще один правовед, профессор Донского университета А. А. Алексеев, также работавший в Комиссии. Еще летом 1919 г. в Ростове-на-Дону им была опубликована брошюра «Единая или Федеративная Россия». В ней подчеркивалась принципиальная важность одного из главных лозунгов Белого движения – «Единая, Неделимая Россия». Алексеев предполагал сохранить неизменной в «новой Конституции» первую статью «Основных законов Российской Империи» (изд. 1906 г.): «Государство Российское едино и нераздельно». Местная власть в «освобожденной от большевизма России» могла строиться как на основе т. н. «коронной администрации», то есть управление было бы «у лиц, назначаемых правительством», так и на основе «самоуправления», при котором «часть государственной власти передается на места, административные дела, имеющие местный характер, передаются на разрешение самому местному населению, обыкновенно в лице его выборных представителей». В основу взаимодействия центральной и местной властей должен быть положен критерий «соответствия законности», при нарушении которого и «органы администрации», и «органы самоуправления» могут отменять постановления, изданные с нарушением права. При этом «право законодательствовать» не есть «самопроизвольное право» области. Она получает его со стороны государственной власти, которая сама устанавливает конституцию области, т. е. определяет ее организацию и компетенцию». «Законы, издаваемые местными законодательными органами, нуждаются в утверждении государственной властью… в каждой области имеется наместник или представитель центральной государственной власти, который служит связующим звеном между государством и областью и поддерживает и сохраняет в области общегосударственные интересы» (10).

Отвергая актуальность принципа «федерализма» для России, Алексеев отмечал, что «федеративное устройство» не означает «децентрализации», а напротив, «есть путь объединения государств». «Все сколько-нибудь прочные федерации возникли из соединения нескольких государств в одно целое, а не из разъединения единого государства на несколько новых государственных образований». Учитывая то многообразие «экономических, религиозных, бытовых интересов», которые были в области, Алексеев полагал явно недостаточным ограничиться лишь «наделением этих областей правами самоуправляющихся единиц» и «передачей в их собственное заведование только местных административных дел», считал необходимым предоставление областям «широкой автономии, гарантирующей сохранение и дальнейшее развитие их местных особенностей, их своеобразного быта». По его мнению, «областная автономия» требовала «предоставления собственного законодательства, своего парламента, который будет идти навстречу местным потребностям и интересам». При этом «центральный парламент, разгруженный от местных дел, сосредоточит тогда все свое внимание на общегосударственных интересах». «Единая (унитарная) Россия и автономные области» – таким призывом заканчивалась брошюра Алексеева (11).

Своеобразным развитием позиции Алексеева стала изданная тогда же брошюра начальника Управления народного просвещения Особого Совещания, профессора государственного права Ростовского университета И. А. Малиновского «Единая

Россия и самостоятельность областей». В яркой, образной форме Малиновский изложил опыт «собирания России» на протяжении прошлых столетий, его преимущества и недостатки. К числу последних им была отнесена чрезмерная «централизация» и «бюрократическая опека», которые в условиях «обширнейших пространств» только вредили единству государства. Напротив, разумное развитие местного самоуправления, предоставление законодательных прав областным собраниям в пределах, допустимых для сохранения единства общероссийского законодательства, развитие «местных культурных центров» необходимы народам России в целях «воспитания политической сознательности и… чувства привязанности к тому целому, отдельные части которого пользуются самостоятельностью в сфере местных интересов» (12).

Не во всем соглашался с Новгородцевым и Алексеевым профессор государственного права, специалист по вопросам земского и городского самоуправления, член ЦК кадетской партии П.П. Гронский. В 1919 г. он занимал должность товарища управляющего отделом внутренних дел Особого Совещания по вопросам местного самоуправления. Признавая тезис Новгородцева о временном приоритете центральной власти над областной, при опоре на земство, он отстаивал необходимость сохранения именно губернского уровня административного и земского управления. Гронский предупреждал об опасности «областного бюрократизма» при создании новых управленческих звеньев в объединенных губерниях и считал, что аналогом предлагаемой Новгородцевым области мог стать «район», «основанный на экономическом тяготении и связанности губерний». Правда, в перспективе управление могло усложниться, поскольку областью наряду с волостью, уездом и губернией вводились еще и районы. Кассационной инстанцией при возникающих конфликтах между областной и центральной властью предполагался 1-й департамент Правительствующего Сената (13).

Глава УВД Носович предлагал разделение принципов, по которым создавались области. Во-первых, принцип «чисто правительственный», в соответствии с которым область функционировала как бюрократическая единица («коронная администрация» по оценке Алексеева) под контролем центральной власти. Во-вторых, принцип «областного, автономного самоуправления». В последнем случае в областях вводились выборные областные структуры, наделенные законодательными правами, в частности – выборный «парламент» (Областной Совет) и выборное «правительство» (Совет начальников управлений). Это позволило бы «разгрузить центральные законодательные учреждения».

На заседании 13 октября 1919 г. Комиссия утвердила проект разделения на области губерний Европейской России, причем Северная и Петроградская области во многом совпадали с тем разделением, которое сложилось к осени 1919 г. на территориях, контролируемых белыми армиями. Литва, Белоруссия, Прибалтика, а также казачьи области в проекте не рассматривались. Деление «Малороссии» на области принималось как уже существовавшее на территории ВСЮР (к Харьковской области добавлялись Курская и Воронежская губернии). Согласно проекту, Московская область включала в себя Московскую, Тверскую, Ярославскую, Владимирскую, Костромскую, Рязанскую, Тульскую, Калужскую, Орловскоую, Тамбовскую и Смоленскую губернии. Северная область состояла из Архангельской и Вологодской губерний. Петроградская – из Петроградской, Олонецкой, Новгородской и Псковской губерний. Поволжье и Приуралье разделялись на Казанскую (Казанская, Нижегородская, Вятская и Пермская губернии) и Средне-Волжскую (Самарская, Симбирская, Саратовская, Уфимская и Пензенская губернии) области. Степная область (Степной край) включал Астраханскую и Ставропольскую губернии. Черноморскую губернию следовало присоединить к Новороссийской области (14).

Итоговый проект обсуждался на заседаниях Комиссии 25–26 октября 1919 г. Позиции Новгородцева и Алексеева были приняты большинством участников. Было решено отложить окончательное решение областного вопроса до момента, пока не «установится твердый центр и не укрепится центральная власть… пока не создадутся на местах благоприятные условия как для осуществления областной автономии, так и для осуществления общегосударственной связи». Временный вариант представлял совмещение элементов «административного» и «общественного» управления в областничестве. В частности, в состав Совета при Главноначальствующем Области предлагалось ввести «представителей общественности» (данный орган состоял, как будет показано в следующем разделе, исключительно из чиновников). Предполагаемые областные структуры, компетентные в делах «культурного и хозяйственного характера чисто местного значения», не должны были заменять «органы административной власти, представляющей на местах центральную государственную власть», а только «осуществляли возложенные на областные автономные учреждения задачи законодательства и управления под общим надзором государства». Областные думы опирались на структуры земского и городского самоуправления, повторяя их компетенцию в более обширных масштабах (нескольких губерний). Областные управы – исполнительные органы, могли работать «во взаимодействии и под надзором представителей государственной власти, обязанных следить», как было записано в проекте, «не только за закономерностью постановлений, принимаемых органами самоуправления и законодательства, но и за соответствием их единству, благу и пользе русского государства». Таким образом, хотя областная власть и создавала некое «промежуточное звено» между центральным и губернским уровнями (это действительно порождало опасность «областного бюрократизма»), все же нельзя не отметить стремления обеспечить в этой системе взаимодействие «власти и общества» (15).

Практические результаты работы «областной» Комиссии и Комиссии «по национальным делам» повлияли на структуру Областей, построенных, правда, на основе «коронной администрации» и с весьма слабым «общественным представительством» (утверждены Главкомом ВСЮР по представлению Особого Совещания 25 августа 1919 г.). Эта структура определялась так: Харьковская Область (Екатеринославская, Харьковская, Полтавская, Курская губернии), Новороссийская Область (Таврическая, Херсонская губернии), Киевская Область (Киевская, Черниговская, Подольская губернии). В Екатеринославскую губернию включались Бердянский уезд Таврической губернии и Криворожский горнопромышленный район, выделенный из Херсонской губернии. Их возглавляли Главноначальствующие, наделенные «полнотой военной и гражданской власти» (16).

* * *

1. Савенко А. И. Украинцы или малороссы? (Национальное самоопределение населения Южной России). Б.м. 1919, с. 3; Копыстянский А. В. Возможно ли отделение Украины от России, Ростов-на-Дону, 1917, с. 52–53; Кроль Л.Л. Указ, соч., с. 44–45.

2. ГА РФ. Ф. 6088. Оп. 1. Д. 11. Л. 68.

3. ГА РФ. Ф. 5974. Оп. 1. Д. 17. Лл. 1–2; Ф. 446. Оп. 2. Д. 105. Лл. 1–3; Бортневский В. Г. К истории осведомительной организации «Азбука» // Русское прошлое, № 4, 1993, с. 172.

4. ГА РФ. Ф. 5974. Оп. 1. Д. 18. Л. 139.

5. Билимович А. Д. Деление Южной России на области. Екатеринодар, 1919, с. 1, 31–32.

6. Савенко А. Н. Указ, соч., с. 32.

7. ГА РФ. Ф. 446. Оп. 2. Д. 105. Л. 12.

8. Родина, Харьков, № 51, 1 октября 1919 г.

9. ГА РФ. Ф. 5354. Оп. 1. Д. 16. Лл. 3–4; Заря России, Ростов-на-Дону, № 1, 15 августа 1919 г.; Копыстянский А. В. Указ, соч., с. 52.

10. Алексеев А. А. Единая или Федеративная Россия», Ростов-на-Дону, 1919, с. 3, 6–7.

11. Там же. С. 22, 29–32.

12. Малиновский И. «Единая Россия и самостоятельность областей», Ростов-на-Дону, 1919, с. 12–15.

13. ГА РФ. Ф. 5354. Оп. 1. Д. 16. Лл. 8–9.

14. Там же. Лл. 10–14.

15. Там же. Лл. 16–17.

16. Собрание узаконений и распоряжений правительства, издаваемое Особым Совещанием при Главнокомандующем Вооруженными Силами на Юге России. № 23, 19 сентября 1919 г. ст. 134.

Глава 7

Система местного управления на белом Юге.

Главноначальствующий Области – его статус и полномочия

В развитие идеи «административного» статуса «областного устройства» разработка «Временного Положения о гражданском управлении в местностях, находящихся под Верховным управлением Главнокомандующего ВСЮР», основывалась на принципе единоличной власти, доминирующей и в местном управлении и осуществляемой Главноначальствующим Области – «главным представителем Высшей Государственной Власти во вверенной ему местности, власть коего действует на все части подчиненного ему управления, как военного, так и гражданского» (1). На белом Юге было принято считать, что должность Главноначальствующего «носит чрезвычайный характер», обусловленный периодом военных действий и необходимостью временного приоритета военной власти над гражданской. «Временное Положение» в отношении губернской власти устанавливало, что «по ликвидации гражданской войны в губернии и по воспоследовании приказа Главкома ВСЮР об изъятии ее из театра военных действий права и обязанности по гражданскому управлению Главноначальствующего, всей или частью, возлагаются Главнокомандующим ВСЮР на губернатора». Таким образом, неправомерно считать, что принцип единоличного военного правления был единственным и постоянным в политической системе белых государственных образований. Однако, учитывая тот факт, что «пока велась гражданская война на Юге России, ни одна губерния не была исключена из района театра военных действий, ни в одной из них не был восстановлен нормальный порядок управления».

Учреждение должности Главноначальствующего призвано было, по воспоминаниям Челищева, «объединить в себе и военное командование, и гражданское правление». Власть должна была, «ориентируясь на законный порядок, имела бы формальное право и по существу была бы в силах сдерживать произвол военных властей, карая нарушителей закона», и одновременно с этим добиваться нормальной работы тыла. Назначение на должность Главноначальствующего производилось самим Главкомом по предварительному соглашению с Начальником Управления внутренних дел и по одобрению Особым Совещанием. Интересна, например, аргументация, выраженная Шульгиным относительно введения должности Главноначальствующего: «Непосредственное руководство этой в высшей степени ответственной, сложной, тонкой и трудной работой для Ростовского правительства невозможно. Слишком далеко оно. А если принять во внимание разрушение почты, телеграфа и, главное, путей сообщения, – пребывающее в далеком Ростове Особое Совещание в сущности отрезано от нас… чтобы в условиях военной обстановки вести более или менее успешную борьбу с разрушительными политическими течениями и скрытно работающими силами, нужно отлично знать местных деятелей, зорко следить за их работою и быстро принимать парализующие ее меры. Многие ли в Особом Совещании отчетливо представляют себе истинное положение вещей в нашем крае… знают здешних «деятелей» и правильно оценивают не слова, не заявления, с какими они являются в Ростов, а их поступки и побуждения… здесь, на месте?.. Главноначальствующий, власть которого является непосредственным отражением власти генерала Деникина… будет высоко авторитетным и прекрасно осведомленным во всех проявлениях жизни края органом».

В этой связи большое значение имели известность и авторитет Главнача среди местного населения. Из Главноначальствующих трех созданных Областей юга России – Харьковской, Новороссийской и Киевской – генерал-лейтенантов В.З. Май-Маевского, Н.Н. Шиллинга и генерала от кавалерии А. М. Драгомирова только последний был относительно хорошо известене в Киеве и, пожалуй, во всем Юго-Западном Крае. Осведомленность в местных делах давала возможность, в частности, разбираться в многообразии политических и общественных группировок, привлекать их к сотрудничеству с властью. Вообще государственное строительство в Киевской Области планировалось проводить в качестве своеобразного «опытного поля» для будущего административного устройства России. В Киев осенью 1919 г. предполагалось перенесение Ставки Главкома ВСЮР и Особого Совещания. В противовес идеологии «самостийной Украины» планировалось создать здесь центр политической ориентации на «Единую, Великую, Неделимую Россию». В сводке Отдела пропаганды от 15 августа 1919 г. отмечалось, что «важнейшие элементы для упрочения победы Добрармии на Украине» – это «соединение агитации с наличием вооруженных сил, скорейшее сформирование управления краем, насаждение порядка, отсутствие репрессий в отношении крестьян, захвативших частновладельческие земли, возрождение для агитации Свято-Владимировского братства, основанного еще в 1910 г. в Киеве с целью борьбы за русское начало в Юго-Западном Крае». Значительную поддержку Добровольческой армии оказывал митрополит Киевский и Галицкий Антоний (Хроповицкий). В первые же недели были сформированы губернская бригада Государственной Стражи, уездные и волостные станы Стражи, в ряде которых в большинстве случаев были представители не бывшей полиции, а местного крестьянства (2).

Отсутствие связей с местным населением приводило к ошибкам в управлении, неоправданному росту бюрократического аппарата, коррупции и в конечном итоге к дискредитации власти в глазах местного населения. Так, например, Главноначальствующий Харьковской области генерал Май-Маевский, плохо разбиравшийся в настроениях общественно-политических и коммерческих кругов губерний, входивших в состав его Области (Екатеринославской, Харьковской, Полтавской, Курской, Черниговской), с первых же дней своего правления слабо вмешивался в текущую экономическую и политическую жизнь. В результате общественные и коммерческие структуры (Совет 42-х, Центросоюз, Днепросоюз, ПО-ЮР («Общество потребительских кооперативов юга России») и др.) действовали бесконтрольно, со всей для себя выгодой используя провозглашенную Особым Совещанием свободу торговли. Когда же в октябре – ноябре 1919 г. Май-Маевский издал распоряжения, затрагивающие интересы «деловых кругов» Харьковской области (о «борьбе со спекуляцией», мобилизации теплой одежды, квартирной, автомобильной, вещевой повинностях для фронта), то сразу же в Ростов и Таганрог стали направляться требования об отставке Главнача Харьковской области (3). Обвинения аналогичного рода выдвигались также и против Главноначальствующего Новороссии генерала Шиллинга. Даже работа Драгомирова критиковалась на заседаниях ВНЦ. 29 ноября 1919 г. в докладе члена ЦК кадетской партии профессора В. И. Вернадского (бывшего директора Академии наук Украины) отмечалось, что «Главноначальствующий не пользуется в Киеве популярностью; нет веры во власть; между ним и населением нет нужного соприкосновения… отсутствие связи между властью и населением… благоприятствует духу безграничной власти» (4). Безусловно, при недостаточном знакомстве с местными условиями диктаторские полномочия не могли быть полностью реализованы.

Статус Главноначальствующего области Май-Маевский и Шиллинг получили в сентябре 1919 г., в ходе административно-территориальной перестройки белого Юга по «областному признаку». До этого Главноначальствующие осуществляли свои полномочия в пределах нескольких смежных губерний. Так, генерал Драгомиров после назначения на должность и прибытия в Киев (10 сентября 1919 г.) именовался Главноначальствующим Киевской Области. Однако неопределенность территориальных рамок полномочий приводила к введению подобных постов и в меньших районах. Например, после отражения налета банд атамана Шубы на Полтаву (начало октября 1919 г.) генерал-майор Кальницкий был объявлен Главноначальствующим Полтавской губернии, а позднее – Командующим Войсками Полтавской губернии (с 15 октября 1919 г.) (5). В ситуации, когда необходимо было удержать оборону на Крымских перешейках, командующий 3-го армейского корпуса генерал-майор Я. А. Слащов получил от Шиллинга в феврале 1920 г. право действовать в рамках полномочий Главноначальствующего Крыма.

Полномочия Главноначальствующего были весьма обширны. Имея право законодательной инициативы, он мог представлять на рассмотрение в Особое Совещание и самому Главкому проекты постановлений и распоряжений, контролировал назначения по УВД представителей местной администрации. Главноначальствующий мог приостанавливать или отменять решения органов местного самоуправления (земств и городских управ). В экономической сфере ему давалось право регулировать торгово-промышленную деятельность в Области. В случае нарушения действующего законодательства, фактов спекуляции и т. п. Главная мог производить секвестр имущества преступных лиц или коммерческих структур, налагать штрафы, устанавливать порядок работы фабрик и заводов и т. д. В дополнение к существовавшим штатным подразделениям Государственной Стражи Главноначальствующий мог также формировать «особые команды военной стражи», что было, например, сделано осенью 1919 г. в Киевской и Харьковской областях) (6). Наконец, «в обстоятельствах чрезвычайных» Главноначальствующему давались полномочия принимать любые распоряжения по Области, хотя бы и не предусмотренные законодательством Особого Совещания и приказами Главкома, хотя практически Главноначальствующие редко прибегали к такого рода «чрезвычайным мерам», ограничиваясь главным образом объявлениями военных мобилизаций, отдельными принудительными реквизициями, секвестром имущества спекулятивных кругов (7).

Единоличная власть Главноначальствующего должна была опираться на создаваемый в соответствии с «Временным Положением об управлении Областью» Совет при Главноначальствующем (исполнительная структура). В состав Совета входили: «Помощники Главноначальствующего Области по военной и гражданской части; прокурор судебной палаты; попечитель учебного округа и представители по одному из ведомств – управления внутренних дел, земледелия и землеустройства, продовольствия, торговли и промышленности, финансов, путей сообщения и государственного контроля» (8). Представители земских и городских управ, а также местных торгово-промышленных и кооперативных кругов не вводились в состав Совета, который, по существу, являлся сугубо бюрократической инстанцией. Компетенция этого административно-распорядительного органа состояла в «предложениях по составлению новых для Области законоположений и дополнений или изменений… существующих узаконений… общем наблюдении за направлением и ходом дел по общественному, земельному и хозяйственному устройству населения Области». В течение октября – ноября 1919 г. Советы были созданы при Главноначальствующих Киевской и Харьковской Областей. Их собрания проходили 3–4 раза в месяц, большинство рассматриваемых на заседаниях вопросов касались решения хозяйственных проблем Области.

Временное Положение о Главном Управлении Областью Новороссийскою (утверждено 25 августа 1919 г.), ставшая правовым образцом, определившим полномочия Главноначальствующего и Совета при нем. Членами Совета становились: помощники Главнача по военной и гражданской власти, прокурор местной судебной палаты, попечитель учебного округа и представители от ведомств (управлений внутренних дел, земледелия и землеустройства, продовольствия, торговли и промышленности, финансов, путей сообщения и Государственного контроля). Ведомственные представители как бы дублировали соответствующие управления Особого Совещания и не случайно назначались на эти должности только Главкомом ВСЮР «по представлению подлежащих Начальников управлений» и «в действиях своих» опирались на «особые инструкции, составляемые начальниками подлежащих управлений и утверждаемых Особым Совещанием при Главнокомандующем ВСЮР». Таким образом, строилась «вертикаль власти», соединявшая центральный и местный уровни (9). Компетенция Совета включала обширный круг законотворчества, связанного с правоприменением утверждаемых Особым Совещанием законов, их согласованием с «местными условиями» и реализацией, а также «общее наблюдение за направлением и ходом дела по общественному, поземельному и хозяйствующему устройству населения Области». Совет, в полном соответствии со своим наименованием, обсуждал решения коллегиально, принимая их большинством голосов.

Властные полномочия Главноначальствующего и Совета при Главноначальствующем утверждали приоритет исполнительной власти на следующем, после Главкома ВСЮР и Особого Совещания, уровне управления. Однако игнорировать общественность было невозможно. «По собственному усмотрению» Главноначальствующий мог «созывать съезды… общественных деятелей, принимая представительство на себя или назначая председателей по своему усмотрению и определяя состав, предметы и порядок действий сих совещаний и съездов» (10). Считалось, что благодаря этому местная общественность будет менее «политизированной», чем в период 1917–1918 гг., и будет заниматься необходимой работой по «восстановлению разрушенного войной хозяйства». Власть Главноначальствующих обеспечивала центральному аппарату координирование управления и местными, областными структурами руководства. Однако перестройка исторически сложившегося погубернского устройства и одновременное формирование новых органов управления на уровне Области в условиях разлаженного тыла, неустойчивости фронта не способствовала повышению эффективности в работе аппарата Главноначальствующего. Нередки были случаи дублирования распоряжений, приказов, исходящих из различных ведомств. Например, при организации продовольственных поставок в Харьковской Области областному уполномоченному по продовольствию приходилось контролировать заготовки в Киевской, Курской, Полтавской, Орловской и Воронежской губерниях, где уже действовали аппараты собственных губернских уполномоченных (11).

Практика показывала, что в освобожденных от большевиков районах чиновники бывших губернских и уездных учреждений быстрее приступали к исполнению своих обязанностей при новой власти, так как многие из них (например, по ведомствам народного просвещения, здравоохранения, продовольствия) прежде служили и в советских управлениях, и структурах Украинской Народной Республики, в то время как на уровне Области аппарату было, нередко, сложнее «сработаться», разобраться в проблемах управления разными губерниями и уездами. Неправомерные действия Главноначальствующего могли обжаловаться в 1-м департаменте Правительствующего Сената.

1. ГА РФ. Ф. 446. Оп. 2. Д. 2. Лл. 27–28; Временное Положение о гражданском управлении в местностях, находящихся под Верховным управлением Главнокомандующего Вооруженными Силами на Юге России, Ставрополь, 1919, с. 4–5. (Далее – «Временное Положение»).

2. ГА РФ. Ф. 440. Оп. 1. Д. 34а. Л. 125; Ф. 6611. Оп. 1. Д. 1. Лл. 385–386; Киевлянин, Киев, № 22, 17 сентября 1919 г.; Русское дело, Иркутск, № 31, 18 декабря 1919 г. Екатеринославский вестник. Екатеринослав. № 104, 19 сентября 1919 г.

3. Штейфон Б. А. Кризис добровольчества. Белград, 1928, с. 41–42.; Штейнман Ф. Отступление от Одессы (январь 1920 г.). // Архив русской революции, т. 2, Берлин, 1921, с. 87–89; ГА РФ. Ф. 440. Оп. 1. Д. 34а. Лл. 98–99.

4. Штейнман Ф. Указ, соч., с. 87–89; ГА РФ. Ф. 5913. Оп. 1. Д. 265. Л. 103.

5. Голос Юга, Полтава, № 34, 15 октября 1919 г.

6. ГА РФ. Ф. 446. Оп. 2. Д. 2. Л. 27 об.; Временное Положение… с. 6–8.

7. Бюллетень кооперации юга России. Ростов-на-Дону, № 3, 15 декабря 1919 г.; Киевлянин, Киев, № 77, 26 ноября 1919 г.

8. Киевлянин, Киев, № 29, 25 сентября 1919 г.

9. Харьковские губернские ведомости, Харьков, № 23, 12 ноября 1919 г.; Собрание узаконений и распоряжений правительства, издаваемое Особым Совещанием при Главнокомандующем Вооруженными Силами на Юге России. № 23, 19 сентября 1919 г. ст. 134.).

10. Там же; Киевлянин, Киев, № 65, 10 ноября 1919 г.; Временное Положение… с. 9.

11. ГА РФ, Ф. 879, Оп. 1. Д. 89. Лл. 1–4.

Глава 8

Губернский, уездный и волостной уровни власти на белом Юге в 1919 г.

«С выходом губернии из полосы военных действий власть Главноначальствующего прекращается и губерния переходит к порядку нормального гражданского управления. Во главе всей губернской администрации встает губернатор». «За высшими представителями власти известный срок еще придется сохранить исключительные полномочия по охранению спокойствия, но ведомство вменяет себе в обязанность переход к нормальному положению там, где наступившее оздоровление допустит это без ущерба для интересов государства», – так определял начальник управления внутренних дел Н. Н. Чебышев существо т. н. переходного периода после установления белой власти в тех или иных регионах Юга России. По воспоминаниям Челищева, Чебышев, работавший долгие годы «в рядах прокуратуры» (бывший прокурор Московской судебной палаты) стремился подбирать состав местной администрации, опираясь на принцип «соответствия законности», привлекать к работе «тех лиц, которые воспитывались в предшествующей (дореволюционной. – В.Ц.) работе на служении закону и на борьбе с нарушениями его». Нельзя было, однако, не признать, что «деятели старого режима, как и другие специалисты старой школы… не оправдали своих назначений при новых условиях жизни, ибо условия эти характерным образом отличались от прежних, когда они накопляли свой опыт. Они привыкли работать при наличии сложившегося в многолетней практике и налаженного административного механизма… Теперь задача была другая. Надо было вновь наладить разбитый аппарат и надо было ставить себе задачу добиться от населения признания авторитета власти… а сделать это можно было не сразу, но все-таки на началах законности и справедливости».

Власть губернатора (следующего уровня местного управления белого Юга) определялась «Временным Положением» как «надзор за точным и повсеместным в губернии соблюдением законов, постановлений и распоряжений правительства всеми местными органами управления и самоуправления» (1). Существовавшая с сентября 1918 г. практика назначения Главкомом Добровольческой армией военных губернаторов уходила в прошлое. С расширением театра военных действий полномочия данной должности частично переводились на Главноначальствующих. Бывшие до 1917 г. полномочия губернского предводителя дворянства также передавались губернаторам. Губернатор получал право «издания обязательных постановлений… по всем предметам, относящимся к охранению государственного порядка, общественного спокойствия и безопасности… право образовывать комиссии для обсуждения разного рода мероприятий… по всем отраслям гражданского управления губерний, определяя состав этих комиссий, предметы их ведения и порядок действий» (2). Как и Главноначальствующий, губернатор мог «в делах особенно важных или чрезвычайных образовывать под своим председательством из чинов всех ведомств, а также из общественных деятелей междуведомственные совещания и созывать съезды, определяя состав, предметы ведения и порядок их действий». Для взаимодействия с «общественностью» предполагалось создание специального Совета при губернаторе (Совет по делам местного хозяйства), в составе губернатора, вице-губернатора, управляющих казенной и контрольной палатами, прокурора суда, председателя губернской земской управы, городского головы губернского города, гласных «цензовых земств» по назначению губернатора. При рассмотрении дел, относящихся к уездам, на заседания Совета приглашались председатели соответствующих уездных земских управ. Совет должен был санкционировать законодательные акты, принимаемые органами самоуправления (3).

Законотворческая работа губернатора сводилась к изданию подзаконных актов к законам, приказам Главкома ВСЮР, Особого Совещания и распоряжениям Главноначальствующего. В его полномочия входили «заботы об общественном благоустройстве и благосостоянии», в частности «об исправном состоянии путей сообщения», «охранении народного здравия», «о первоначальном обучении». Губернатор также «осуществлял надзор за состоянием и деятельностью всех губернских и уездных правительственных учреждений» и должен был оказывать «содействие подлежащим властям и учреждениям по снабжению населения продовольствием», «поощрять самодеятельность частных лиц и обществ в деле восстановления расстроенного государственного и народного хозяйства». Судебные власти и органы государственного контроля не зависели от губернаторов. Губернатор получал право «издавать обязательные постановления по всем предметам, относящимся к охранению государственного порядка».

В течение 1919 г. губернаторы издавали распоряжения, постановления по самым разнообразным вопросам внутренней жизни (от постановлений по борьбе с чумой скота, мер по «общественному призрению» до проведения мобилизаций в Государственную Стражу и запасные части, дислоцированные в губернии) (4). Фактически власть Губернатора становилась высшей гражданской властью в районах, освобождаемых ВСЮР. Как правило, приказы Главноначальствующего Области, не говоря уже о распоряжениях Особого Совещания, доходили до губернского уровня в течение 1–2 недель, за исключением случаев, когда губернский центр и центр Области совпадали (Киев, Харьков). Внутреннее положение губерний требовало как можно более оперативного руководства. В этих условиях губернская администрация заменяла собой и власть Главноначальствующих, и власть Особого Совещания. Далеко не последнюю роль играли поэтому личность Губернатора, наличие у него административного опыта, знания местных особенностей экономической и политической жизни.

В советской историографии преобладали утверждения, что губернаторами становились исключительно лица «с тупой ненавистью ко всему, что противоречит старому дореволюционному укладу государственной и общественной жизни», представлявшие собой «реакцию» и «мракобесие» (5). Биографии большинства губернаторов белого Юга опровергают эту оценку. Например, харьковский губернатор Е.В. Богданович представлял фамилию известных в России опытных администраторов. Двое его братьев – уфимский губернатор и тамбовский вице-губернатор – были убиты в 1903 и 1905 гг. эсеровскими боевиками (6). Богданович и его супруга были известны в среде аристократического Санкт-Петербурга (их салон пользовался популярностью в начале XX в.) (7). Ставропольский губернатор А. М. Валуев проводил, по свидетельству современников, «правильный курс в пресечении должностного своевольства», чему способствовал его «большой административный стаж» и опыт «гражданского вице-губернаторства» (8). Екатеринославский губернатор С. С. Щетинин был одним из создателей «Алексеевской организации», участвовал в «Ледяном походе», занимая должность «помощника начальника политического отдела Добровольческой армии». (9). С большим энтузиазмом приступил к работе в Подольской губернии генерал Турбин, однако его полномочия продолжались всего несколько недель. В Чернигов был назначен авторитетный в губернии действительный статский советник Лопухин. Местная печать писала: «До назначения тамбовским губернатором Лопухин уже исполнял обязанности черниговского губернатора (имеется в виду его пребывание в данной должности в 1910–1912 гг. – В.Ц.)… работал в губернском земстве… считает необходимой опору на демократические элементы и крестьянство. К независимой печати – лоялен… Лопухин готовит план административного управления Черниговщины» (10).

Оценка Деникина в отношении к губернаторам была более осторожной, на что, несомненно, влияли либералы из ВНЦ (в частности Астров), недовольные предпочтением, отдаваемым профессиональным администраторам дореволюционной России перед «общественными деятелями» (11). Главком считал, например, что «управляющий внутренними делами Чебышев ставил губернаторов почти исключительно из числа лиц, занимавших эти должности до революции, желая «использовать их административный опыт»: «Это были люди… быть может, вполне подготовленные, но по психологии и мировоззрению, навыкам, привычкам столь далекие, столь чуждые совершившемуся перевороту, что ни понять, ни подойти к нему они не могли. Для них все было в прошлом, и это прошлое они старались возродить и в формах, и в духе. За ними следом потянулись низшие агенты прежней власти – одни, испуганные революцией, другие – озлобленные и мстящие. Приходили они в районы для них незнакомые, пережившие уже не один режим с населением, потерявшим уважение к закону и власти и недоверчивым, с жизнью, выбитой из колеи, насыщенной взаимными обидами и классовой враждой… Нет людей. Эта жалоба не сходила с уст интеллигенции и со страниц печати». Сам Чебышев в заявленной им Главкому программе ведомства внутренних дел (докладная записка от 28 мая 1919 г.) так отмечал необходимость правильного подбора административных кадров: «Необходимо создать и поддерживать в тылу армии порядок, обеспечивающий ей успешное продвижение вперед, а населению – пробуждение к жизни в условиях правового строя под защитой закона, незыблемого и равного для всех. Необходимо скорее вызвать на поверхность живые силы, уцелевшие от смуты, предоставить всем, кто хочет и может быть полезным, принять должное участие в общем деле нравственного и экономического возрождения. Наряду с этим перед властью стоит борьба с очагами большевизма в тылу. Вновь создаваемому порядку предстоит долгое время еще покоиться на пороховом погребе загнанного в подполье большевистского психоза. Ему должен быть противопоставлен аппарат, возможно, совершенной мощи… приведенные условия определяют требования, которым должны удовлетворять призываемые к делу административные деятели. Они должны обладать специальным административным или во всяком случае общим деловым опытом, волей и умением управлять. Брать их придется отовсюду – из прежней бюрократии в лице ее неопороченных деятелей, из армии, из общественности, из лиц разных профессий. Нужны люди, способные отрешиться в своей деятельности от предрассудков сословия, класса или партии. Ставка теперь на честного дельца. При настоящем положении в Екатеринодаре круг кандидатов ограничен случайно съехавшимися сюда беглецами. С развалом большевистского фронта и падением преград, отделяющих нас от остальной России, кадры работников и тяга к Добрармии возрастут. Можно надеяться, что и на отвоеванной у большевиков территории мы встретим деятелей, сохранивших дух, не надломленный переживаниями прошлого» (12).

В опубликованной переписке Астрова и Деникина содержались указания на «список» кандидатов, предлагаемых на должности губернаторов от Национального Центра. Но, по оценке Главкома, далее представлений на утверждение лиц, «не успевших себя проявить ничем», либеральные круги Особого Совещания не выказывали стремления к власти, к «сложной и неблагоприятной обстановке» повседневного управления. Приводя в подтверждение фразу самого Астрова о либералах («не хотят себя связывать и нести нравственной ответственности»), Деникин не менее сурово характеризовал этих несостоявшихся политиков: «Абсентеизм либеральной общественности остается фактом. Она не простерла своего самопожертвования до такой степени, как это сделали члены Особого Совещания». В условиях, когда центральный аппарат не мог обеспечить местную власть необходимым количеством чиновников, губернатор мог создавать при губернском управлении своеобразный «административный резерв» – «старшие и младшие штатные и сверхштатные кандидаты на административные должности в губернских и уездных управлениях». Здесь, по существу, единственным критерием «отбора» было лишь наличие высшего образования (административный опыт был уже не обязателен) (13). В соотношении «профессионалов-администраторов» и «общественных деятелей» предпочтение в 1919 г. отдавалось первым. Показательны слова Шульгина, считавшего, что «все исступленные вопли о том, что будто старый режим кому-то не давал ходу, что будто в глубине народной таятся какие-то замечательные силы, оказались по меньшей мере ошибочными… В гражданском управлении… «революционная демократия» не выдвинула ни одного работника, пригодного для государственной машины. Пришлось обратиться к старым «бюрократам» и «деятелям» (14).

Как и в России до 1917 г., на белом Юге восстанавливались губернские управления, при которых в качестве отделов возрождались упраздненные в 1917 г. губернские присутствия, осуществлявшие надзор за деятельностью органов местного самоуправления, состоянием здравоохранения, финансов, строительства, землеустройства (15). В 1919 г. для усиления административного контроля создавалось еще и Общее Присутствие Губернского Управления в составе Губернатора, Вице-Губернатора и Начальников Отделов, а в «особо предусмотренных законом случаях» в Общее Присутствие вводились «чины губернской судебной власти». Вице-губернатор, как и губернатор, назначался на должность Главкомом по представлению начальника УВД. Его полномочия включали «непосредственное заведывание делами губернского управления» и «председательство в попечительствах над исправительными арестантскими отделениями» (16).

Если в губерниях белого Юга возрождались традиционные управленческие структуры, то на уездном уровне происходили существенные перемены. В России начала XX в. административная власть в уезде была представлена уездным предводителем дворянства и уездным полицейским управлением во главе с исправником (17). Согласно же «Временному Положению», их полномочия, а также полномочия бывших земских начальников переходили к Начальнику уезда и уездному управлению. Начальники уезда подчинялись губернатору и назначались, по его представлению, УВД. Начальнику уезда «принадлежал надзор за деятельностью: 1) всех уездных правительственных установлений и должностных лиц гражданского ведомства… а также высших и средних учебных заведений и 2) учреждений волостного и сельского управления» (18). Он контролировал формирование и действия местных подразделений Государственной Стражи. Ему также предоставлялось право издания распоряжений «в целях охранения общественного порядка… об общественном благоустройстве и благочинии». Подобно Совету при Главноначальствующем и губернскому собранию создавалось уездное (окружное) управление в составе трех отделов: общих дел, местного самоуправления и по делам о воинской повинности, призванных «содействовать начальнику уезда в реализации обязательных постановлений и распоряжений правительства». При этом начальники отделов назначались не начальником уезда, а губернатором. Губернская власть постоянно контролировала деятельность уездной администрации.

В этой связи примечательна характеристика обязанностей начальника уезда, данная на страницах «Киевлянина» губернатором А. Г. Чернявским (кандидатом из представленного ВНЦ списка губернаторов): «Начальник уезда не должен допускать никаких классовых различий, помня, что он есть исполнитель идеи правопорядка, обязательного для всех граждан… Он обязан следить, чтобы подведомственные ему должностные лица не допускали без крайней к тому необходимости никаких параллельных мер, угроз или запугивания… самым активным образом содействовать успеху отдела пропаганды Особого Совещания… самым тщательным образом проводить и охранять русскую государственность, соблюдая в то же время уважение ко всем особенностям быта той или другой национальности… уметь сочетать доступность с престижем власти и быть в постоянном контакте на деловой почве с общественными и политическими деятелями, сохраняя за собой центральное, превалирующее положение беспристрастной власти». На уездном уровне недостаток кадров ощущался очень остро. Начальник управления внутренних дел Чебышев в докладе Главкому ВСЮР сообщал, что «от хорошего подбора личного состава начальников уезда зависит успех дела». Здесь уже не приходилось выбирать, ориентируясь «в интересах дела» не только на служащих, имевших опыт административной работы, но на любых «заинтересованных лиц». Чебышев считал, что «в начальники уезда первого призыва должны пойти люди, которые будут смотреть на службу не как на способ более или менее прилично устроиться, а как на самоотверженный подвиг служения идее возрождения России, подобно мировым посредникам первого призыва в эпоху освобождения крестьян от крепостной зависимости» (19).

Низовые административно-территориальные структуры белого Юга были представлены волостными управами, волостными и сельскими сходами, выбиравшими волостных старшин и сельских старост (20). Здесь происходил возврат к системе управления, существовавшей после издания «Положений» 1861 г. Следует отметить, что волостное земство, созданное в соответствии с законодательством Временного правительства, не восстанавливалось, его функции переходили к сельской администрации. Сельский сход состоял из крестьян-домохозяев и решал, в частности, дела, связанные с «общинным пользованием землею», «отбыванием воинской повинности», «назначением сборов на мирские расходы» (21). Сельский староста созывал сходы, приводил в исполнение их приговоры о «поземельном устройстве сельских обывателей», задерживал беглых и дезертиров, исполнял «в пределах селений обязанности чинов Государственной Стражи необходимое число десятских для… охранения общественной безопасности» (22). Волостной сход, помимо дел о «вообще всех предметах, относящихся к целой волости», ведал «объявлением по распоряжению местного полицейского начальства законов и распоряжений правительства и наблюдением за нераспространением между крестьянами подложных указов и вредных для общественного спокойствия слухов» (23). По мере занятия ВСЮР волостей и сел в них восстанавливалась власть бывших старшин и старост, авторитетных у односельчан. Они без предварительного созыва схода приступали к выполнению прежних обязанностей. Но нередко волостные и сельские управления находились в настолько разрушенном состоянии (после многочисленной смены властей и анархии 1918–1919 гг.), что произвести правильные выборы волостной и сельской администраций представлялось крайне сложным. Были случаи, когда бывшие старосты и старшины отказывались снова занимать свои должности, полагая, что исполнение таких обязанностей, как сбор налогов и повинностей, борьба с дезертирами, содействие Государственной Страже, могло вызвать серьезные конфликты с односельчанами (24). Во избежание «безвластия» Особое Совещание 11 июня 1919 г. предоставило губернаторам право, в виде временной меры, «в необходимых случаях назначать должностных лиц волостного и сельского управления». Контроль за деятельностью волостной и сельской администрации осуществлялся начальником уезда (25).

В прифронтовой полосе полнота гражданской власти сосредотачивалась у тыловых, уездных, этапных комендантов – офицеров, назначенных на эти должности командирами воинских частей. Должности тыловых (на уровне губерний, с полномочиями губернатора) и уездных (с полномочиями начальника уезда) комендантов объявлялись временными, «до прибытия на места гражданской администрации». Создаваемые при комендантах управления были немногочисленны и напоминали воинский штаб (9 офицеров-чиновников и 17 солдат – в распоряжении тылового коменданта, и 7 офицеров и 10 солдат – у уездного). Комендатуры занимались «борьбой с беспорядками», осуществляли контроль за сдачей оружия, оказывали содействие чинам контрразведки, организовывали проведение мобилизаций. Коменданты могли «требовать содействия от должностных лиц волостных и сельских учреждений». В случае «ненадлежащего выполнения своих обязанностей» представителями сельской администрации уездные коменданты имели право наказывать их арестом до 7 суток и даже увольнять от должности. Уездные коменданты контролировали деятельность волостных и сельских сходов, лично участвовали в их работе. Вопросы, обсуждавшиеся сходом, предварительно одобрялись комендантом, а если приговоры сходов «содержали признаки преступного деяния» (противодействие власти, отказ от выполнения повинностей и др.), то подобные решения отменялись и зачинщики привлекались к ответственности. Коменданты обязывались оказывать содействие владельцам земли, а также лицам и обществам, «в действительном пользовании коих земля в настоящее время находится, к беспрепятственному производству сельскохозяйственных работ». Кроме того, офицеры-коменданты должны были разъяснять селянам правила учреждения мировых комиссий и мировых судей, принимать меры «к охране имущества бывших частновладельческих имений и созданных на их основе советских хозяйств». Надлежало «широко оповестить местное население о всех распоряжениях правительства по аграрному вопросу» (26).

Аналогичные структуры со схожими полномочиями действовали в прифронтовых районах и в других регионах Белого движения. Военная власть, с ее обширными полномочиями, должна была обеспечить стабильность ближайшего тыла белых армий. Однако сложности практической работы – широкий круг неурегулированных проблем внутренней жизни уезда, участка, города, отсутствие авторитетного и компетентного гражданского аппарата управления, не всегда сочувственное отношение местного населения – снижали ее эффективность, создавая у населения впечатление о слабости власти, призванной «обеспечить порядок». С другой стороны, отсутствие административного опыта, стремление к решению управленческих проблем посредством военных приказов и распоряжений приводили, часто, к необоснованным репрессиям, нарушениям законности, что в конечном счете снижало степень устойчивости белой власти на подконтрольных территориях. Комендатура, как правило, представляла собой наиболее слабое звено в системе властной вертикали. По инициативе Челищева была даже создана специальная Комиссия, во главе с председателем Особого Совещания генералом А. М. Драгомировым, «для обсуждения мер борьбы с произволом комендантов, начальников контрразведки и прочих военных властей». В ее состав был приглашен генерал-квартирмейстер штаба Главкома ВСЮР генерал-майор Ю.Н. Плющевский-Плющик, а также представители судебно-следственных и реабилитационных комиссий, главы управлений внутренних дел и юстиции, начальник уголовной части с юрисконсультом, заведующий военно-судной частью. Во время работы Комиссии выявились «яркие картины несогласованности действий и отсутствия планомерности. Все сводилось к необходимости точного урегулирования деятельности органов военной власти, инструктирования их и установления точных задач и порядка деятельности».

Следует, однако, учитывать, что деятельность военной администрации носила временный характер. Ее предполагалось заменить, как отмечалось выше, структурами гражданской власти губернского, уездного и волостного уровней, с обязательным участием структур земского и городского самоуправлений. Показательна в этой связи оценка главой управления внутренних дел Н. Н. Чебышевым состояния российского общества, перспектив проведения политических реформ и деятельности возглавляемого им ведомства: «Беда современной России в том, что существуют, с одной стороны, недодравшиеся люди с революционным или реакционным дурманом в голове, а с другой – инертная масса обывателей, апатичных, усталых, жаждущих только покоя, который они готовы принять в любой форме, из любых рук. Исчез с поверхности жизни, запрятался куда-то средний, здоровый, рабочий человек, сохранивший необходимую душевную ценность и способность к уверенному в себе труду… Мы на работу нашу смотрим как на создание временных условий, которые могли бы обеспечить стране возможность перейти спокойно, свободно и сознательно к новой жизни. Мы живем на исторических оползнях. Задаваться мыслью строить на них вековечный монумент было бы наивно. Надо только закрепить почву под ногами, чтобы добраться до перевала. Потом Россия через законодательные учреждения будет сама устраивать порядки, которые найдет нужными. Мы же – законодатели поневоле, для тяжелых дней переходного времени. Как народ захочет разрешить свою судьбу – неизвестно. Угадать окончательный исход – невозможно. Одно ясно: к прошлому возврата нет. Минувшие и современные переживания отразились в народной душе неизгладимыми рубцами» (27).

* * *

1. ГА РФ. Ф. 446. Он. 2. Д. 2. Лл. 28–28 об.; Ф. 5955. Он. 1. Д. 3. Лл. 49–49 об.; Ф. 6611. Оп. 1. Д. 1. Лл. 374, 380; Русское дело, Иркутск, № 33, 21 декабря 1919 г.; Временное Положение… с. 15–19.

2. Там же, с. 14.

3. Там же, с. 9. Киевлянин, № 74, 21 ноября 1919 г.; Оболенский В.А. Земство в Крыму во время гражданской войны // Местное самоуправление, Вып. 1, Прага, 1925, с. 279; Собрание узаконений и распоряжений правительства, издаваемое Особым Совещанием при Главнокомандующем Вооруженными Силами на Юге России, Ростов-на-Дону, 9 августа 1919 г., № 16, ст. 94.

4. Харьковские губернские ведомости, № 18, 25 октября 1919 г.; Русское дело, Иркутск, № 33, 21 декабря 1919 г.

5. Покровский Г. Деникинщина, Берлин, 1923, с. 103.

6. Спиридович А. И. Партия социалистов-революционеров и ее предшественники. 1886–1916 гг. Пгр., 1918. С. 115, 125, 223.

7. Соловьев Ю. Б. Самодержавие и дворянство в 1907–1914 гг. Л. 1990; Богданович А.В. Три последних самодержца. М.; Л., 1924, с. 389, 483.

8. Краснов В. И. Из воспоминаний. //Архив русской революции, т. XI, Берлин, 1923, с. 139.

9. Суворин А. Поход Корнилова, Ростов-на-Дону, 1918, с. 10; Суворин Б. За Родиной. Героическая эпоха Добровольческой армии. 1917–1918 гг., Париж, 1922, с. 39.

10. Черниговская газета. № 1, 17 октября 1919 г.

11. ГА РФ. Ф. 5913, Оп. 1. Д. 101. Лл. 82–92.

12. Деникин А. И. Указ, соч., т. IV, с. 218–219.; ГА РФ. Ф. 5913, Оп. 1. Д. 101. Лл. 97-102; Ф. 5955. Оп. 1. Д. 3. Лл. 49–49 об.

13. Деникин А. И. Указ. Соч, т. IV, с. 218–219.

14. Киевлянин, Киев, № 10, 1 сентября 1919 г.

15. Губернское управление в структуре власти белого Юга состояло из 10 отделов: общих дел, распорядительного, юридического, по делам местного самоуправления, по делам о воинской повинности, по заведованию местами заключения, врачебно-санитарного, ветеринарного, техническо-строительного, межевого; О специфике местной административной власти в Российской Империи см.: Ерошкин Н. 77. История государственных учреждений дореволюционной России. М., 1968, с. 230–231.

16. Временное Положение… с. 20; Русское дело, Иркутск, № 34, 23 декабря 1919 г.

17. ГА РФ. Ф. 446. Оп. 2. Д. 2. Лл. 28–28 об.; Ерошкин Н.П. Указ, соч., с. 232.

18. Временное Положение… с. 23; 27–28.

19. ГА РФ. Ф. 5955. Оп. 1. Д. 3. Лл. 38–39; Ф. 5354. Оп. 1. Д. 9. Лл. 1–3 об.; Киевлянин, 7 сентября 1919 г.

20. Временное Положение… с. 30.

21. Киевлянин, № 13, сентябрь 1919 г.

22. ГА РФ, Ф. 5827, Оп. 1. Д. 187. Лл. 5–7 об.; Временное Положение о Государственной Страже. Собрание узаконений… Ст. 28, № 6 от 4 июня 1919 г.

23. ГА РФ, Ф. 5827, Оп. 1. Д. 187. Лл. 12–15, 16 об.

24. ГА РФ, Ф. 440, Оп. 1. Д. 34а. Л. 136.

25. Собрание узаконений… 27 августа 1919 г.; № 18, Ст. 104; Русское дело, Иркутск, № 38, 27 декабря 1919 г.

26. ГА РФ. Ф. 6611. Оп. 1. Д. 1. Лл. 383–384; Краткое руководство для тыловых и уездных комендантов и подчиненных им лиц по гражданскому управлению вверенными им местностями. Ростов-на-Дону, 1919, с. 16–30; 15–16; 50–52.

27. ГА РФ. Ф. 5955. Он. 1. Д. 3. Лл. 40–41.

Раздел 4

Местное самоуправление и административно-полицейские структуры в системе власти Белого движения

Глава 1

Структуры местного самоуправления на белом Юге в 1919 г.

В системе управления белого Юга далеко не последнее место занимали земские и городские структуры. Окончание военных действий в том или ином регионе предполагало возрождение гражданской власти. Выше уже отмечалась специфика политической деятельности Крымского правительства С. С. Крыма и одесской городской управы в 1918–1919 гг. Именно в этих регионах земско-городское самоуправление не только решало хозяйственные проблемы, но и непосредственно создавало властную структуру.

В середине 1919 г. в Главный Комитет Национального Центра была направлена записка Симферопольского отдела ВНЦ «Основные положения о реорганизации местного управления». Подписанная главой Таврической губернской земской управы князем В. А. Оболенским, она содержала четкий перечень недостатков существовавшей администрации и необходимых мер по ее реорганизации. И хотя речь в ней шла о Таврической губернии, становилось очевидным, что изъяны, перечисленные известным деятелем кадетской партии, достаточно типичны. «Основной задачей момента» признавалось «создание в центре и на местах власти, способной в, возможно, скором времени водворить в тылу действующей армии законность, порядок, сколько-нибудь нормальные отношения и экономические условия жизни». «Сильная власть должна быть единой, как в центре, так и на местах. Многовластие разрушает силу власти», «власть будет бессильна в борьбе с анархией… до тех пор, пока не будут устранены злоупотребления самих агентов власти». «Восстановление разрушенной социальной ткани требует исключительного внимания к особенностям отдельных местностей, оторвавшихся от центра и друг от друга в период революции и долгое время живших самостоятельной жизнью. Отсюда вытекает необходимость децентрализации управления, что не противоречит неизбежной централизации власти в процессе создания единой России». Одной из насущных задач власти Оболенский считал достижение ее единства. Критиковалась деятельность правоохранительных структур (государственной стражи и контрразведки), не зависящих от губернатора, а напрямую связанных с управлением внутренних дел, отсутствие прокурорского надзора за их работой, преобладание военной юстиции над гражданской. Система власти, возглавляемая генерал-губернаторами, признавалась малоэффективной: «Не всякий хороший боевой генерал может быть хорошим администратором». Совещания ведомственных уполномоченных превращались в совещания «чиновников», оторванных от «местных общественных кругов и самоуправлений», озабоченных сугубо «ведомственной политикой».

В качестве альтернативы предлагался перечень мер по «реорганизации местного управления». Полномочия военной власти ограничивались во времени («только до тех пор, пока губерния находится на фронте военных действий»). Полнота власти в тыловых губерниях должна была передаваться «гражданским губернаторам», «назначаемым преимущественно из общественных деятелей». «Советы уполномоченных» отдельных ведомств при губернаторе следовало заменить советами из представителей самоуправлений (городской голова губернского города, председатель губернской земской управы и представители съездов городских голов и председателей земских управ) и ведомств (финансов, юстиции, внутренних дел, земледелия и землеустройства, торговли и промышленности, продовольствия, кооперации, народного просвещения и вероисповеданий, путей сообщения, почт и телеграфов). Данный Совет стал бы реальной властью на региональном уровне, сочетая интересы бюрократии и общественности. Аналогичные советы должны были создаваться и при начальниках уездов. Губернскую и уездную стражу предлагалось подчинить только губернатору и начальнику уезда. Военно-полевые суды «в тылу» подлежали упразднению, а политические преступления нужно было передать особым следственным органам. Несколько отличную от Симферопольского отдела позицию занимал более консервативный ялтинский отдел ВНЦ, но и его представители, не настаивая на признании губернии «тыловой», считали важным расширить участие «местных людей» в совещательных органах при губернаторе и начальниках уездов (1).

Предложения Таврических отделов ВНЦ, несомненно, учитывались Особым Совещанием при разработке внутриполитического курса, но главным оставалось иное. При существовавших недостатках административной вертикали представлялось правомерным обращение к потенциалу местного самоуправления. В записке Оболенского отмечалось: «Власть не должна быть оторвана от населения и на местах должна опираться на органы местного самоуправления и работать в тесном единении с нами». Следует помнить, что еще в 1917 г. органы самоуправления принимали на себя властные полномочия, а создаваемые при них «комитеты», используя поддержку общественных организаций, выступали оппонентами местных советов. Даже в условиях, когда на белом Юге в 1919 г. в руководстве стали преобладать авторитарные принципы, игнорировать систему самоуправления было невозможно. По убеждению главы ведомства просвещения И. Малиновского, именно реформа местного самоуправления, начатая Временным правительством, имела наибольшее значение в становлении российской государственности, будучи «одним из крупнейших завоеваний революции». Но «это завоевание не было закреплено» из-за «начавшегося процесса углубления революции, который завершился анархией, гражданской войной и разложением государственности». В будущем «новая восстановленная единая Россия должна быть прежде всего страной местного самоуправления, а не бюрократической опеки… В будущем не должно быть России опекаемой и самоуправляющейся, земской и неземской; вся новая Россия должна быть земской, самоуправляющейся».

Выборное, представительное начало, лежащее в основе самоуправления, импонировало многим политикам, стремившимся к максимально возможной во время гражданской войны легитимации власти. Малиновский подчеркивал, что местное самоуправление станет также основой предполагаемого «областничества»: «Местное самоуправление – это первая ступень областной самостоятельности. Местное самоуправление… состоит в том, что местным учреждениям, состоящим из выборных представителей населения, поручаются дела местного управления (заведование народным образованием, общественным призрением, врачебно-санитарным делом, путями сообщения, мерами безопасности и т. д.). Их деятельность регулируется законами, изданными центральной общегосударственной властью, а потому находится под контролем органов общегосударственной власти, именно под контролем с точки зрения законности». Одним из факторов повышения эффективности самоуправления считалось приближение самоуправления «к народу»: учреждение низовых выборных ячеек на уровне районных или участковых дум в городах, а также волостных земств. Считалось также, что из работы земств и городских управ должна полностью исключаться «политика» – а их деятельность следует ограничить хозяйственными вопросами (2).

В мае 1919 г. в программе работы управления внутренних дел ее глава Н. Н. Чебышев так определял направления политики в отношении местного самоуправления: «Основная задача заключается в организации системы устойчивых, мощных, хозяйственных самоуправляющихся единиц. Залогом устойчивости и мощности местных самоуправлений является: 1) привлечение к земским и городским выборам обширных кругов местного населения, заинтересованных в экономическом благосостоянии и культурном преуспеянии губернии, уезда или города, с которыми связаны их интересы; 2) предоставление местным самоуправлениям широкой самостоятельности в сфере их хозяйственной и просветительной деятельности; 3) установление для местных самоуправлений прочного финансового базиса; 4) устранение из круга деятельности местных самоуправлений вопросов политических, административных и полицейских» (3).

Осенью 1919 г. преемник Чебышева, действительный статский советник В.П. Носович (также бывший прокурор Московской судебной палаты и впоследствии обер-прокурор Уголовного Кассационного Департамента Сената), подтвердил необходимость «возобновления общественных самоуправлений – городских и земских». Это было возможно посредством либо восстановления прежних земско-городских структур, избранных по законодательству Временного правительства, либо проведения перевыборов там, где это возможно, с последующим переходом к новому порядку управления. В отношении выборов Носович выражал характерную для всех белых регионов тенденцию: «Наше время, время проклятой гражданской войны, постоянного возбуждения народных масс, повсеместных восстаний и всяких эксцессов едва ли благоприятствует насаждению органов самоуправления и разработке порядка выборов. Тем более, что самый совершенный порядок выборов в нынешних условиях жизни городов и в особенности уездов не даст в результате ничего, кроме торжества грубой силы». Исходя из этого, глава УВД предпочитал использовать «административный ресурс»: «Сейчас весьма важно дать твердую и авторитетную администрацию, опытную в делах гражданского управления… на это должна быть направлена вся энергия Управления Внутренних Дел и все ее время» (4).

В то же время со стороны различных общественных кругов высказывались пожелания не только о полном возврате к правоприменительной практике Временного правительства 1917 г., но и о дальнейшем расширении компетенции самоуправления. Для этого использовались трибуны периодически созываемых земско-городских совещаний. 7–8 ноября 1918 г. в Киеве состоялось совещание земцев и представителей городов Украины, Дона, Кубани и Крыма. Инициатором выступили переехавшие сюда из Москвы члены Главного Комитета Земско-Городского Объединения. Здесь были озвучены два принципа, на которых предполагалось осуществить государственное строительство: «1) восстановление демократических органов местного самоуправления на основах четырехчленной формулы и объединение самоуправлений на территории всей России; 2) воссоздание единой, независимой России и создание прочных форм демократического государственного устройства, установленного всенародным Учредительным Собранием». В духе популярных в 1918 г. требований провозглашалось, что «воссоздание государственного единства должно произойти с сохранением самостоятельного управления отдельных областей» (то есть на основании принципа «федерации»), «при непосредственном и ближайшем участии широких демократических масс» (5).

В резолюциях Съезда представителей земских и городских самоуправлений Украины, Юга России в Симферополе (30 ноября – 8 декабря 1918 г.) подчеркивалось, что «страшный призрак гражданской войны отойдет в прошлое… когда народу не будет угрожать никакая диктатура, ни слева, ни справа, когда попранное народовластие будет восстановлено в непререкаемом авторитете». «Большевистская диктатура, поправшая народовластие, не могла объединить народы России. Отдельные национальности она толкнула на путь полного обособления от России, на образование мнимо независимых, но фактически вассальных по отношению к Германии государств (Украина, Закавказье). С другой стороны, она вызвала против угнетателей широкое народное движение, приведшее к образованию временных государственных образований в Сибири, на Урале и в Закавказье, на Кубани, Дону и в Крыму, ставящих своей задачей воссоединение с Россией, как только будут разбиты цепи большевистского самовластия». Не менее опасен был «большевизм справа» – «нарастающие в стране реакционные силы, открыто ставящие задачу монархически-политической и социальной реставрации». Он «является сильнейшим фактором, препятствующим возможному успокоению страны, питает большевистские настроения в массах и сохраняет фронт незатихающей гражданской войны».

«Общие положения» Съезда, стоявшего «на платформе борьбы за воссоединение Единой, независимой и демократической России», по основным вопросам внутренней и внешней политики сводились к следующим пунктам. «Съезд отвергает, с одной стороны, понимание единства России в смысле восстановления старого бюрократически-централистского государственного строя, в котором угнетение национальных прав отдельных народов прикрывалось идеей великодержавности великорусского племени». «С другой стороны, Съезд высказывается против безусловного и бесповоротного признания за каждой национальностью права на полное отделение от России, не считающееся с жизненными интересами всей совокупности народов России». Только «будущее Всероссийское Учредительное Собрание» решит все вопросы национально-территориального размежевания. Россия должна стать полноправным членом «Союза свободных и равноправных народов, имеющего целью предотвращение войн и укрепление солидарности международной демократии». Следует вернуться к политическим лозунгам 1917 г., поскольку «стихийный большевизм масс будет изживаться по мере того, как будет завершаться прерванный октябрьским переворотом процесс демократического обновления России, упрочения в ней политической и гражданской свобод, разрешения земельного вопроса в интересах трудящихся, обеспечения рабочими нормальными условиями труда». Земско-городская общественность поддерживала лозунг «борьбы за Учредительное Собрание» и заявляла о себе как о силе, способной определить направления внутренней и внешней политики России. Однако по отношению к Учредительному Собранию первого созыва считалось, что «за естественным исключением из состава его значительной группы членов, принадлежавших к партии большевиков и левых социалистов-революционеров, лишена голоса представляемая ими часть населения». Из-за этого «разрешение вышеуказанных задач должно быть отложено до созыва Второго Всероссийского Учредительного Собрания».

«Молодой российской демократии» была необходима помощь со стороны «старейших демократий Европы и Америки», поэтому высадка войск в Новороссии приветствовалась как военная поддержка «местных демократических правительств», сменивших режимы «германских ставленников». Съезд исходил из единства дипломатического представительства России на мирной конференции, образованного «путем соглашения Южного и Уфимского правительств». Земско-городское Совещание, значительным влиянием в котором пользовались эсеры, предложило создать на Юге России «солидарно ответственную» Директорию, аналогичную по составу и полномочиям Уфимской. В отличие от Особого Совещания и Национального Центра земско-городской съезд поддержал Уфимскую Директорию, хотя к моменту начала его работы уже произошел «переворот 18 ноября», о чем в Симферополе не было известно. Причины поддержки объяснялись тем, что власть, созданная в Уфе, «опирается на соглашение всех ответственных общественных групп и политических партий» и «ее общенародная программа, исходящая из принципов февральской революции… осуществляется широким общественно-демократическим методом».

В первоначальном варианте резолюции съезда считалось возможным признать Уфимскую Директорию в качестве всероссийской власти и лишь дополнить ее состав южнорусскими «демократическими элементами»: «В основу всероссийской власти должна лечь власть, организованная Уфимским Совещанием, как наиболее приближающаяся к народным массам и действующая на платформе демократии. В дальнейшем процессе слияния отдельных частей России Уфимское Правительство могло быть пополняемо на основании соглашения с отдельными демократическими Краевыми правительствами». Но в окончательном варианте решения был принят пункт, согласно которому Уфимская Директория объединялась с Южно-русской Директорией и лишь после этого происходило создание всероссийской власти. «Образованию единой Всероссийской власти неизбежно должно предшествовать объединение смежных областей России, отделенных от остальных фронтом гражданской войны». Создание всероссийской власти наступало после «соединения северо-восточных и южных областей России», что «позволило Уфимской Директории путем дружественного соглашения с будущей демократической властью объединенного Юга России довершить начатое ею дело образования Временного Всероссийского правительства, имеющего довести народы России до Всероссийского Учредительного Собрания».

Предлагалось создание «в скорейший срок» правительства, объединяющего Украину, Крым, Дон, Кубань и Кавказ. Образцом создания власти считалась Уфимская Директория. «Южно-Российское Центральное Правительство предполагалось сформировать «путем сговора политических и общественных групп на Государственном Совещании в форме немногочисленной Директории». Но в отличие от Уфимской Директории, земско-городской съезд не считал возможной ликвидацию Южно-Русской Директорией всех местных правительств. Напротив, признавалось, что с «созданием центральной южно-российской власти не устранится необходимость дальнейшего существования областных и краевых местных соподчиненных правительств». Исходя из возможности «децентрализации власти» считалось возможным создание новых «временных областных и краевых правительств» на основе «открытого сговора на краевых или областных совещаниях, созванных по той же системе, как и Государственное Совещание, имеющее образовать Южно-Российское Центральное Правительство». Участие же на Государственном Совещании должно было определяться «соглашением политических и общественных групп», представлявших «оба крыла Российской общественности (цензовые и нецензовые элементы)». Земско-городские деятели отстаивали модель создания власти, апробированную еще в 1917 г., при которой структуры управления опирались на представительство общественно-политических организаций (по сходству с Московским, Челябинским и Уфимским Совещаниями).

При этом съезд заявлял, что «только решительным протестом может быть встречена попытка организовать власть на началах военной диктатуры», так как, «устанавливая на место гражданского правопорядка систему произвола и усмотрения, военная диктатура способна создать между армией и демократическими слоями населения опасную атмосферу взаимного отчуждения и недоверия и тем усилить элементы смуты в стране». В дилемме «военная диктатура» или «гражданская директория» предпочтение отдавалось последней. Предполагалось, что в Директорию «на правах директора» войдет «Главнокомандующий всеми русскими силами на Юге России», наделенный единоличной военной властью. А «после соединения армий обоих Российских Правительств, Южно-Российского и Северо-Восточного, образуется путем соглашения Единое Всероссийское Правительство». По отношению к Добровольческой армии и Особому Совещанию земско-городской Съезд «считал своим долгом засвидетельствовать заслуги армии в деле борьбы за воссоздание государственного единства и независимости России – лозунги дорогие и земско-городской демократии». Но армия должна «стоять вне партий» и призвана только «способствовать скорейшему доведению объединенной России до всенародного Учредительного Собрания». В отношении же Особого Совещания симферопольский съезд утверждал невозможность его признания в качестве «всероссийской власти», ибо таковая «может быть образована не единоличным решением командования Добровольческой Армии, а лишь путем открытого в условиях гласности и под контролем общественного мнения происходящего сговора всех ответственных политических партий и общественных групп».

На последующих земско-городских собраниях, во время работы согласительной комиссии «Совета четырех» в январе – марте 1919 г. в Одессе (о ее деятельности – в разделе об организации управления в Одесском районе), данные положения подтверждались, обретая подчас форму «создания Южно-русской власти (в духе Юго-Восточного Союза 1917 г. – В.Ц.), которой Добровольческая армия подчинялась бы как военная сила». Разумеется, подобные проекты встречали неизменное осуждение со стороны военно-политического руководства ВСЮР. Несмотря на это объединенная земско-городская общественность могла выступать реальной политической «оппозицией слева» по отношению к военно-политическому руководству белого Юга, а также политическим структурам, его поддерживавшим (6). Требования вернуться к законодательной базе 1917 г. выдвигал также «Северо-Кавказский Союз городов» («Секавгор»), провозгласивший на своем Пленуме в мае 1919 г. в Екатеринодаре «передачу всей полноты государственной власти органам местного самоуправления на основах муниципальной программы Временного Правительства» (7).

Таким образом, в области местного самоуправления, как и во всей политико-правовой практике Белого движения, по существу, предстояло найти равнодействующую интересов между «централизацией», «бюрократизмом» и «революционной стихией». Комиссия по городскому самоуправлению при Особом Совещании (ее работу курировал Н. И. Астров, бывший московский городской голова) переработала законодательство Временного правительства. При неизменности структуры законов 1917 г. и содержания большинства статей, относящихся к системе управления, перемены коснулись компетенции выборов и порядка контроля. Сокращались полномочия городских управлений в «принятии установленных законом мер к охранению личной и общественной безопасности и порядка, заведовании милицией, согласно действующим узаконениям» (поправки в закон Временного правительства от 9 июня 1917 г.). Городская милиция передавалась в ведение управления внутренних дел и включалась в состав Государственной стражи. Работа в городских структурах объявлялась безвозмездной. Административный контроль, вызывавший наибольшее беспокойство со стороны «общественности», сводился лишь к контролю за соответствием «государственной политике» принимаемых городскими властями постановлений. Должностные лица городского самоуправления не подлежали утверждению правительством. В случае принятия городской думой «неправомерных» законов Губернатор мог обжаловать их через окружной суд (при нарушении формы изданных актов) или вернуть их в думу для повторного рассмотрения. Дума, однако, могла преодолеть губернаторский «отказ» квалифицированным большинством (2/3 депутатов). Губернатор получал право утверждения постановлений, требовавших значительных бюджетных расходов, а также касавшихся муниципальной собственности. Начальник Управления внутренних дел, посчитав деятельность органов городской власти «явно вредной», имел возможность «испросить у высшего правительства указ о роспуске думы». При этом обязательно предусматривались новые выборы (8).

Административный контроль носил характер «восстановления дореволюционного права по надзору не только за законностью, но и целесообразностью постановлений» городского самоуправления. Важной задачей контроля признавалось исключение «политиканства» в работе дум и управ и поощрение городской хозяйственной работы, объем которой был максимально расширен по сравнению с предреволюционным законодательством и полностью приводился в соответствие с законодательством Временного правительства (9).

Что касается выборов, то, поскольку срок полномочий городских дум, избранных по законодательству Временного правительства, истекал 1 января 1919 г., высказывались предположения о необходимости проведения перевыборов. Однако делать это по неизмененному избирательному закону 1917 г. считалось недопустимым. Одесская городская дума, занимавшая видное место в сложившейся в Новороссийском крае системе управления, заявила протест против признания ее полномочий недействительными, согласно приказу генерала Деникина прекратившему ее деятельность с 1 января 1919 г. Примечательно, что свое решение генерал обосновывал ссылками как на «революционное» законодательство Временного правительства, так и на «дореволюционное» законодательство Российской Империи: «В согласии с Городовым Положением и по аналогии с Положением, изложенным в примечании к ст. 128 Положения Временного Правительства о земских учреждениях, – состав Городской управы, по истечении полномочий Думы, должен остаться при исполнении своих обязанностей и пользоваться всеми предоставленными ему правами впредь до замещения состава Управы по новым выборам. Временно, до новых выборов в Городскую Думу, Городская Управа имеет право продолжать ведение городского хозяйства в порядке, применительном к ст. 89 Городового Положения 1892 года». Вместе с тем, Деникин указывал на перспективу будущих «демократичных» перемен в городском самоуправлении: «Предлагаю приостановиться с подготовительными работами по производству выборов в Городскую Думу до получения нового Положения о выборах, на основах всеобщего избирательного права. Положение это будет сообщено Вам в ближайшем будущем». Приказ-предписание Главкома ВСЮР, от 3 января 1919 г., направленный на имя «военного губернатора Одессы, генерала Гришина-Алмазова», стал позднее основой для определения статуса городских дум «образца» 1917 г. (10).

При разработке нового избирательного законодательства наибольшей критике подвергался принцип «четыреххвостки», отсутствие «цензов» – имущественного и оседлости, из-за чего в структурах самоуправления оказались люди «недостойные», «не знакомые с нуждами местного населения». Особенно резко критиковал избирательное законодательство Временного правительства правоцентристский Совет Государственного Объединения России. В докладной записке, направленной в Особое Совещание СГОР, утверждал, что «в земские и городские самоуправления вошли главным образом партийные деятели, неподготовленные к ответственному и сложному делу заведывания многообразным местным хозяйством, к тому же нередко совершенно чуждые населению. Состав некоторых управ образовался даже сплошь из лиц, впервые появившихся на горизонте местной жизни. Было среди них и достаточное число большевиков и лиц с уголовным прошлым. Хозяйственные и деловые стороны самоуправлений играли в глазах новых хозяев второстепенное значение, на первый план выдвигались партийные интересы. В связи с этим земские собрания и городские думы превратились в парламенты». Слепо следуя директивам партийных комитетов, земства и городские думы принимали постановления, диктовавшиеся не местными нуждами, а партийными съездами. Исходя из этого, СГОР выступил с инициативой повсеместной замены (до производства новых выборов, по новому избирательному закону) городских и земских управ особоуполномоченными правительственными чиновниками (11).

Новый избирательный закон в целом приближался к общим для Белого движения принципам избирательного законодательства, нацеленным на выборы в Национальное Учредительное Собрание. Всеобщность выборов сохранялась; в них могли принимать участие все российские граждане независимо от пола, вероисповедания и национальности. Вводился ценз оседлости (проживание в городе не менее двух лет), а возрастной ценз повышался до 25 лет (по закону Временного правительства избирательный возраст определялся в 20 лет), военнослужащие в выборах не участвовали (по закону Временного правительства военнослужащие имели равные со всеми гражданами избирательные права). Большие города разделялись на избирательные округа, а число гласных по каждому округу определялось «путем разверстки общего числа гласных пропорционально числу избирателей в каждом из округов». При этом ценз оседлости от лиц, владевших в пределах городской черты недвижимостью или торгово-промышленным предприятием, не требовался. Считалось, что данная система наиболее близка к английскому муниципальному законодательству, в соответствии с которым участвовать в выборах могли все уплачивающие городские налоги и сборы («кто платит – имеет право принимать участие в делах»). Пассивного и активного избирательного права лишались осужденные не только по тем или иным уголовным, но и по политическим преступлениям (члены революционных партий, представители структур советской власти).

По мнению члена СГОРа Н. Н. Львова, возможности участия в выборах следовало ограничить еще больше. Считалось целесообразным полностью исключить голосование за партийных представителей, чтобы лишить «социалистические организации» возможности использовать легальные выборы для партийной агитации. Также следовало исходить из принципа «наибольшей годности для городского хозяйства» тех или иных кандидатов в гласные местного самоуправления. «Хозяйственники» должны были сменить «политиков». «Там, где от людей требуется напряжение всех сил и жертв жизнью ради высшего национального долга, там можно и должно примириться с известными стеснениями в области пользования политическими правами и гражданскими свободами. В данное время приходится больше думать об обязанностях, чем о правах», – так завершал Львов свое «особое мнение» (12).

В отличие от избирательной практики 1917 г. полностью игнорировалась пропорциональная система, основанная на голосовании по партийным спискам. Выборы стали проводиться по мажоритарной системе, что позволяло, с точки зрения ее сторонников, выбирать заранее известных местному населению кандидатов. Мажоритарная система позволяла выбирать депутатов большинством от числа принявших участие в голосовании, а не от общего числа избирателей, поскольку в условиях войны и разрухи добиться полной явки на избирательные участки даже в крупных городах было практически невозможно. Процент явки не учитывался. «При современном общественном раздражении и нервности» проведение повторных выборов (перебаллотировки) признавалось нецелесообразным. Однако, по свидетельству Астрова, «с мест было заявлено, что следовало бы установить требование абсолютного большинства для избрания при первой баллотировке и допустить дополнительные выборы». Голосование проводилось посредством вычеркивания фамилий в составленных заранее списках кандидатов избирательных блоков, добавление новых фамилий не допускалось. Тайна голосования обеспечивалась уже не конвертами, в которые вкладывалась избирательная записка, а простой ее передачей «сложенной исписанной стороной внутрь». По оценке представителей Симферопольской думы «переход к мажоритарной системе и лишение армии избирательных прав были встречены почти всеобщим сочувствием, даже в среде социалистов. Введение ценза оседлости и повышение возрастного ценза одобрялись далеко не всеми. Но эпоха безграничного и демагогического демократизма 1917 года… канула в вечность. Естественным критерием для оценки того, что дал Деникин в области городского самоуправления, было не далекое Временное правительство, а только что свергнутая советская власть. С этой точки зрения деникинский закон был воскрешением из мертвых» (13).

После обсуждения всех нововведений 6 марта 1919 г. Главком ВСЮР «пакетом» утвердил «Временное Положение об общественном управлении городов в местностях, находящихся под Верховным Управлением Главнокомандующего Вооруженными Силами на Юге России», «Положение о выборах городских гласных» и «Правила об упрощенном, по исключительным обстоятельствам военного времени, управлении городским хозяйством». Ими устанавливалась трехэтапная процедура восстановления городской власти: временное управление, восстановление прежних структур (управы и думы), проведение новых выборов. На этапе военного управления, согласно «Правилам об упрощенном… управлении», после ликвидации структур советской власти восстанавливались полномочия «последнедействовавших» городских управ, избранных по закону Временного правительства от 9 июня 1917 г. Данные «временные управы», объединяя полномочия исполнительной и законодательной власти, заменяли собой городские думы, которые надлежало переизбрать. Состав управы должен был утверждаться администрацией. В него не допускались те, кто «скомпрометировал себя» участием в структурах советской власти. Подобное административное «вмешательство» расценивалось многими как существенное отступление от «демократических традиций» местного самоуправления (14).

Примечательно, что в Особом Совещании при обсуждении пункта о восстановлении управ первоначально считалось возможным признание полномочий только тех из них, которые «не прерывали своей деятельности к моменту занятия города Добровольческой Армией» (поправка С. Н. Маслова). Тем самым допускалось признание полномочий городского самоуправления, построенного до того на основах сотрудничества с советской властью («советско-думские», «советско-земские» структуры). Но в «особом мнении» Астров категорически опровергал целесообразность подобного решения, ссылаясь на то, что «управы, уживавшиеся с большевиками… совершенно нетерпимы». Представители самоуправления вводились в состав Совета по делам местного хозяйства при губернской власти. Деятельность управ проходила под контролем со стороны Губернатора и Главноначальствующего. Последний получал право приостанавливать и передавать на рассмотрение начальника УВД любые постановления городского самоуправления, «признанные им угрожающими общественной безопасности». Администрация могла отстранять от работы «тех лиц, которые признавались ею не соответствующими своему назначению» (в том числе и по политическим причинам), и заменять их членами управ прежнего (до 1917 г.) состава или местными «общественными деятелями». Компетенция временных управ ограничивалась восстановлением городского хозяйства, охраной местных культурных ценностей и расходованием сумм исключительно «в пределах кредитов, разрешенных Губернатором». После созыва городской думы управа должна была отчитаться перед ней о своей деятельности в условиях чрезвычайного положения (15).

С прекращением «исключительных обстоятельств военного времени» начинался период восстановления прежних структур самоуправления, подготовки к выборам по новому избирательному закону. С этой целью при Особом Совещании была создана Подготовительная комиссия по выработке избирательного закона в органы самоуправления. Выборы новых гласных должны были завершиться к 1 января 1921 г. Но уже осенью 1919 г. смогли состояться выборы ряда городских дум (Харькова, Одессы, крымских городов и др.). Они стали своеобразным «опросом общественного мнения», показателем настроений горожан в условиях «русской смуты» после 1917 г. Так выборы в Крыму по новому избирательному закону продемонстрировали заметное «преобладание умеренно-прогрессивных и даже правых элементов». В Симферополе убедительную победу одержал коалиционный блок «За Единую Россию», достаточно известный еще в период существования Крымского краевого правительства (в него входили народные социалисты, кадеты и умеренно правые), тогда как кандидаты от национальной, татарской группы не получили мандатов. Ялта выбрала представителей правых, монархических, кругов (председателем думы стал граф А. Д. Апраксин). Лишь в Севастополе предпочтение было отдано социалистам. В Харькове большинство получили кандидаты так называемого «делового блока» (беспартийные и умеренно правые), а надежды социал-демократических кругов на победу в выборах не оправдались (16).

Если допустить, что симпатии горожан в определенной мере отражали настроения политически активного населения всего белого Юга, то можно отметить очевидную тенденцию к «сдвигу вправо» во мнениях «будущих избирателей» «Народного», «Учредительного Собрания». Вполне вероятно, что в составе будущей российской Конституанты было бы исключено то «подавляющее большинство» представителей социалистических, левых, партий, которое отличало Учредительное Собрание выборов 1917 г. Безусловно, в ходе гражданской войны, неоднократной смены властей росло недоверие, апатия избирателей, их безразличие к любой власти вообще и, как следствие этого, абсентеизм во время проведения выборов, даже в городские думы – органы, казалось бы, наиболее близкие к повседневным нуждам горожан. Тем не менее, среди активной части избирателей становились очевидными симпатии к твердой власти, к деловым, практичным кандидатам, способным заниматься в первую очередь повседневной хозяйственной жизнью, восстанавливать разрушенную экономику города, волости, Области и всего Государства Российского. Эту же перемену настроений фиксировали осенью 1919 г. сводки Отдела пропаганды Особого Совещания. «Новый состав дум получился более местный и более деловой, чем в 1917 г.» (17). Политическая эйфория 1917–1918 гг. заканчивалась.

Заслуживает внимания и тот факт, что практически впервые за всю историю выборов в России с начала XX века большинство получали не отдельные партии, лидеры, а избирательные блоки, включавшие как представителей политических партий и групп, так и немалое число беспартийных кандидатов («За Единую Россию», «Деловой блок» и другие). Новоизбранные городские думы приступили к работе, причем во многих городах белого Юга, особенно в прифронтовых районах (Киев, Курск, Воронеж, Екатеринослав, Полтава и других) перевыборы не проводились. Здесь в соответствии с «Правилами об упрощенном… управлении» полномочия дум переходили к управам, состав которых утверждался Губернатором и представлял собой ряд депутатов, избранных еще по законодательству Временного правительства.

Что касается практической работы городских дум и управ периода 1919–1920 гг., то основой ее стал поиск средств на финансирование и поддержание «в надлежащем состоянии» отраслей городского хозяйства, выплату жалованья городским чиновникам. Нередки были случаи, когда управы и думы пытались делать заявления политического характера, протестовать против «военного вмешательства» в тыловую жизнь (как это имело место, например, в период обороны Крыма генерал-майором Я. А. Слащовым от наступавших войск РККА в феврале – марте 1920 года), но с подобными заявлениями не всегда считались, указывая на необходимость для городского управления заниматься прежде всего разрушенными водопроводом, освещением, транспортом, школами и больницами, а не пытаться решать «политические задачи момента» (18).

Не могла остаться неизменной и система земского самоуправления. Южно-русское земство в период «похода на Москву» находилось, пожалуй, в еще более плачевном состоянии, чем городские структуры. Например, ущерб, нанесенный советами, петлюровскими земельными управами и немецкой оккупацией земским учреждениям Полтавской губернии, исчислялся в 50 миллионов рублей, а земствам Екатеринославской губернии – в 38 миллионов рублей. Летом 1919 г. на юге России возобновилась работа возрожденных структур Всероссийского Земского Союза. На состоявшемся собрании (август 1919 г.) в Ростове-на-Дону говорилось о полной поддержке политики Особого Совещания и о важности восстановления хозяйственной основы самоуправления. В частности, предполагалось, ввиду обесценения денег, наладить силами земских управ натуральный товарообмен с деревней. Летом – осенью 1919 г. главную часть земской деятельности стали занимать вопросы, связанные с восстановлением разрушенных земских школ и больниц, земской статистики, агрономии, а не проблемы «политической жизни» (19).

Основные положения законов и законопроектов Особого Совещания, посвященных земству, повторяли нормативные принципы, относившиеся к городскому самоуправлению. Следовало учитывать политическое «наследие» Временного правительства, создавшуюся, хотя и под сильным влиянием «революционного времени», систему земского самоуправления, получившего в свое распоряжение как обширные полномочия по заведованию местным хозяйством, так и административно-полицейские функции. Деникинское законодательство, в целом, сохраняло земские полномочия. В соответствии с «Временным Положением о Губернских и Уездных Земских Учреждениях в местностях, находящихся под управлением Главнокомандующего Вооруженными Силами на Юге России» (4 июля 1919 г.), на земства возлагались обязанности по регулированию внутренней жизни уездов и губерний, начиная от «мер борьбы против пьянства и непотребства» до «содействия развитию местной кустарной и фабрично-заводской промышленности». За земствами сохранялись традиционные области: «попечение о народном образовании и воспитании», «принятие мер по охранению народного здравия», «производство статистических обследований», «заботы о сельском хозяйстве». За губернскими и уездными земскими собраниями по «Положению» закреплялись также права распределения земских финансовых фондов, установление новых налоговых сборов с недвижимого имущества. Земства получали право издания «обязательных постановлений» по всем вопросам местной жизни, бывших в земской компетенции (20). Изъятия из земского и городского законодательства Временного правительства касались «заведования полицией (милицией)». Данные полномочия передавались Управлению внутренних дел. Административный контроль со стороны Губернатора предусматривал «надзор за законностью и правильностью действий земских учреждений». «Незаконные действия» земских органов могли быть обжалованы через окружные суды и отменялись Губернатором в случае их формального или содержательного противоречия «государственной политике» (21).

Таковой представлялась будущая система земского управления в будущей России. По оценке Председателя Таврической губернской земской управы князя В. А. Оболенского, «новое положение о земских учреждениях, выработанное Особым Совещанием при генерале Деникине, нельзя не признать одним из лучших законодательных актов Южнорусской власти». Однако Оболенский при этом делал существенную оговорку: «Этот прекрасный закон оставался мертвой буквой по той простой причине, что в нем отсутствовало положение о выборах в земские учреждения, а впредь до выработки такового то же Особое Совещание издало скрепленные подписью генерала Деникина «Временные Правила», в сущности совершенно упразднявшие земское самоуправление» (22).

Действительно, порядок восстановления земств, в сущности, проходил те же три этапа, что и восстановление городских властей: военное положение, восстановление структур самоуправления и проведение новых выборов. На первом этапе вступали в силу «Правила об упрощенном, по исключительным обстоятельствам военного времени, управлении губернским и уездным земским хозяйством». Они предусматривали роспуск существовавших земских собраний и передачу их полномочий губернским и уездным земским управам. Их состав утверждался губернатором. Управы перенимали полномочия земских собраний, но принимаемые ими решения подлежали утверждению Совета при губернаторе, в состав которого входили представители «общественности» (пять членов от земств и городов и два – «из числа местных деятелей по приглашению губернатора»). Акты управ должны были утверждаться Советом. В случае «несогласия с законом» данные постановления могли отвергаться губернатором или отправляться на доработку в управы. До восстановления системы земских налогов и сборов губернской администрацией контролировался порядок расходования выданных земствам финансовых средств (23).

«Правила» меняли структуру земства. Общепризнанной проблемой устройства земско-городского самоуправления еще с начала XX столетия являлось отсутствие низовых самоуправляющихся единиц. В 1917 г., в ходе реализации земской реформы Временного правительства, подобная структура создавалась в виде волостного земства. В целом ряде регионов (например, в Крыму) волостное земство в 1917 г. даже опередило формирование земства губернского. Но формально земство восстанавливалось только на уездном и губернском уровнях. Структуры волостного земства, избранные по законодательству Временного правительства в 1917 г., временно ликвидировались, а их полномочия передавались волостным правлениям и сельским сходам (24).

Следующим этапом становилось проведение выборов земского самоуправления. И здесь Комиссия по выработке избирательного закона также пошла по пути корректировки сложившейся после 1917 г. системы выборов. Законопроекты Особого Совещания предполагали введение волостного самоуправления «по усмотрению» уездных земских управ. Волостные земские «участки» могли финансироваться из средств самоуправлений. Первоначальный проект избирательного закона повторял принципы выборов городского самоуправления. Согласно «Временному положению о выборах волостных участковых земских гласных» планировалось избрать волостные (участковые) земские собрания на основе «четыреххвостки» на трехлетний срок (первый состав гласных избирался бы на срок до 1 июля 1921 г.). Допускались цензы возрастной (активное и пассивное избирательное право с 25 лет) и оседлости. Последний представлял собой непрерывное проживание в пределах уезда или волости в течение двух лет (допускалась лишь трехмесячная отлучка с места проживания). Военнослужащие и чины Государственной стражи в выборах не участвовали. Необходимым условием считалась уплата «уездного земского сбора в пределах волостного участка». В отличие от городских выборов, владельцы недвижимости или «торгово-промышленных предприятий» в пределах уезда в течение двух лет освобождались от «ценза оседлости». Примечательно, что в волостных и уездных выборах участвовали наравне с «российскими гражданами» также «монастыри, церкви, кооперативные общества, товарищества… благотворительные, ученые и учебные учреждения». Допускался весьма оригинальный способ голосования – «родственники и свойственники» по доверенности от избирателей.

Волостной участок делился на избирательные округа с тем расчетом, чтобы количество гласных по каждому округу было не менее трех и не более шести. Мажоритарный принцип выборов признавался необходимым для соблюдения интересов крестьянства, поддерживавших «своих» кандидатов. Составленные списки избирателей становились основой для избирательных бюллетеней. Дополнять утвержденные списки новыми фамилиями (как это практиковалось при мажоритарной системе выборов муниципальных собраний) запрещалось. Основное внимание уделялось местным интересам и выражавшим их местным гласным. Уездное земское собрание «составлялось из представителей участковых земств и из гласных, избираемых прямым голосованием избирателями, имеющими образование не ниже среднего». Гласные отданной, т. н. «образовательной курии», должны были получить в уездном земском собрании ¼ часть всех мест. Губернское земское собрание составлялось из представителей уездных земских собраний. Начальник уезда утверждал результаты выборов, которые могли обжаловаться окружным судом или первым департаментом Правительствующего Сената (25).

Данный законопроект не получил, однако, поддержки при обсуждении в Особом Совещании. Большинство высказывалось за проект, представлявший сочетание элементов куриальной системы выборов и «четыреххвостки». ⅗ мест на выборах должны были получить гласные, обладающие имущественным цензом. Избранные на основе всеобщего, прямого и тайного голосования составляли ⅖ гласных. По данному вопросу столкнулись позиции тех, кто считал наличие «цензового барьера» единственным условием, обеспечивающим эффективную, лишенную «политиканства» работу земских собраний, и тех, кто отрицал целесообразность любых ограничений как «пережитков прошлого», «источника общественной розни».

Показательна в этом отношении служебная записка о результатах работы Комиссии по избирательному праву, подготовленная Правлением Национального Центра при непосредственном участии Н. И. Астрова. Охарактеризовав сложившуюся после 1917 г. ситуацию с органами самоуправления, записка отмечала, что «проведение принципа равного для всех избирательного права нецелесообразно, так как передаст распоряжение сложным и большим делом людям малоподготовленным, в массе своей малокультурным, а то и просто малограмотным». «Принятое Временным правительством и нами всеобщее и равное избирательное право в городском положении сознательно отдало власть в городских самоуправлениях, по крайней мере в больших городах, в руки пролетариев разных званий, пауперизованных элементов низших классов населения и социалистической и полу социалистической интеллигенции. В силу своей численности эти элементы должны совершенно оттеснить от городского самоуправления хозяйственные и экономически сильные группы городской буржуазии».

Из городского и земского самоуправления исчез столь нужный, по мнению сторонников цензовой системы, элемент, как буржуазия. «Государственной власти необходимо решить, на кого она хочет опереться, пойдет ли она по пути Временного правительства, опираясь на организованную путем равного всеобщего избирательного права массу пролетариата и пауперизованную часть крестьянства, или начнет строить здание новой государственности на ином, более прочном фундаменте, каким являются ныне все имущие классы населения, и в первую очередь так называемые хозяйственные мужики, те элементы, которых Ленин называет деревенскими кулаками и середняками». «Нельзя служить Богу и мамоне, нельзя угодить хозяйственному человеку и пролетарию в одно и то же время… Эти пропитанные социализмом массы не может удовлетворить никакая буржуазная власть, всякие уступки разжигают лишь аппетиты… Государственная власть, лишенная прочной связи с какими-либо сильными классами в стране, повиснет в воздухе. Примеры правительства Николая II (имелась в виду неудача проекта земской реформы П.А. Столыпина. – В.Ц.) и Временного правительства это наглядно подтверждают». Выход из подобного положения представлялся в возврате к нормам «куриального права». Можно было ввести специальную «образовательную курию», выборы в которую следовало провести с учетом образовательного ценза (законченное среднее образование). Прошедшие по этой курии гласные могли бы составить «культурное ядро», вокруг которого будут объединяться остальные. Однако от ее создания (в окончательном варианте проекта) отказались, учитывая, что в этом случае велика вероятность прохождения в думы и собрания людей «с чрезвычайно разнородными интересами… в большинстве своем полуинтеллигентных и интеллигентных пролетариев, разного рода мелкого служилого люда, именно того элемента, который давал и дает главную массу социалистических вождей пролетарских масс». «По существу такую курию можно назвать курией эсеров. Такой закон оградил бы только специфические интересы этой партии, что едва ли можно ставить в число задач государственной власти (вполне правомерный вывод, с точки зрения деятелей Национального Центра. – В.Ц.)».

Другой основой избирательной системы предлагался упоминавшийся ранее порядок выборов «английского самоуправления» (в выборах участвуют только плательщики муниципальных налогов). С точки зрения хозяйственной целесообразности он представлялся вполне оправданным. «Дело величайшей государственной важности так организовать выборы в органы местного самоуправления, чтобы независимо от счастливых случайностей обеспечить достаточное участие в местной жизни элементам хозяйственным и устойчивым, которые сорганизовались бы около органов самоуправления, направляя их деятельность, являясь прочной опорой государственному порядку. Сделать это можно, или отбросив от участия в выборах элементы более бедные, введя сравнительно крупный ценз, или став на путь куриальной системы выборов». Крестьянско-буржуазный «цензовый» характер создания земских структур стал принципиально важным в 1920 г., в условиях проведения земской реформы Правительства Юга России в Крыму и Северной Таврии.

Однако и его нельзя было признать применимым к российским условиям, учитывая то, что «окончательное лишение избирательных прав большинства населения есть мера рискованная, могущая вызвать слишком большое раздражение». Ведь нельзя не учитывать произошедших после 1917 г. изменений в общественном сознании: «Раз данные населению права очень трудно отбирать обратно, так как население уже получило избирательные права и пользовалось ими». Можно было ввести в систему выборов двух курий. В первое избирательное собрание должны были войти «все, уплачивающие известный налог, сильные экономические, государственные элементы», то есть «класс демократический по существу, но крепкий и хозяйственный по своей психологии». Второе избирательное собрание объединяло «остальных избирателей, сколько бы их ни было». Тем самым наличие цензовой курии и «общедемократической» позволяло, с одной стороны, обеспечить наличие в органах самоуправления «крепкого хозяйственного ядра», с другой – гарантировало от обвинений в «недемократичности», так как «идея всеобщности избирательного права» сохранялась. Решающее слово в разрешении происходивших в Комиссии разногласий осталось за Главкомом. И здесь Деникин проявил себя «либералом», утвердив первоначальный проект «меньшинства», отметив необходимость «равных правил для всех избирателей» и сохранив лишь «возрастной ценз» и «ценз оседлости» (26).

Тем не менее было очевидно, что проведение выборов даже по чисто техническим причинам (большое количество средств на их подготовку, трудности составления списков выборщиков, выдвижения кандидатов в депутаты и самого процесса голосования в условиях разоренной, лишенной подчас любой власти южнорусской деревни) становилось практически неосуществимым. Преодоление этих трудностей и препятствий требовало в первую очередь создания надежной системы местной администрации, чтобы затем, после «успокоения деревни», можно было бы приступить к выборам новых земских собраний. Таким образом, в общей системе управления белого Юга приоритет в принятии решений органами местной власти отдавался губернской и уездной администрации. Формально административная власть не зависела от земско-городских структур и не включала их в управленческую вертикаль. Но подобные ограничения носили временный характер, и после окончательного «восстановления гражданского мира» система земских и городских органов неизбежно становилась бы основой построения будущей «возрожденной России». Условием подобного сотрудничества власти и «общественности» становился отказ последней от оппозиции и ее готовность заниматься хозяйственной работой, жизненно необходимой в разрушенной войной стране. «Восстановить города и земства – значит восстановить Россию… необходимо пробудить пришибленную большевизмом самодеятельность народа, призвать к сотрудничеству все живые силы, поставить каждого к делу… привести опять в движение кровообращение угасавшего государственного тела», – эти слова Чебышева верно характеризуют политический курс Белого движения в условиях гражданской войны (27).

* * *

1. Библиотека-фонд «Русское Зарубежье». Ф. 7. Д. 8. Лл. 18–20.

2. Малиновский И. Единая Россия и самостоятельность областей, Ростов-на-Дону, 1919, с. 13–14.

3. ГА РФ. Ф. 5955. Он. 1. Д. 3. Лл. 50 об. – 51.

4. Киевлянин, Киев, № 55, 30 октября 1919 г.; Харьковские губернские ведомости. Харьков, 20 октября 1919 г.

5. Астров Н. И. Воспоминания // Библиотека-фонд «Русское Зарубежье». Ф. 7. Д. 12. Лл. 79.

6. Постановления съезда земских и городских самоуправлений всего Юга России, состоявшегося в г. Симферополе 30 ноября – 8 декабря 1918 г., Симферополь, 1919, с. 2–5; Пасманик Д. С. Революционные годы в Крыму, Париж, 1926, с. 146–148; Астров Н. И. Воспоминания // Библиотека-фонд «Русское Зарубежье». Ф. 7. Д. 12. Лл. 80–81; Утро Юга, № 34 (62), 10 февраля 1919 г.

7. Астров Н. И. Временное Положение об общественном управлении городов в местностях находящихся под верховным управлением Главнокомандующего Вооруженными Силами Юга России. // Местное самоуправление, Вып. 1, Прага, 1925, с. 251.

8. Там же, с. 253; ГА РФ. Ф. 439. Оп. 1. Д. 110. Лл. 56–57.

9. П.Б. Городское самоуправление в Крыму в 1919 и 1920 гг. // Местное самоуправление. Вып. 1, Прага, 1925 г. С. 264.

10. ГА РФ. Ф. Varia. Оп. 1. Д. 127. Л. 35 об.; Астров Н. И. Воспоминания // Библиотека-фонд «Русское Зарубежье». Ф. 7. Д. 12. Л. 145.

11. Библиотека-фонд «Русское Зарубежье». Ф. 7. Д. 8. Лл. 3–4.

12. ГА РФ. Ф. 446. Он. 2. Д. 2. Лл. 28 об. – 29; 37–39.

13. ГА РФ. Ф. 5354. Он. 1. Д. 16. Лл. 24, 26; Астров Н. И. Указ, соч., с. 253–254; П.Б. Указ, соч., с. 261–262.

14. Южные ведомости, Симферополь, № 111, 11 (24) августа 1919 г.

15. ГА РФ. Ф. 5354. Оп. 1. Д. 16. Лл. 32–34; Астров Н. И. Указ, соч., с. 255.

16. П.Б. Указ, соч., с. 262; Росс Н. Врангель в Крыму, Франкфурт-на-Майне, с. 316; ГА РФ. Ф. 440. Он. 1. Д. 34. Лл. 100–102.

17. П.Б. Указ, соч., с. 262; ГА РФ. Ф. 440. Он. 1. Д. 34а. Лл. 241–243.

18. Слащов-Крымский Я. А. Белый Крым. 1920 г., М., 1990, с. 12–13.

19. Голос Юга, Полтава, № 11, 18 августа 1919 г.; № 23, 3 сентября 1919 г.; Екатеринославский вестник, Екатеринослав, № 104, 19 сентября 1919 г.

20. ГА РФ. Ф. 439. Оп. 1. Д. 110. Лл. 159–171; Собрание узаконений и распоряжений правительства, издаваемое Особым Совещанием при Главнокомандующем Вооруженными Силами на Юге России, Ростов-на-Дону, 9 августа 1919 г., № 16, ст. 94; Оболенский В. А. Земство в Крыму во время гражданской войны // Местное самоуправление, Вып. 1, Прага, 1925, с. 274.

21. Собрание узаконений и распоряжений правительства, издаваемое Особым Совещанием при Главнокомандующем Вооруженными Силами на Юге России, Ростов-на-Дону, 9 августа 1919 г., № 16, ст. 94.

22. Оболенский В. А. Крым при Деникине. // На чужой стороне, Прага, № 8, 1924, С. 19–20; Его же: Земство в Крыму во время гражданской войны // Местное самоуправление, Вып. 1, Прага, 1925, с. 278–279.

23. Там же. с. 280–281; Собрание узаконений и распоряжений правительства, издаваемое Особым Совещанием при Главнокомандующем Вооруженными Силами на Юге России, Ростов-на-Дону, 9 августа 1919 г., № 16, ст. 94; «Правила об упрощенном, по исключительным обстоятельствам военного времени, управлении губернским и уездным земским хозяйством, впредь до выборов земских гласных, Ростов-на-Дону, 4 июля 1919 г.

24. Собрание узаконений и распоряжений правительства, издаваемое Особым Совещанием при Главнокомандующем Вооруженными Силами на Юге России, Ростов-на-Дону, 16 апреля 1919 г., № 2, ст. 16; 16 сентября 1919 г., № 21, ст. 132.

25. ГА РФ. Ф. 446. Он. 2. Д. 2. Л. 29; Ф. 5354. Он. 1. Д. 17. Лл. 1-29; Лукомский А.С. Воспоминания. Берлин, 1922, с. 189.

26. Библиотека фонд Русское Зарубежье. Ф. 7. Делопроизводство Всероссийского Национального Центра. Оп. 1. Д. 3. Лл. 1–6; Голос Руси, Царицын, № 29, 29 сентября 1919 г.; № 48, 18 октября 1919 г.

27. ГА РФ. Ф. 5955. Он. 1. Д. 3. Лл. 40–41, 50 об.

Глава 2

Специфика организации местного управления и самоуправления в белой Сибири в 1918–1919 гг. Особенности введения и организации системы «государственной охраны» и «военного положения»

Отмечая особенности организации местной власти в различных регионах белой России, нельзя не отметить и специфические отличия в системе управления на Востоке страны. Здесь она изначально опиралась на созданную в 1917 г. систему губернских и уездных комиссариатов и комиссаров, заменявших губернскую и уездную администрацию. В первый же месяц после прихода к власти Временным правительством была разработана структура полномочий губернских комиссаров. Так, в инструкции МВД комиссарам Временного правительства, подписанной товарищем министра С. М. Леонтьевым, отмечалось, что «губернский комиссар является «главным в губернии представителем Временного правительства. Ему предоставлялись «права по общему надзору за гражданским управлением и самоуправлением и по объединению всех отдельных отраслей губернского управления…». Губернские комиссары назначались и смещались с должности решениями Временного правительства по представлению МВД. Комиссары могли избирать помощников, один из которых назначался правительством, а также назначали и смещали должностных лиц в губернии и ориентировались на «поддержку общественности» со стороны «коллегиального органа – губернского Совета, в составе представителей «органов специальных областей управления», местного самоуправления и «лиц по приглашению комиссара, участие коих признается полезным для дела» (1).

Западно-Сибирский Комиссариат (первоначально эмиссариат), бывший властью, непосредственно подчиненной Временному Сибирскому правительству, Областной Думе, не мог игнорировать структуры местного самоуправления, выражавшие «общественное мнение». Не случайно поэтому, что в первой же декларации ЗСК от 1 июня 1918 г. объявлялось о создании уполномоченными комиссарами «местных губернских, уездных и городских комиссариатов». Комиссариаты должны были обеспечить: «восстановление органов местного самоуправления в законно избранном их составе там, где выборы уже были произведены, и производство выборов на основании существующего избирательного закона в тех местностях, где выборы эти почему-либо не имели места». Предполагалось, что «немедленно по возобновлении работы демократических органов самоуправления» комиссариаты «передавали им всю полноту местной власти». В соответствии с политическими установками антибольшевистского сопротивления («демократической контрреволюции») декларировалось восстановление избирательной системы на основе «всеобщего, прямого, равного и тайного голосования, без малейших уклонений и компромиссов в ту или другую сторону». В полномочия комиссариатов входило также «наблюдение за планомерным проведением в жизнь постановлений, распоряжений и мероприятий центральных органов по всем отраслям государственного управления и народного хозяйства» (Постановление ЗСК от 4 июня 1918 г. «О функциях комиссариатов на местах»). Милиция, как ив 1917 г., оставалась в ведении городского и земского самоуправления, и военные власти должны были обращаться к ним за содействием. Постановлением от 27 июня 1918 г. Комиссариат признал необходимым провести, как говорилось, «устранение представителей антигосударственных партий из органов самоуправления». Считалось недопустимым участие в работе земств и городских управ «представителей таких партий и организаций, которые продолжали вести борьбу против Сибирского Временного правительства, Учредительного Собрания и органов местного самоуправления, избранных на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования». Исключенные гласные заменялись «кандидатами, выставленными в избирательных списках других партий». Постановление ЗСК от 9 июня 1918 г. предполагало изъятие восстанавливаемых городских дум из подчинения уездных комиссаров. Контроль за думами могли осуществлять только губернские комиссары или специально учреждавшиеся городские комиссары (2).

После установления власти Временного Сибирского правительства в Сибири и на Дальнем Востоке начала формироваться система местного самоуправления, при этом неизменно соблюдалось избирательное законоположение Временного правительства («четыреххвостка» с изъятием политических прав для партий и организаций, «ведущих борьбу с правительством», – большевиков, анархистов и левых эсеров). Параллельно с ликвидацией структур советской власти восстанавливались должности и полномочия губернских и уездных комиссаров, которые, в отличие от политики Комиссариата, ориентированной на проведение коллегиальности в руководстве, стали фактически единоличными вершителями гражданского управления.

Административным «новшеством» считалось введение должностей уполномоченных председателя Совета министров и отдельных министров. Их функция заключалась в создании «более тесного единения и связи отдельных пунктов Сибири с центральной властью, в содействии быстрому созиданию и упорядочению власти на местах». Права и обязанности уполномоченных определялись должностными инструкциями по соответствующим ведомствам, предполагалось, что уполномоченные «исполняют данные им поручения в пределах и объеме полномочий, определяемых в каждом отдельном случае особо». В течение лета – осени 1918 г. уполномоченные были назначены по министерствам продовольствия, земледелия и просвещения. В условиях обширности территорий Сибири и Дальнего Востока с целью согласования экономических и политических интересов центральной («омской») и региональных властей была введена должность Верховного Уполномоченного Временного Сибирского правительства по Дальнему Востоку (ее занимал генерал Хорват). Милиция была изъята из подчинения органам самоуправления и передана в ведение МВД с непосредственным подчинением губернскому комиссару. Для решения кадрового «голода» создавался резерв кандидатов в уездные комиссары, состоящих при губернском комиссаре. Летом 1918 г. по мере продвижения белых войск к Уралу ВСП санкционировало передачу местной власти военачальникам. 31 июля 1918 г. генерал-майор Вержбицкий был назначен «уполномоченным Временного Сибирского правительства по насаждению государственного порядка и насаждению государственного и общественного аппаратов управления в освобожденных от большевиков районах Западной Сибири, с правами генерал-губернатора» (3).

Характерная для ВСП практика усиления административных начал отражалась в предоставлении министру внутренних дел права введения военного положения с наделением губернских комиссаров или «особо уполномоченных лиц» «правами и обязанностями по охране государственного порядка». Порядок введения «чрезвычайных мер» определялся принятыми 15 июля 1918 г. Временными Правилами о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия (т. н. «правила 15 июля»). Они представляли собой попытку решения важнейшего в 1918–1919 гг. вопроса – о соотношении военных и гражданских властей и о применении чрезвычайных, в том числе и внесудебных, мер в тылу белых армий во время борьбы с повстанческим движением. На белом Юге данная проблема решалась посредством сосредоточения высшей военной и гражданской властей у Главноначальствующего Области, уступавшего свои полномочия губернатору и местному самоуправлению только после снятия военного режима.

В белой Сибири применялась практика введения «чрезвычайного положения» в местностях с уже существующей системой управления, поэтому взаимодействие военных и «штатских» могло носить довольно сложный характер. Согласно «Правилам 15 июля» министр внутренних дел, а в войсковых районах – командующий армией или отдельным корпусом, получали право объявлять ту или иную местность «на военном положении» на шесть месяцев с простым уведомлением об этом ВСП. Уведомительный характер введения чрезвычайного положения и особый статус главы МВД вызывали нарекания со стороны гражданских властей и «общественности». Права и обязанности «по охране государственного порядка и общественного спокойствия» предусматривали, что наделенные особыми полномочиями губернские комиссары или военные чины (в войсковых районах) смогут единолично «издавать обязательные постановления и устанавливать за их нарушения наказания». В целях «охраны государственного порядка» можно было «воспрещать собрания», «приостанавливать периодические издания, с направлением дела в суд», «воспрещать проживание отдельным лицам», «назначать общие и частные реквизиции», «воспрещать вывоз необходимых для работ материалов». Губернский комиссар или военачальник, действуя в рамках «Правил», подчинял себе милицию. За особо тяжкие преступления против государства и личности предусматривалось наказание в виде бессрочных или срочных (до 20 лет) каторжных работ, а специальным постановлением от 14 сентября 1918 г. восстанавливалась смертная казнь. Приговоры утверждались непосредственно командующим армией или командиром корпуса. В порядке контроля за действиями «чрезвычайных властей» предусматривалась подача жалоб через Министерство юстиции в адрес ВСП, но фактически жалобы «не останавливали приведения в исполнение сделанных распоряжений». С 1 августа 1918 г. в районах «военного положения» для рассмотрения «наиболее тяжких преступлений» учреждались военно-полевые суды («тройки» из офицеров и солдат), а с 1 октября военные власти получали право требовать от органов прокуратуры просмотра любого уголовного дела до его передачи в суд (4).

Несмотря на достаточно суровые санкции в отношении «преступных элементов» и широкие полномочия властей, многие военные и чиновники не считали данные «Правила» совершенными в плане установленных для «чрезвычайных властей» правовых границ. Товарищ министра внутренних дел В. Н. Пепеляев вообще называл их «смехотворными». Смущала, прежде всего, недостаточная правовая последовательность в порядке введения «Правил», необходимость хотя бы формальной отчетности перед правительством, министром внутренних дел тех, кто осуществлял чрезвычайные полномочия (5).

Правовое оформление системы местной администрации и самоуправления завершилось в 1919 г. Объем полномочий губернских и уездных комиссаров оставался прежним, но в период «правления Колчака» под влиянием политических установок сменились названия: комиссары переименовывались в управляющих губерниями и управляющих уездами. Термин «губернатор» в силу своей «одиозности» в «демократической» Сибири официально не употреблялся. А. Н. Гаттенбергера на посту министра внутренних дел сменил молодой, энергичный председатель Восточного отдела кадетской партии В.Н. Пепеляев (бывший в 1917 г. комиссаром Временного правительства в Кронштадте и одним из руководителей военной организации кадетской партии после октября 1917 г.). По оценке Сукина, «Пепеляев был всей душой предан идее Гражданской войны и потому лучше многих других понимал психологию военных, с которыми он был очень близок… Военные, в свою очередь, смотрели на Виктора Николаевича как на стойкого борца, не склонного, как им тогда казалось, к компромиссам и уклонам влево… Ему казалось, что все должно быть осуществлено победоносной армией, которая в своем поступательном движении, соединившись с Деникиным, освободит Россию ранее, нежели встанут на очередь чисто политические задачи. Он поэтому и слышать не хотел о создании представительного органа и вызывал этим недоверие всех левых течений (примечательно, что через полгода, став премьером, Пепеляев сделался активным сторонником идеи созыва Земского Собора. – В.Ц.). Отстраняя политику, Пепеляев сосредоточил свое внимание на организации власти в освобожденных областях» (6).

«Временное Положение о губернских и уездных комиссарах» заменялось «Временным Положением об управлении губерниями и уездами», основанным на нормах «Общего учреждения губернского» 2-го тома «Свода законов». Это свидетельствовало об определенной правопреемственности от дореволюционного законодательства, стремлении к восстановлению «нарушенных революционным правотворчеством» принципов властной вертикали. Управляющий губернией определялся как «представитель верховной власти, осуществляющий надзор за соблюдением закона и распоряжений Правительства местными органами управления и самоуправления». На тех же началах осуществлял свою власть управляющий уездом, называвшийся нередко «уездным губернатором». Управляющий губернией имел двух помощников, один из которых был его заместителем, а другой заведовал «милицейской частью». Вводились губернское управление из нескольких отделений, канцелярия управляющего, создавались должности чиновников особых поручений и штаб-офицера для поручений. Расширялись полномочия управляющих в отношении «охранения государственного порядка и общественного спокойствия». В прежнем, дореволюционном статусе восстанавливались губернское присутствие, губернское и уездное присутствие по воинским делам, губернский статистический комитет, уездное по сельским делам присутствие. Применительно к дореволюционному «Положению о крестьянах» было разработано «Временное Положение о сельских и волостных управлениях», в основу которого был положен принцип бессословной сельской общины с выборными должностными лицами (старосты и старшины). Волостное общественное управление отнюдь не исключало волостного земства, но должно было работать совместно с ним, перенимая на себя от земства традиционные административно-полицейские функции (7).

По инициативе военных властей и при непосредственной поддержке Пепеляева пересматривалась система мер по «охране государственного порядка». Рост партизанского движения в Сибири и на Дальнем Востоке требовал дальнейшего расширения «чрезвычайных» полномочий. В марте 1919 г. директором канцелярии Верховного Правителя, опытным военным юристом генерал-майором А. А. Мартьяновым был подготовлен приказ о введении в действие военного положения на основании «Положения о полевом управлении войск». Пепеляев, однако, «настоял на переделке по приложению к статье 23-й Общего учреждения» (то есть также на возвращении к правовой базе 2-го тома «Свода законов Российской Империи»). Очевидно, это было более привлекательным для Пепеляева, ориентировавшегося в правоприменительной практике на восстановление там, где это возможно и необходимо, норм дореволюционного законодательства не только в военном, но и в гражданском управлении. Данный вариант был согласован с военным министром и Верховным Правителем, получив одобрение обоих. Принципиальной разницы между проектами Мартьянова и Пепеляева в объеме полномочий не было. Не было и нормативных коллизий, поскольку в законодательстве о «полевом управлении» (ст. 14) в случае введения «военного положения» делалась отсылка на то самое приложение к статье 23-й, которое и имел в виду глава МВД. Приложение включало в себя «Правила о местностях, объявляемых состоящими на военном положении» (в главе 3, разделе 1 уже давалась характеристика данного законодательного акта).

Следование «Правилам» означало полный отказ от наделения управляющего губернией (как гражданского лица) «чрезвычайными полномочиями» и передачу всей полноты власти военным. Местная губернская власть, местная милиция подчинялись теперь военному командованию, поскольку введение «военного положения» прекращало действие «Положения о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия». Теперь уже не требовалось обязательного согласования действий «чрезвычайных властей» с правительством (как в случае с «Правилами 15 июля»). «Чрезвычайные меры» выводились из-под прямого контроля Совета министров в непосредственное ведение Верховного Правителя и Верховного Главнокомандующего, наделенного, как уже отмечалось, правами принятия законодательных актов в порядке «верховного управления». Также достигалось известное единообразие законодательства в области норм «чрезвычайного характера», хотя бы и в ущерб «конституции 18 ноября». Показательны правовые прецеденты, создаваемые Правилами: «Если в местности, объявленной на военном положении, будет признано необходимым, для охранения государственного порядка или успеха ведения войны, принять такую чрезвычайную меру, которая не предусмотрена в сем положении, то главнокомандующий, непосредственно или по представлению командующего армией, делает распоряжение о принятии сей меры собственной властью», «все гражданские власти, а равно городские и земские управы, обязаны оказывать полное содействие военному начальству в его требованиях, касающихся доставления сведений о благонадежности населения и отдельных лиц и о средствах края. Эти сведения собираются, по возможности, путем устных расспросов и переговоров, без лишней переписки, и сохраняются в секрете» (8). Пепеляев так оценивал принятое при его содействии решение о возвращении к нормам дореволюционного законодательства: «Разрублен узел разных правил о военном положении, в том числе смехотворных правил 15 июля. Но могут счесть наш шаг «неконституционным». Пусть» (9).

Итогом проведенных Пепеляевым преобразований стало утверждение Верховным Правителем 22 апреля 1919 г. Положения о Военно-Административном управлении, согласно которому все гражданское управление подчиняется, соответственно к Положению о полевом управлении, командующим армиями или командирам отдельных корпусов. Таким образом, управляющий губернией, в отличие от порядка, принятого при статусе «государственной охраны», терял свою самостоятельность и ставился в зависимость от военных властей (если район был «тыловым»). Непосредственное руководство гражданским управлением в районе театра военных действий возлагалось на начальников военно-административных управлений армейских районов (подчиненных командующим армиями) и помощников командиров отдельных корпусов по военно-административному управлению (подчиненных корпусным командирам). Подтверждались также полномочия уездных и районных комендантов, которым подчинялись «в отношении государственного порядка уездные гражданские власти и милиция».

Если в местности, объявленной на «военном положении», не существовало еще гражданской вертикали власти (это относилось к прифронтовым районам), то начальник военно-административного управления должен был «временно возложить» на «известных ему лиц» обязанности управляющего губернией, управляющих уездами и начальников городской и уездной милиции, после чего данные «лица» утверждались распоряжениями Главковерха и министра внутренних дел. Начальник военно-административного управления мог также, «если окажется необходимым, назначать по своему усмотрению городских голов и председателей земских управ, а равно членов земских и городских управ.

Если в прифронтовой район приезжал уже получивший назначение на должность управляющий губернией (назначения практиковались в общепринятом бюрократическом порядке – «сверху вниз»), то кандидаты на все остальные должности (управляющих уездами, начальников милиции, городских голов, председателей и членов земских управ, членов городских управ) по его предложению должны были утверждаться уже начальником военно-административного управления, «впредь до назначения министром внутренних дел». Что касается Положения о Государственной охране, то, согласно закону 7 марта 1919 г., власть управляющего губернией оставалась неизменной, и его полномочия в отношении «борьбы с государственными преступлениями» оставались в целом те же, что и в «правилах 15 июля 1918 г.». Исходя из них, определялись, в частности, полномочия генерал-лейтенанта В. В. Розанова, назначенного уполномоченным Российского правительства по охране порядка и общественного спокойствия в Енисейской губернии и части Нижнеудинского уезда Иркутской губернии (10).

Как бы ни относиться к проведенным Пепеляевым правовым нормам, нельзя не отметить их актуальности в плане создания достаточно четкой системы управления во «вновь занимаемых армией местностях». Но если в прифронтовой полосе подобные меры нареканий не вызывали, то в «белом тылу» введение «военного положения» нередко сопровождалось заявлениями о «произволе военных», «белом терроре» и т. д. По свидетельству Сукина, «в силу своих симпатий к военным и готовности признавать их аргумент «целесообразности», которым они заменяли начало «законности», Пепеляев зачастую допускал введение военного положения там, где можно было без него обойтись. Это была коренная ошибка нашей внутренней политики, за которую пришлось потом дорого расплатиться. Под конец существования Омского Правительства военное положение было введено повсюду, а в некоторых местах, где действовали карательные отряды, был даже объявлен «театр военных действий». На военном положении были объявлены все железные дороги, все прилегающие к ним города и т. д. – другими словами, вся культурная Сибирь. Пепеляеву иногда не под силу было бороться с требованиями военных, умевших убеждать Верховного Правителя в необходимости той или иной меры, которые подрывали все добрые начинания и разумные принципы нашей внутренней политики» (11). Показательно, что схожая система была установлена в 1920 г. в белой Таврии генералом Врангелем, когда при военных начальниках вводились должности начальников гражданской части. Подобная модель управления в определенной степени позволяла осуществить баланс военной и гражданской власти на местном уровне и в других белых регионах и становилась неизбежной в условиях продолжавшейся гражданской войны как военно-политического противостояния.

При обширности территорий белой Сибири, очевидных социально-экономических, этнических различиях многие вопросы было трудно решать, дожидаясь согласия из Омска. Требовалось введение должности, аналогичной Главноначальствующему Области на белом Юге. В результате в административной системе появилась должность начальника края, представлявшая собой своеобразное развитие статуса Верховного Уполномоченного Края. 16 декабря 1918 г. в связи с начавшимся наступлением Сибирской армии на Пермь было принято постановление Совета министров «Об учреждении временных должностей Главных Начальников Края». Вводились должности Главного Начальника Уральского Края (его власть распространялась на Пермскую губернию) и Главного Начальника Самаро-Уфимского Края (в этот Край включались территории уже занятой Красной армией Самарской губернии, прифронтовые уезды Уфимской губернии, Челябинский и Троицкий уезды Оренбургской губернии) с правами генерал-губернаторов, применительно ко 2-му тому дореволюционного «Свода законов». «По миновании чрезвычайных обстоятельств» должности главных начальников упразднялись. В отличие от правового статуса «военного положения» главные начальники края были независимы от военных властей, признавались «высшими представителями власти на местах» и подчинялись «исключительно и непосредственно Верховному Правителю». В свою очередь военное командование должно было «незамедлительно выполнять все распоряжения» главных начальников края и предоставлять им, по требованию, воинские команды. Начальники Края принимали на себя «все права по гражданскому управлению, предоставленные военачальникам Положением о полевом Управлении войск в военное время, а также все права «по охранению государственного порядка и общественного спокойствия». Главный Начальник

Уральского Края (а им стал бывший уполномоченный Временного Сибирского правительства на Урале инженер С. С. Постников) должен был завершить начатую еще Уфимской Директорией процедуру ликвидации автономного существования Областного правительства Урала (12).

В 1919 г. произошли перемены в системе земского и городского самоуправлений на Востоке России. Как и на белом Юге, гласные земских собраний и городских дум, избранные согласно закону Временного правительства, считались утратившими свои полномочия с 1 января 1919 г. В «районах театра военных действий» время и сроки новых выборов устанавливались министром внутренних дел по соглашению с Начальником Штаба Главковерха. Пока новые выборы в городские думы и земские собрания не проводились, их полномочия осуществлялись городскими и земскими управами. Волостное земство сохранялось, но учреждался административный надзор для «наблюдения за закономерностью деятельности органов волостного и сельского управлений». Его осуществляли участковые помощники управляющих уездами, полномочия которых соответствовали существовавшим еще со времени правления Александра III земским начальникам. Участковые получали право отмены решений волостного земства в случае их «незакономерности». Правда, подобная мера считалась временной, обусловленной «необходимостью приблизить власть к населению, ввиду глубокой деморализации, охватившей в результате революционного периода деревню, и полной ее (деревни. – В.Ц.) беспомощности в деле защиты своих прав и интересов».

Важность волостного земства в белой Сибири не подвергалась сомнению – в земских периодических изданиях публиковались статьи, защищавшие право граждан на развитие «общественной самодеятельности и творчества». Образцом при создании волостной земской единицы признавался, в частности, опыт английского самоуправления, основанного на прямых мажоритарных выборах, бюджете муниципальной собственности и регулярной уплате налогов всеми жителями. Считалось, что волостное земство должно не только получить обширные права в хозяйственной, благотворительной, просветительской и медицинской сфере, но и может создавать отряды самообороны из дружинников, выбранных самими жителями. Утверждалось, что волостное земство будет «развивать в населении чувство ответственности за свои поступки, уважение к закону и общественному мнению, сознание солидарности общественности». В официозных изданиях отмечалось, что «Российское Правительство, по примеру и прежних Временных Правительств, видит в земском и городском самоуправлении основную опору нормальной государственной жизни. Считая, что местное самоуправление исполняет те же государственные задачи, что и администрация, лишь в другой форме и плоскости, Правительство стремится к полному уничтожению исторической розни между «земщиной» и «опричниной» (13).

Выборы самоуправления в 1919 г. следовало проводить уже по новому избирательному закону. Созданный в сентябре 1918 г. земский отдел МВД признавал, что «состав хозяев земского дела, избранных в период увлечения политической борьбой по закону, создавшемуся под давлением политических партий и классовых организаций, оказался крайне неудачным: в земские собрания и управы проникли элементы политически незрелые и при том не связанные с данной местностью, так как закон 1917 года не требовал ценза оседлости». Аналогичные порицания, характерные и для других белых регионов, приводились городским отделом МВД в адрес избранных по законам Временного правительства городских дум: «Закон Временного правительства 15 апреля 1917 г. об устройстве городского самоуправления на новых началах страдал такими же недостатками и привел город в плачевное состояние… за городское дело взялись неумелые руки людей, невежественных в городском хозяйстве, сплошь и рядом пришельцев, не связанных с городом общностью интересов и избранных лишь благодаря принадлежности к господствовавшим в свое время партиям. Эти деятели в корне подорвали городское хозяйство, опустошили городские кассы, и дефициты городов выросли до колоссальных размеров» (14).

Было разработано новое избирательное законодательство, аналогичное принятому на белом Юге. Над земскими выборами работала специальная комиссия МВД с участием представителей Акмолинского земства. Проект выборов земских гласных предусматривал возрастной ценз (21 год для активного и 25 лет – для пассивного избирательного права), ценз оседлости (1 год), исключение военнослужащих и милиционеров, монашествующих, а также управляющих губерниями и уездами и их помощников и лиц, ограниченных в праве избрания по суду. Прямое голосование сохранялось для волостных земств, но для уездных и губернских собраний предполагалось голосование двух- и трехстепенное соответственно. Введение имущественного ценза было отклонено. Для исправления «партийно-политических последствий 1917 года» выборы должны были проводиться только по мажоритарной системе. Число гласных, подлежащих избранию в каждом избирательном округе, должно было быть не менее 10 и не более 20.

27 декабря 1918 г. был утвержден новый закон о выборах в городские думы, в котором также предусматривались возрастной ценз (те же 21 год для активного и 25 лет для пассивного избирательного права, что и на земских выборах), годовой ценз оседлости и мажоритарная система. Выборы городских дум состоялись в 1919 г. и дали очевидное предпочтение «элементам беспартийным, деловым и цензовым», что в целом повторяло эволюцию политических предпочтений российских избирателей за период 1917–1918 гг. Вполне лояльным по отношению к правительству считалось городское самоуправление Перми, Екатеринбурга, Омска и Томска, тогда как преобладание оппозиционных настроений, связанных отчасти с высокой политической активностью в 1917–1918 гг., отличало Уфу, Иркутск, Благовещенск и Владивосток. По мнению Сукина, земско-городские структуры «во многих случаях проявили больше интереса к политике, нежели к своим непосредственным функциям местного благоустройства. Тем не менее, без них новая власть не смогла бы справиться со своими многообразными и необъятными задачами… даже военные на фронте искали сотрудничества местного самоуправления… при занятии новых областей они с готовностью отдавали в руки земств заботу по установлению эвакуации, борьбы с эпидемиями и т. д.».

Примером политической активности земского самоуправления может служить весьма радикальная резолюция чрезвычайной сессии Пермского губернского земства от 15 июня 1919 г., созванной с целью избрания делегатов на ГЭС, в Омск. Земское собрание обращалось к Правительству с требованием «немедленно принять меры к созыву в кратчайший срок народного представительства на основах всеобщего, равного, прямого и тайного избирательного права на территории, освобожденной от большевиков, для законодательства по текущим вопросам государственной жизни… и для контроля над органами исполнительной власти».

Такая же система должна была использоваться и на местных выборах: «твердое и категоричное заявление Правительства о том, что избирательный закон в органы местного самоуправления, волостные, уездные и губернские будет основан на тех же началах всеобщего, равного, прямого и тайного избирательного права». Однако практическое осуществление заявлений пермских земцев в условиях гражданской войны оказалось невозможным (15). Одной из основных проблем земско-городского самоуправления в 1918–1920 гг. оставалась проблема нехватки денежных средств. При невозможности финансирования всех местных насущных потребностей из городской казны признавалось необходимым расширить бюджетные права земства. МВД обязало все городские управы составить кадастровые планы муниципальных земель и запретило продажу городской недвижимости частным лицам. В апреле 1919 г. созванное при Министерстве финансов совещание представителей земско-городского самоуправления разработало проект, согласно которому земскому обложению подлежали земли церковные, монастырские, железнодорожные, земли переселенцев. Предлагалось также перечислять земствам 10 % со всех поступлений государственного подоходного налога с последующим распределением уездному и губернскому земствам (16).

Таким образом, соотношение местного самоуправления и административной власти в политической системе Белого движения в 1918–1919 гг. предусматривало достаточно сбалансированное сочетание полномочий власти и общественности. Становилось общепризнанным, что без излишней «политизации», вызванной событиями 1917 года, земско-городские структуры могут и должны предоставить местному населению широкие возможности для решения многочисленных хозяйственных и социальных вопросов. Через посредство муниципальной деятельности общество получало возможность постепенно приобщаться и к политической практике, по окончании условий «военного времени» земско-городские структуры могли стать надежным элементом в фундаменте российской государственности. Однако в конце 1919 – начале 1920 г., в условиях поражений белых фронтов, в местном самоуправлении все заметнее проявлялись оппозиционные настроения, и призывы администрации заниматься «сугубо хозяйственной работой» уже не встречали сочувствия. Напротив, стремление «делать политику», как и в 1917-м, нередко становилось определяющим.

* * *

1. Вестник Временного правительства, Петроград, № 26 (72), 8 (21) апреля 1917 г.

2. Собрания постановлений и распоряжений Западно-Сибирского Комиссариата Сибирского Временного правительства, Томск, № 1, 28 июня 1918 г., ст. 5, 7; № 2, 30 июня 1918 г., ст. 27, 31; Правительственный вестник, Омск, № 180, 9 июля 1919 г.

3. Сборник узаконений и распоряжений Временного Сибирского Правительства, № 4, с. 43; № 13, ст. 118; Филимонов Б. Б. На путях к Уралу. Поход степных полков. Лето 1918 года, Шанхай, 1934, с. 147.

4. Сборник узаконений и распоряжений Временного Сибирского Правительства, № 2, 18 июля 1918 г. ст. 11–12, 23; Сибирский вестник, Омск, № 1, 16 августа 1918 г.; Правительственный вестник, Омск, № 186, 17 июля 1919 г.

5. Дневник Пепеляева. 1919 год. // Красные зори, Иркутск, 1923, № 5, апрель-май, с. 35.

6. Сукин И. И. Записки о правительстве Колчака //За спиной Колчака. Документы и материалы, М., 2005, с. 428.

7. ГА РФ. Ф. 5354. Оп. 1. Д. 15. Лл. 1—12; Сукин И. И. Указ, соч., с. 429; Миленко К. Л. Российское Правительство и его задачи, Омск, 1919, с. 27.

8. ГА РФ. Ф. 5955. Оп. 1. Д. 3. Лл. 31–32.

9. Дневник Пепеляева. Указ, соч., с. 35.

10. ГА РФ. Ф. 5354. Оп. 1. Д. 15. Лл. 3–4; Путь деревни, Ачинск, № 17, 25 мая 1919 г.

11. Сукин И. И. Указ, соч., с. 431.

12. Правительственный вестник, Омск, № 45, 17 января 1919 г.; № 232, 11 сентября 1919 г.

13. Путь деревни, Ачинск, № 9, 13 августа (31 июля) 1918 г. с. 11–13; Миленко Г. Л. Российское Правительство и его задачи, Омск, 1919, с. 29.

14. ГА РФ. Ф. 5354. Он. 1. Д. 15. Лл. 3–4, 7–9.

15. Там же; Правительственный вестник, Омск, № 59, 2 февраля 1919 г.; № 60, 4 февраля 1919 г.; Сукин И. И. Указ, соч., с. 432–433; Кроль Л. А. Указ, соч., с. 173–174; Миленко Г.Л. Указ, соч., с. 30.

16. Правительственный вестник, Омск, № 203, 6 августа 1919 г.

Глава 3

Организация правоохранительной системы министерства внутренних дел на белом Юге и в Сибири в 1918–1919 гг.

Милиция и Государственная стража. Местная самооборона – особенности организации и назначения

Устойчивость белой власти на занимаемой территории во многом зависела от прочности местного аппарата. В соответствии с проектами гражданского управления, составленными в Особом Совещании в 1919 г., «предстоящее устройство страны… представлялось как последовательная цепь самоуправлений от сельского схода до областных дум». Однако обстановка «военного времени», по замечанию Деникина, «побуждала к принятию исключительных мер для временного усиления и централизации власти на местах. Положения «О гражданском управлении» и «О Государственной Страже», выработанные Особым Совещанием по схемам Национального Центра и выпущенные в марте 1919 г., должны были считаться с этим обстоятельством и поневоле ограничивать общественную инициативу». Большое значение имела длительность пребывания белой власти в том или ином районе. «Изменчивость боевого счастья бросала целые территории из рук в руки, и многим администраторам не было зачастую времени устроить свой район» (1).

Основанием деятельности правоохранительных органов Белого движения стало законодательство Временного правительства. После фактической ликвидации большей части дореволюционных административно-полицейских структур их полномочия передавались органам местного самоуправления. При этом делопроизводство упраздняемого Отдельного корпуса жандармов передавалось в прокуратуру окружного суда. Судебные структуры принимали также делопроизводство местных полицейских участков. В обоих случаях передача дел проходила под контролем лиц, уполномоченных губернским комиссаром. Образованное при МВД Совещание во главе с товарищем министра князем С. Д. Урусовым уже к началу апреля разработало законопроект о милиции. В объяснительной записке содержалось довольно оригинальное толкование необходимости передачи милиции в муниципальное ведение. «Функции муниципальной полиции и милиции нельзя характеризовать ни как чисто местные, ни как чисто государственные. Само самоуправление осуществляет на местах функции государства, и поэтому комиссия полагает нужным считать милицию исполнительным органом государственной власти, строго отграничивая задачи милиции от законодательных, судебных и даже правительственных полномочий», и поэтому «милиция должна состоять в ведении земского и городского самоуправления». Считалось, что начальник милиции должен утверждаться в должности земской или городской управой, а не «центральной государственной властью». Основной единицей при организации милиции становился уезд. Ежегодно начальник милиции обязан был отчитываться перед уездным земским собранием или городской думой. Центральная и губернская власть сохраняла право «общего руководства, издания инструкций и наказов, ревизии деятельности милиции» (2).

На основе законопроекта комиссии князя Урусова 17 апреля 1917 г. Временное правительство приняло «Временное положение о милиции», утвердившее норму: «Милиция есть исполнительный орган государственной власти на местах, состоящий в непосредственном ведении земских и городских общественных управлений». Происходило разделение милиции на уездную земскую (для всех «уездных и безуездных» городов и сел) и губернскую городскую (для губернских центров). По решению уездных земских и городских управ уезды и города разделялись на участки. Думы и уездные земские собрания определяли штаты милицейских подразделений. На должности милиционеров принимались добровольцы по достижении 21 года, за исключением состоявших «под следствием и судом».

«Предметы ведения» милиции определялись весьма абстрактно: «Милиция охраняет общественную безопасность и порядок и защищает всех и каждого от всякого насилия, обид и самоуправства». «Охрана общественного порядка и безопасности и дела общественного благоустройства» предусматривала «принятие мер к прекращению нарушения порядка, закона или обязательного постановления», «охрану прав гражданской свободы», «обеспечение порядка в местах общественного пользования», «содействие органам правительственной и общественной власти», «выдачу удостоверений о личности», «ведение учета населения», а также содействие судебным органам в задержании преступников и в доставке арестованных. «Положение» предусматривало, как выше отмечалось, ежегодный отчет начальника милиции перед уездным земским собранием или городской думой. Министр внутренних дел сохранял за собой «общее руководство деятельностью милиции», определял объем финансирования и ревизовал работу милицейских подразделений. Схожие полномочия были у губернской власти, которая могла только «контролировать», «инспектировать» и «инструктировать». Но «непосредственно» начальники милиции подчинялись «уездным земским и городским управам» (как правило, помощникам городского головы и заместителям земской управы). Действия милиции обжаловались перед уездным комиссаром, прокурором или в административном суде. Данные нормы подтверждались Городовым положением Временного правительства и Положением о земских учреждениях (в редакции 9 июня 1917 г.) (3).

События 1917–1918 гг. показали, что подчинение милиции непосредственно муниципальному управлению не оправдалось. Выявились нехватка подготовленных кадров, слабость финансирования и главное – отсутствие четкой координации действий между структурами местного самоуправления, в ведении которых оказалась милиция, между министерствами внутренних дел, юстиции и судебными органами. Противодействие «революционной стихии» требовало не только создания продуманной правовой системы, но и последовательного соблюдения принимаемых правовых норм, в чем основная роль принадлежала правоохранительным органам.

В 1918 г. в белой Сибири милиция была возвращена в ведение МВД специальным постановлением Административного Совета ВСП от 17 сентября 1918 г. «Об изъятии милиции из ведения городского и земского самоуправления с передачей ее в ведомство МВД» и детализировано в циркуляре МВД от 3 октября 1918 г. губернским и областным комиссарам. Был создан департамент милиции, который в составе Временного Всероссийского правительства возглавлял эсер Е. Ф. Роговский, арестованный 18 ноября 1918 г. Временное положение о сибирской милиции отмечало: «Сибирская милиция есть исполнительный орган Временного Сибирского правительства на местах в составе МВД». Отдельной статьей отмечалось, что «милиционеры обязаны работать: а) по судебному ведомству и б) по военному ведомству». «По суду» милиция обеспечивала «производство дознания и участие в предварительном следствии», «пересылку арестантов», «участие в процедуре суда», а по «военному ведомству» – оказывала содействие в проведении мобилизационных мероприятий. Для занятия должностей «начальников и помощников» уездных и городских отделений милиции требовался только возрастной и образовательный ценз (21 год, образование не ниже среднего), а на все остальные должности могли назначаться «лица вполне грамотные». Ответственность за должностные преступления сохранялась прежняя (прокурорский надзор, административный суд) (4).

После образования Российского правительства перемены в правоохранительных органах продолжились. Постановлением Совета министров от 11 марта 1919 г. вводились «отряды лесной милиции». 8 апреля циркуляром МВД был создан резерв милиции с целью «немедленной, по освобождении какого-либо населенного пункта, посылке туда готового аппарата милиции». При непосредственном участии начальника департамента милиции, товарища министра В.Н. Пепеляева правительством был утвержден ряд законодательных актов, упорядочивших милицейские структуры на следующих основаниях: единообразное устройство по всей России, повышение должностных окладов чинов милиции и придание им статуса государственных, а не муниципальных служащих, предоставление министру внутренних дел или управляющему губернией «возможности сосредотачивать потребное количество чинов милиции в тех или иных местностях» посредством создания особых мобильных подразделений. Для решения последней задачи 25 февраля 1919 г. Колчаком было утверждено постановление «Об отрядах милиции особого назначения в губерниях (областях)», а также Положение об отряде особого назначения при Министерстве внутренних дел. В соответствии с ним глава МВД получал право учреждать по своему усмотрению отряды милиции особого назначения (4 пеших и один конный взвод) с их подчинением управляющему губернией, а отряд при МВД – директору департамента милиции. При создании отряда предполагалось, что он «является боевой частью для охраны и восстановления Государственного порядка и общественного спокойствия, кадром для формирования милиции в местностях, освобожденных от советской власти, и школой для подготовки опытных чинов милиции». По решению министра данные отряды могли «передвигаться из одной губернии (области) в другую», что позволяло оперативно сосредотачивать их в наиболее опасных районах для борьбы с повстанческим движением и бандитизмом. Офицерский состав отряда комплектовался исключительно «офицерами запаса или действительной службы», которые переводились из военного министерства в МВД, а в стражники зачислялись, по решению начальника отряда, солдаты из запаса вооруженных сил. Отряды содержались за счет казны по смете, представленной МВД. Совмещение военных и правоохранительных функций предполагало, что, во-первых, «отряд должен представлять из себя хорошо обученную, дисциплинированную боевую единицу, готовую беззаветно и в любой момент довести до конца возложенное на нее поручение», а во-вторых, «стражники отряда должны быть хорошо ознакомлены, как теоретически, так и практически, с кругом прав и обязанностей чинов общей милиции и воспитаны в сознательном и честном исполнении своего служебного долга». По службе чины отряда руководствовались армейским дисциплинарным уставом (5).

Постановлением от 9 апреля 1919 г. разрешалось учреждать на частные средства отдельные должности чинов милиции и команды пеших и конных милиционеров. И, наконец, 16 мая 1919 г. Советом министров был принят законопроект об устройстве городской и уездной милиции (Положение об устройстве Городской и Уездной Милиции), обобщавший права и обязанности данных правоохранительных структур. Принципиальные положения закона сводились к следующему: «единообразное устройство во всей России», «повышение окладов чинам милиции (с целью привлечения в ее ряды культурных работников)», «присвоение им всех прав государственной службы». «В сравнении с законодательством 1917 г. задачи милиции не изменялись. Оставался неизменным основной территориальный уровень организации: уезд и губернский город. Новый закон утвердил вертикаль управления милицейскими подразделениями по линии МВД. Министерство получало приоритетное финансирование (помимо общей сметы, в распоряжение главы ведомства предполагалось выделение ежегодного «особого кредита»). Вводилось расписание милицейских чинов по особому расчету. В зависимости от численности населения учреждались штаты милиционеров, начальников участка и надзирателей: 1 милиционер на 400 жителей («в поселениях до 10 тысяч жителей»), 1 – на 500 (от 10 до 100 тысяч населения) и 1 – на 600 (свыше 100 тысяч населения). Аналогичный пропорциональный расчет чинов предполагался и для уездов, разделявшихся на участки (на участкового начальника – по 27 милиционеров, обязательное наличие «волостных милиционеров»). Все штатные единицы, структуры милицейских подразделений контролировались МВД. Их распределение и перемещение по территории уезда, губернии или между губерниями осуществлялось начальником уездной милиции, управляющим губернией или самим министром внутренних дел соответственно. Милиции отводилась роль «исключительно подчиненная», «исполняющая обязательные для нее распоряжения органов Верховного управления и Суда». В порядке проведения уголовно-разыскных мероприятий милиционерам предписывалось взаимодействовать с мировыми судьями. Служба в милиции предполагала обязательный образовательный ценз («умение читать и писать» для милиционеров и обязательное среднее образование для начальников городской и уездной милиции). Допускалось принимать на службу женщин (в канцелярии и отделения уголовного розыска). Милицейские чины «числились состоящими на государственной службе», а «семьям пострадавших» выплачивались пособия. В целях максимального единообразия милицейских подразделений железнодорожная милиция также должна была перейти из ведения Министерства путей сообщения в МВД. Совместно с Министерством юстиции МВД контролировало учреждение отделений уголовного розыска. Всероссийский характер вводимых правил определялся распределением милицейских должностей по городам не только Сибири и Дальнего Востока, но также Урала, Поволжья и Архангельска. Порядок расследования преступлений, формы и методы разыскной работы регламентировали Общие положения об организации уголовной милиции, Инструкция чинам уголовной милиции и др. (6). Таким образом, в белой Сибири удалось в относительно сжатые сроки создать милицейские подразделения, способные выполнять самостоятельные задачи, связанные не только с обеспечением правопорядка, но и с поддержанием осуществляемых воинскими частями режимов «военного положения» и «охраны государственного порядка».

На белом Юге правоохранительная деятельность поддерживалась структурами Государственной стражи, наделявшимися широким объемом административных и полицейских полномочий. В соответствии с «Временным Положением о Государственной Страже», утвержденном Главкомом ВСЮР 25 марта 1919 г., «для охранения государственного порядка, общественной, личной и имущественной безопасности» на местах (на уровне губерний и уездов) создавались «бригады Государственной Стражи», а также специальные части – железнодорожные бригады Стражи, портовые, речные, крепостные команды и уголовно-разыскные управления. Центральное управление Госстражи находилось в ведении Управления внутренних дел (непосредственно Чебышева и, позднее, Носовича), а повседневное руководство ею осуществлялось Командующим Госстражей – помощником начальника Управления (19 сентября 1919 г. на эту должность был назначен генерал от инфантерии Мартос), при котором формировался штаб и гражданские отделы штаба. Деникин отмечал: «Гражданская (Государственная. – В.Ц.) стража, имея полувоенную организацию, находилась в двойном подчинении – местным гражданским начальникам и, через командиров губернских бригад, командующему Государственной стражей – помощнику начальника управления внутренних дел, на которого возлагалось высшее руководство деятельностью Стражи по предупреждению и пресечению преступлений» (7).

Название «Государственная стража» копировало перевод аналогичной структуры, действовавшей на Украине в 1918 г. («державная варта»). В пределах волости обязанности по делам Государственной стражи (в случае ее отсутствия) должны были исполнять «подлежащие органы волостного управления», «волостные надзиратели». «В пределах селений обязанности по делам Государственной Стражи» исполняли сельские старосты. На них возлагались обязанности «предоставлять в распоряжение чинов Государственной стражи необходимое число десятских для сопровождения арестованных, содействия в поддержании порядка… на многолюдных собраниях… учреждения караулов для охраны преступников». Полномочия Государственной стражи были широки: от осуществления паспортного режима (в адресных столах), содействия в сборе налогов и таможенных пошлин, борьбы с эпидемиями и мер по «общественному призрению» до содействия военным и гражданским властям в проведении мобилизаций и реквизиций, участия в боевых действиях против местных «уголовных банд». Показательно, что согласно «Правилам употребления чинами Государственной стражи в дело оружия» не допускалась «для предупреждения неповинующейся толпы стрельба вверх или стрельба холостыми патронами». Именно Государственная стража представляла собой то низовое административное и полицейское звено, которое, в сочетании с традиционными формами сельского самоуправления (старосты, старшины, сход), призвано было гарантировать устойчивость деникинского тыла, обеспечить реализацию правительственных распоряжений и контроль за «настроениями селян».

Структуры Государственной стражи осуществляли и уголовно-разыскные мероприятия, чем помогали восстанавливаемым при судебных палатах следственным структурам и устраняли опасную тенденцию создания разного рода самочинных следственных органов (контрразведывательных отделений при губернаторах и осведомительных отделений). Предполагалось назначение на должности начальников уголовно-разыскных управлений товарищей прокурора суда (по совместительству). Поскольку основными районами действий стражи в 1919 г. были губернии, города и уезды, то руководство ее работой сосредотачивалось (помимо непосредственных командиров) в ведении губернаторов, градоначальников и начальников уездов. Создаваемые в приморских портах и на речных пристанях команды портовой и речной стражи входили в состав губернских бригад. На губернском уровне, в подчинении губернатора, находились уголовно-разыскные управления Стражи. При губернских бригадах Госстражи создавался особый резерв, в котором проходили подготовку к службе в специальных частях чины стражи. Обустройство тыла требовало оперативной организации местной власти, опиравшейся на надежную вооруженную силу. Главноначальствующие и губернаторы издавали распоряжения, в которых, гарантируя стражникам «квартирное содержание», все виды довольствия по нормам Военного ведомства, призывали запасных и «охотников» (добровольцев) идти «на защиту государственного порядка, общественной, личной, имущественной безопасности и спокойствии». Формировалась Госстража и в прифронтовых районах, при активном содействии городских и уездных комендантов, получая вооружение и продуктовое довольствие не от Военного ведомства и Управления внутренних дел, а от действовавших в районе воинских частей (так происходило, например, в Киевской и Черниговской губерниях). В борьбе против повстанческого движения отряды Госстражи Екатеринославской губернии взаимодействовали с частями 3-го армейского корпуса генерал-майора Я. А. Слащова.

Но нередко организация Госстражи неоправданно затягивалась. Так, в Ставропольской и Черноморской губерниях штаты губернских бригад были утверждены лишь в начале мая 1919 г. (хотя Добровольческая армия заняла их еще в конце 1918 г.), а в ряде уездов Харьковской, Полтавской, Екатеринославской и Херсонской губерний боеспособные подразделения стражи так и не были созданы за весь период пребывания ВСЮР в этих районах. Подчас реальные штаты Госстражи так и не достигали официально утвержденных. Например, в городах Пятигорске и Владикавказе насчитывалось чуть более сотни стражников, при штатной численности в 450 чел. Штат Екатеринославской губернской стражи был утвержден только в сентябре 1919 г., а в июле – августе борьбу с повстанческими отрядами Махно вели немногочисленные отряды стражи, сформированные под контролем губернатора С. С. Щетинина. В Купянском и Змиевском уездах Харьковской губернии большая часть стражников не была вооружена. В то же время, в ожидании неизбежно скорого занятия новых территорий в ходе «похода на Москву», Управление внутренних дел санкционировало создание новых подразделений стражи. В июле 1919 г. были утверждены штаты Курской, Воронежской, Тамбовской и Саратовской губернских бригад. К моменту занятия этих городов кадры частей Госстражи уже должны были быть сформированы. В занятых ВСЮР уездах Орловской губернии (Орловском, Севском, Ливенском) в октябре 1919 г. незамедлительно восстанавливались уголовно-разыскные отделения, одним из важных направлений работы которых становилось выявление подпольных групп «политических противогосударственных партий». К октябрю 1919 г. на белом Юге существовало 20 губернских, краевых и городских подразделений Государственной стражи, в которых числилось около 80 тысяч чел., хотя реальное количество бойцов было, очевидно, значительно ниже. В эту численность не включалась железнодорожная, портовая, речная, крепостная стража. Журналом № 96 от 20 сентября 1919 г. Особое Совещание ассигновало 200 млн руб. на содержание стражи до конца года и авансом 150 млн руб. для закупки обмундирования (8).

По «Временному Положению» и в соответствии с расписанием должностей чинам Госстражи в губерниях и градоначальствах (от 7 мая 1919 г.) должности и звания стражи должны были соответствовать определенным чинам и должностям строевых частей (командующий Госстражей наделялся правами Главного начальника военного округа, губернатор – правами командира корпуса, командир губернской бригады – правами начальника дивизии в чине генерал-майора, командир стражи уезда и города – правами командира полка в чине полковника, пристав отдельного района города и уезда – правами командира батальона). Уголовно-разыскные управления комплектовались гражданскими чиновниками. Создавались пункты агентурного и наружного наблюдения на железнодорожных станциях. Военно-полицейский характер Государственной стражи проявлялся и в порядке назначения на командные должности. Офицерский состав комплектовался переводом из строевых частей приказами Главкома ВСЮР. Опыт создания военно-полицейских формирований на территориях, контролируемых белыми правительствами в 1918–1919 гг., показал, что в условиях крайней слабости, а подчас и полного отсутствия местного государственного аппарата, милиция и Государственная стража становились единственной силой, способной обеспечить должный правовой порядок. И хотя повседневная работа подразделений внутренних дел была менее заметной, чем боевые действия строевых частей на фронте, следует отметить их заслуги в борьбе с анархией и бандитизмом в деле становления новой Российской государственности.

В то же время нельзя не отметить определенных издержек в ходе формирования структур милицейского управления и Госстражи. В секретных циркулярных сообщениях из Управления внутренних дел «губернаторам и градоначальникам местностей, находящихся под верховным Управлением Главнокомандующего Вооруженными силами на Юге России», неоднократно указывались недостатки в комплектовании местных структурных подразделений, важность взаимодействия с гражданскими властями, необходимость тщательной проверки местных жителей на предмет возможного сотрудничества с советской властью. В случаях совершения чинами стражи правонарушений они, согласно приказу генерала Мартоса, подлежали ответственности по линии военной юстиции («военные суды по законам военного времени»). Управление отмечало отсутствие «достаточной твердости и решимости в борьбе с нарастающими проявлениями и выступлениями противоправительственных и преступных организаций». «Губернаторам и градоначальникам» гарантировалось, что их «решительные действия, направленные на достижение указанной цели, встретят полную поддержку со стороны Управления». Представителям местной администрации следовало помнить, что «власть покоится на сознании ее силы и что всякое колебание и отступление от намеченного пути лишь расшатывает авторитет власти», и, при этом, «надлежало соразмерять свои действия с наличием в распоряжении надежной военной силы, дабы в нужный момент она могла оказать необходимую поддержку и была в состоянии подавить всякое сопротивление». В целом, на территориях белых правительств в 1919 г. при построении низовых структур гражданского управления задачи власти облегчались тем, что не требовалось «изобретать» какие-либо новые формы административного устройства (советы, комитеты и пр.). Но и восстановить старый «низовой» аппарат в условиях войны и разрухи было довольно сложно. Сохранившиеся структуры сельского самоуправления зачастую просто включались в аппарат местной власти (9).

Характерной особенностью белого Юга была широко распространившаяся здесь практика создания отрядов местной самообороны (или «самоохраны»), призванной содействовать Государственной страже. Малочисленность местных полицейских структур, слабость администрации в борьбе с «повстанчеством и бандитизмом» делали необходимым опору на местное население. Хотя единой, общей для всех губерний системы самообороны не было создано, однако имеющийся опыт создания подобных подразделений может служить показательным примером попыток наладить сотрудничество «власти» и «общества» не только в сфере управления, но и в правоохранительной деятельности. Первые подразделения «самообороны» были учреждены еще в 1917 г. в связи со слабостью милиции и резким ростом уголовной преступности. В частности, в крупных городах создавались вооруженные подразделения т. н. домовой охраны. Зарегистрированные в органах городского самоуправления, они осуществляли патрулирование придомовой территории, а во время уличных боев в октябре 1917-го, как правило, действовали против сил военно-революционных комитетов и местных советов. Аналогичные отряды создавались на Украине по инициативе «Союза хлеборобов», поддерживавших власть гетмана П. Скоропадского (10).

После установления контроля Добровольческой армией над Крымом и Северной Таврией летом 1919 г. здесь, в основном, сохранилась прежняя сельская администрация. В татарских и русских селах Евпаторийского, Перекопского, Симферопольского уездов представители местного населения участвовали в работе большевистских ревкомов, они же принимали на себя полномочия местной власти и после прихода добровольцев. Местная сельская власть была поставлена под контроль сперва военных властей, а затем – начальников уездов и Государственной стражи. В каждой волости и крупном селе уже летом 1919 г. были сформированы «станы стражи». Однако в действиях чинов стражи были нередки случаи нарушения закона. По воспоминаниям кн. Оболенского, в таврическом окружном суде неоднократно слушались дела о злоупотреблениях приставов и стражников Ялтинского, Симферопольского уездов. В докладной записке на имя Н.Н. Богданова, управляющего отделом внутренней стражи Крымского краевого правительства, отмечалось, что «краевая организация гражданской охраны – внутренняя стража не могла не унаследовать недостатков полицейских, а недостатки эти революцией не только не уменьшены, но и усугублены: стражник неизмеримо менее дисциплинирован, чем городовой и урядник, потому что он «дитя свободы», он еще менее государственен, потому что, не обретя никаких государственных идей, он потерял и слова «Царь, Отечество» и т. д., ясно определявшие тот государственный строй, которому он служил… В былое время при помощи денежных затрат и создания служебных привилегий можно было подобрать желательный состав полиции; так подбиралась губернская полиция лучше уездной, столичная пригоднее губернской, жандармская надежнее общей, и, наконец, верхом достижения была полиция дворцовая; теперь же и средств подобрать лучший элемент для службы в страже не хватает, и найти годных людей в Крыму трудно. Упорный некомплект стражи и милиции всего лучше доказывает, что надеяться на улучшение состава стражников путем отбраковки нет оснований. Быть может, будет временный прилив желающих поступить в стражу в результате обострения безработицы или мобилизации, но этот элемент, пожалуй, окажется по служебным качествам много ниже коренного полицейского. Пока же стража и некомплектна, и дорога, и малонадежна» (11).

Полагая существующие правоохранительные структуры недостаточно эффективными, губернатор Н.А. Татищев утвердил «Положение о самоохране», санкционировавшее создание в Таврии специального отряда – «в дополнение к существующей Государственной Страже». «Самоохрана» подразделялась на «особый центральный отряд» и на «местную самоохрану». Центральный отряд, по своим задачам схожий с отрядами особого назначения в Сибири, состоял в непосредственном подчинении Таврического губернатора и мог, по его решению, перемещаться по территории губернии, «подкрепляя действия Государственной стражи и местной самоохраны во всех случаях необходимости вооруженной борьбы с шайками бандитов в той или иной части губернии». Отряд создавался «на средства общественных учреждений и различных организаций». Наибольшие взносы делали члены Союза земельных собственников, из-за чего многие считали этот отряд защитником «помещичьих интересов». Местная самоохрана создавалась на основании постановлений «городских и земских самоуправлений, сельских и волостных сходов и объединенных групп землевладельцев», с обязательным последующим утверждением этих постановлений администрацией. Начальники самоохраны избирались теми же структурами самоуправления, но утверждались губернатором или начальниками уездов, действовали «под наблюдением» начальника уездной стражи и считались состоящими на государственной службе. Содержание самоохраны предполагалось «на средства учреждений и организаций». Хотя действия самоохраны предусматривались в пределах конкретных «города, волости, села, группы владений», по распоряжениям губернатора она могла быть переведена в другой район в пределах губернии. В этом случае она получала статус резерва Государственной стражи, переходила на казенное содержание и подчинялась непосредственно начальнику уездной стражи. В местную самоохрану могли «зачисляться лица, имеющие оседлость в Таврической губернии, не опороченные по суду, не замешанные в большевизме, достигшие совершеннолетия». Начальниками самоохраны могли быть лица, «прошедшие курс военных наук», имевшие звание офицера, унтер-офицера, фельдфебеля (12). Губернатор Татищев считал, что финансируемый Союзом земельных собственников центральный отряд «приносил огромную пользу и поддерживал порядок в тылу». Создание самоохраны формально преследовало цель борьбы с выступлениями против власти, но нередко его действия носили характер карательных операций. По свидетельству Оболенского, этот отряд разъезжал по деревням и нередко терроризировал население. В феврале 1920 г. центральный отряд был расформирован по приказу генерала Слащова, считавшего, что для поддержания порядка в тылу достаточно Государственной стражи, а «действия отряда восстанавливают крестьян против помещиков».

Екатеринославский губернатор С. С. Щетинин сумел создать эффективную бригаду Государственной стражи, в которую принимались как бывшие чины жандармерии, так и бывшие вартовые гетманской варты (13). Для борьбы с развернувшимся осенью 1919 г. движением Н.И. Махно Щетининым были сосредоточены все наличные силы Государственной стражи. Особое Совещание утвердило дополнительные штаты губернской стражи, однако и этого оказалось недостаточно для того, чтобы остановить разраставшееся повстанчество. Был сформирован Особый отряд Екатеринославской стражи, губернатор обращался к «благонадежным селянам» с призывами создавать отряды самообороны «для борьбы с бандитами и насильниками». Однако к середине октября махновское движение в уездах достигло такого размаха, что бороться с ним исключительно силами Государственной стражи и местной самообороны не представлялось возможным, и на смену им пришли регулярные части 3-го армейского корпуса генерала Слащова, в ряды которого были включены и подразделения губернской стражи (14). Примечательная оценка действий белой власти в Екатеринославской губернии была дана в письме М. В. Родзянко генералу Деникину: «В уездах власти вовсе не ощущается, и командуют всем шайки и банды грабителей, поддерживающих советские учреждения… Никакой попытки к организации государственно мыслящих общественных сил сделано не было. Деревня не просвещалась об истинных целях Добровольческой армии, и под влиянием более умелых и энергичных агитаторов мало-помалу настраивалась враждебно делу Добрармии. Неудача с мобилизацией в Екатеринославской губернии как нельзя лучше подтверждает высказанное мною положение (15).

В соответствии с распоряжением харьковского губернатора Богдановича в уездах стали интенсивно создаваться станы Государственной стражи, также комплектовавшиеся бывшими полицейскими чинами. На ряд административных должностей (начальники уездов и др.) назначались бывшие гетманские чиновники (повитовые старосты), что вызывало к ним «крайне враждебное» отношение населения, «видевшего в этом возврат к ненавистному гетманскому режиму» (16). По инициативе полтавского губернатора Г. Е. Старицкого 31 августа 1919 г. в Полтаве был созван съезд представителей земских управ. Выступая на нем с докладом, губернатор отмечал, что в условиях, когда «на местах не существует аппарата власти», особое значение приобретают органы местного земского и сельского управления, с которыми губернской администрации необходимо сотрудничать» (17). Стремление опереться на местное самоуправление отразилось в практике организации отрядов Государственной стражи в Черниговской губернии. По мнению начальника Черниговского уезда, «почин в организации стражи должен идти «снизу» от отдельных сел и волостей, объединяемых в станы во главе с приставом, в распоряжении которого будут отряды самообороны и военнообязанных старше 35 лет, реорганизуемые в подразделения стражи». Следовало сосредоточить внимание на боевой подготовке стражников, могущих выполнять функции городских гарнизонов после ухода регулярных войск из губернии. Однако кадры черниговской стражи были отнюдь не крестьянскими, а представляли собой добровольцев из горожан и бывших полицейских чинов. Ввиду отсутствия достаточного количества местных кадров сюда переводились подразделения Тамбовской губернской бригады, сформированной после окончания рейда 4-го конного корпуса генерал-лейтенанта К. К. Мамантова (18).

Показателен проект организации «самоохраны», предложенный на обсуждение в комиссию при Главноначальствующем Киевской области, во главе с генералом от инфантерии В. Е. Флугом (возвратившимся летом 1919 г. из командировки в Сибирь и Дальний Восток на Юг России). Проект предусматривал образование самоохраны из местных добровольцев, при обязательном согласовании ее состава с волостными старшинами и последующем утверждении начальниками уездов. Начальники самоохраны утверждались по линии МВД. При этом считалось, что «самоохрана не заменяет Государственную стражу» и может действовать «кратковременно до организации Государственной стражи», «только против грабителей, а не против банд» и «только на небольшой территории» (19). 24 октября 1919 г. курским губернатором А. С. Римским-Корсаковым было издано распоряжение, согласно которому предполагалась организация «особых добровольческих отрядов» из местных «благонадежных элементов», на которые возлагалась «охрана общественного порядка и караульная служба» (20).

Далеко не последнюю роль в организации местной администрации и создании правоохранительных структур играло отношение к новой власти южнорусского крестьянства. Так, например, сводка Отдела пропаганды от 28 сентября 1919 г. описывала настроения крестьян Воронежской губернии, которые можно считать характерными и для других губерний белого Юга: «Настроение крестьян – бывших государственных, как имеющих достаточные наделы земли – в пользу Добрармии, настроение бывших крепостных – большевистское». «Настроение крестьян… характеризуется недоверием и замкнутостью, которые легче всего могли быть преодолены обещанием тех или иных материальных выгод… крестьяне терпеливо выполняют распоряжения новой власти, но до явного сочувствия пока еще далеко. Исключение составляют более зажиточный элемент и середняки. Крестьяне этой категории открыто заявляют себя на стороне Добрармии и всячески помогают ей. Крестьянская же беднота сочувствует скорее большевикам, причем наиболее сознательные из ее среды занимаются вредной для нас агитацией против подводной повинности и мобилизации… некоторое недоверие населения к нашим армиям является результатом действий самих проходящих войск. Нет ни одной крупной слободы, которая не жаловалась бы на «озорства» и грабежи воинских частей». Слабость и пассивность губернской администрации меняли отношение крестьян к Белой власти не в лучшую сторону (21).

Обобщая непродолжительный опыт организации местной власти в районах белого Юга и Сибири в 1918–1919 гг., следует подчеркнуть отсутствие достаточного количества компетентных администраторов, необходимых для создания эффективно работающей системы органов власти. Следствием этого стало, в конечном счете, падение авторитета сельской администрации. Волостные старшины и сельские старосты нередко игнорировали распоряжения белых властей, избегая конфликтов с односельчанами. Взаимоотношения местной чиновной администрации с органами местного самоуправления строились зачастую не на сотрудничестве и взаимопомощи, а на бюрократической субординации. Сельское самоуправление отчуждалось от разработки решений, непосредственно его касавшихся, становилось простым исполнителем «спускаемых сверху» постановлений, приказов, положений и т. д. Попытки наладить сотрудничество с органами местного самоуправления в условиях кратковременности существования белой власти, разлаженности самих органов самоуправления не могли осуществиться. Слабость власти, не имевшей возможности добиться реализации принимаемых решений и законов, становилась одной из причин «развала тыла».

Рассматривая создание структур местной самообороны, следует отметить также опыт организации отрядов немцев-колонистов на белом Юге в 1918–1919 гг. В немецких колониях Новороссии основную роль играли органы самоуправления, обладавшие прочными традициями самоуправления (еше с конца XVIII в.). Колонисты, как правило, стремились жить замкнуто, обособленно, сохраняя свои культурные, бытовые и религиозные особенности. По свидетельствам современников, национальная солидарность позволяла немцам-колонистам поддерживать полную хозяйственную автономию от местного населения (малороссов, великороссов-переселенцев и др.). Колонисты почти не пользовались услугами земства, составляли собственные кооперативные товарищества. Исключительное трудолюбие колонистов, интенсивное ведение хозяйства обусловили их зажиточность (22). Однако национальная отчужденность немцев, их отношение к окружающим их сельским общинам и единоличным хозяйствам вызывали ответное недоверие и враждебность со стороны соседних русских и украинских крестьян. Интенсивная скупка частновладельческих земель, активное участие колонистов в арендных и субарендных отношениях вытесняли с земельного рынка местные крестьянские хозяйства. Поэтому с началом гражданской войны местное население участвовало в самочинных захватах земельных участков колоний, поддерживало большевиков и махновцев нередко лишь за то, что те одобряли захватные действия крестьян. Почти повсеместная поддержка немцами-колонистами Добровольческой армии делала возможным опираться на них при установлении власти в Новороссии. Сохраняя свою автономию, немцы-колонисты создавали собственную самооборону. Еще в период гетманской Украины колонии обильно снабжались немецким оружием и обмундированием. В конце 1918 г. – начале 1919 г. наиболее опасным врагом для колонистов были местные повстанческие отряды, в частности отряды Махно и Григорьева. Против махновцев действовали отряды колоний Блюменталь, Эйгенфельд. Они были разбиты, а колонии подверглись разграблению. Постоянные нападения на колонии немцев продолжались махновцами вплоть до занятия Северной Таврии и южных районов Херсонской губернии Добровольческой армией (в июле – августе 1919 г.). По воспоминаниям А. Терского (офицера армии генерала Врангеля) «особенно прельщали махновцев добротные лошади немцев и их тачанки, оказавшиеся особенно удобными для установки на них пулеметов… Забирали скот и даже не брезговали сельскохозяйственными орудиями: все в хозяйстве пригодится. Оставляли кляч и незначительное количество скота, так как рассчитывали, что придется не раз побывать еще у колонистов и похарчеваться» (23).

Использовать немецкую самооборону против местных повстанцев и даже регулярных частей РККА предполагал штаб Крымско-Азовской армии генерала А. А. Боровского в марте 1919 г. Крымское правительство на заседании 27 марта 1919 г. приняло постановление об образовании особой егерской бригады немцев-колонистов. Сформированные в 1919 г. на основании отрядов местной самообороны подразделения немцев-колонистов отличались высокой внутренней спайкой и дисциплиной. Большое значение в период операций ВСЮР летом 1919 г. имело восстание немцев-колонистов Одесского и Херсонского уездов. В этом восстании активно участвовали и отряды самообороны колонистов. При подготовке восстания колонисты наладили связь с одесским офицерским подпольем. Центрами стали колонии Большой и Малый Аккерман. Заранее были подготовлены склады с оружием, была проведена практически поголовная самомобилизация колонистов. Отрядами повстанцев, насчитывавшими до двух тысяч человек, командовали офицеры, однако общего руководства восстанием достигнуто не было (24). С занятием белыми войсками районов немецких колоний участники отрядов самообороны по мобилизации, а в большинстве случаев – добровольно вступали в ряды ВСЮР. По замечанию участника боевых действий в Херсонской губернии Ф. Штейнмана, «колонист-хлебороб в одно и то же время – отличный солдат и злейший враг коммунизма. Ему присуща, как и каждому богатому крестьянину, а в особенности немецкому, крупная доля патриотизма, а за землю свою он готов отдать жизнь… взятие Одессы добровольцами в августе 1919 г. тоже происходило при участии колонистов, среди которых идея борьбы с коммунизмом пользовалась огромной популярностью» (25). Наличие хорошо организованной, дисциплинированной самообороны в немецких колониях делало излишним создание в них станов Государственной стражи. Однако подобный «порядок» достигался нередко с использованием мер ответного террора, возмездия колонистов по отношению к окрестному населению колоний, усугубляя тем самым антагонизм внутри южнорусской деревни. Так, например, сводка отдела пропаганды от 12 августа 1919 г. отмечала, что в волостях Бахмутского уезда Екатеринославской губернии «население с нетерпением ждало прихода Добрармии и установления твердой власти». Но после ухода большевиков в села этого района вступил карательный отряд, состоявший из местных немцев-колонистов, «который с ожесточением, поддаваясь личному чувству мести, стал сводить счеты с населением… избивая нагайками и даже убивая крестьян». Поэтому «вполне естественно, что такая жестокая расправа с невинными людьми не могла не вызвать неудовольствия среди населения и породила недоверие к власти Добрармии» (26). Поведение подобных отрядов способствовало росту махновских отрядов и большевиков в этих районах.

Управление Главноначальствующего Новороссийской Области генерал-лейтенанта Н. Н. Шиллинга стремилось к более тесному взаимодействию с колонистами. 28 августа 1919 г. полковником Туган-Барановским из штаба Шиллинга были утверждены «Правила организации самообороны в немецких колониях Черноморского края». Преамбула «правил» определяла главный принцип создания самообороны: «Сила и мощь организации не зависят ни от количества оружия, ни от числа боеспособных участников ее, а от твердой воли и целесообразных действий руководителя и беспрекословного повиновения и исполнения приказаний руководителя всеми участниками». Предельно конкретно определялась цель организации: «содействие установлению порядка и законности в тылу действующей Добровольческой армии; защита себя и своего имущества от банд и грабителей, образовавшихся еще при большевистской власти (например – отряды махновцев), а также при рассеивании большевиков Добровольческой Армией и, наконец, для очищения от вышеупомянутых разбойничьих и большевистских банд и вообще от преступных элементов». Во главе немецкой самообороны стоял созданный в Одессе Центральный Совет Самообороны, включавший двух членов Центрального Комитета Союза немцев-колонистов и одного специалиста-офицера – в качестве начальника краевой самообороны. При нем создавался Штаб самообороны. В каждой волости и селе также создавались советы самообороны аналогичного состава (два члена союза и военный руководитель). Подчинение шло по жесткой вертикали (сельский совет подчинялся волостному, волостной – центральному, и последний – ЦК Союза). Одинокие помещики и хуторяне могли переселяться в села и пользоваться коллективной защитой. Предусматривалось, что «все благонадежные, боеспособные мужчины населения» входят в состав отряда, но «руководители самообороны» могли быть только из числа военнообязанных, отчисленных в запас. Вооружение отрядов учитывалось штабом Главноначальствующего, но хранилось в колониях. Чины отрядов были обязаны заниматься строевым обучением и огневой подготовкой. «Правила» содержали статьи, определявшие порядок несения караульной службы, оповещения во время тревоги (для этого использовался, в частности, набатный звон колоколен сельских церквей). Содержание отрядов осуществлялось за счет средств самих колоний (27).

На 1-м съезде немецких колоний, состоявшемся в Одессе в сентябре 1919 г., его делегаты высказывались за возможно более оперативное объявление всеобщей мобилизации колонистов и поддержку Добрармией создаваемых немецких отрядов самообороны (28). На съезде был создан штаб самообороны во главе с генерал-майором Шелл ем, действовавший фактически независимо от добровольческого командования. Взаимодействие между штабами сводилось главным образом к снабжению колонистов оружием и выполнению ими полицейских функций. Но во время наступления Красной армии на Одессу в декабре 1919 г. в район Вознесенска был выдвинут сформированный из подразделений самообороны 1-й пехотный полк колонистов (29).

Особое Совещание не оставалось в стороне от попыток упорядочения структур сельской самообороны и использования их в качестве вспомогательных структур при Государственной страже. По инициативе члена Особого Совещания Н. В. Савича и под его председательством 6 сентября 1919 г. при правительстве была образована «комиссия по сельской самообороне». 27 сентября комиссия приняла постановление: «Образовать в уездах особые дружины для борьбы с бандитизмом». По схожим с белой Сибирью штатным расписаниям численный состав дружин был определен в 400 человек на уезд. В дружины сельской самообороны предполагалось набирать «местных надежных людей». Однако против создания дружин выступило Управление внутренних дел. Носович в докладе 2 октября 1919 г. отмечал, что средства, отпускаемые на создание отрядов самообороны, могли бы с большей пользой обратиться на содержание уже имеющихся и формируемых станов Государственной стражи. Высказывались опасения, что отряды самообороны из местных крестьян, вооруженные на средства казны, могли вместо «защиты дела Добрармии» повернуть оружие против нее и пополнить ряды красных повстанцев. В итоге проект «дружин для борьбы с бандитизмом» был отложен. Административные способы местного управления оставались приоритетными (30). Опыт взаимодействия «власти» и «общества» при создании местной самообороны в Новороссии свидетельствовал, что, несмотря на наличие здесь достаточного количества крепких середняцких и зажиточных хозяйств, добровольческая администрация не смогла полностью использовать эти элементы для образования устойчивой сельской власти. Попытки опереться на зажиточных и «законопослушных» крестьян путем создания отрядов сельской самообороны были предприняты слишком поздно. Эффективной организации отрядов самообороны препятствовали также опасения того, что за участие в работе администрации их ждет расправа повстанцев. Испытывая недоверие к добровольцам, как к власти недостаточно прочной, бывшие старшины и старосты всячески уклонялись от исполнения распоряжений чиновников.

* * *

1. Деникин А. И. Очерки русской смуты. Т. 4, Берлин, 1925 г., С. 217–218.

2. Вестник Временного правительства, Петроград, № 27 (73), № 28 (74).

3. Вестник Временного правительства, № 53 (99), 13 (26) мая 1917 г.; ГА РФ. Ф. 6611. Он. 1. Д. 1. Лл. 268, 286–287.

4. Собрание узаконений и распоряжений Временного Сибирского правительства, Омск, № 13, 5 октября 1918 г., с. 2.

5. Собрание узаконений и распоряжений правительства, издаваемых при Правительствующем Сенате, Омск, № 4, 20 апреля 1919 г., Отдел 1; Правительственный вестник, Омск, № 90, 14 марта 1919 г.

6. ГА РФ. Ф. 5354. Оп. 1. Д. 15. Лл. 4–4 об.; Правительственный вестник, Омск, № 162, 18 июня 1919 г.; Миленко Г.Л. Российское Правительство и его задачи, Омск, 1919, с. 27–28.

7. ГА РФ. Ф. 439. Он. 1. Д. 110. Л. 74; РГВА. Ф. 40213. Он. 1. Д. 57. Лл. 16, 33, 79 об.

8. ГА РФ. Ф. 439. Он. 1. Д. 12. Лл. 194–194 об.; Ф. 440. Он. 1. Д. 34 а. Лл. 252, 260; Ф. 3510. Оп. 1. Д. 1. Лл. 4–5; Д. 6. Лл. Д. 7. Лл. 31, 34; Арбатов З.Ю. Екатеринослав. 1917—22 гг. // Архив русской революции, т. XII. Берлин, 1923, с. 96; Екатеринославский вестник, Екатеринослав, № 91, 3 сентября 1919 г.; Черкасский голос, Черкассы, № 10, 22 сентября 1919 г.

9. ГА РФ. Ф. 439, Он. 1. Д. 110. Лл. 99, 71–79 об.; 103–105 об.; Ф. 440. Он. 1. Д. 34. Л. 175 об.; Ф. 3510. Оп. 1. Д. 6. Лл. 3–4, 6; Деникин А. И. Очерки русской смуты, т. 4, Берлин, 1925, с. 217.

10. ГА РФ. Ф. 6611. Он. 1. Д. 1. Лл. 285–290; Ф. 5354. Он. 1. Д. 9. Л. 8; Екатеринославский вестник, Екатеринослав, № 111, 27 сентября 1919 г.; Голос Юга. Полтава, № 33, 13 сентября 1919 г.

11. ГА РФ. Ф. 440. Он. 1. Д. 34А. Лл. 265–266; Ф. 5881. Он. 2. Д. 255. Лл. 199–199 об.; Оболенский В. А. Крым при Деникине. // На чужой стороне, Прага, № 8, 1924, с. 8–9, 24–28.

12. Библиотека-фонд «Русское Зарубежье». Ф. 7. Оп. 1. Д. 14. Лл. 23–24.

13. ГА РФ. Ф. 440. Оп. 1. Д. 34А. Лл. 208, 282; Никитин-Макаров Н.М. В тылу Деникина // Летопись революции. № 5–6 (38–39). // С. 210–212.

14. Арбатов З.Ю. Екатеринослав. 1917—22 гг. // Архив русской революции, т. 3, Берлин, 1923 г., с. 96; ГА РФ. Ф. 439. Оп. 1. Д. 12. Лл. 194–194 об.; Герасименко Н.В. Батько Махно. ГИЗ, 1928, с. 72–73; Екатеринославский вестник, Екатеринослав, № 112, 28 сентября 1919 г.

15. Кин Д. Деникинщина. М., 1927, с. 198.

16. ГА РФ. Ф. 440. Оп. 1. Д. 34А. Л. 128; Заря России, Харьков, № 34, 27 сентября 1919 г.

17. Голос Юга. Полтава. № 23, 3 сентября 1919 г.

18. Черниговская газета. Чернигов, № 1, 19 октября 1919 г.

19. ГА РФ. Ф. 5354. Он. 1. Д. 9. Лл. 5 об. – 8.

20. Россия. Курск, № 22, 26 октября 1919 г.; № 27, 31 октября 1919 г.

21. ГА РФ. Ф. 440. Оп. 1. Д. 34А. Лл. 100–101; 281–282.

22. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 1126. Лл. 1—10, 14; Ладное Е. Огнем и мечом, голодом и болезнями. Варшава, 1922, С. 108–110; Пасманик Д. С. Указ, соч., с. 139.

23. Терский А. Батька Махно. // Вестник первопоходника. № 92, июнь – июль 1970 г., с. 9–10.

24. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 112 б; Штейманн Ф. Отступление из Одессы. //Архив русской революции. Т. 2, Берлин, 1921, С. 88.

25. Штейманн Ф. Отступление из Одессы. // Архив русской революции. Т. 2, Берлин, 1921, с. 87–88.

26. ГА РФ. Ф. 440. Оп. 1. Д. 34А. Л. 216.

27. Библиотека-фонд «Русское Зарубежье». Ф. 7. Оп. 1. Д. 14. Лл. 27–28 об.

28. Одесский листок. Одесса, № 156, 29 сентября 1919 г.

29. Штейманн Ф. Указ, соч., с. 88.

30. ГА РФ. Ф. 3801. Оп. 1. Д. 2. Лл. 2—18; Екатеринославский вестник. Екатеринослав, № 111, 27 сентября 1919 г.

Раздел 5

Единство Белого дела – программы, надежды и реальность

Глава 1

Координация политического взаимодействия белой Сибири и Юга России в 1918–1919 гг.

По своему значению для политико-правовой эволюции Белого движения в России объединение двух главных центров антибольшевистского сопротивления в 1919 г. было вполне сопоставимо с зарождением Добровольческой армии, установлением власти адмирала Колчака в статусе Верховного Правителя России и объединением всех вооруженных сил Юга России под руководством генерала Деникина. Однако путь к взаимодействию Сибири с белым Югом нельзя назвать простым и прямолинейным. Еще в июне 1918 г. письмо Колчаку о росте монархических настроений и необходимости укрепления единоличной военной власти отправил из Киева В. В. Шульгин. В отличие, например, от главы архангельского правительства Чайковского, Главком ВСЮР генерал Деникин и его Особое Совещание незамедлительно поддержали «переворот 18 ноября». В письме от 7 декабря 1918 г. (ответ на письмо Колчака генералу Алексееву от 14 октября, доставленное на Юг личным курьером адмирала капитаном Апушкиным) Деникин писал о преемственности власти и о сочувствии «перевороту»: «После смерти Генерала Алексеева я принял на себя Главное Командование Добровольческой Армией, решив в таком единении с доблестной Армией продолжать борьбу за возрождение Единой, Неделимой России. 18 ноября ст. ст. мною получено от кн. Демидова (имеется в виду член ЦК кадетской партии, руководитель Киевского отдела ВНЦ И.П. Демидов. – В.Ц.) о падении Уфимской Директории, считавшей себя Всероссийской властью, и о принятии Вами на себя всей полноты власти в Сибири. Глубоко убежден, что под Вашим мудрым правлением, при присущей Вам твердости и энергии, Вам удастся наладить в Сибири порядок и создать вооруженную силу для доведения того великого дела освобождения нашей Родины, которому служит и Добровольческая Армия». Показательно, что в этом письме Деникин говорит только о «принятии власти в Сибири», хотя и полученной после падения «всероссийской» Директории. Письмо заканчивалось призывом к координации действий: «Прошу… чаще информировать меня о Ваших действиях, планах, организации ваших вооруженных сил, помощи союзников и проч.».

Идея единоличной власти, не ограниченной какими-либо «коллегиальными структурами», лишенной ответственности перед Учредительным Собранием «первого созыва», была распространена на белом Юге и не встречала принципиальных возражений со стороны военного и политического руководства Добровольческой армии и ВСЮР. Гораздо серьезнее представлялись разногласия в области разграничения полномочий и степени самостоятельности политического курса Главкома ВСЮР и Особого Совещания при нем. Как известно, белый Юг в течение осени 1917 – осени 1918 г. претендовал на статус единственного Всероссийского центра Белого движения. Недостаток территории, контролируемой собственно Добровольческой армией, а затем ВСЮР, компенсировался наличием влиятельных политических сил в составе Особого Совещания и Ясской делегации, развитой хозяйственной инфраструктурой (богатые земледельческие области) и «героическими традициями» 1-го и 2-го Кубанских походов. Считалось, что «автономизм» казачьих областей не многим отличался от сибирского «областничества» и мог быть преодолен благодаря гибким моделям федеративного устройства.

Известие о свержении Уфимской Директории и создании Российского правительства было воспринято как свидетельство укрепления власти, с появлением благодаря введению «сильной руки» адмирала Колчака. И позднее, на протяжении зимы – весны 1919 г., политики белого Юга поддерживали идею приоритета единоличной власти перед любой формой представительства. Первым о поддержке Колчака со стороны белого Юга заявил полковник Лебедев, использовавший свое положение офицера, приближенного к командованию Добровольческой армии. В его телеграмме генералу Деникину, посланной сразу же после омского «переворота», говорилось: «Правительство, руководимое адмиралом Колчаком, поставило себе… целью… установление прочного порядка, дабы русский народ мог беспрепятственно, посредством Национального собрания, установить угодный ему строй». Согласно данной телеграмме, Деникину следовало стать «единственным начальником для дел Запада и Юга России».

Своеобразным «вестником с Востока» предстояло стать генерал-майору Гришину-Алмазову, выехавшему на Юг в сентябре 1918 г., после отставки с поста военного министра. В рекомендательном письме, подписанном полковником Д.А. Лебедевым (17 сентября 1918 г.) и адресованном генералу Алексееву, отмечалось, что Гришин-Алмазов, «один из самых крупных и популярных деятелей Сибири, особенно в кругах военных и несоциалистических», «ныне смещен по проискам эсеров, которых душил… Он целиком стоит на идеях Добровольческой армии». Гришин-Алмазов был первым представителем белой Сибири, фактически – официальным, приехавшим на Юг после событий ноября 1918 г. С докладами о создании Восточного антибольшевистского фронта генерал выступал на заседаниях Национального Центра, СГОРа, а также на Ясском Совещании и был утвержден в должности военного губернатора Одессы. После отъезда из Одессы в Екатеринодар Гришин-Алмазов получил от Деникина пакет писем, деклараций и законопроектов, предназначенный для передачи адмиралу Колчаку, и должен был возвратиться в Сибирь в апреле 1919 г., уже как официальный представитель ВСЮР по связи с Сибирью. Возвращение в Омск предполагалось совершить через Гурьев и Оренбургский край, где генерал должен был встретиться с представителями уральского и оренбургского казачества и согласовать с ними возможность совместных действий в Нижнем Поволжье. Однако при переезде через Каспийское море Гришин-Алмазов был захвачен в плен и погиб, а имевшаяся у него корреспонденция оказалась у большевиков (письмо Деникина Колчаку было затем опубликовано в советской печати).

28 апреля 1919 г. было решено направить в Сибирь делегацию из представителей Временного Комитета Всероссийского Земского Союза (Н. Н. Богданов, Ф. И. Гаярин, В. Л. Главацкий). Делегаты везли письмо от председателя Особого Совещания генерала А. М. Драгомирова к Вологодскому. В письме содержались указания на необходимость возобновления работы Всероссийского Земгора в «дофевральском» 1917 г. составе (полномочия позже избранного земствами нового состава Главного Комитета Земгора признавались недействительными) и предложения по распределению имущества организации между белым Югом и Сибирью (1).

Помимо «курьерского» использовался также и способ телеграфных сообщений. Как уже отмечалось выше, первое письмо было отправлено Колчаком (бывшим еще в должности военного министра) Верховному Руководителю Добровольческой армии генералу Алексееву 14 октября 1918 г. В нем выражались намерения вице-адмирала вернуться на Юг и надежда на восстановление службы на Черноморском флоте: «После попытки работать на Дальнем Востоке я оставил его, решив ехать в Европейскую Россию при первой возможности с целью повидать Вас и вступить в Ваше распоряжение, в качестве вашего подчиненного, по благоусмотрению Вашему». Колчак информировал Алексеева об избрании Уфимской Директории и о положении на фронте. В сугубо информационном тоне отмечалось, что Алексеев – заместитель генерала Болдырева по Директории, но сам Колчак считает себя «покорным слугой» Его Высокопревосходительства, «глубокоуважаемого Михаила Васильевича», и что генерал Алексеев всегда был для него «единственным носителем Верховной власти, Власти Высшего Военного Командования», власти «бесспорной и авторитетной».

Однако до адресата письмо не дошло (Алексеев скончался в сентябре 1918 г.), поэтому ответил Колчаку, ставшему уже Верховным Правителем, Деникин. В следующем письме от 15 января 1919 г. Деникин информировал Колчака (по-прежнему принципиально признавая его лишь как «Правителя Сибири»), будучи уже Главкомом ВСЮР. Это письмо констатирует временное разграничение властных полномочий между Югом и Сибирью: «В данное время мне подчинены в порядке Верховного управления вся Добровольческая Армия (Донская Армия подчинена также, но во внутренней жизни автономна), Черноморский флот и территории, занятые Армиями, за исключением Донской и Кубанской областей – автономных. Но и в них, в силу непредотвратимых требований жизни, постепенно проводится государственное объединение (показательная оценка Деникиным всероссийских перспектив Белого движения. – В.Ц.). Пределами военных действий вверенных мне армий и политической власти или влияния Особого Совещания, при мне находящегося, считаю Европейскую Россию до Волги, Кавказ и Закаспийскую область. Нисколько не сомневаюсь, что когда волею Божией соединятся наши территории, полное государственное объединение их и всех русских армий завершится легко и просто на основе истинной пользы Русской Державы и отметая всякие личные интересы». Примечательны слова Деникина о «союзной помощи»: «Я неизменно провожу идею невмешательства их в наши внутренние дела, в военное и гражданское управление. Помощь – самая широкая, но отнюдь не оккупация». Главком ВСЮР выделял также позитивный факт «единого представительства на мирном конгрессе в лице С. Д. Сазонова», которому дан «подробный Наказ, в полной мере обеспечивающий интересы России».

С января 1919 г. частная переписка сменяется обменом официальными сообщениями, телеграммами и публикациями в прессе. Так, через Российского посланника в Афинах Колчак и Деникин обменялись уведомительными телеграммами (копии сообщались в британскую военную миссию в Константинополе). Снова говорилось о «разграничении фронтов». Колчак сообщал Деникину, что «1 января 1919 г. сформировано Правительство, во главе которого стою я… Кроме того, я состою Главнокомандующим войсками Сибири, казачьих областей Уральской и Оренбургской и всей территории Урала». Верховный Правитель подчеркивал «необходимость установить связь на суше» между фронтами. В то же время в телеграмме, опубликованной в деникинском официозе – «Великая Россия», говорилось о политическом взаимодействии: «Омская Директория пала после государственного переворота. Три ее члена (кадеты) подали в отставку (неточное объяснение, учитывая, что в отставку подал только один член Директории, кадет Виноградов. – В.Ц.), но их сотрудничество вполне возможно с адмиралом Колчаком, который принял верховную власть и вступает в сношения со всеми правительствами Юга России, особенно с группой генерала Деникина. Омское правительство с нетерпением ждет Вашего решения и предложений, содержащих основы, на которых возможны единения». 16 января был получен ответ Деникина, подтверждавший факт принятия им командования ВСЮР и перечислявший принципиальные основы политического единства Белого движения: «воссоздание Единой, Неделимой России», «борьба с большевиками до конца», «установление будущей формы правления России после изгнания большевиков волею самого народа». Снова оговаривалось разграничение операционных линий: «Власть (ВСЮР) распространяется кроме Дона, Кубани, Терской области также на Черноморскую и Ставропольскую губернии, Крым и южную часть Малороссии… намечается распространение сферы влияния также на Дагестанскую область (территория Горского правительства. – В.Ц.) и Закаспийский край, где ныне действуют англичане вместе с добровольческими отрядами». «В целях устранения двоевластия» Колчаку предлагалось «разграничить сферы нашего влияния… примерно по линии Волги – от Самары до устья – и далее на форт Александровский – Аральское море – восточная граница Бухары. Район Астрахани необходимо иметь в сфере моего влияния». Тем самым большая часть Туркестанского края, включая Бухарский эмират, подпадала под контроль ВСЮР.

Тогда же в Омск был передан более развернутый (из 5 пунктов) вариант «политической и военной программы Добровольческой Армии», на основе которой предполагалось объединение. Здесь уже говорилось о «признании высшей власти, представляемой Его Превосходительством адмиралом Колчаком». Пункты предполагали: «восстановление Единой и Неделимой России, не предрешая окончательно формы правления, с принятием, однако, принципа широкой областной автономии в тех частях Российской Империи, в которых она нашла бы свое оправдание историческими и этнографическими мотивами», «борьбу до уничтожения с революционно-большевистскими организациями». Кроме того, заявлялось о необходимости «координации… военных действий сибирских армий с военными планами» Главкома ВСЮР и о «полном единомыслии с союзными державами по плану будущих операций».

Ответная, развернутая телеграмма (24 января 1919 г.) Колчака носила уже сугубо политический характер. Излагались предпосылки возникновения Российского правительства: «Здравый государственный смысл Сибирского правительства признал невозможным существование социалистической партийной диктатуры и остановился на военной диктатуре и единоличной военной власти как единственной форме правления в настоящее время». Отмечалась главная «цель» политического курса: «Я принял функции Верховного Правителя и Верховного Главнокомандующего, не имея никаких определенных решений о будущей форме государственного устройства России, считая совершенно невозможным говорить в периоды тяжкой гражданской войны о будущем ранее ликвидации большевизма. Уничтожить большевизм и создать обстановку в государстве, при которой возможно было бы приступить к решению этого вопроса, – вот единственная цель, которая сейчас является реальной». Выделяя сходство с белым Югом, Колчак отмечал: «Насколько могу судить, Вы, Антон Иванович, на Юге России приняли на себя приблизительно те же функции, что и я… Необходимо полное согласование наших действий и соблюдение принципа Единства Верховной власти и неотделимого отныне Верховного Командования». Адмирал напоминал, что начальник его Штаба генерал-майор Лебедев и военный министр генерал-майор И. А. Степанов – «сотрудники генерала Алексеева». Во внешней политике Колчак снова выражал недоверие относительно японской политики, подчеркивая важность сотрудничества с Англией и Францией («союзники в лице англичан и французов относятся благожелательно, но помощь их пока ограничена, и получили до сих пор только ружья и патроны… крайне тяжело положение Дальнего Востока, фактически оккупированного японцами, ведущими враждебную политику хищнических захватов. Что касается американцев, то пока они ограничиваются только обещаниями помощи, но реального от них пока ничего не получаем… единственно на что можно рассчитывать – это только на англичан и, отчасти, французов».

В телеграфной переписке Верховный Правитель прежде всего стремился обратить внимание на внутриполитические проблемы. Здесь естественным посредником между Екатеринодаром и Омском выступило Русское Политическое Совещание (РПС). С лета 1919 г. переписка с Деникиным стала осуществляться через Париж (обмен посланиями занимал в среднем 12–14 дней). «Я получил от Маклакова Положение о Добровольческой Армии, которое совершенно разделяю», – отмечал Колчак. 10 апреля (23 н. ст.) было составлено официальное сообщение, ставшее основой общей будущей политической платформы Омска и Екатеринодара. Пункты сообщения тезисно излагали цели Командования ВСЮР в вооруженной борьбе с советской властью и в государственном строительстве: «уничтожение большевистской анархии и водворение в стране правового порядка», «восстановление могущественной Единой, Неделимой России», «созыв народного собрания на основах всеобщего избирательного права», «проведение децентрализации власти путем установления областной автономии и широкого местного самоуправления», «гарантия полной гражданской свободы и свободы вероисповедания», «немедленный приступ к земельной реформе для устранения земельной нужды трудящегося населения», «немедленное проведение рабочего законодательства, обеспечивающего трудящиеся классы от эксплуатации их государством и капиталом» (2).

22 апреля 1919 г. (н. ст.) в Екатеринодар из Омска прибыла делегация во главе с подполковником Егоровым, передавшая Деникину письмо от Колчака. Позднее было опубликовано официальное сообщение от имени Главкома ВСЮР, почти дословно повторявшее текст письма Верховного Правителя. Подчеркивалась необходимость «полного согласования наших действий и соблюдения принципа единства Верховной власти и неотделимого теперь от нее Верховного командования… Необходима связь с Вами и возможность практического установления единства власти. Я считаю, что этот вопрос должен быть решен в зависимости от политического значения Сибирской правительственной власти и той, которую Вы возглавляете, принимая в основание стратегическое положение армий… территорию и общее ее политическое состояние. Как только установится прочная связь между армиями моей и Вашей, необходима наша личная встреча для решения вопроса о единой власти и командовании и о соединении правительственных органов в одно целое и, во всяком случае, о согласовании их деятельности…». Основой соглашения объявлялась «исключительно польза Русской державы, независимо от личных интересов» (3). Таким образом, основа взаимодействия Юга и Сибири предполагалась в форме договора, определяющего полномочия органов власти, суверенитет и пределы военного руководства. В Особом Совещании среди политиков белого Юга установилось мнение о возможности признания Российского правительства лишь в случае отсутствия у Омска стремления к безусловно абсолютному военно-политическому господству. Мнение Особого Совещания в этом мало отличалось от позиции Главкома ВСЮР и предполагало возможность создания реального Всероссийского правительства лишь после соединения фронтов и личной встречи Деникина и Колчака («предположительно в Саратове»).

Гораздо интенсивнее сближение позиций белого Юга и Востока стало происходить после вмешательства в этот процесс РПС. Согласно воспоминаниям Н. И. Астрова, на сближении центров Белого движения особенно настаивал российский посол в Париже В. А. Маклаков, убежденный, что «без вооружения», «без всякой помощи союзников» справиться с большевиками невозможно. В апреле из Парижа в Екатеринодар прибыла делегация РПС в составе В. В. Вырубова (бывшего помощника Главковерха генерала Духонина по гражданской части), М. С. Аджемова (депутата II–IV Государственных Дум, члена Юридического Совещания в 1917 г.) и генерала от инфантерии Д.Г. Щербачева (бывшего командующего Румынским фронтом). Выступая на экстренном заседании Особого Совещания 28 мая 1919 г., Вырубов и Аджемов убеждали собравшихся в выгоде, во-первых, восстановления международного статуса России и, во-вторых, в существенном облегчении иностранных поставок для снабжения белого фронта и тыла. Примечательно, что если для Колчака и Деникина главными в процессе объединения оставались военно-стратегические и внутриполитические соображения, то для российских политиков из Парижа – вопросы внешнеполитического порядка. В своем докладе на Особом Совещании Аджемов указывал, что «идея возрождения России теперь получила признание на Западе и… посягательства на русскую территорию можно признать оконченными». И если «еще недавно правительства помогали России тайком от своих парламентов и хоронясь от прессы», то теперь Европа, по его мнению, уже «выяснила истинную природу большевизма и опасность, которой он угрожает». С точки зрения организации военных поставок, «помощь отдельным группам, ведущим в настоящее время борьбу с большевиками… становится невозможной… Для получения новых кредитов и для получения займов необходимо, чтобы Россия стала субъектом международного права. Только признанное правительство России могло бы участвовать на мирной конференции. Только оно могло бы принять участие в решении вопросов о проливах, о судьбе Германии и т. и. С образованием единой власти в России не следует медлить, ибо без нашего участия многое может быть решено не в нашу пользу».

Важность правового аспекта в признании единого центра Белого движения подчеркивалась в письмах другого члена РПС П. Б. Струве из Парижа в Екатеринодар на имя М. М. Федорова и П. И. Новгородцева (10 мая 1919 г.): «Значение и шансы Колчака очень возросли здесь за последнее время, и вопрос об его признании стал на реальную почву… Признание правительства Колчака Всероссийской властью имеет огромное практическое значение, ибо только тогда Россия приобретет подобающее ей значение в международной сфере… С признанием Колчака… советская власть отвергается и становится силой, бунтующей против законной Всероссийской власти. Это приобретение весьма существенное, имеющее большое практическое значение. Ждать соединения обеих армий – значит терять время. Против признания Колчака возражают левые социалистические партии (имелись в виду демарши А. Керенского против Колчака в Париже, о чем подробнее – в разделе об истории РПС. – В.Ц.). Отсрочивая признание, мы действуем в руку этих партий». Та же идея была озвучена в заявлении группы кадетской партии (27 мая): «Признание в данных условиях есть фикция; нужна бумага о признании; требуется символ возрождения России, создание субъекта международного права».

Что же препятствовало формальному объединению двух главных центров Белого движения (помимо отсутствия прямого фронтового соприкосновения)? Как ни парадоксально – при всех призывах к объединению, ко взаимным уступкам – члены Особого Совещания не видели причин для скорейшего (как им представлялось) объединения или подчинения Российскому правительству. По воспоминаниям Астрова, больше всего Екатеринодар раздражало стремление РПС в Париже представлять себя неким «всероссийским правительством». Признание Сазонова в качестве единственного представителя России на мирной конференции не предполагало еще признания полномочий РПС (утвержденных Колчаком). Некая политическая «ревность» белого Юга к «русскому Парижу» не позволяла сделать главного шага на пути к объединению. Раздражали намерения Г. Е. Львова, Н.И. Чайковского, П.Б. Струве «указывать» направление политического курса Екатеринодара, диктовать свою политическую позицию «из парижского далека» (см. приложения № № 12, 15, 34).

Позиция Особого Совещания разделялась и Национальным Центром. В записке ВНЦ, отправленной в Омск с генералом Гришиным-Алмазовым, и в ее копии, отправленной с Н.К. Волковым и А. А. Червен-Водали, говорилось, что «Национальный Центр ни в какой степени не предрешает вопроса о времени, способах и формах слияния двух властей – генерала Деникина и адмирала Колчака, полагая, что вопрос этот будет разрешен «в десять минут», по словам генерала Деникина, и будет разрешен так, как этого потребуют интересы общей цели, к которой в равной мере стремятся оба вождя. Национальный Центр не сомневается, что так же быстро и просто будет разрешен вопрос о слиянии или изменениях правительств Востока и Юго-Востока».

25 мая на Общем Собрании ВНЦ и 29 мая на заседании Правления ВНЦ были приняты принципиальные решения, гласившие: «Создание власти в России есть дело самих русских; эта задача должна решаться по соглашению вождей тех армий, которые борются с советской властью за будущее Единой России». Несколько иную «форму» резолюции предложил Новгородцев, выделив политико-правовой аспект объединения в качестве основного: «Главнокомандующий не возражает против признания адмирала Колчака Верховным Правителем России, видя в этом акте залог восстановления Единой России, и горячо приветствует этот акт. Те письма, которыми обменялись Главнокомандующие армиями, установили тождество взглядов на основные начала будущего государственного строительства России. Объединение должно произойти по соглашению вождей на указанных выше началах. Все обязательства по отношению к отдельным государственным образованиям остаются в силе. Международные обязательства, умаляющие значение Единой России, неприемлемы».

Между тем на заседании Правления ВНЦ высказывались позиции, довольно скептически оценивающие правомерность и своевременность признания верховенства Колчака. За признание Колчака твердо высказался М. М. Федоров. Астров считал, что «Деникин никогда не претендовал на роль Верховного Правителя (ограничиваясь признанием своих прав в рамках полномочий Главкома. – В.Ц.) … Для победы над большевизмом нужно не только оружие, но и хлеб… У Колчака есть хлеб и деньги (золотой запас. – В.Ц.). Д. Армия не могла бы закрепить за собой Москвы, не будучи в состоянии снабдить население всем нужным». Однако «мы не знаем точно, что представляет собой положение в Сибири». И «для признания нужен соответствующий момент». Не менее основательные доводы приводил член ЦК кадетской партии, глава Союза городов П.П. Юренев: «Для признания, действительно, нужен соответствующий момент… У нас нет достаточных сведений, чтобы сказать, что именно адмирал Колчак должен быть признан для блага России, а не Главнокомандующий Вооруженными Силами юга России. Вопрос нужно решить принципиально: для России нужна единая власть, единое национальное правительство, но кто должен быть Всероссийским Правителем – это дело соглашения вождей Армии». Притом нужно учитывать, что «военное счастье изменчиво и признание может оказаться преждевременным». Управляющий финансами Бернацкий, соглашаясь с экономической целесообразностью установления единства Юга и Сибири, в то же время колебался при обсуждении вопроса о времени объявления данного акта. Согласно итоговому решению, вопрос о месте и времени признания верховенства Колчака ВНЦ передал на рассмотрение Главкому ВСЮР.

Более содержательную позицию по отношению к признанию верховенства Колчака заняло Особое Совещание. На заседаниях 28–29 мая были оглашены телеграммы Сазонова из Лондона, в которых излагались «условия признания» Колчака. В числе этих «условий», вызвавших особое неприятие у членов Совещания, содержались «идеи» созыва Учредительного Собрания образца 1917 г., а также требования «признания независимости» Польши, Финляндии, «урегулирования границ» с Прибалтийскими и Закавказскими государствами. Парижское РПС, согласившееся с этими «условиями», по свидетельству Астрова, вызвало к себе «совершенно отрицательное отношение большинства членов Особого Совещания»; выступления Вырубова и Аджемова не изменили этого отношения. «Кто-то спешит для достижения своих собственных планов! – высказывались участники этого собрания, – гробокопатели требуют ответственности перед Учредительным Собранием! У Колчака вырвали решение. На Колчака оказано давление. До сих пор он избегал Учредительного Собрания (наиболее опасный для южнорусских политиков «поворот» политического курса. – В.Ц.). Теперь он соскользнул под давлением Политического Совещания Парижа, которое позорит русское дело. Он совершил ошибку. Тем менее нам нужно поддерживать его в этой ошибке. Ни о каком признании в настоящих условиях речи быть не может». Итог заседаний Особого Совещания представлялся неутешительным: «настроение большинства было совершенно определенно. Оно было против признания Колчака».

Позицию противников «признания» хорошо выразил глава управления внутренних дел Н. Н. Чебышев. В предложенной им резолюции (29 мая) отмечалось, что «при полной оторванности Вооруженных Сил Юга России и Сибири такое признание не может иметь реального значения, в смысле военного и гражданского объединения». Поэтому: «Особое Совещание, стремясь к скорейшему образованию единой русской власти и с особой надеждой взирая на боевые успехи армии адмирала Колчака, постановило признать, что разрешение этого вопроса должно быть отложено впредь до установления непосредственных сношений и связи с адмиралом Колчаком». «При отсутствии нормальных сношений с Правителем, при необходимости постоянно решать выдвигаемые обстановкой вопросы, Главнокомандующий будет настолько связан провозглашением себя подчиненным Правителю, что не будет в состоянии осуществлять требуемых мероприятий», – отмечал глава управления юстиции В. Н. Челищев.

Активными сторонниками идеи «признания» выступили Астров, Федоров и председатель Совещания – генерал А. М. Драгомиров. Последний, перечисляя «выгоды признания», объединял экономические и политические позиции: «С признанием может установиться систематическая финансовая помощь со стороны союзников; возможность более скорого заключения мира и протестов против неблагоприятных для России решений; если Колчак не будет признан, могут быть признаны большевики; признание Колчака увеличит авторитет всех сил, борющихся против большевиков; признание Колчака – это удар по большевикам; с признанием могут быть сняты унизительные условия, тяготеющие над русским золотом; Россия из объекта снова станет субъектом права; будет нанесен удар самостийным стремлениям, и будет остановлено дальнейшее возникновение новых образований». О необходимости «немедленного образования национального правительства в России» говорил Астров, отмечавший историческую неизбежность единства Белого движения: «Ходом событий вопрос этот предрешен, и медлить с его окончательным решением нельзя, ибо Европа может признать Колчака без участия в этом признании генерала Деникина и тем отбросить в тень Екатеринодар. С другой стороны, может исчезнуть благоприятный момент для признания России субъектом прав, и внимание Европы может снова повернуться к большевикам».

Несмотря на все усилия прийти к единогласию и принятию конкретного решения, «признание» Колчака (в формулировке Особого Совещания) приняло вид условного решения, фактически предлагаемого на усмотрение обоих «вождей»: «признавая настоятельно необходимым образование в России единого Национального Правительства, Особое Совещание полагает, что жизненные интересы Российской Державы властно требуют, чтобы такое Правительство было образовано путем непосредственного соглашения между генералом Деникиным и адмиралом Колчаком на началах, изложенных в официальном сообщении от 10 (23) апреля текущего года». Предложение о немедленном признании Всероссийского статуса Омского правительства было отклонено большинством голосов (4).

В этой ситуации принятие окончательного решения оказалось возложенным на единоличное усмотрение Деникина, а момент решения предположительно откладывался до соединения фронтов. И поэтому неожиданным стало самостоятельное решение Деникина о признании верховной власти Колчака, сделанное в форме приказа (№ 145), написанного самим Главкомом и зачитанного 30 мая 1919 г. на банкете в присутствии военного представителя Великобритании генерала Бриггса. Главком ВСЮР заявил о своем подчинении «адмиралу Колчаку как Верховному Правителю Русского Государства и Верховному Главнокомандующему Русских армий», поскольку «спасение нашей Родины заключается в единой Верховной Власти и нераздельном с нею Верховном командовании». Подчинение единой власти, по мысли Деникина, предотвращало зревшее «в глубоком тылу предательство на почве личных честолюбий, не останавливающихся перед расчленением Великой, Единой России» (явный намек на «самостийных» политиков белого Юга. – В.Ц.).

«Да благословит Господь его (Колчака. – В.Ц.) крестный путь и да дарует спасение России», – так завершался текст «исторического приказа». 2 июня, в соответствии со специальным «приказанием» Главкома ВСЮР (№ 35) в Екатеринодаре, «по случаю подчинения Вооруженных Сил Юга России Верховному Правителю Русского Государства и Верховному Главнокомандующему Русской армии адмиралу Колчаку» был отслужен торжественный молебен в войсковом соборе, а также проведен парад юнкеров военных училищ, воинских подразделений охраны Ставки Главкома ВСЮР и кубанских казачьих частей. Для всех правительственных учреждений белого Юга по указанию Деникина были изготовлены бюсты Верховного Правителя, с его фотографий (главным образом, времени командования Черноморским флотом) сделаны портреты. Большим тиражом был издан плакат, изображавший Колчака и Деникина как вождей Белого движения (5).

Акт признания подтверждал ярко выраженный характер важности принятия единоличных постановлений, приоритета военной власти в условиях, требовавших незамедлительного, решительного действия, не дожидаясь окончания «политических дебатов» о целесообразности или нецелесообразности признания. По оценке Астрова «беззаветная любовь к России, государственный смысл и подчинение себя идее» привели Деникина к такому решению. «Местный патриотизм Особого Совещания растаял в величии и красоте совершенного акта». Исходя из соображений конъюнктурной политики, очевидно, не стоило торопиться с признанием. Следовало все же добиваться создания условий, на которых это возможно. Помимо того, что Деникин в данной ситуации менее всего руководствовался личными расчетами, по мнению управляющего юстицией В. Н. Челищева, «рыцарственный поступок» мог вполне рассматриваться и в духе «реальной политики». Акт признания существенно усиливал позиции Главкома ВСЮР, создавая условия «благоприятные для объединения с Казачьими войсками и притом в формах, которые соответствовали бы идее Единой и Неделимой России» (6). Тезис Челищева подтверждало отправленное Колчаком письмо донскому атаману генерал-лейтенанту А. П. Богаевскому. Написанное 28 июня 1919 г., оно пришло на Дон лишь осенью (так как было передано не по телеграфу, а через генерал-майора К. И. Сычева, посланника донского правительства в Омск), но сразу же было зачитано на заседании Войскового Круга 4 октября 1919 г. В нем Верховный Правитель отмечал, что «создание Единой Верховной власти в Сибири» произошло при «ближайшем участии» сибирских казаков, а также поддержавшего и укрепившего общероссийскую власть оренбургского, уральского и семиреченского казачества». Последовать их примеру призывал Колчак и «государственно мыслящее казачество Европейской России». Обнародованная к этому времени «Грамота Верховного Правителя к Казачьим Войскам» гарантировала сохранение казачьего самоуправления и создавала формальные основы для новой российской государственности. Одновременно с письмом Богаевскому Сычев вез также очередное письмо Колчака Главкому ВСЮР. В нем Верховный Правитель информировал Деникина о «создании должности Заместителя Верховного Главнокомандующего» и о «назначении генерала Юденича Главнокомандующим Северо-Западного фронта», а «генерал-лейтенанта Миллера – Главнокомандующим Северного фронта». «Таким образом, – заключал Колчак, – я могу считать, что единство Русской армии ныне обеспечено».

На повестку дня снова вставал вопрос об объединении усилий фронтов. На этот раз идея комбинированного «похода на Москву» выражалась и на Юге, и в Сибири. Вопреки распространенному мнению об отсутствии намерений к взаимодействию белых армий Востока и Юга России, о «честолюбивых планах первенства занятия Москвы», Колчак объективно оценивал сложность и важность военного единства: «Ближайшей задачей я ставлю соединение с Вами, невыгоды нашей оторванности слишком очевидны, чтобы говорить о них. Мое весеннее наступление совпало с тяжелым положением на Вашем фронте, теперь обратно – при Ваших успехах Восточный фронт отходит под давлением противника; необходимо согласование больших операций, и я надеюсь, что в начале августа можно будет к ним приступить» (проведенная генерал-лейтенантом М.К. Дитерихсом Тобольская операция Восточного фронта, «поход на Москву» ВСЮР и «поход на Петроград» Северо-Западной армии стали результатами этого «согласования». – В.Ц.). Немаловажное заключение касалось и политического курса: «Я вынес впечатление, что государственно-мыслящие люди идут по тому же пути, по которому следуют и здесь в Сибири однородные элементы» (7).

Особое Совещание, столь резко осуждавшее «несвоевременность признания», не замедлило, вслед за Деникиным, утвердить постановление от 3 июня 1919 г. Теперь уже о недавних разногласиях старались не упоминать: «Актом 30 мая русская государственная идея и создавшаяся на юге государственная власть переданы Главнокомандующим Вооруженных Сил на Юге России Верховному Правителю Русского Государства, и тем положено начало соединению русской земли в единое целое и образованию единой государственной власти» (8). О полной поддержке решения Деникина, о надеждах на скорое международное признание единой российской власти заявили в совместном заявлении «значительнейшие русские политические организации» – Всероссийский Национальный Центр, Совет Государственного Объединения России и Союз Возрождения России. На торжественном собрании, созванном по инициативе ВНЦ 5 июня, была принята резолюция, подписанная М.М. Федоровым (ВНЦ), А. В. Кривошеиным (СГОР) и В. А. Мякотиным (СВР); редкий случай политического единства ВНЦ, СГОР и СВР: «Названные организации, объединяющие в своем составе представителей самых различных партий и групп и имеющие свои разветвления по всей стране, сомкнутым национальным фронтом встречают радостную весть о воскрешении русского государства как единого целого… выражают твердую уверенность, что Верховный Правитель России, торжественно возвестивший о своем обязательстве довести страну до Учредительного Собрания, имеющего заложить основы новой жизни согласно воле народа, будет приветствован широкими народными массами как избавитель от тирании большевиков и глава объединенной России; Всероссийское же правительство, возглавляемое им, получит санкцию международного признания».

Официальный ответ из Омска не замедлил себя ждать. 11 июня 1919 г. Российское правительство направило Деникину приветственную телеграмму, отметив, что «Вашим приказом № 145 завершена великая задача объединения политической власти и Верховного командования» (9). Летом 1919 г. подобный акт не воспринимался иначе как долгожданное установление окончательного объединения Белого движения, внутреннего единства, пусть и символического, за которым обязательно должно последовать международное признание. Процесс консолидации антибольшевистских сил, начавшийся осенью 1918 г., казалось, был близок к завершению.

Формы взаимодействия Юга и Сибири, как и следовало ожидать, определились довольно скоро. В ответ на решение Деникина о «подчинении» Российское правительство учредило должность Заместителя Верховного Главнокомандующего. В этом решении, не предусмотренном Конституцией 18 ноября 1918 г., прослеживалось желание выделить тем самым особый статус Деникина. Омск не шел на низведение статуса белого Юга до «Южного Края», включенного в политическую модель существовавшей верховной белой власти. Согласно постановлению Совета министров, Заместитель Верховного Главнокомандующего находился «в непосредственном подчинении Верховного Главнокомандующего», назначался его Указом. Интересно был изложен 3-й пункт Постановления, в соответствии с которым Заместитель должен был находиться в «месте пребывания Верховного Главнокомандующего», а в случае его отсутствия или при невозможности прибытия на фронт (то есть в Сибирь или на Дальний Восток) премьер-министр должен был передать должность Заместителя начальнику штаба Главковерха. Примечательно, что тем самым верховенство оставлялось за Восточным фронтом. 24 июня 1919 г. Верховный Правитель Указом № 203 назначил «генерал-лейтенанта Антона Ивановича Деникина» «Заместителем Верховного Главнокомандующего с оставлением в должности Главнокомандующего Вооруженными Силами Юга России».

На следующий день, 25 июня 1919 г., за № 153 был опубликован приказ – воззвание к «Офицерам и солдатам Русской армии» от имени Верховного Главнокомандующего. Колчак признал, что решением Деникина создается факт объединения вооруженных сил – «окончательное создание Русской Армии, Армии, как сама Родина, единой и нераздельной». Создание «единой русской армии» стало результатом движения от окраин к центру, от первоначально отдельных «частей, независимых друг от друга», «вооруженных сил Юга, Сибири, Севера и Северо-Запада». «Совместно с казачьими войсками эти вооруженные силы вступили в беспощадную борьбу с предателями и изменниками, образовавшими по немецким инструкциям с помощью немецких шпионов и агентов позорное правительство Центральной России, известное под именем Советского». Колчак не только подчеркивал государственный характер вооруженных сил Белого движения, но и провозглашал преступный, антинациональный характер советской власти и статус ее носителей – большевиков, заслуживающих строжайшего осуждения: «Близится час суда и расплаты, и Армия русская совершит этот суд над предателями Родины, продавшимися вечному врагу – немцам – для осуществления сумасшедших попыток основать международное социалистическое государство, лишенное национальности, веры, права и чести». Приказ завершался так: «С непоколебимой верой в светлое и славное будущее России и народа русского и армии русской продолжайте свой великий подвиг служения Родине, памятуя, что только полное уничтожение позорного большевизма, его правительства и его вооруженных сил, позволит нашей измученной Родине и русскому народу устроить свою судьбу по своей воле, даст ему мир и возможность России занять достойное ей место среди великих народов. Господу Богу угодно будет благословить воинскую работу и труды ваши конечным успехом и увенчает их созданием Единой, Нераздельной и Великой Родины нашей» (10).

Итак, вопрос о военном командовании был предрешен. Оставалось определиться с передачей политической власти Верховному Правителю, которую предполагалось осуществить в виде отдельного закона во изменение Конституции 18 ноября 1918 г., по которой верховная власть передавалась Совету министров. В цитированном выше письме Деникину от 28 июня Колчак подчеркивал: «До нашего соединения, когда мы получим возможность лично повидаться и переговорить, я не буду входить в вопросы, связанные с Югом России, где Вы осуществляете во всей полноте единоличную военную и гражданскую власть… я считаю, что преемственность Верховного командования будет обеспечена. Я решил этот вопрос только в отношении Армии ввиду его спешности, что же касается до преемственности власти Верховного Правителя, то я оставляю это положение открытым ввиду большой политической важности его» (11). Но к осени 1919 г. Российское правительство все же определилось с пределами политико-правовых полномочий белого Юга. Гинс, ставший управляющим делами Совета министров, представил это как ответ на запрос из Парижа делегации Особого Совещания, возглавляемой генералом А. М. Драгомировым. Данная делегация была отправлена из Екатеринодара 6 июня. Делегация везла с собой специальный, составленный Астровым на имя Колчака Наказ, в котором говорилось: «Успешное продолжение борьбы с большевиками и создание в освобождаемых областях прочного гражданского правопорядка предполагают впредь до фактического объединения Вооруженных Сил на Юге России с предводимыми Вашим Высокопревосходительством войсками наличность твердой власти, снабженной достаточными законодательными и правительственными полномочиями и санкционированной Верховным авторитетом. Этой власти необходимо также право ведения внешних сношений – исключительно по вопросам, непосредственно касающимся Юга России и, конечно, в согласии с общими директивами Верховного Правителя… Главнокомандующий Вооруженными Силами на Юге России испрашивает указания Верховного Правителя о порядке дальнейшего осуществления государственной власти в областях, подчиненных Главнокомандующему и через него

Вашему Высокопревосходительству, а также по ходу военных действий в таковое подчинение поступающих» (12).

Так что конкретные проблемы взаимодействия не решались простым признанием верховенства Омска. «Сибиряков» настораживал «консерватизм» политики деникинского правительства, особенно в отношении вопросов: земельного (Комиссией А. Д. Билимовича – В. Н. Челищева в Особом Совещании разрабатывался законопроект об отчуждении частновладельческих земель за выкуп) и национального (конфликт командования ВСЮР с правительством Украинской Народной Республики С. Петлюры). Это выразилось в утверждении Советом министров краткого положения-инструкции о власти Главкома ВСЮР и его правительства, отправленного из Омска 1 сентября 1919 г. (см. приложение № 32). Среди членов Особого Совещания оно вызвало неоднозначную реакцию. Так, по оценке управляющего Отделом пропаганды К. Н. Соколова, «Вооруженные Силы Юга России жили и развивались и в военном, и в гражданском отношении с суверенной независимостью. Подчинение генерала Деникина адмиралу Колчаку приобрело характер бессодержательной фикции. При таких условиях мы не могли не быть поражены притязательностью того ответа, который к этому времени прислало… омское правительство на наш телеграфный доклад» (13). Напротив, Челищев отмечал принципиальное совпадение политической линии белой Сибири и белого Юга, выделяя неплохие перспективы (благодаря формальному верховенству Омска) решения вопроса о создании общих структур управления Добровольческой армии и южнорусского казачества под неоспоримым руководством подчиненного Верховному Правителю Главкома ВСЮР (14).

Действительно, полномочия, даваемые Омском, допускали гораздо большую степень самостоятельности в сравнении, например, с проектом, разработанным для Северной области. «Полнота власти» Заместителя Верховного Главнокомандующего не оспаривалась. Внешняя политика разрабатывалась в рамках МИД, руководство которым и на Юге, и в Сибири еще с января 1919 г. уже осуществлял один человек – А. Д. Сазонов. Судопроизводство признавалось совместным уже в силу общего следования правовым нормам, принятым в России до «большевистского переворота» (подробнее организация судебной власти в политической системе Белого движения будет отражена в отдельном разделе). Структуры Правительствующего Сената выполняли одинаковые функции на белом Юге и в Сибири. О представительной власти, равно как и о земско-городском самоуправлении, не говорилось вовсе, предполагалось их наличие a priori, в частности, в форме т. н. «междуобластного совета». К тому же омская «инструкция» предусматривала разработку (самим Главкомом ВСЮР и Особым Совещанием) специального «Положения о пределах власти Главнокомандующего Вооруженными Силами Юга России». Координация законотворческой деятельности требовалась лишь в земельной и финансовой политике. Но если, например, единство денежного обращения могло бы осуществиться и после объединения фронтов, то вопросы аграрные не терпели отлагательства. Задержка в принятии согласованных с Омском актов аграрного законодательства в момент наивысших успехов ВСЮР осенью 1919 г. могла негативно сказаться на отношении крестьянства к белой власти. Отрицательные последствия могли иметь расхождения, имевшиеся в аграрно-крестьянской политике (главное – признание необходимости выкупа за отчуждаемую землю на Юге не увязывалось с намерениями Колчака закрепить на правах крестьянской собственности все «захваченные» земли). Так или иначе, проведение хозяйственной политики требовало общности политического курса Белого движения, несмотря на его территориальную разделейность.

Проявлением приоритета власти Омска по отношению к политике белого Юга стали две телеграммы Колчака. В них уже не было прежнего «партнерского» приглашения к сотрудничеству. Напротив, в телеграмме от 23 октября Верховный Правитель предупреждал о «недопустимости земельной политики, которая создаст у крестьянства представление помещичьего землевладения. Наоборот, для «устранения наиболее сильного фактора русской революции – крестьянского малоземелья – и для создания надежной опоры порядка в малообеспеченных землею крестьянах необходимы меры, направленные к переходу земли в собственность крестьян участками в размерах определенных норм» (15). Другая, так и не отправленная в полном своем тексте, телеграмма содержала негативную оценку действий ВСЮР на Украине. Колчак писал, что «вооруженное столкновение с петлюровскими войсками может иметь гибельные последствия… в сложившейся обстановке более опасны враждебные разногласия и несогласованность, а тем более – столкновения отдельных частей освобожденной территории… Я отношусь поэтому с полной терпимостью к объявлению Юденичем самостоятельности Эстонии и готов, если это понадобится, временно считаться с фактической независимостью Украины, равно как и с установившеюся восточной границей Польши, если это даст возможность согласовать военные действия наших, украинских, польских и прочих антибольшевистских сил» (16). И в отношении аграрной политики, и в национальном вопросе эти суждения Колчака отразились годом позже в курсе Правительства Юга России Врангеля – Кривошеина.

Хотя правильность политических установок, идущих из Омска, не оспаривалась, все же сам факт «вмешательства» и «рекомендаций» воспринимался на Юге негативно. По оценке Деникина, весьма продуктивная деятельность Комиссии по разработке земельного законопроекта Билимовича – Челищева после телеграммы из Омска «получила чисто академическое значение». В то же время в вопросе о конструкции государственной власти на основе федерализма, в вопросах, касающихся восстановления полномочий Правительствующего Сената и отношения к международному суверенитету Российского государства, у белого Юга и Сибири не было принципиальных разногласий. Нельзя, однако, утверждать, что «диктат» Омска имел безусловно определяющее значение для белого Юга по всем направлениям внутренней и внешней политики. Под воздействием очевидных успехов ВСЮР в середине октября 1919 г. в Сибири заговорили о «необходимости выровнять основные политические линии Омска и белого Юга». Признавалось, что «стремление к согласованности в действиях не должно быть понимаемо, как дача руководящих указаний генералу Деникину». Указывалось также, что «из Сибири слишком долог путь в Москву, чтобы там ждали нас. Тем необходимее равнение друг на друга, дабы при встрече всех освободительных армий и государственных образований под властью Верховного Правителя все они говорили на одном политическом языке» (17). Таким образом, подчеркивалось, что в будущем, в случае сближения двух фронтов, все политические «недоразумения» будут разрешены и это подтвердит единство российского Белого движения по принципиальным вопросам.

Много проще процесс установления Российским правительством пределов властных полномочий проходил на Северо-Западном фронте. Власть Верховного

Правителя выступила по отношению к нему в качестве «учредительно-санкци-онирующей», и полномочия генерала от инфантерии Н.Н. Юденича в качестве командующего фронтом четко определялись Указом Верховного Правителя № 201 от 10 июня 1919 г. в рамках «Положения о полевом управлении войск в военное время» (18) (см. приложение № 20). Специального законодательства для «Петроградской области», в отличие от белых Севера и Юга, не предусматривалось. Приоритет полномочий военной власти над гражданской, предусмотренный Омском для Северо-Запада, стал одной из причин разногласий и отсутствия должного взаимодействия между генералом Юденичем и Северо-Западным правительством.

* * *

1. ГА РФ. Ф. 446. Оп. 2. Д. 53. Л. 89; Ф. 5881. Оп. 1. Д. 286. Лл. 1–2; Оп. 2. Д. 255. Лл. 208–208 об.; Ф. 5827. Оп. 1. Д. 54. Л. 1; Д. 142. Лл. 2–4; Южные ведомости, Симферополь, № 74, 5 апреля 1919 г.;

2. ГА РФ. Ф. 5827. Оп. 1. Д. 142. Лл. 1–4; Великая Россия, Екатеринодар, № 108, 9 (22) января 1919 г.

3. Там же. Л. 5; Ф. 6396. Оп. 1. Д. 2. Лл. 501 об. – 502; Ф. 446. Оп. 2. Д. 2. Лл. 37–37 об.; Свободная Речь, Ростов-на-Дону, № 79, 14 (27) апреля 1919 г.

4. ГАРФ. Ф. 5955. Оп. 1. Д. 3. Л. 55; Ф. 6611. Оп. 1. Д. 1. Лл. 386, 387, Астров Н. И. Признание генералом Деникиным адмирала Колчака // Годы минувшего. На чужой стороне. Париж, 1926. Кн. 1. (14), с. 205–217.

5. ГА РФ. Ф. 439. Оп. 1. Д. 110. Л. 76; Ф. 5881. Оп. 1. Д. 667. Л. 1–1 об.; Ф. 5955. Оп. 1. Д. 3. Л. 54; Михайловский Т.Н. Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства. 1914–1920. Кн. 2. М., 1993, с. 206.

6. ГА РФ. Ф. 6611. Оп. 1. Д. 3. Л. 5.

7. Донские Ведомости, Новочеркасск, № 227, 6/19 октября 1919 г.; Белый архив. Т. 1. Париж, 1926. С. 136–137.

8. ГА РФ. Ф. 439. Оп. 1. Д. 88. Л. 95.

9. ГА РФ. Ф. 446. Оп. 2. Д. 3. Лл. 40–41; Ф. 5913. Оп. 1. Д. 52. Лл. 32–38.

10. Правительственный вестник, Омск, № 172, 29 июня 1919 г.

11. ГА РФ. Ф. 5827. Оп. 1. Д. 142. Л. 6.

12. Тине Г. К. Указ, соч., с. 314–315; ГА РФ. Ф. 5913. Оп. 1. Д. 214. Л. 2–3.

13. Соколов К. Н. Правление генерала Деникина, София, 1921, с. 161.

14. ГА РФ. Ф. 6611. Оп. 1. Д. 3. Лл. 8–9.

15. Деникин А. И. Очерки русской смуты. Берлин, 1925, т. IV, с. 223–224.

16. Тине Г. К. Указ, соч., с. 318–319.

17. Русское дело, Омск, № 8, 14 октября 1919 г.

18. Правительственный вестник, Омск, № 170, 27 июня 1919 г.

Глава 2

«Территориальный суверенитет» Российского правительства.

Перемены в управлении Северной областью после признания верховенства власти Российского правительства

«Территория, на которую фактически распространяется суверенитет Российского правительства, – такими словами профессор В. А. Рязановский определял статус белой власти, – территория Сибири и часть Европейской России, находящаяся под охраной ее военной силы… Но юридически суверенитет Российского правительства значительно шире… По признанию областных русских правительств, существующих на территории Государства Российского, – Российское Правительство в г. Омске является Верховным Представителем Государства Российского. Теперь оно имеет основание претендовать на статус Всероссийского» (1). Исключительная важность создания единого общероссийского центра Белого движения была очевидна для большинства военных и политиков еще с середины 1918 г. Как замечал глава Временного Правительства Северной Области Чайковский, отсутствие единого, признанного всеми белыми правительствами и мировым сообществом всероссийского центра вызывало значительные трудности и с точки зрения координации военных действий, и, главное, с точки зрения выработки общего курса внутренней и внешней политики Белого движения, международного суверенитета (2).

Как уже отмечалось, признание Российского правительства со стороны белых правительств Востока России, за исключением атамана Семенова и политических деятелей Башкирии, прошло без особых затруднений. Особенно важным было признание Российского правительства со стороны региональных центров Белого движения на Севере, Северо-Западе и Юге России. Первым из них официально заявило ВПСО (см. приложение № 22), что стало основанием для разработки системы руководства-подчинения, определившей военно-политический статус власти на Белом Севере России началось летом 1918 г., с заявлений о намерении организации Всероссийского центра при опоре на Мурманск, Архангельск, Вологду, а 27 октября 1918 г. ВПСО все же декларировало свое подчинение Уфимской Директории (3). Омский переворот 18 ноября 1918 г., можно считать, лишь приостановил процесс вхождения белого Севера в общий антибольшевистский фронт Белого движения. На одном из заседаний ВПСО в конце марта 1919 г. обсуждался вопрос о необходимости установления «непосредственных отношений» с белой Сибирью и с формировавшимся Северо-Западным фронтом. Признавалась особенно важной «совместность действий в области финансовой и в военных делах». Было решено направить в Омск управляющего отделом финансов князя И. А. Куракина, а в Гельсингфорс генерала Марушевского.

Еще более очевидной необходимость координации военно-политических усилий стала после произошедшего весной 1919 г. объединения Северного и Восточного фронтов в районе верховьев р. Печоры. В четких нормах военной субординации последовало определение статуса генерала Миллера: указом Верховного правителя от 10 июня 1919 г. он получил полномочия Командующего Северным фронтом с определением его прав и обязанностей согласно статей 90—100 «Положения о полевом управлении войск в военное время» (см. приложения № 20). Подобный акт, в принципе, позволял генералу Миллеру игнорировать ВПСО как равноправную структуру, поскольку выводил военную власть из-под контроля гражданской. Однако не считаться с правительством, достаточно лояльно настроенным по отношению к новому Командующему фронтом, Миллер не мог. Да и сам акт признания верховенства Колчака обставлялся со стороны ВПСО условием «свободы действий для урегулирования текущих дел до того момента, пока не произойдет действительное слияние». 17 апреля 1919 г. в Париж из Архангельска была отправлена телеграмма, извещавшая Чайковского (работавшего в это время в составе Русского Политического Совещания) и российского посла В. А. Маклакова о соединении фронтов и возможности объединения структур управления. Зубов и Миллер считали нужным «сохранить суверенитет ВПСО, пока соединение не произойдет настолько тесное, чтобы управление Областью из общего центра не встречало бы затруднений». Не дожидаясь, однако, полного соединения, военно-политическое руководство белого Севера было готово «заблаговременно точно выяснить те взаимоотношения нашего и Омского правительств, которые должны установиться с минуты уничтожения большевистской чересполосицы и восстановления прямого телеграфного и железнодорожного сообщений». Руководство белого Севера полагало, что с учетом «второстепенного значения Северной области по сравнению с территорией, на которую распространяется непосредственно власть Омского правительства с его военными и экономическими силами», нужно было бы допустить «слияние правительств… с переходом гражданских властей и войска Северной области в подчинение Омскому правительству». Чайковский принципиально согласился с предложениями Миллера, но предлагал сохранить «известную автономность за Областным управлением Севера в отраслях права, законодательной инициативы, созыва областных совещаний, самообложения, контроля над местными органами власти». Одним из способов укрепления взаимодействия между Омском и Архангельском Зубов и Миллер считали также вступление Чайковского в состав Российского правительства, однако сам Николай Васильевич отданного предложения «решительно отказался» (4) (см. приложения № 21, 22).

30 апреля последовало признание ВПСО «объединяющей и главенствующей властью ныне действующее Правительство в Омске, как Временное Всероссийское Национальное Правительство». При этом «сохранялась требуемая обстоятельствами самостоятельность в области практических действий впредь до непосредственного соединения» белых фронтов Севера и Сибири». ВПСО оговаривало, что впредь до получения полных и исчерпывающих директив от Всероссийского Правительства и согласования уже изданных Сибирским Правительством и Правительством Северной области основных законоположений» оно будет «продолжать свою деятельность на прежних основаниях». Таким образом, возникла потребность в разработке особого Положения для Северной области. Об этом, в частности, говорил на заседании омского Совета министров посланник ВПСО князь И. А. Куракин (5). Для реализации данного Положения Совет министров создал специальную структуру с довольно претенциозным названием – Комиссия по выработке законопроекта о распространении законов Российского правительства на остальной территории Европейской России и в Северной области. Куракин вошел в ее состав в качестве официального Представителя Правительства Северной области (он был также введен в 1-й Департамент Правительствующего Сената), а возглавил Комиссию советник министерства юстиции А. Н. Быховский. И хотя за месяц работы (с 12 июня по 14 июля 1919 г.) не было разработано окончательного варианта нового Положения, призванного урегулировать правовые отношения между Омском и региональными центрами, сам факт создания такой Комиссии и ее работа свидетельствуют о важности разработки единого политического курса для Белого движения (6).

Конечным результатом работы Комиссии было Временное Положение об управлении Северным Краем. По оценке Гинса этот проект представлял собой обычный бюрократический вариант «генерал-губернаторства с особым советом при генерал-губернаторе» (7). Сам князь Куракин считал, что подобная схема в разработке Положения исходила как раз от омских политиков. Но, как бы то ни было, «Временное Положение» утверждало генерала Миллера как Главного Начальника Северного Края, непосредственно подчиненного Верховному Правителю. Его права и обязанности не отличались от принятых в Российской Империи полномочий губернского управления, определенных во 2-м томе Свода законов Российской Империи, к которым и апеллировало «Положение» (см. приложение № 25, 26). ВПСО как бы получало статус Совета при Главном Начальнике Края, а назначаемый также Верховным Правителем Помощник Главного Начальника по гражданской части обладал статусом главы правительства. При этом функции высшей судебной власти и право определения финансовой политики принадлежало омским Правительствующему Сенату и Государственному банку (8).

Не были забыты и структуры представительной власти и местного самоуправления. Земства и городские думы не изменяли своего статуса, а функции законосовещательного органа по вопросам «хозяйственной жизни края» передавались утвержденному еще 11 октября 1918 г. Финансово-экономическому Совету при ВПСО. В Омске считали данную структуру аналогичной по полномочиям и компетенции с ГЭС. Действительно, система делегирования от общественных, коммерческих организаций, структур местного самоуправления, а также сфера компетенции строилась на тех же основаниях и в Сибири, и на Севере (9). Члены ВПСО обратили также внимание на сходство основных положений присланного из Омска Временного Положения об управлении Краем с полученным ранее текстом Временного Положения о Верховном Уполномоченном Временного Правительства на Дальнем Востоке от 28 октября 1918 г. Сходство усматривалось в предлагаемых структурах и полномочиях Начальника Края и Совета. «Северяне» признавали «совершенно недостаточными» права Начальника, предлагали также расширить полномочия членов Совета (вплоть до «права опротестования» решений Начальника Края перед Российским правительством). Говорилось и о необходимости разработки «подробного положения об управлении гражданской частью», где четко определялись бы полномочия управляющих отделами (бывших министров ВПСО) и самого Начальника. Необходимо отметить также взаимодействие Омска и Архангельска в сфере организации судебной власти. Проводилось согласование позиций в области правоприменительной практики, уголовного и гражданского судопроизводства. Важно отметить подчинение судебных установлений Северной области Омской судебной палате с июня 1919 г. Официозная пресса отмечала по этому поводу: «Соединение Северной области в государственном отношении с Всероссийским правительством в Сибири начинает, по-видимому, становиться реальным фактом… Так начинает постепенно возрождаться Русское Государство, идет собирание Руси» (10).

Учреждение должности Начальника Края было не единственным заимствованием белым Севером из элементов политической модели Сибири. После того, как 13 июня 1919 г. в Архангельске была получена телеграмма из Омска, в которой Российское правительство признавало за ВПСО «вызываемую чрезвычайными обстоятельствами самостоятельность в конкретных, практических мероприятиях», 12 июля ВПСО сочло возможным самораспуститься, с условием передачи «полноты власти» генерал-губернатору Миллеру, признанному Колчаком. Однако столь радикальный шаг «северяне» не довели до конца, и попытки создания новой власти, на основе пожеланий Омска и реалий Архангельска, продолжались.

Приказом № 221 от 10 августа 1919 г. генерал Миллер провел реорганизацию исполнительной власти, опираясь как на указания Российского правительства, так и на консультации с представителями земско-городского самоуправления. Должность губернатора упразднялась, будучи заменена должностью Главнокомандующего фронта по приказу Колчака. Таким образом, власть генерала Миллера становилась практически единоличной. Вводилась новая должность инспектора труда в статусе министра, назначение на которую предполагалось после согласования с профсоюзами. Одновременно признавалось целесообразным сформировать новое правительство на основе консультаций с «общественностью» (для чего ускорили созыв Земского-Городского Совещания (подробнее о его работе в разделе 3.3)). В обязательном порядке в состав ВПСО должен был войти представитель городского самоуправления, выборный от Архангельской думы и от земства (11).

Разработанное в Омске Временное Положение ставило своей основной целью создание прецедента подчинения региональных центров всероссийскому при сохранении определенной их автономии. В какой-то степени данную модель можно было бы считать проектом для других областей России. Принципиально важным считалось сочетание элементов централизма (вертикаль исполнительно-распорядительной власти губернатора и подчиненного ему аппарата, ориентированных на указания из Омска) и общественного представительства (через Финансово-экономическое совещание или через реорганизованное по образцу ГЭС – Земско-Городское Совещание). Предложенная Омском политическая модель, тем не менее, вызвала возражения со стороны ВПСО и генерала Миллера, обоснованно считавших преждевременным введение Временного Положения. Между Омском и Архангельском началась интенсивная телеграфная переписка, благодаря наличию в распоражении ВПСО мощного радиотелеграфа, заменившего к осени 1919 г. кабельный телеграф через Печору и позволявшего рассылать сообщения не только в Омск, но и в Париж и Лондон.

Не отказываясь от факта признания верховенства Российского правительства, ВПСО на своем заседании 6 октября 1919 г. признало нецелесообразным принимать Положение в том виде, как это диктовалось из Омска. Фактический глава ВПСО на время отсутствия Чайковского П.Ю. Зубов отмечал, что власть в области «должна покоиться на коллегиальном принципе». Говорилось также о «надобности в особом правительстве» – при слишком большой оторванности Омска от текущей политики архангельского правительства (в частности, в финансовых вопросах) (12). Нельзя, однако, считать, что возражения со стороны членов ВПСО носили характер непримиримых разногласий с Омском и свидетельствовали о возврате к «регионализму» со стороны «северян». Напротив, необходимость «составления совершенно нового положения» отрицалась, и речь шла только о «дополнении и видоизменении» Временного Положения «в соответствии с обособленным положением Края». Члены ВПСО не исключали возможности перехода от статуса правительства к статусу Управления при Начальнике Края (с прежними министерскими полномочиями), что позволило бы и выполнять предписания Омска, и сохранить работоспособность сложившегося аппарата управления.

В конце концов Омск принял часть предлагаемых Архангельском поправок. В телеграммах 27 и 28 октября 1919 г. Колчак по-прежнему настаивал на «немедленном введении в действие» Временного Положения, так как «создавшееся в Северном Крае положение требовало сильной решительной центральной власти», хотя в тех же телеграммах «разрешались» и «необходимые отступления от действующих узаконений», но под контролем Начальника Края. Наконец, в начале ноября 1919 г. Совет министров Российского правительства принял Постановление, корректирующее предложенное ранее Временное Положение. «Ввиду отсутствия в настоящее время правильных и устойчивых средств сообщения, обеспечивающих во всех отношениях связь Северной области с Всероссийским правительством», Омск сохранял за Архангельском права «самостоятельного бюджета» (областной банк не ставился в зависимость от Государственного), а Начальник Края – генерал Миллер – получал право утверждения собственных смет, «необходимых учреждений и заведений» и соответствующих штатов. Кроме того, за Миллером закреплялось право законодательной власти, благодаря чему он мог «издавать постановления местного значения» как в соответствии с «законами Всероссийского правительства», так и «в изменение, отмену и дополнение действующих в Северной области правительственных постановлений и законов». При этом все подобные законодательные инициативы следовало «обязательно предварительно обсуждать» с Советом управляющих, а впоследствии – «доносить» о них Верховному Правителю и Правительствующему Сенату. Состав Совета при Главном Начальнике Северного Края включал в себя его помощника по гражданской части, управляющих отделами: финансов, торговли и промышленности, внутренних дел и продовольствия, труда, земледелия, народного образования, путей сообщения, юстиции, государственного контролера. В Совет входили также начальник штаба Главкома Северного фронта, командующий морскими силами и главный командир портов. Органы местного самоуправления были представлены председателем Финансово-экономического совещания, председателем Архангельской губернской земской управы и городским головой Архангельска (13).

Немаловажное значение для развития взаимодействия белого Севера и Сибири имело освоение Северного морского пути. Совет министров и сам адмирал Колчак были заинтересованы в развитии торгово-промышленных и военных контактов с Архангельском. Постановлением Совета министров от 25 апреля 1919 г. был образован Комитет Северного морского пути при Министерстве торговли и промышленности Российского правительства. Комитет стал еще одним представительным органом, созданным в Сибири в 1919 г. В его состав вошли представители военного, морского министерств, финансов, торговли и промышленности, путей сообщения, земледелия, снабжения и продовольствия, иностранных дел, а также – Государственного контроля. Представители Комитета по внешней торговле, Совета съездов торговли и промышленности, кооперации, земств и городов выражали мнение общественности, заинтересованной в развитии этой важной транспортной артерии. Комитет в августе – сентябре 1919 г. возглавлял профессор С. В. Востротин – полярный исследователь, областник, бывший товарищ министра земледелия во Временном правительстве и министр торговли и промышленности в Деловом кабинете генерала Хорвата, член ГЭС. Со стороны Северной Области организацией отправки судов руководил известный ученый-гидрограф капитан 1-го ранга (с октября – контр-адмирал) Б. А. Вилькицкий.

Работу Комитета лично курировал Колчак. Предполагалось наладить снабжение Севера сибирским хлебом, сливочным маслом и пушниной в обмен на часть военного снаряжения, получаемого от союзников, импортные сельскохозяйственные машины, автомобили и мануфактуру. По оценке Куракина «было доказано, что в течение лета обмен товаров может свободно происходить, путь Северным Ледовитым океаном мимо Новой Земли и дешевле, и проще… обмен Архангельской губернии с северной Сибирью совершенно возможен, и Печорский край от этого может только выиграть». Началось строительство Усть-Енисейского порта для морских грузов, а образованная в декабре 1918 г. Дирекция маяков и лоции Северного морского пути во главе с известным гидрографом, полковником Д. Ф. Котельниковым, отправила два экспедиционных отряда в Обскую губу для установки маяков. В устье Оби и Енисея на специальных судах были установлены радиотелеграфные станции (14). В октябре 1919 г., с окончанием навигации по Иртышу и Оби, проекты широкомасштабного снабжения Северного фронта из Сибири остались нереализованными. Однако в течение лета – начала осени рейсы между Архангельском и Омском состоялись, что можно считать еще одним непосредственным контактом между белой Сибирью и Севером, «новым окном в Европу». Так, через Карское море к устью Оби за два месяца приплыл в Омск управляющий отделом внутренних дел ВПСО В. И. Игнатьев, заявивший в интервью сибирским газетам о «большом будущем» Северного морского пути. Отправленные в Архангельск пароходы повезли с собой из Омска хлеб и валенки для солдат. В обмен в Сибирь отправилась партия винтовок. Но систематическое освоение Северного морского пути продолжилось уже в Советской России (15).

* * *

1. Правительственный вестник, Омск, № 232, 11 сентября 1919 г.

2. ГА РФ. Ф. 5805. Оп. 1. Д. 487. Лл. 2-10.

3. ГА РФ. Ф. 17. Оп. 1. Д. 1. Л. 58.

4. ГА РФ. Ф. 5867. Оп. 1. Д. 16. Л. 1; Ф. 5881. Оп. 2. Д. 441. Лл. 13 об. – 14; Мельгунов С.П. Н.В. Чайковский в годы гражданской войны. Указ, соч., с. 211–212.

5. ГА РФ. Ф. 3679. Оп. 1. Д. 1. Лл. 23–25.

6. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 441. Лл. 29–30.

7. Гинс Г. К. Указ, соч., с. 320–321.

8. ГА РФ. Ф. 5867. Оп. 1. Д. 21. Лл. 33–34.

9. ГА РФ. Ф. 5867. Оп. 1. Д. 23. Лл. 51–56 об.; Правительственный вестник, Омск, № 225, 3 сентября 1919 г.; Вестник Временного правительства Северной области, № 28, 13 ноября 1918 г.

10. ГА РФ. Ф. 5867. Оп. 1. Д. 21. Лл. 48–49; Русская жизнь, Гельсингфорс, № 95, 30 июня 1919 г.; № 97, 2 июля 1919 г.

11. ГА РФ. Ф. 5867. Оп. 1. Д. 49. Лл. 1–5; Собрание узаконений и распоряжений Временного правительства Северной области // № 24/6, 1 ноября 1919 г., с. 2; Там же, № 20/2, 1 сентября 1919 г.; Мельгунов С.П. Н.В. Чайковский в годы гражданской войны. Указ, соч., с. 218–220.

12. ГА РФ. Ф. 16. Оп. 1. Д. 12. Л. 34; Д. 88. Лл. 44, 49.

13. ГА РФ. Ф. 5867. Оп. 1. Д. 21. Лл. 36–37, 52–53.

14. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 441. Л. 28 об.; Путь деревни, Ачинск, № 17, 25 мая 1919 г.; Заря, Омск, б/н., 22 июня 1919 г.

15. Русское дело, Омск, № 13, 21 октября 1919 г.; ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 441. Л. 29 об.

Раздел 6

1919 год – наивысшие успехи и непоправимые ошибки. Особенности политической программы Белого движения на Северо-Западе России

Глава 1

Северо-Западный фронт, его формирование и военно-политическое значение в Белом движении в 1918–1919 гг.

Образование Северо-Западного фронта – весьма специфичная страница политико-правовой истории российского Белого движения. Оценки советской историографии в отношении фронта не выходили за традиционные рамки концепции трех походов Антанты, согласно которой «в 1919 г. попытку взять Петроград предприняли империалисты Антанты, подготовившие белогвардейскую армию под командованием генерала Юденича и обильно снабжавшие ее вооружением, продовольствием и снаряжением» (1). Причем если одной из опор Южного и Восточного белых фронтов считались казачьи войска, что давало повод называть их «Русской Вандеей», то Северо-Западному фронту изначально придавалась некая искусственность в его создании (только за счет Антанты) и, следовательно, оторванность от «народных масс» и «обреченность» (2). Очевидно, что подобная однозначная оценка требует соответствующей корректировки. Безусловно, внешнеполитические факторы играли в судьбе Северо-Западного фронта особую роль. Если Белое движение на Востоке и Юге России опиралось на потенциал Малороссии, Урала, Сибири, Дальнего Востока и казачьих областей, то у Северо-Западного фронта возможности создания собственной ресурсной базы были крайне ограниченны. Реальные возможности, с этой точки зрения, представлялись лишь в восточных уездах Псковской и Петроградской губерний. Имеющиеся здесь мобилизационные и продовольственные ресурсы могли обеспечить части Северного корпуса, однако для «броска» на Петроград и удержания за собой всего Северо-Западного региона этого было явно недостаточно и требовалась дополнительная значительная поддержка.

Поиск источников этой поддержки составлял основное направление политической работы деятелей Белого движения на Северо-Западе. Это обстоятельство имело определяющее значение в формировании военно-политической системы белого Северо-Запада. Будущий командующий фронтом генерал от инфантерии Н.Н. Юденич в телеграмме Верховному Правителю России адмиралу Колчаку (21 января 1919 г.) сообщал: «Реальная сила, которой я располагаю в настоящее время, – Северный корпус в три тысячи человек – дерется с большевиками в Эстляндии, и три-четыре тысячи офицеров находятся в Финляндии и Скандинавии. Это кадры для будущих формирований добровольческой армии. Я рассчитываю также и на некоторое число (до тридцати тысяч) военнопленных офицеров и солдат, пригодных для армии по нравственному и физическому состоянию. Без помощи Антанты обойтись нельзя, и в этом смысле я вел переговоры с союзниками, но положительного ответа еще не имею. Необходимо воздействие союзников на Финляндию, дабы она не препятствовала нашим начинаниям и вновь открыла границу для русских беженцев, главным образом офицеров» (3).

Первыми о значении Северо-Западного фронта в масштабах не местного, а именно общероссийского Белого движения заявили представители русской политической эмиграции в Финляндии. Гельсингфорс стал ближайшим заграничным центром, куда после событий Октября 1917 г. отправлялись противники советской власти. В самой Финляндии в течение ноября 1917 – апреля 1918 г. шла вооруженная борьба против отрядов местной красной гвардии. Еще в 1917 г. на волне «автономизма» началось формирование государственности Финляндии (20 октября 1917 г. на первом же заседании созванного Сейма было заявлено о национальной независимости). Правда, Юридическое Совещание Временного правительства на заседаниях 13 и 17 октября пыталось установить рамки правового статуса Финляндии посредством соглашения с финляндским генерал-губернатором («де-факто» Временное правительство, до Учредительного Собрания, признает полномочия местных структур власти, но сохраняет за собой «полноту власти в отношении международных и военных дел»). Однако эти вопросы так и остались нерешенными. Лидеры Белого движения (от Корнилова до Колчака) принципиально не исключали возможности признания особого статуса Финляндии, по сравнению, например, с Украиной или Закавказьем. Опасения вызывало лишь создание прецедента «пределов автономии» для других российских регионов. Но в 1917–1918 гг. Финляндия и формально, и фактически стала независимой от России. При поддержке Балтийской дивизии генерала фон дер Гольца было подавлено движение финских большевиков, но к власти в стране пришло прогерманское правительство во главе с Фридрихом Гессенским (зятем Императора Вильгельма II).

В 1918 г. ориентация на Финляндию и, следовательно, на Германию не устраивала российских политиков и военных, рассчитывавших на продолжение боевых действий против советской власти совместно с Антантой. К этим кругам российского Белого движения принадлежали и подпольные организации в Петрограде, занимавшиеся отправкой офицеров преимущественно в район будущего Северного фронта, в Мурманск, Архангельск и Вологду, откуда весной 1918 г. предполагалось развитие наступления на Петроград, в этом же районе прошла высадка английских десантов в апреле – мае 1918 г. Как вспоминал М.Ф. Гардении (один из организаторов белого подполья в Петрограде, член Правления Русско-Английского судостроительного общества): «Наша задача была захватить Петербург, – считая, что в Петербурге началась революция, и захватом его она и должна кончиться… Мы с представителем английских банков и правительства Ф.Ф. Личем… занялись тайной переправкой добровольцев через финляндскую границу на север». На Север ориентировались члены подпольной организации генерал-лейтенанта А. В. Шварца, действовавшей в штабе Военного Руководителя Петроградского района, члены группы генерала Юденича и будущего начальника контрразведки Военного управления на Юге России, действительного статского советника В. Г. Орлова. Эти формирования были, по сути своей, звеньями единого антисоветского подполья, создаваемого при непосредственном участии Верховного Руководителя Добровольческой армии генерала Алексеева, и зародившиеся в Петрограде еще во время пребывания там Михаила Васильевича осенью 1917 г.

Факты получения директив из Ростова и передачи на Юг оперативной информации неоднократно подтверждались в отчетах (4).

В ноябре 1918 г., после окончания Первой мировой войны, поражения Германии и ликвидации прогерманского правительства Фридриха Гессенского, удар на Петроград со стороны Финляндии выглядел предпочтительнее направления действий Северного фронта от Архангельска и Петрозаводска. В упомянутой выше телеграмме генерал Юденич подчеркивал важность именно этого «маршрута»: «С падением Германии открылась возможность образования нового фронта для действия против большевиков, базируясь на Финляндию и Балтийскую губернию. Удобства сообщения с Антантой и краткость расстояний до Петрограда и Москвы – двух очагов большевизма, составляют выгоды этого направления» (5). Хотя после ноября 1918 г. вопрос о прогерманской или про-антантовской ориентации утратил актуальность, германофильские настроения среди русской эмиграции в Гельсингфорсе имелись и отмечались Юденичем в частной переписке. Но более важными проблемами стали выбор направления удара и определение базы, используя которую можно было развивать наступление на Петроград. Для Северо-Западного фронта таковыми могли стать, помимо Финляндии, новообразованные государства Прибалтики, в первую очередь – Эстония.

Важность Северо-Западного фронта стала очевидной весной 1919 г. и в Омске, и в Париже, где активно работало Русское Политическое Совещание. В отношении наступления на Петроград установилось редкое «единодушие» военных и политиков. Одним из первых среди российской политической элиты о необходимости этого наступления высказался А. И. Гучков в своей статье «Борьба в России с большевизмом и ее перспективы»: «Быстрый смертельный удар большевизму может быть нанесен только в одном направлении – в направлении на жизненные центры: Петроград и Москву». Гучков активно добивался поддержки со стороны британского военного ведомства, о чем свидетельствуют материалы его частной переписки с У. Черчиллем. Определенное влияние на позиции российских дипломатов и политиков за рубежом оказал доклад, прочитанный на заседании Русского Политического Совещания 7 мая 1919 г. генералом Филатьевым, прибывшим в Париж из Омска. Представленный доклад поддерживал уже высказанные Гучковым идеи организации Северо-Западного фронта. Прежде всего Филатьев отмечал «насущную необходимость согласования разрозненных действий наших армий и проведение единого применимого к обстановке плана, который позволял бы усиливать наши войска там, где в этом встречается наибольшая нужда». При этом наступление на Петроград следовало проводить исключительно собственными силами, не надеясь на помощь «извне» («ясно, что иноземная помощь для нас или невозможна, или маловероятна, или просто невыгодна, и нам не остается иного выхода, как искать возможности усилить наши антибольшевистские войска за счет чисто русских сил», «захват Петрограда русской армией будет понят и русским народом, и всем миром как крушение советской власти; из Петрограда народ привык получать изъявления государственной воли, а русская армия, вступив в пределы северных великорусских губерний, преодолевших большевизм, встретит не только поддержку народных масс, но и деятельную поддержку с их стороны»). Такими «русскими силами», по мнению Гучкова и Филатьева, следовало считать русских военнопленных, находящихся в Германии, а также русских галичан из Италии. За короткое время, при поддержке стран Антанты, представлялось возможным собрать армию в 35–40 тысяч человек (6).

Не оставались в стороне и русские общественные организации в Финляндии. Ведь именно они должны были обеспечить «общественный фундамент», гарантировавший устойчивость военной диктатуре. Яркая, образная характеристика военно-политической важности Петрограда была дана в принятой 16 апреля 1919 г. резолюции Правления Особого Комитета по делам русских в Финляндии. В ней говорилось и об актуальности союзной поддержки, и о перспективах «освобождения красного Питера»: «В конце концов достижимо поражение большевизма и собственными русскими силами, но… чем активнее будет содействие союзников России, тем меньше кровопролития потребует борьба». «Ради облегчения той борьбы, которая уже ведется с Севера, Востока и Юга, центром внимания должен служить, бесспорно, Петроград… Одолеть большевизм в Петрограде – значит обезглавить его». С наступлением нужно было торопиться, поскольку «необходимо помочь всеобщему недовольству, сосредоточить и направить его в определенное русло», тем более что, по мнению авторов резолюции, красноармейцы «панически бегут» от одного «слуха о чернокожих войсках под Нарвой» (якобы отправленные в Россию подразделения из французских колоний. – В.Ц.) и впадают в «непреоборимый ужас» от «военно-технических средств» Антанты (танки, самолеты. – В.Ц.). От оперативности и своевременности наступления зависел успех едва ли не всего российского Белого движения. Но еще важнее считалось единство антибольшевистских сил: «Должен быть положен конец колебаниям», которые «большевики ценят дороже всяких побед». «Неслыханной наглости должно противопоставить твердую волю».

Неоднократно подчеркивал важность наступления на Петроград С.Д. Сазонов. Успех похода во многом зависел от определения правового статуса Финляндии. Распространенное мнение о нежелании признать Омском и русским Парижем независимости Финляндии корректируется при более детальном рассмотрении позиции МИДа. Еще в мае 1919 г. Омск и Париж сошлись во мнении: «Российское правительство готово теперь же признать, в качестве фактического, нынешнее финляндское правительство и установить с ним дружественные взаимоотношения, предоставляя ему полную независимость во внутреннем устроении и управлении Финляндией». Учитывая то, что проблема военных действий в этом регионе тесно связана с внешнеполитическими факторами, Сазонов настаивал, что «все переговоры с финнами должны вестись в Париже», с его непосредственным участием (7). Можно сказать, что весной 1919 г. сформировалась принципиальная позиция внешнеполитического курса Белого движения, заключавшаяся в следующем: допустимо признавать существующие государственные образования на территории бывшей Российской Империи только «де-факто» (окончательно эта позиция утвердится позже, к концу 1919 г., во всех белых регионах).

Требование публичного заявления о признании независимости не только де-факто, но и де-юре выдвигалось регентом Финляндии, бывшим генерал-лейтенантом Российской армии, кавалером ордена Св. Георгия К. Г. Маннергеймом. Он не отрицал поддержки «похода на Петроград» и 8 мая 1919 г. в беседе с генерал-лейтенантом Е. К. Арсеньевым, бывшим командиром Гвардейского кавалерийского корпуса, отмечал, что для осуществления «похода», который он мыслит только как «совместное дружеское действие сил финляндских и русских», «необходимо, чтобы какая-нибудь авторитетная русская власть признала независимость Финляндии». По словам Арсеньева, Маннергейм «уже – финляндский национальный герой. Но это его не удовлетворяет. Он хотел бы сыграть большую историческую роль и в России, в которой он прослужил 30 лет и с которой его связывает тысяча нитей». Однако поражение Маннергейма на президентских выборах летом 1919 г. не позволило осуществить запланированную операцию. Пользуясь недостаточной определенностью позиции Колчака и Сазонова, финская социал-демократическая пресса накануне президентских выборов, назначенных на 25 июля, стремилась всячески подчеркнуть суверенитет Финляндии независимо ни от воли Верховного Правителя России, ни от Национального Собрания: «Мы считаем свою независимость обеспеченной общим ее признанием, а равно и единогласным решением нашего народа не уступать по этому вопросу ни на волос перед какими-либо с русской стороны требованиями. Правительство адмирала Колчака, как и русское Учредительное Собрание, должны знать, что сделаться повелителями Финляндии или какой-либо ее части они могут лишь путем войны, путем полного покорения нашей страны». «Белый генерал» Маннергейм казался уже недостаточно твердым в отстаивании «суверенных интересов», да и сам он в данный момент был вынужден отказаться от роли «освободителя Петрограда» и обещал поддержку белым армиям лишь в частных беседах (8).

Позиция российского Белого движения летом 1919 г. оставалась неизменной: окончательное признание независимости Финляндии «де-юре» может быть сделано «только хозяином земли русской – будущим Учредительным Собранием или Земским Собором». Помимо этого фактора, признание задерживалось Колчаком еще и потому, что его собственная власть как Верховного Правителя России еще не имела международного признания. Кроме этого следовало определить условия «раздела» с независимой Финляндией (равно как и с Польшей), в частности, в вопросе о долгах Российской Империи. Об этом постоянно говорилось, например, на заседаниях Финансово-экономической комиссии при Русском Политическом Совещании. Аналогичным образом предполагалось решить и вопрос о независимости Эстонии (как и других Прибалтийских республик). Генерал Головин при встрече с Черчиллем в мае 1919 г. заявил, что «даже вопроса о независимости Эстонии не может быть» и «вопрос может быть поставлен только в плоскости местного самоуправления (некоторой автономии)».

В начале июня, однако, удалось добиться определенных изменений в позиции РПС и Омска по отношению к Финляндии. 18 июня 1919 г. Гулькевич телеграфировал в омский МИД следующие тезисы: «Финские войска в Петроград не вступают», «в столицу войдет один Юденич во главе Северного корпуса», в походе со стороны Финляндии участвуют как регулярные части, так и добровольцы из числа егерей и Белой Гвардии, однако вся местная администрация должна быть русской (в крайнем случае – русско-финляндской). В тот же день им была отправлена телеграмма, в которой в общих чертах излагались условия договора с Финляндией (территориальные уступки в Карелии после проведения плебисцита, уступка незамерзающего порта Печенги для выхода Финляндии к Ледовитому океану «согласно обещанию 1864 года», нейтрализация Балтики и «культурная автономия финского населения Ингерманландии»). Позднее текст был конкретизирован в шести пунктах и представлял собой «основу для окончательного договора, который имеет вступить в силу, когда это позволят обстоятельства». Он уже имел черты международно-правового документа, хотя и не носил официального характера. В него включались пункты: «независимость Финляндии признается без всяких оговорок», «национальное самоопределение» Карелии и Олонецкого края, а также уступка Печенги и «нейтрализация» Балтийского моря «будут решены» международной конференцией. Предусматривалась демилитаризация Ладожского озера. Всем «русским подданным» обеспечивалось «покровительство Финляндии», а русским паломникам – «свободный доступ в Валаамский монастырь… и другие православные центры». Вопрос с имуществом мог решиться так: Сестрорецкий завод с прилегающей территорией отходил к России, а все русские порты с их имуществом на финской территории отходили к Финляндии с выплатой компенсации. В свою очередь, к России отходило все находящееся в России имущество финских подданных с уплатой компенсации. Российская казна брала на себя также финансирование военной экспедиции на Петроград.

В последнем письме Колчаку (14 июля 1919 г.), написанном накануне президентских выборов, Маннергейм снова говорил о возможности наступления регулярных финских войск на Петроград, однако недвусмысленно намекал, что «финляндский сейм не одобрит предприятия… если мы не получим гарантий, что Новая Россия, в пользу которой мы стали бы действовать, согласится на некоторые условия, исполнение которых мы… считаем необходимой гарантией для нашего национального государственного бытия». В отношении признания статуса Финляндии российскими антибольшевистскими структурами показательно Постановление Всероссийского Национального Центра, принятого после обсуждения доклада о внешней политике заместителя главы управления иностранных дел А. А. Нератова на заседании 25 мая 1919 г. Постановление Центра протестовало «против того способа объявления независимости Финляндии, при помощи которого без участия России и без внимания к ее первостепенным жизненным интересам решен вопрос величайшей государственной важности». Российские политики отнюдь не собирались отрицать «самобытного и независимого развития финляндского народа», но считали, что при обсуждении подобных вопросов нужно привлечь «к обсуждению правителей России, ныне объединившейся под властью Верховного Правителя и представляющей собой единое государственное целое. Россия не может быть рассматриваема как побежденная страна, которой ее же союзники в качестве победителей предписывают условия мира. В качестве соучастницы Великой войны, содействовавшей своими бесчисленными жертвами достижению ее конечных результатов, Россия может быть только равноправным членом того международного общения, которое решит судьбы Европы… и вопрос о будущем отношении Финляндии к России может быть разрешен только с их обоюдного согласия, а не предписан им какими-либо односторонними актами, на которые не получено санкции Русского государства» (9).

Наряду с поиском союзников на Северо-Западном фронте вставал вопрос о военном и политическом руководстве. Проблема военно-политического руководства новым фронтом имела принципиальное значение как с точки зрения сохранения «русского влияния», так и с позиции недопустимости «освобождения Петрограда» под командованием иностранного генерала, не подчиненного Колчаку. Фигура лидера должна была иметь заметный авторитет, ведь расчет строился на «освобождение столицы». Выдвижение значимой политической фигуры объяснялось необходимостью всероссийского и международного признания Северо-Западного фронта. Выбор на пост Командующего фронтом бывшего командующего Кавказским фронтом (у которого командующий Черноморским флотом вице-адмирал Колчак находился в оперативном подчинении), последнего в российской военной истории кавалера ордена Св. Георгия 2-й степени, генерала Юденича представлялся весьма перспективным (правда, его кандидатура была окончательно утверждена после очевидной невозможности возглавить Белое движение на Северо-Западе графом В. В. Келлером).

Как и в других регионах Белого движения, появление военного лидера становилось возможным при взаимодействии с заинтересованными политическими силами. Еще с начала 1918 г. здесь начали формироваться два антибольшевистских центра: в Гельсингфорсе и Пскове (позднее – в Ревеле). На формирование этих центров влияло отсутствие значительной общественной поддержки (они сосредотачивались или на оккупированной территории, или на территории иностранного государства). Опираться приходилось или на этнические группы «русских колоний», сложившихся здесь еще до 1917 г., или на беженцев и бывших военнопленных периода Первой мировой войны. Но в Пскове и Псковской губернии формирование антибольшевистского сопротивления в значительной степени опиралось на местные силы. «Схема» зарождения подпольных центров, их последующая легализация была, в общем, характерна для второго периода Белого движения. Еще до момента заключения Брестского мира и оккупации района немецкими войсками здесь, под видом «артели грузчиков», сложилась первая ячейка из офицеров бывшего Северного фронта во главе с полковником Адамовичем. В феврале 1918 г., не решаясь на самостоятельное выступление, офицеры-подпольщики установили контакты с продвигавшимися к Пскову немецкими частями и оказали им содействие в занятии города. Уже в апреле в городе было открыто бюро записи в Южную армию, в которую записались практически все члены псковского подполья. Уже через несколько недель немцы приступили к отправке из города партий добровольцев на юг. Вскоре, с согласия немецкой администрации, в Пскове была сформирована русская воинская часть – отряд капитана Клевана.

Сохранились свидетельства о письме генерала Юденича командующему Южной армией генералу Н.И. Иванову с просьбой о возвращении в Псков всех офицеров – уроженцев Псковской губернии, однако об этом в Южной армии не знали. Напротив, началась довольно активная подготовка к формированию Северной армии, открывшей свои вербовочные бюро на территории Украинской Державы. Генерал Келлер опубликовал на страницах «Киевской мысли» воззвание «старого солдата» к добровольцам, в котором заявлял, что «возьмет Петроград и возведет на Престол законного Наследника». Прибытие Келлера ожидалось в середине ноября, но в итоге армия оказалась предоставленной собственному командованию. На формирование «гражданской власти» немалое влияние оказывали бывший земский начальник Б. Б. Линде, служивший переводчиком при штабе немецкой дивизии, и сын генерала Радко-Дмитриева. В Псковской области действовал фактически военно-полевой порядок, и лишь 24 ноября, накануне отступления немцев, гражданская власть была передана назначенному губернатором бывшему члену IV Государственной Думы барону А. А. Крюденер-Струве. Все русские антибольшевистские формирования сводились в ряды Отдельного Псковского добровольческого корпуса. Формирование Северной армии и Псковского корпуса оказалось связанным со стратегическими планами командования южнорусских белых армий осенью 1918 г., предполагавшими взаимодействие с частями Южной и Добровольческой армий в общем наступлении на Москву и Петроград. Командующим стал генерал-майор А. Е. Ядрихин (один из авторов «Нового времени», писавший под псевдонимом наполеоновского маршала Вандама). 12 октября он отдал приказ, в котором объявлял себя «диктатором Псковской области» (уезды Псковской и Витебской губерний). 25 ноября 1918 г., после эвакуации немецких войск из Пскова, части корпуса пытались сдержать наступление красноармейских отрядов, однако под давлением превосходящих сил оставили город и отступили на территорию Эстонии, где заключили договор с эстонским командованием (10).

Что касается русских антибольшевистских общественных организаций в Финляндии, то необходимо учесть, что вскоре после прихода к власти большевиков в Петрограде Гельсингфорс (как и весь юг Финляндии) пережил период «рабочей революции» и «красной гвардии» (январь – май 1918 г.). Здесь начало работу советское консульство, служащие которого позднее продолжали работу уже в составе Русского Комитета по делам беженцев в Финляндии. Благодаря деятельности советской агентуры, информация о тех, кто переезжал из Советской России в Финляндию, становилась достоянием петроградской ЧК (советская агентура, очевидно, продолжала работать ив 1919 г.). На подобную опасность обращали внимание представители местной «русской колонии», группировавшиеся вокруг Гельсингфорсского Университета, Церковного Совета, Союза трудовой интеллигенции, Русского Кооператива и др. (всего 20 делегатов от 10 обществ). Колония издавала небольшую газету – «Русский листок». Первоначально наибольшим авторитетом здесь пользовались представители аристократии и высшего чиновничества во главе с бывшим премьером царского правительства – сенатором А. Ф. Треповым. Русскую общественность представляла также группа под руководством П.Б. Струве и С. Г. Лианозова. «Левая группа», блокировавшаяся позднее с «псковско-ревельской», включала в свой состав профессоров Гессена, Каминку и Кедрина. Но именно благодаря инициативе Трепова в Финляндии была создана первая ячейка будущего белого правительства. В октябре 1918 г. Треповым был создан «Особый комитет по делам русских в Финляндии», в который вошли также известный деятель «Союза русского народа» граф А. А. Буксгевден, бывший товарищ председателя III и IV Государственной Думы князь В.М. Волконский, член Государственного Совета барон М. А. Таубе. Неформальным центром «правой группы» стал салон драматической актрисы Л. Б. Яворской (по мужу княгини Барятинской). План Трепова предусматривал занятие Петрограда при поддержке финских войск, восстановление Правительствующего Сената, объявление недействительности акта отречения Николая II и восстановление династии. Однако заметного политического авторитета эта группа не получила ни среди «союзников», ни среди политиков Национального Центра, поддержавших Юденича. Постепенно все большее влияние в руководстве Колонии стали получать уже не «местные» политики и военные, а «приезжие» из Петрограда, из Советской России («господа ташкентцы» – как их называли в Гельсингфорсе по аналогии с героями М. Е. Салтыкова-Щедрина). Они постепенно заняли руководящие места в Колонии. «Провинциальный масштаб» был преодолен.

Общественно-политические группы нередко действовали автономно, эпизодически сотрудничая с аналогичными структурами в других регионах (ВНЦ) или с родственными структурами своего региона. Именно эти группы и стали основой политической поддержки формирующегося Северо-Западного фронта. В выдвижении кандидатуры генерала Юденича большую роль сыграли политики из т. н. Русского Политического Комитета (далее – РПК) в Гельсингфорсе, выражавшие позиции Национального Центра, иначе говоря – кадетской партии. Лидерами РПК стали члены ВНЦ: бывший Обер-прокурор Синода в 1917 г., известный философ и историк Русской Православной Церкви А. В. Карташов и П. Б. Струве, а заместителями – Э. Грувикдос и князь В. М. Волконский, перешедший в РПК из «комитета» Трепова. Торгово-промышленную группу возглавил Ф.Ф. Утеман (бывший директор фабрики «Треугольник»). Струве первым предложил кандидатуру генерала Юденича на должность главы антибольшевистских вооруженных сил Северо-Запада, и его единогласно поддержали. До перехода в Финляндию в середине января 1919 г. генерал нелегально жил на верхнем этаже дома Русского Страхового Общества на Петроградской стороне под охраной старшего дворника (бывшего фельдфебеля ЛГв Литовского полка, с которым Юденич принимал участие еще в Памирской экспедиции 1904–1905 гг.). РПК ставил «первой задачей» «оказание помощи русским беженцам, бегущим от большевистского террора, прокормление их и оказание им юридической помощи». Комитет намеревался «действовать в тесном единении с русскими организациями, имеющими целью восстановление законного порядка в России, а также… оказать помощь всем организациям политическим и военным, подчиняющимся признанному союзниками высшему русскому командованию». При этом Комитет исходил из тезиса: «Независимость Финляндии есть совершившийся факт». Считалось, что РПК должен «служить представительным органом, берущим на себя ответственность в необходимых переговорах с Финляндией, Эстонией и прочими новоявленными малыми державами».

По замечанию Карташова, «та общественно-политическая среда в Финляндии, которая в конце 1918 г. выдвинула генерала Юденича, и сам генерал Юденич сделали большое историческое дело, возглавив белую борьбу на южном берегу Финского залива, придав ей большой план, большую организацию и большие средства, доведя ее до максимума ее возможностей… Именно генералу Юденичу как помощнику и соправителю Верховного Правителя адмирала Колчака, признанного союзниками, через посредство дипломатического центра – Парижского Политического Совещания – и была оказана денежная, продовольственная, материальная, дипломатическая и государственная помощь для постановки опыта овладения нашей столицей и всем северо-западом России» (11). В воспоминаниях Гарденина содержится информация о проекте создания Англо-финского банка, предназначенного для финансирования ингерманландских отрядов полковника Ю. Эльвенгрена, готовящихся к наступлению на Петроград с севера, и Англорусского банка, призванного стать «финансовой базой всего движения».

Признание генерала Юденича лидером Белого дела на Северо-Западе становилось актуальным и в перспективе объединения «финляндского» центра с «псковско-ревельским». В последнем, в 1918-м, году сложилась ситуация, во многом аналогичная положению в Финляндии в 1917–1918 гг. Принципиальная разница заключалась в том, что в Пскове и Ревеле удалось создать боеспособные, хотя и немногочисленные, формирования белой армии (части будущих Северного корпуса и Северо-Западной армии), а также достаточно работоспособный аппарат гражданской власти, использующий структуры земско-городского самоуправления.

А в Финляндии Юденич опирался на небольшие кадры офицеров-добровольцев из русской колонии в Гельсингфорсе (около 2,5 тысячи человек) и на отправляемых в Финляндию из Германии бывших русских военнопленных. Однако сам генерал, по оценке профессора университета К. И. Арабажина, «не искал связей с местным обществом», стремился действовать самостоятельно. «Самостоятельно» работал и Карташов, который, по свидетельству Арабжина, «ни разу за целый год не посвятил нас в планы работы, в переписку с другими русскими группами – с Колчаком или Деникиным».

Российские политики, объединившиеся вокруг бывшего командующего Кавказским фронтом, не стремились к сотрудничеству и с «местной общественностью», считая ее (необоснованно) «германофильской» и «реакционной». Степень ее влияния на формирование политического курса была незначительной. Между тем ее поддержка могла бы сыграть определенную роль в налаживании отношений между российским Белым движением и Финляндией. В оценке Юденича многие политики высказывали мнение, что его способностей и полномочий явно не хватает для того, чтобы стать «диктатором», а не ограничиваться лишь бюрократическим «генерал-губернаторским» статусом (12). В случае же получения в свое подчинение Северной армии Юденич приобретал бы не только сложившиеся воинские части, но и заметный авторитет военного лидера. В январе – марте 1919 г. пока Северная армия не перенесла своих действий на территорию непосредственно Псковской и Петроградской губерний, она действовала на основании договора с эстонским правительством от 6 декабря 1918 г. Его подписали преемник генерала Вандама в должности командира корпуса полковник Г.Г. фон Неф и товарищ военного министра Эстонии Т. Юринэ. Договор провозглашал, что «основой взаимоотношения Северной армии с эстонским правительством являются общие действия, направленные к борьбе с большевиками, причем главным направлением действий армии является Псковская губерния». Ставилось условием ограничение численности русских белых формирований в 3,5 тысячи бойцов («до прибытия союзников») и «полное невмешательство в дела» Эстонии. «Во время общих боевых действий в пределах Эстонии» корпус находился в оперативном подчинении у «Эстонского Военного Главнокомандования» в лице бывшего полковника Российской Императорской армии, кавалера ордена Св. Георгия Й. Лайдонера. Предполагался обмен представителями между эстонским военным министерством и штабом Северной армии. К концу апреля численность армии (несмотря на ограничение по договору) достигла 5,5 тысячи бойцов. Ее вооружение и снабжение осуществлялось безвозмездно за счет эстонского правительства, а «денежное довольствие» солдат и офицеров «засчитывалось как долг организующегося правительства России». Армия полностью сохраняла самостоятельность внутренней организации. «Местными» претендентами на должность командующих считались полковники С. М. Булак-Балахович и А. П. Родзянко. Родственник последнего председателя Государственной Думы и возглавил движение, но его командование не стало окончательным. По условиям оперативного соображения Северная армия и Отдельный Псковский корпус именовались теперь Северным корпусом.

Генерал Юденич настаивал на придании себе официального статуса и сосредоточении в его руках полноты военной и гражданской власти, без которого ему было очень трудно действовать «на чужой, враждебной нам территории (Эстонии и Финляндии. – В.Ц.), где принимаются во внимание все интересы, кроме русских». Примечательно, что определения своих полномочий Юденич требовал и от Колчака, и от Сазонова, обосновывая это тем, что лишь тогда он признается «главою государственной власти на Северо-Западе России и, вместе с тем, – охранителем интересов России и ее граждан на территории этих стран», а «все акты государственного значения, заключенные помимо него или без его полномочия, не будут иметь силы». По его мнению, снабжение корпуса следовало перевести на «равноправные отношения», а возможные «расходы Эстонии по содержанию Северного корпуса» учесть «при разверстке общей суммы Российского государственного долга, по внешним займам из доли, приходящейся при разверстке на Эстонию».

Перспектива подчинения Северного корпуса всероссийскому руководству, представленному генералом Юденичем, воспринималась неоднозначно. Высказывались сомнения в целесообразности перехода корпуса от «известного» и «популярного» генерала Родзянко к «неизвестному финляндцу» генералу Юденичу, «приехавшему на готовое». Часть членов РПК во главе с князем Волконским выдвигали кандидатуру генерала Арсеньева. Известный деятель ЦК кадетской партии, бывший редактор газеты «Речь» и участник РПК Ю.И. Гессен отмечал непопулярность Юденича и настаивал либо на его замене другим «присланным от Колчака» генералом, либо на выдвижении в качестве верховного военачальника заведующего отделом Российского Общества Красного Креста, участника гражданской войны в Финляндии генерал-лейтенанта А. А. Гулевича. Правда, это отношение к Юденичу не мешало Гессену добиваться финансовой поддержки генерала от частных лондонских банков. Вокруг фигуры потенциального лидера завязывались интриги. После того, как Колчак своим приказом от 10 июня 1919 г. назначил Юденича «Главнокомандующим всеми российскими сухопутными и морскими вооруженными силами, действовавшими против большевиков на Северо-Западном фронте», колебания прекратились. Теперь уже не только Северный корпус, но и, теоретически, «все российские вооруженные силы» (по обе стороны Финского залива) подчинялись одному лицу, с полномочиями, полученными от самого Верховного правителя и Верховного Главнокомандующего. После состоявшегося назначения, с 23 по 26 июня, Юденич провел инспекционную поездку по фронту, познакомился с командирами частей и возвратился в Гельсингфорс. На поддержку Финляндии он по-прежнему возлагал большие надежды, чем на наступление с нарвского и псковского плацдармов. По мнению многих чинов корпуса, «прибытие Юденича к армии» должно было «улучшить стратегическое положение на фронте», обеспечить «все необходимое для армии, начиная с продовольствия, обмундирования до вооружения и снаряжения включительно» (13).

Тесные контакты с Омском поддерживал и расширял РПК. Через Карташова («политическую фигуру № 1», каковым он считался в окружении генерала Юденича) сохранялась связь с белым Югом, с парижским РПС и с Российским правительством. 25 мая 1919 г. Карташов отправил письмо в Омск министру внутренних дел В.Н. Пепеляеву, в котором подробно охарактеризовал положение на белом Северо-Западе. В частности, он писал: «Первейшая задача политического совещания – это быть представительным органом, берущим на себя государственную ответственность в необходимых переговорах с Финляндией, Эстонией и прочими новоявленными малыми державами. Без таких ответственных переговоров и договоров невозможна никакая кооперация наша с ними против большевиков».

Второй, гораздо более перспективной, задачей для РПК считалось обеспечение функционирования «зачаточного временного правительства для Северо-Западной области». «Пришлось ограничиться, – писал Карташов, – подбором минимального количества лиц, не могущих вызвать против себя возражений в русской среде, и в Париже, и у Антанты. Таким образом, в Совещании оказались: Юденич – как председатель Совещания, я (Карташов) – заместитель председателя (иностранные дела), Кузьмин-Караваев (юстиция и агитация), генерал Кондарев – начальник штаба Юденича, генерал Суворов (работавший в Петрограде с Национальным Центром и стоящий на его платформе) – военные дела, внутренние дела и пути сообщения; Лианозов (промышленник-нефтяник, юрист по образованию, человек прогрессивный) – торгово-промышлен., труд и финансы. В дополнение и помощь к этим лицам идет второй, политически не ответственный ряд специалистов, ведающих в качестве «товарищей министров» пути сообщения, финансы, агитацию и др. Так готовимся к событиям. Сенатор С. В. Иванов разрабатывает вопрос о гражданском управлении Петроградом в области муниципальной» (14).

Действительно, представительство в РПК не без основания могло претендовать на роль «временного правительства для Северо-Западной области». Фигуры руководителя военной организации при петроградском отделе ВНЦ генерал-майора М.Н. Суворова, профессора права, сенатора, кадета В.Д. Кузьмина-Караваева, сенатора С. В. Иванова, известного юриста, профессора, бывшего адвокатом на ряде политических процессов (начиная от «дела 1 марта 1881 г.») Е.И. Кедрина, владельца бакинских нефтепромыслов, директора Русского нефтепромышленного общества С. Г. Лианозова, наконец, самого Карташова были достаточно авторитетны (15). Комитет установил в Петрограде контакты с подпольем ВНЦ, возглавлявшимся бывшим гласным городской думы, инженером В. И. Штейнингером, и с петроградским отделом СВР (руководители – меньшевик В. Н. Розанов и член ЦК партии народных социалистов В. И. Игнатьев). Этому помогали, в частности, сохранявшиеся контакты генерала Суворова с СВР, ВНЦ и даже с эсеровской военной организацией. По донесениям разведки, «население Северо-Западных губерний поголовно настроено против большевиков и окажет поддержку не только армии, но и любому правительству, заменившему советскую власть».

Считалось, что в отличие от «финляндской группы» РПК «псковская группа» не имела необходимого «политического веса» для работы в качестве общепризнанного белого правительства. По оценке Карташова, «местные из псковско-эстонского района, более чем скромные, общественно-политические люди и, особенно, местные военные работники очень обижались, что им «навязывают» какое-то «начальство сверху», из гельсингфорских кабинетов. Не понимали они, что под их имена никто медного гроша не дал бы для всероссийского дела и что без генерала Юденича они остались бы в чистом виде только наемниками эстонцев в узкоэстонских и антирусских интересах… Только появление в Финляндии Русского Комитета с генералом Юденичем, имевших вес в глазах Парижского Политического Совещания и Омского правительства адмирала Колчака и непосредственно сносившихся с ними, вывело русское боевое дело на северо-западе из провинциального тупика» (16).

Карташов, при всей резкости оценки, справедливо отметил такой недостаток «псковско-ревельской группы», как отсутствие в ее среде заметных политических фигур, способных к выражению «общероссийских интересов». Действительно, ее состав, из которого позднее сформировалось Северо-Западное правительство, говорил сам за себя: бывший владелец небольшой банкирской конторы в Петрограде, присяжный поверенный Н. Н. Иванов (министр общественных работ), бывший мировой судья в Петрограде, кадет К. А. Александров (министр внутренних дел), псковский городской голова и первый председатель Псковского комитета общественной безопасности (1917 г.) Ф. Г. Эйшинский (министр продовольствия), бывший председатель псковской уездной земской управы П. А. Богданов (министр земледелия), председатель финансовой комиссии псковской городской думы, член Псковского комитета общественной безопасности В. Л. Горн (Государственный контролер), председатель комиссии по народному образованию г. Пскова (1917 г.) и председатель Псковской городской думы Ф. А. Эрн (министр народного просвещения), бывший председатель Петроградской губернской земской управы, глава т. н. «крестьянской группы» депутатов IV Государственной Думы, член Всероссийского Церковного Собора И.Т. Евсеев (министр исповеданий и преемник Александрова на посту министра внутренних дел), инспектор Ревельской гимназии и председатель учительского союза в Ревеле А. С. Пешков (министр общественного призрения), член Правления Русского Совета в Ревеле М. М. Филиппео (министр почт и телеграфа). Этот перечень в какой-то степени подводит к суждению о некой «провинциальной ограниченности» т. н. «областных» правительств в Белом движении. Но подобный «упрек» ставился, как уже отмечалось, и Российскому правительству в Омске. Нельзя, однако, отрицать, что военно-политические структуры, опиравшиеся на местные земское и городское самоуправления, использовавшие опыт «представителей общественности», оказывались нередко более жизнеспособными, чем их «оппоненты» из «политической элиты», «старой бюрократии». Да и понимание стратегической важности Северо-Западного фронта у «ревельцев» и «псковичей» было не меньшим, чем у «финляндцев».

В памятной записке военного инженера полковника Третьякова, содержащейся в архивных фондах генерала Щербачева, прямо говорилось о необходимости скорейшего наступления на Петроград со стороны Нарвы-Ямбурга и Пскова. «Путь к Петрограду от базы Ревеля короток. Пройти этот путь потребует немного времени… Взятие Петрограда – не взятие далеких южных и восточных городов – это взятие центра, бывшего 200 лет столицей, глубоко отмеченного в народном сознании, центра притом находящегося под ближайшим влиянием демонстраций и ударов со стороны союзных эскадр». Следовало, значит, опираться на кадры Ревельского добровольческого отряда, который мог бы стать ядром русских антибольшевистских формирований (17).

Однако Северный корпус пополнялся не только русскими добровольцами из Эстонии, но также – добровольцами и мобилизованными из «русских» Псковской и Петроградской губерний. Надеясь на то, что чем шире занимаемая территория, тем больше будут пополнения армии, а также рассчитывая на «антибольшевизм» местного населения, генерал Родзянко считал залогом успеха – развитие наступления в направлении Псков – Новгород, о чем он докладывал в своем рапорте генералу Юденичу в начале августа. Этот же вектор удара еще в марте 1919 г. считал более перспективным и Булак-Балахович (наступление от Пскова «через Тосно и Новгород на Петроград»). Расширение плацдарма для наступления и постепенное закрепление отвоеванной территории представлялось перспективным в условиях поддержки Белого движения как местным населением, так и «союзными» Прибалтийскими республиками. Наступление на Петроград «на широком фронте» могло быть проведено в августе 1919 г., чему способствовало, в частности, заключение протокольного соглашения между военными представителями Эстонии, Латвии, Литвы, Польши и антибольшевистскими формированиями на Северо-Западе 26 августа 1919 г. в Риге (подробнее о нем в следующем разделе). Но после встречи с представителями Советской России 13 сентября в Ревеле и начала переговоров о заключении мирного договора перспективным казался только скоротечный удар на Петроград по кратчайшему направлению (план Юденича). Сам Главком, судя по записям в его дневнике, скептически оценивал стратегические и тактические возможности перехода в наступление, считая более актуальной подготовку тыла, и согласился действовать под влиянием генералов Родзянко и Вандама, убеждавших Юденича в своевременности активных действий для поддержки боевого духа армии. Наступление по «кратчайшему пути» от Ямбурга до Гатчины (удар на «северо-восток») не считалось единственным, и даже сам Юденич допускал, наравне с этим, также «восточное» и «юго-восточное» направления (18).

В Пскове, после занятия его белыми войсками в мае 1919 г., были восстановлены городская дума и уездная земская управа. Аналогичные структуры предполагалось восстановить в других уездных центрах. Однако, согласно «Положению о полевом управлении войск», вся местная власть должна была принадлежать исключительно комендатурам. Начальник южного участка Северного корпуса Булак-Балахович пошел по пути сочетания военных и гражданских структур в рамках т. н. «Общественного Гражданского Управления г. Пскова и Псковского уезда». Аналогичная структура («Общественный Гражданский Совет», переименованный позднее в «Гражданское Общественное Управление») была создана в г. Гдове и Гдовском уезде. Ее суть определил Приказ № 2 от 20 мая 1919 г., подписанный «атаманом крестьянских и партизанских отрядов» Булак-Балаховичем: «Ввиду невозможности для военной власти принять на себя заботы по устроению местной жизни и невозможности задерживать местное устроение – права и обязанности местной гражданской власти временно вручаю образовавшемуся из пользующихся общественным доверием лиц Общественному Гражданскому Совету города Гдова и уезда, постановления и решения которого, контролируемые военным комендантом, обязательны для всех граждан». Это сочетание военного руководства и «местных общественных сил» многими расценивалось как удачный вариант «демократичного общественно-гражданского управления». Но полномочия Совета, хотя и выражали, как считалось, «всю гражданскую власть», не могли противоречить распоряжениям власти военной. Хотя «граждане Пскова» и «граждане Гдова» имели право требовать восстановления нарушенных прав собственности, но при этом, тем не менее, у крестьян «воспрещалось» отбирать «занимаемые ими помещичьи земли, инвентарь и скот». Восстанавливались полномочия мировых судей, и предписывалось «немедленное избрание» старост «по всем деревням и селам» («в старосты должны избрать людей честных, хозяйственных и распорядительных»). Возглавил Гражданский Совет будущий член Северо-Западного правительства Н. Н. Иванов.

13 мая 1919 г. началось общее наступление Северного корпуса в направлении на Ямбург-Гатчину. По плану наступления, согласованному с эстонским командованием, главный удар должен был наноситься по линии Гдов – Псков и не развиваться слишком далеко от линии фронта. Но по планам самого Родзянко ограничивать наступление пределами «операции местного значения» было неверно. Штаб Родзянко (в отличие от «осеннего похода») изначально не планировал дойти до столицы бывшей Империи, однако в течение всего 10 дней белым войскам удалось занять территорию, в 3,5 раза превышающую площадь всей Эстонии, и, по свидетельствам участников операции, только отсутствие продовольствия для снабжения населения Петрограда и опасения уличных боев в городе остановили продвижение к столице Империи. Большое значение для наступления мог иметь переход на сторону корпуса гарнизона форта Красная Горка. Но, несмотря на первоначальные успехи, «славное майское» наступление на Ямбург-Гатчину не оправдало надежд на скорое «освобождение Петрограда» (19). Характерная черта: Ставка Колчака и омский Совет министров были уверены, что боевые действия Северного корпуса есть не что иное, как неподготовленный поход на Петроград, и что вместо этого необходимо было сначала добиться расширения помощи Юденичу со стороны Антанты и Финляндии, а уже затем начинать «наступательные экзерсисы». Но к маю стало ясно, что Финляндия не даст согласия на формирование у себя каких-либо воинских частей из российских граждан (несмотря на сочувствие Маннергейма) и нужно объединить военный потенциал Северного корпуса с политическим потенциалом русского Гельсингфорса и общественным потенциалом Пскова (20). Разработанный Юденичем план осеннего наступления на Петроград учитывал стратегическое значение взятия Петрограда в сочетании с наступлением ВСЮР генерала Деникина на Москву. Эти наступления назывались в советской историографии «вторым походом Антанты», хотя с полным основанием их можно назвать «общероссийским походом белых фронтов».

В контексте подготовки к наступлению на Петроград можно рассматривать проблему образования Северо-Западного правительства в августе 1919 г. Несмотря на оценку этого правительства как «нелегитимного», «марионеточного в руках англичан» и т. п., нельзя не признать, что это был достаточно редкий в тот период истории Белого движения пример создания коалиционного правительства. В результате компромисса двух политических групп – «финляндской» и «псковско-ревельской» – организация власти на белом Северо-Западе завершилась. Поскольку речь шла о смене направления и смене «базы» для «похода на Петроград», от Финляндии к Эстонии, то следовало решить вопрос об «автономии» или «независимости» Эстонской республики. Вряд ли формула, высказанная генералом Головиным Черчиллю (никакой «независимости»), могла считаться перспективной, когда речь шла о содействии Эстонии Северо-Западному фронту. Юденич в письме Гулькевичу от 29 мая 1919 г. говорил, что Эстонии «необходимо обещать автономию… в смысле местного самоуправления». Но эта позиция белого командования не отвечала стремлению Эстонии к независимости.

Понимание специфики российско-эстонских отношений в 1918–1919 гг., в том числе и вопроса признания эстонской государственности, невозможно без учета позиции русских общественных кругов в Ревеле и политических настроений руководства страны. 24 февраля 1918 г. была официально провозглашена независимость Эстонии, оказавшейся с первых месяцев своего существования под немецкой оккупацией. В республике, как и в других создавшихся в 1917–1918 гг. на территории бывшей Российской Империи «государственных образованиях» (по тогдашней терминологии), самоорганизация русского населения происходила путем формирования Национального Совета (аналогичные формы, как отмечалось ранее, использовались в Закавказье и на Северном Кавказе). По воспоминаниям председателя Совета, бывшего члена II Государственной Думы, присяжного поверенного князя С.П. Мансырева, «уход из Ревеля немцев дал возможность русской общественности сорганизоваться». «По инициативе старшин русского клуба» 20 ноября 1918 г. состоялось учредительное собрание «Временного Русского Совета», на котором приняли участие около 100 человек, главным образом жителей Ревеля, как «коренных», так и «беженцев» из российских губерний. Совет был необходим для «разработки плана возрождения русской общественности, сношений в нужных случаях с эстонским правительством и защиты интересов русских ревельцев», а также для «возобновления русской газеты». Было высказано мнение, что «следует считаться с фактами образования Эстонской республики и, одновременно, антигосударственным большевистским строем, насажденным в России». Исходя из этих «фактов», признавались желательным: «осуществление национального русского представительства при эстонском правительстве с правом решающего голоса, невозможность ведения каких-либо официальных переговоров с союзниками по вопросам чисто политическим». Данную позицию активно отстаивал известный публицист и общественный деятель Ревеля, доктор археологии барон Г. фон Штрик. Несмотря на свое происхождение «из балтийских немцев», он очень скептически оценивал перспективы «независимой Эстонии», отмечая «химеричность защиты миниатюрно-смехотворных государств» в отделении от России. Однако «значительное большинство» участников первого собрания поддержало идеи, схожие с политической программой Белого движения в отношении Прибалтийских государств в 1919 г.: «Эстонское правительство нелегально и самозванно, Эстония не существует как самостоятельная государственная единица, а всегда была, есть и будет частью Великой и Неделимой России, временно подпавшей под власть кучки насильников-большевиков, но сохранившей свою государственность в лице каких бы то ни было антибольшевистских организаций, и внутри страны, и вне ее (центры и структуры Белого движения. – В.Ц.). Поэтому национальный русский представитель при эстонском правительстве не только не нужен, но и невозможен, а с союзниками необходимо немедленно же завязать постоянные и непосредственные отношения как в целях борьбы с большевизмом, так и для обуздания сепаратистских стремлений узурпаторов-эстонцев». Позицию Совета отражала газета «Ревельское слово», передовые статьи которой отмечали «недопустимость эстонской самостоятельности и необходимость решения этого вопроса на мирной европейской конференции с участием антибольшевистской России». Предложение эстонского правительства о направлении в его состав «министра от русского населения» было отвергнуто Советом, посчитавшем, что подобное согласие как бы «будет санкционировать отделение Эстонии от России». Тем не менее дальнейшие события (наступление на Эстонию советских войск, совместные операции Северной армии и эстонских вооруженных сил) доказали, что гибкая, учитывающая «реалии» постреволюционного периода 1917 г. позиция имеет больше шансов на признание. На втором (8 января) и третьем (19 января 1919 г.) собраниях Русского Совета утвердилась точка зрения о «необходимости избрать представителя в эстонское правительство в качестве правомочного лица для ведения непосредственных переговоров в отношении как военных, так и общих вопросов», причем «избрание должно было состояться при прямом участии всего русского населения во всей Эстонии». Также следовало «вписаться» в сложившуюся в Эстонии политическую систему и пройти регистрацию Русского Совета в качестве юридического лица.

Схожая программа была предложена 14 января прибывшим из Петрограда присяжным поверенным Н.Н. Ивановым: «1) сближение с эстонцами; 2) вхождение русского гражданина в состав эстонского правительства; 3) получение согласия от эстонского правительства на право формирования на его территории русской Добровольческой армии». Не останавливаясь на внесении предложений в Совет, Иванов сумел создать т. н. Практическую народную партию, в ЦК которой был введен князь Мансырев. Важнейшие пункты партийной программы сочетали в себе социал-демократические и консервативные установки: «Энергичная борьба с большевизмом до полного его уничтожения; замена большевистской власти властью депутатов, избранных в освобожденных местностях всеми непорочными (так в тексте. – В.Ц.) членами населения; восстановление права на труд; частная собственность; разрешение аграрного вопроса в соответствии с интересами и нуждами всего населения, с временным признанием установившегося землепользования, как оно осуществлялось фактически; материальное обеспечение лояльного рабочего населения, путем государственного субсидирования различных отраслей труда; восстановление суда, кооперации, разрешение грамотности. В вопросе об отношении к отдельным народностям – политика доброжелательно-культурная, а в некоторых исключительных случаях даже допущение политического самоопределения» («безоговорочное признание независимости Эстонии» было тем самым «исключительным случаем». – В.Ц.). В качестве модели управления на Северо-Западе оптимальным вариантом признавалось «образование русской государственной власти в форме Народной Директории», необходимой «для возглавления разноименных военно-политических формирований и единства командования». И, наконец, «признание прав за Финляндией и Эстонией на политическое самоопределение, в дружбе с которыми может быть сломлен большевизм».

В результате министром Временного правительства Эстонии по делам русской национальности был избран присяжный поверенный А. П. Сорокин, уроженец Ревеля, хорошо знающий эстонский язык (обязательное условие для вхождения в состав правительства). Русский Совет, во главе которого был переизбран Мансырев, в составе 25 человек, носил временный характер (на год), после чего предстояло созвать «общерусский съезд» и избрать уже новый состав правления, утвердить программу действий организации. Новый состав Русского Совета, как отмечал Мансырев, «был пополнен новыми лицами, весьма обдуманно подобранными по их местному влиянию, трудоспособности и знаниям, в него входили и представители общественных групп и военных кругов», «благоприятным признаком для будущего служило начинавшее сглаживаться расхождение по вопросам политическим, в частности об отношении к эстонцам». Одной из главных его задач становилась активная подготовка общественного мнения для обоснования важности наступления на Петроград. В феврале 1919 г. члены Русского Совета утвердили резолюцию в поддержку Северной армии и одновременно с этим заявили о важности признания независимости эстонского народа. Министр-президент республики К. Пяте говорил Мансыреву о полном взаимопонимании между русским и эстонским народами в «совместном осуществлении одной великой цели».

Показательно, что до момента избрания Учредительного Собрания Эстонии (апрель 1919 г.) Белое дело на Северо-Западе, даже при отсутствии признания

независимости республики, пользовалось очевидными симпатиями со стороны эстонских центристов и консерваторов. Мансырев как председатель Русского Совета отмечал, что ему «приходилось беседовать и с Пятсом, и с генералом Лайдонером о разных русских обстоятельствах» и он «мог засвидетельствовать, что оба эти лица не только не относились враждебно к русским интересам, но всячески шли навстречу их удовлетворению, стремясь сглаживать возникавшие шероховатости, умерять пыл не в меру ретивых местных представителей власти, наконец, посильно удовлетворять всякие ходатайства о помощи военным частям». После же выборов эстонской Конституанты, большинство в которой получили социал-демократы и социалисты-революционеры, кабинет Пятса ушел в отставку. На смену ему пришел кабинет во главе с «умеренным трудовиком» О. Штрандманом, в котором ключевой пост министра внутренних дел занимал А. Геллат – бывший начальник милиции Ревеля, назначенный на эту должность в 1917 г. городским Советом рабочих и солдатских депутатов. По точному замечанию Мансырева, эстонские социал-демократы с большим недоверием относились к «русским белым», сочувствовали большевикам и были готовы начать переговоры с главой советского НКИД Чичериным, но одновременно с этим отличались «крайним шовинизмом». Как и в Финляндии отставка Маннергейма и приход к власти социал-демократов, так и в Эстонии отставка Пятса весьма негативно сказались на создании единого «антибольшевистского фронта». Несмотря на это, фактически по инициативе самого Лайдонера, а не с санкции правительства Эстонии, ожидавшего «международного признания», 1-я и 2-я эстонские дивизии участвовали в осеннем «походе на Петроград» и прикрывали фланги Северо-Западной армии со стороны Пскова и балтийского побережья. При оценке отношений с Эстонией летом – осенью 1919 г., очевидно, нужно учитывать произошедшие перемены в ее политическом руководстве. В мае Русский Совет повторно обратился к Юденичу с предложением опереться на «общественность» в деле организации гражданского управления, предложив краткую политическую программу, суть которой сводилась к «сотрудничеству» военной и гражданской власти, прокламированию демократических лозунгов, восстановлению «законности и правопорядка» и т. д. (см. приложение № 19). Проект, предложенный Русским Советом, можно было бы считать начальным вариантом политической программы будущего Северо-Западного правительства. Но само правительство «образовалось» в необычной, можно сказать экстремальной, ситуации.

11 августа 1919 г. члены Политического Совещания (без Юденича, который в это время находился на фронте) были приглашены в английское консульство в Ревеле. «Финляндскую группу» представляли Карташов, Лианозов, генерал Суворов, Кузьмин-Караваев, Иванов, а также присяжный поверенный, последний председатель Центрального военно-промышленного комитета, член СГО-Ра М. С. Маргулиес (член масонской ложи «Великий Восток Франции») и начальник Отдела внешних сношений при штабе Главкома фронта полковник К. А. Крузенштерн. «Псковско-ревельскую» группу составили К. А. Александров, В. Л. Горн и М.М. Филиппео. Маргулиес так описал этот процесс «формирования правительства». Глава британской военной миссии генерал Ф. Марч (бывший британский военный атташе при российском наместнике Кавказа графе Воронцове-Дашкове), сменивший в этой должности доверенного представителя Черчилля генерала Гоффа, обратился к собравшимся: «Положение Северо-Западной армии катастрофическое. Без совместных действий с эстонцами продолжать операцию на Петроград невозможно. Эстонцы требуют для совместных действий предварительного признания независимости Эстонии. Русские сами ни на чем между собой сговориться не могут. Русские только говорят и спорят. Довольно слов, нужно дело! Я Вас пригласил и вижу перед собой самых выдающихся русских людей, собранных без различия партий и политических воззрений. Союзники считают необходимым создать правительство Северо-Западной области России, не выходя из этой комнаты. Теперь 6 с четвертью часов, я вам даю время до 7 часов… Если правительство не будет к 7 часам образовано, то всякая помощь со стороны союзников будет сейчас же прекращена. Мы вас будем бросать» (21).

Образованное таким ультимативным со стороны британского командования способом, Северо-Западное правительство возглавил Лианозов. Военным министром стал Юденич, морским – его близкий соратник, контр-адмирал В. К. Пилкин (они считались «правыми»). Лианозов считался политиком, склонным к компромиссам, и поэтому как нельзя лучше подходил для коалиционного кабинета. В коллегии министров предполагалось трое кадетов (Кедрин (министр юстиции), Александров (министр внутренних дел, в окончательный состав правительства не вошел) и Эри). В состав вошли два правых эсера (Богданов и Пешков (состоял членом юго-западного обкома партии, однако позднее вышел из его состава)), основатель радикально-федералистической партии (1905 г.) Маргулиес, двое сторонников группы «Единство» (Горн и Иванов (министр без портфеля). Иванов (в окончательный состав правительства не вошел), например, был хорошо известен своей приверженностью к идее независимости Эстонии еще в период работы в Ревеле в качестве редактора газеты «Свободная Россия».

Иванов получил известность также благодаря письму адмиралу Колчаку, направленному в Омск 11 февраля 1919 г. В нем безапелляционно утверждались те же тезисы, что и в программе Народной партии. Иванов отмечал, что «на Северо-Западе России решающим центром, от которого зависит положение и жизнь нашего фронта, является эстонское правительство, возглавляемое г-ном Пятсом», и с этим правительством достигнуты «наилучшие отношения». «Не видя возможности скорой помощи Сибирской армии Петрограду», нужно было принимать самостоятельные решения, не только считаясь с «признанием принципа самоопределения Эстонии», но и руководствуясь важностью «директориального», а не «диктаторского» способа управления («государственная власть… должна основываться на общественных началах и представляться в форме Директории»). «Судить вам в Сибири, что здесь нужно и что недопустимо, – заявлял Иванов, – положительно невозможно». «С гельсингфорсской группой, возглавляемой Юденичем и состоящей из кучки крупных капиталистов, однако в настоящее время безденежных, мы все время в связи, но объединение наше с ним замедляется реакционными настроениями этой группы и тягой ее к военной диктатуре, с каковой внутри России можно идти только для повторения Скоропадчины и уже, конечно, без помощи Финляндии и Эстонии». В возникших позднее противоречиях между политическим и военным руководством белого Северо-Запада нужно учитывать и стремление «псковско-ревельской группы» к власти, созданной на основе «взаимодействия с общественностью» и несомненным отчуждением от «Гельсингфорс-цев». Колчак не ответил на обращение Иванова, и его контакты в отношении

Северо-Запада, проходившие почти исключительно через Сазонова и Юденича, лучше всего свидетельствовали о готовности соблюдать сугубо формальные принципы организации единой российской военной и гражданской власти (отношения через всероссийского министра иностранных дел и назначенного из Ставки Главнокомандующего фронтом). Гораздо важнее было фактическое утверждение на Северо-Западе лозунгов «демократического курса», отразившегося впоследствии в программе Северо-Западного правительства. Правоцентристский вектор политической программы уходил в прошлое. Большинство теперь имели представители «демократической общественности» (Горн, Богданов, Пешков, Евсеев, Маргулиес, Эйшинский, Филиппео). Как отмечал в своем дневнике Юденич, ему рекомендовали поддержать введение в состав министерской коллегии Б. В. Савинкова, для придания ей дополнительного «политического веса».

Сразу же после «создания» правительства, 11 августа 1919 г., было утверждено ожидавшееся заявление о признании «в интересах России» «абсолютной независимости Эстонии». Решение «национального вопроса» принципиально вписывалось в п. 6. декларации Северо-Западного правительства от 13 сентября 1919 г., гласившей: «Населяющие отдельные территории народности, входящие в состав единой возрождающейся России, свободно избирают себе форму управления». Но по отношению к Эстонии позиция новообразованного правительства предельно конкретизировалась. «Вполне уверенные, что Российское Правительство Адмирала Колчака оценит создавшуюся обстановку одинаково с нами, мы, извещая о происшедшем и о принятом нами решении Верховного Правителя Адмирала Колчака, одновременно с сим просим Представителей Соединенных Штатов Америки, Франции и Великобритании добиться от своих Правительств признания абсолютной независимости Эстонии». «Ценой» подобного заявления становилось ожидание «немедленной поддержки» со стороны Эстонии «вооруженной силой для освобождения Петрограда, Петроградской, Псковской и Новгородской губерний от большевистского ига». Правда, при этом отдельным пунктом отмечалась «неизбежность переговоров с Эстонским Правительством о получении новой Областью (Северо-Западной. – В.Ц.) выхода к морю в портах Эстонии для обеспечения взаимных торговых сношений». «Результатом» данного заявления стали вполне благожелательный ответ со стороны эстонского МИДа и поддержка «похода на Петроград» со стороны двух эстонских дивизий (хотя и недостаточно действенная). Нельзя не считать «результатом» также и ноту латвийского МИДа (3 сентября 1919 г.) в адрес Лианозова. В ней премьера «уведомляли», что после провозглашения Государственным Советом Латвии 18 ноября 1918 г. суверенитета («свободное, независимое и демократическое государство с республиканским строем») Северо-Западное правительство «просят признать независимость Латвии и ее Временного Правительства как носителей Высшей Исполнительной власти в государстве». Лианозов поддержал позицию Латвии, пожелав «полного успеха в борьбе с большевиками и в деле реконструкции страны на демократических началах». Официальные заявления по Латвии имели немаловажное значение в условиях будущих действий командования Западной Добровольческой армии Бермондта-Авалова (об этом подробнее в следующем разделе). Заявление о признании независимости Финляндии было отправлено Лианозовым 23 сентября в адрес министра иностранных дел Финляндии Р. Хольсти: «Совет министров Северо-Западного правительства признал, в согласии с принципами, изложенными в Декларации от 13 сентября с. г., полную независимость Финляндии как суверенного государства».

Программа правительства (см. приложение № 27) изобиловала демократическими тезисами по земельному, рабочему вопросам и в области местного самоуправления, в целом повторяя политические принципы 1917 г. («твердый демократический порядок и демократическая программа, основанная на уважении человеческих прав и свобод»). Показательно, что о поддержке правительства заявил 29 сентября Русский Социалистический блок в Эстонии (политический оппонент Русского Совета) во главе с известным социал-демократом Б. Дюшеном. Единственно возможной корректировкой принимаемых правительством решений можно было бы считать отсылку на их согласование с будущим региональным Съездом Представителей народа Северо-Западной области или с Учредительным Собранием Северо-Западной России. Лианозов пытался доказать Марчу, что акты образования правительства и признания «абсолютной независимости» Эстонии необходимо обсудить с Юденичем, но английский посланник возразил, что в случае возражений генерала у них всегда найдется новый Главнокомандующий. Также не повлияла на мнение Марча ссылка на согласие Колчака, необходимое для легализации правительства и его актов. Российское Правительство и Верховный Правитель всего лишь «извещались о принятых решениях». И хотя Юденич по-прежнему продолжал считаться Главнокомандующим, подчиняясь непосредственно Колчаку как Верховному Правителю России, его статус диктатора при новой «схеме» правительства оказался существенно ограниченным. Несмотря на широковещательные заявления о готовности «взять власть», стремление «игнорировать» правительство (генерал был лишь на двух заседаниях, ссылаясь на «занятость» военными делами), Юденич так и не решился что-либо предпринять против своего нового политического окружения (хотя подобные намерения у него были).

Власть Правительства Северо-Западной Области России (полное наименование) территориально распространялась на «бывшую Петроградскую, Псковскую и Новгородскую губернии, а равно и те, которые будут освобождаться в указанном районе от ига большевиков». Правительство во главе с Лианозовым, совмещавшим посты премьера, министра иностранных дел и финансов, позиционировалось равноправно с властью военной и претендовало на полноту власти во всех местностях, где бы снимался режим военного положения и вводилась гражданская администрация. Министры действовали весьма активно, чему способствовал и статус исполнительной власти, отличный в этом от других белых правительств. Согласно «Наказу» правительству (30 августа 1919 г.), Совет министров признавался «высшим законодательным и исполнительным органом Северо-Западной области». Его ведению подлежало «рассмотрение всех вопросов и дел общегосударственного значения, а также всех тех дел, которые особым постановлением Совета министров будут признаны подлежащими рассмотрению». Министры имели право выступать с законодательной инициативой, направлять запросы Главкому по тем или иным проблемам белого фронта и тыла. Решения на заседаниях Совмина принимались «баллотировкой простым большинством голосов», при перевесе голоса премьера и после «подписания всеми присутствующими министрами» публиковались в «одной из газет по определению Совета министров». Введение в состав Совмина новых членов также решалось голосованием: кандидат должен был получить 2/3 голосов из состава 3/4 Совета министров. Коллегиальная процедура принятия решений напоминала голосование в органах земско-городского самоуправления, что вполне объяснимо, учитывая состав правительства (22).

Примечателен процесс легализации правительства (в «заявлении» о независимости Эстонии, например, коллегия министров говорила о себе как о «группе, принявшей на себя функции правительственной власти Северо-Западной Области как части Единой России»). Здесь, как в случае, например, с образованием Правительства автономной Сибири, его состав и полномочия должны были бы получить санкцию со стороны представительной власти. Политическую «ущербность» образования правительства английским генералом «исправила» Псковская городская дума. Используя факт вхождения в состав правительства многих своих гласных, дума на специальном заседании 19 августа 1919 г. заслушала доклады новых министров, а также представителей «финляндской» группы (Карташова, Кузьмина-Караваева и генерала Суворова), прибывших на заседание. Представитель английской военной миссии капитан Смиттис заверил собравшихся, что в действиях его начальника генерала Марча нет ничего предосудительного. Напротив: «Англия в душе постоянно заботится о русском народе, и пока не будет налажен русский вопрос, Англия не успокоится». Выступавшие гласные-министры Горн и Эйшинский торжественно декларировали, что их работа в правительстве есть выражение «союза с общественностью» и, «если со стороны общества им не будет доверия, то они уйдут» с министерских постов. Подчеркивалось отсутствие «дистанции» между «бюрократией» и «обществом», столь характерной для «старого режима». В итоге Псковская дума «согласилась» на вхождение ее депутатов в состав Совета министров, пожелав при первой же возможности созвать съезд представителей земств, городов, общественных и кооперативных организаций для окончательного санкционирования действий правительства (23).

В то время как новообразованное Северо-Западное правительство строило планы будущей «демократической власти», оставаясь в Ревеле (в Нарву переехал только аппарат МВД, хотя сами министры выезжали в прифронтовую полосу), представители бывшего РПК оставались на позициях приоритета военной диктатуры. Еще в начале лета 1919 г. признавалось, что назначение Колчаком Юденича на должность Главнокомандующего фронтом даст последнему полномочия в пределах ст. 90—100 «Положения о полевом управлении войск». Юденич незамедлительно принял назначение и приказом № 1 от 23 июня 1919 г. подтвердил свои полномочия «Главнокомандующего Российскими Сухопутными и Морскими вооруженными силами, действующими в Прибалтийском крае» (полное наименование должности в данном приказе). «Положение о полевом управлении», как известно, исходило из принципа «власть гражданская да подчинится власти военной». На Северо-Западном фронте его уже применял генерал Родзянко во время «майского наступления» (см. приложение № 23). Здесь, на Ямбургско-Гатчинском направлении, в отличие даже от Булак-Балаховича, практиковалось широкое использование военных методов управления. Начальник военно-гражданского управления корпуса полковник А. Д. Хомутов, в соответствии с приказом генерала Родзянко № 14 от 18 июня 1919 г., должен был установить полномочия волостных и уездных комендантов по организации управления в тылу.

Полномочия губернской власти и комендатуры первоначально определялись Положением об уездных и волостных комендантах в областях, освобожденных Отдельным Северным корпусом. В соответствии с ним уездный комендант назначался командиром корпуса и был «начальником всего гражданского управления в пределах вверенной ему территории», границы которой также устанавливались командиром корпуса. Комендант уезда контролировал «все уездные государственные учреждения и органы самоуправления», в его «непосредственном подчинении» находилась уездная и городская полиция. Все основные направления хозяйственной, социальной жизни подведомственной ему территории, включая даже «наблюдение за охраной внешних границ уезда» и «организацию духовно-просветительной борьбы с большевиками и их идеями», оказались под контролем коменданта. Деятельность уездных комендантов контролировалась военно-гражданским управлением корпуса и его начальником – полковником Хомутовым. В отношении структур самоуправления комендант получал право «назначать должностных лиц волостных управлений, а также сельских старост и десятских» и, кроме того, «организовывать земские, городские и волостные управления и иметь наблюдение за их деятельностью», а при необходимости «приостанавливать собрания сословных, городских и земских учреждений» и «устранять от должности лиц, служащих по выбору» в органах местного самоуправления. Уездный комендант утверждал решения военно-полевых судов и мог требовать от прокуратуры ознакомления со следственными материалами. Волостные коменданты назначались начальником военно-гражданского управления, но подчинялись уездным комендантам, которые могли их смещать. Волостной комендант определялся как «ближайший исполнитель приказаний и распоряжений уездного коменданта и начальника земской стражи в пределах волости». В его обязанности входило «сохранение спокойствия и порядка в пределах вверенной ему волости». Комендант «наблюдал за деятельностью волостных правлений и должностных лиц», контролировал проведение мобилизаций в армии и следил за выполнением местным населением определенных повинностей в пользу фронта.

Позднее, с расширением территории, контролируемой армией, и усложнением управления, Родзянко скорректировал законодательство о комендантских структурах. 25 июля 1919 г. приказом № 31 (по общему управлению областью) было упразднено военно-гражданское управление, а в действие вводилось Положение об управлении освобожденными местностями Северо-Западной армии. Теперь «руководство административным управлением Области» вместо начальника военно-гражданского управления осуществлял Главноначальствующий Гражданской частью, подчиненный Главному начальнику тыла. Создавалась новая должность Начальника губернии, ставшего «промежуточным звеном» между Главноначальствующим и уездным комендантом и подчиненного непосредственно Главноначальствующему. По статусу начальник губернии числился как помощник по гражданской части командира корпуса, «оперирующего в данном районе». Показательно, что схожая модель управления (должность начальника гражданской части при командире корпуса) была введена в 1920 г. в белом Крыму. Начальник губернии возглавлял «район» – новую административно-территориальную единицу, границы которой должны были «совпадать, по возможности, с пределами губернии». Он назначался командующим армией по представлению Главноначальствующего и, в свою очередь, полностью контролировал деятельность уездных комендантов и структур местного самоуправления. Компетенция волостных комендантов по новому Положению осталась неизменной, а у уездных была изъята и передана начальнику губернии часть полномочий, связанная с секвестром имущества и устранением от должности лиц по выборам земских и городских учреждений и чиновников (за исключением первых пяти классов).

Но и эти структурные изменения не стали окончательными. Совет министров правительства Северо-Западной области России на заседании 1 ноября 1919 г., стремясь к «демократизации власти», утвердил Временное положение о начальниках губерний в новой редакции. Теперь начальник губернии назначался не властью командарма, а «властью министра внутренних дел». Постановления начальника, «относящиеся к предупреждению нарушений общественного порядка и государственной безопасности», утверждались МВД. Термины «контроль» и «назначение» («запрещение») заменялись термином «наблюдение». В отношении структур местного самоуправления теперь следовало «иметь общее наблюдение за соблюдением законов» и «всемерно содействовать» деятельности земско-городских структур. Начальник губернии контролировал вертикаль «губернских, уездных и волостных административных учреждений», обязанности которых включали «наблюдение за общей безопасностью и спокойствием, охранение гражданской свободы и имущественной собственности населения».

Что касается судебной системы, то Родзянко были восстановлены мировые суды, причем их компетенция существенно расширялась. Считалось необходимым восстановить структуры Петроградского судебного округа, но, вследствие незначительности занимаемой корпусом территории, судебная система фактически осуществлялась в пределах компетенции мировых судов или военно-полевой юстиции. В отношении последней показательно т. н. дело бывшего генерала Николаева. Захваченный в плен командир бригады РККА бывший генерал-майор А. П. Николаев был судим военно-полевым судом, организованным с санкции Родзянко комендантом Ямбурга полковником Г. Е. Бибиковым. Суд не нашел смягчающих вину бывшего генерала обстоятельств и приговорил его к смертной казни. Однако, по мнению начальника Особого отдела Северной армии полковника Фиттингофа и начальника тыла генерал-майора Крузенштерна, принудительно мобилизованный в Красную армию Николаев мог намеренно вызвать разгром своей бригады белыми и невинно пострадал от «жестокого и бессмысленного самосуда», «самовольства» ямбургской комендатуры, не производившей никаких следственных действий. В отношении Бибикова предполагалось начать служебное расследование, и только из-за вмешательства командира корпуса оно не началось. Система мировых судов представляла собой показательный пример синтеза военной и гражданской юстиции в условиях отсутствия окружных судебных палат, съездов и сенатских присутствий. Приказом Родзянко по военно-гражданскому управлению от 30 июня 1919 г. были образованы два мировых судебных округа: Псковский (г. Псков и «освобожденные от большевиков территории Псковской губернии и части Лужского уезда Петроградской губернии) и Гдово-Ямбургский («с местопребыванием Съезда в Гдове из гг. Гдова и Ямбурга и их уездов»). Границы участков и их количество определялись мировыми съездами. Они считались высшими инстанциями в округах и включали в свой состав председателя, мировых судей 2-й инстанции (апелляционных), мировых судей 1-й инстанции (участковых), судебных приставов, секретарей. Компетенция участковых мировых судов определялась в делах гражданских по искам не свыше 10 тысяч рублей, а мировые съезды рассматривали «все гражданские» дела по искам свыше этой суммы. Уголовные дела рассматривались с изъятиями для «особо тяжких» и «государственных преступлений» (здесь начиналась компетенция военно-судебной юстиции). «Все лица судейского звания» назначались приказами Родзянко, что предполагало определенную зависимость судебной системы от военных властей, а в случае «возникновения пререканий» между съездами и военно-прокурорским надзором таковые разрешались Военным судом Северной армии. Военно-прокурорский надзор, военные следователи оказывали содействие мировым съездам «в делах особой сложности», военная прокуратура готовила для съезда заключения по делам уголовным и осуществляла регистрацию судебных вердиктов. Тем не менее, «приговоры, решения и постановления мировых съездов почитались окончательными и обжалованию не подлежали» (мировые съезды становились высшими кассационными инстанциями). Как и в других белых регионах, судебные решения органов советской власти подлежали пересмотру. Этим занимались мировые съезды «по предложениям военно-прокурорского надзора, по сообщениям присутственных мест и должностных лиц, а также по жалобам заинтересованных лиц». Приказ Родзянко предписывал, «не дожидаясь полного замещения штатов в обоих мировых съездах, открыть действие последних немедленно», хотя штаты Псковского и Гдовско-Ямбургского судебно-мировых округов «подлежали увеличению в зависимости от расширения освобождаемой из-под власти большевиков территории» (24).

Летом и осенью 1919 г. в политических сферах часто говорилось о важности представительного фундамента для усиления легального статуса исполнительной власти. Помимо достаточно высокой степени участия структур земско-городского самоуправления в системе власти, создаваемой под эгидой Северо-Западного правительства, это относилось и к проектам созыва особого Областного Народного Собрания, призванного объединить три северо-западные губернии и действовать как минимум до созыва всероссийской Конституанты. Краевая Конституанта, в действительности, могла стать отнюдь не учредительно-санкционирующим, а лишь совещательным органом, созыв которого обязывалось обеспечить правительство. В декларации о созыве Съезда представителей народа Северо-Западной России говорилось о «намерении созвать» этот своего рода предпарламент «для того, чтобы пользоваться содействием и советами тех русских общественных деятелей, которые будут приглашены участвовать в совещательных и законодательных обсуждениях съезда». Поскольку «по военным обстоятельствам» было невозможно «осуществлять общие выборы», то созыв Съезда должен был происходить на принципах представительства «трех категорий членов»: от органов местного самоуправления («из числа членов земских и городских управ Северо-Западной России в том виде, как они состоялись при правительстве Керенского»), от кооперации («избранных управлениями центральных и местных кооперативных обществ Северо-Западной России») и по персональному членству («бывшие члены земств и городских управлений и других русских общественных деятелей, ныне находящихся в Северо-Западной России, в Эстляндии или в Финляндии»). Представительство кооперативов было «прямым», а избранные представители местного самоуправления подлежали утверждению со стороны правительства. Все министры имели право присутствовать и голосовать на заседаниях Съезда. Временный характер Съезда отличался тем, что не позднее года со дня первого заседания или «раньше этого срока, если успехи русских войск дадут возможность», правительство обязывалось «произвести общие выборы членов в Учредительное Собрание

Северо-Западной России». Выборы Областного Собрания должны были проводиться уже «на основании всеобщего, тайного и равного голосования». Создание «представительного фундамента» правительством Северо-Западной области для поддержки проводимой политики в целом вполне соответствовало тенденциям эволюции Белого движения в 1919 г. в других регионах России.

На местах большое значение имело восстановление городской и земской стражи, формировавшейся при участии местного населения, и органов волостного, сельского и земско-городского самоуправления. Первоначально самоуправление фактически зависело от военных властей и все «лица земского и городского управления» назначались начальником военно-гражданского управления. Но уже осенью 1919 г. земское самоуправление, согласно решениям Северо-Западного правительства, стало восстанавливаться на основании Положения о земских учреждениях, изданного Временным Правительством в 1917 г. Несмотря на официальные заявления о «невозможности при военных обстоятельствах осуществить всеобщее избирательное право», выборы земских гласных проводились на сельских сходах на основе мажоритарного голосования: «один представитель от селений менее 50 дворов и по два – от селений свыше 50 дворов». Активное избирательное право получали «все граждане и гражданки, проживающие в пределах сельского общества и неопороченные по суду за уголовные преступления». На волостных земских собраниях избирались председатели, входившие затем в уездное земское собрание вместе с выборными от каждой волости (один выборный – от волости с населением «до 6000 душ» и два – от волости, в которой проживало «более 6000 душ»). В уездное земское собрание вводились также два представителя от уездного города. Для проведения выборов создавалась избирательная комиссия в составе – по одному представителю от кооперации, учительского союза и городского самоуправления, и трех волостных старшин – от ближайших к городу волостей.

Временное Положение о Государственной страже (характерно повторение южнорусских терминов) также исходило из принципов восстановления норм 1917 г., прежде всего – Временного Положения о милиции, утвержденного Временным правительством 17 апреля 1917 г. Однако из Положения было сделано изъятие. Как и в других регионах стража исключалась из ведения земского и городского управлений.

Что же касается фактически сложившейся осенью 1919 г. местной административно-командной системы, то ее осуществлял генерал-губернатор Северо-Западной области. После начала «осеннего наступления» и с расширением территории занимаемой армией приказом Юденича № 268 от 18 октября 1919 г., согласно ст. 10 и 13 Положения о полевом управлении войск в военное время, все «освобождаемые от большевиков местности» были объявлены «театром военных действий». Согласно ст. 14 того же Положения, командующим войсками театра военных действий и генерал-губернатором был назначен прибывший с белого Юга бывший ставропольский военный губернатор генерал-майор П. В. Глазенап. Опыт «военно-гражданского» управления у него уже имелся, поэтому ничего принципиально нового, по сравнению с прежними полномочиями военного губернатора, в его деятельности не предвиделось. Поскольку Петроград (еще не освобожденный!) и губерния объявлялись «на военном положении», то Глазенапу предстояло осуществлять и военную, и гражданскую власть в «освобожденном районе». Взаимодействия между правительством и губернатором достигнуто не было из-за трений военной и гражданской властей, в результате чего штаб Глазенапа неизбежно конфликтовал с различными правительственными структурами. Немало проблем возникало и при введении системы волостных и уездных комендантов, представлявших военную вертикаль управления, стремившихся, вместе с тем, к сужению компетенций местного самоуправления. «Милитаризация власти» привела к тому, что на заседании Совета министров Северо-Западного правительства 5 сентября 1919 г. было решено образовать специальную комиссию при министерстве юстиции «по разграничению ведомства и подсудности между военно-судебными учреждениями и общими судебными установлениями при участии представителей от военного и морского министров» (25).

Очевидное преобладание «военных методов» управления над «общегражданскими» в вышеперечисленных правовых рамках вообще не требовало создания какого-либо правительства. Все могло быть сосредоточено в компетенции Помощника Главнокомандующего по гражданской части и его аппарата. Статус «Главнокомандующего без правительства» устраивал и самого Верховного Правителя России. Ведь в этом случае не было бы законодательных противоречий между Российским правительством и Северо-Западным фронтом. В случае «освобождения Петрограда от большевиков» главенство в общероссийском масштабе оставалось за Омском, «диктовавшим» бы тогда Петрограду направление политического курса, не допуская «регионального уклона». Нежелательным представлялось Колчаку «засилье социалистов» в правительстве, хотя участие в белом правительстве представителей социалистических партий могло бы, в какой-то степени, стать прецедентом к исправлению ошибок «омского переворота» 18 ноября 1918 г., сыграть роль фундамента для возрождения широкой антибольшевистской коалиции.

Но у гельсингфорсского РПК был свой вариант формирования власти. Летом Комитет был преобразован в Политическое Совещание при генерале Юдениче. Данное изменение, по сути, означало не только переход к «правительственному статусу», но и во многом повторяло политическую модель белого Юга в форме Особого Совещания при Главкоме ВСЮР (законосовещательный орган при военном командующем). Карташов действительно «мыслил его на деникинский образец» и «с некоторым трудом» убедил самого Юденича в необходимости такого «Совещания». Совещание создавалось «при Главнокомандующем», а сам Юденич «должен был быть вне его и над ним». Совещание должно было «выполнить роль Временного правительства для Северо-Западной области». Нужно было «не загружать Главнокомандующего повседневной текущей работой, а подчеркнуть диктаторские свойства (хотя и в местном масштабе, под Колчаком) его власти». Правда, некоторые члены Совещания (генерал Суворов и Кузьмин-Караваев), напротив, считали, что Юденичу следует работать на равных правах с остальными членами Совещания. Они отказались подписывать декларацию о создании правительства в Ревеле. И все же переезд части членов Политического Совещания из Финляндии в Россию, формирование Северо-Западного правительства остановили создание власти по «деникинской конструкции».

Карташову в новом правительстве места не нашлось. Отказавшийся прибыть на совещание в Ревель и поставленный перед фактом «отставки», он написал весьма категоричное письмо в Париж П. Н. Милюкову и А. В. Тырковой-Вильямс. Сравнивая коалиционный кабинет с «днями незабвенного Петроградского гарнизона», Карташов заявил о невозможности «вкатывать этот злокачественный орган не на созидание, а на разложение власти в Петербурге… Устраивать власть на основах партийной коалиции в период анархии и революции – это государственное преступление». Карташов отмечал «два первородных греха» нового правительства – «подписание акта об абсолютной независимости Эстонии» и «обязательство собрать в Петербурге какую-нибудь учредилку». Исходя из этого, Карташов был убежден, что «Северо-Западное правительство должно умереть у ворот Петрограда». «Ошибочное» заявление о признании независимости Эстонии также можно было бы отменить: «Ликвидировать это нелепое обязательство можно, только ликвидировав самое правительство». «Вымогательство» политической независимости Эстонии под диктат британской миссии Карташов расценивал как «прямое предательство России». Некоторое время Карташов даже выступал против Главкома за его «попустительство» демократам, называя его (в частных беседах) «бездарным бюрократом, бесталанным, лишенным всякого административного дарования и каких бы то ни было общественных идей». Но очень скоро позиция Карташова нашла поддержку среди военных и стала подтверждаться по мере приближения к «Северной Пальмире». Карташов изменил отношение к Юденичу, согласившимся с мнением, что «лианозовский кабинет воскрешает времена «недоброй памяти политической коалиции, сгубившей Временное правительство».

К образованию коалиционного Северо-Западного правительства крайне настороженно отнеслись также и в Омске, и в Париже. Очевидно, что причина этого заключалась не только в признании Северо-Западным правительством независимости Эстонии и Финляндии. Переговоры о признании фактической независимости, которые могли бы проводиться через посредство РПК и отделений ВНЦ, в принципе не исключались и самим Колчаком. Однако столь безоговорочное, декларативное признание «абсолютной независимости» Эстонии, Латвии, Финляндии (а в перспективе и всех «государственных образований») со стороны правительства, не обладавшего полноценным легитимным статусом, считалось недопустимым. Обращения Лианозова остались безответными и со стороны Сазонова, и со стороны Колчака. То, что в какой-то степени признавалось в 1918-м, считалось недопустимым в 1919-м. В телеграмме от 19 октября 1919 г. Сазонов отмечал, что «успехи Юденича позволяют вновь надеяться на близкое занятие Петрограда… встает важный вопрос об организации власти в освобожденной столице». Что же предлагалось дальше? «Ввиду нетерпимых для национального самолюбия условий возникновения Лианозовского «правительства» и, главное, весьма неблагоприятных сведений о некоторых его членах, представляется необходимым скорейшее ликвидирование этой организации, с которой уже нет основания считаться… Осуществить сказанное можно было бы поручением Юденичу от имени Верховного Правителя передать благодарность за понесенные труды Лианозову и его сотрудникам с назначением Юденича в качестве Главнокомандующего единоличным представителем власти Петрограда, придав ему помощника по гражданской части по указанию Верховного Правителя. Не имеющее под собой почвы «правительство» Лианозова было бы, таким образом, отстранено до вступления в Петроград. На должность же гражданского помощника Юденича казалось бы возможным назначить Карташова ввиду общего уважения, которым он пользуется, поручив ему назначение ближайших своих сотрудников». Показательно, что позиция Сазонова почти полностью повторяла точку зрения Карташова, высказанную им в цитированном выше письме Милюкову и Тырковой-Вильямс: «Надо русским центрам за границей, Всероссийскому Правительству и вместе с ними Правительству Великобритании и Франции подготовиться к новому акту создания власти в Петрограде. Этот акт, убив коалицию, независимую Эстонию и Учредилку, должен восстановить диктатуру и русскую независимость в Петрограде» (26).

Ответ Колчака 20 ноября 1919 г. поддерживал план Сазонова: «С Вашими предположениями относительно организации власти в Петрограде совершенно согласен. Принцип коллективной власти достаточно скомпрометирован неустойчивостью всех прежних правительств, организованных на этих началах. Правительства Лианозова я не признавал (то есть – не признавал и всех его законодательных актов, в том числе и по независимости Эстонии. – В.Ц.). Все сношения российского правительства велись по-прежнему только с Юденичем… На случай взятия Петрограда считал бы целесообразным послать туда по Вашему представлению кого-либо из русских видных деятелей для вручения Юденичу от моего имени полномочий и для содействия ему по организации гражданской власти. Карташова считаю подходящим помощником Юденичу по гражданской части».

Но попытка «создать правительство» в Петрограде, предварительно «похоронив Лианозовскую коллегию», столкнулась бы с не менее острой, кадровой проблемой. По воспоминаниям юрисконсульта управления иностранных дел Особого Совещания, участника петроградского подполья Г. Н. Михайловского, если бы «свержение большевизма» произошло в июне 1918 г., то «не только наше дипломатическое ведомство могло бы быть восстановлено полностью, но и все остальные министерства… Почти весь командный состав чиновничества еще оставался в Петрограде, и начиная от кандидатов в министры, товарищи министра, директора департамента вплоть до столначальников – все правительственные институты могли быть восстановлены и начать работу безо всякого ущерба для дела». В это время ЦК Союза союзов, проводивший «саботаж» против советской власти с октября 1917 г., предпринял нелегально «пробную мобилизацию» питерских чиновников, в ходе которой выяснилось вполне благоприятное положение дел с кадрами. Но после почти полутора лет войны ситуация изменилась. К осени 1919 г. Петроград «вымер» с точки зрения профессиональных кадров бывших чиновников. Далеко не последнюю роль в этом сыграла и бдительность городской ЧК, проводившей репрессии в отношении всех «потенциально опасных контрреволюционеров» еще с июня 1919 г. Поэтому без «сотрудничества с общественностью», опираясь только на «старую бюрократию», построить управление было невозможно (27).

Своеобразие ситуации заключалось также и в том, что спустя месяц Колчак отказался от принципа военной диктатуры, фактически согласившись с принципом, провозглашенным новым министром иностранных дел, приехавшим из Парижа участником РПС С. Н. Третьяковым: «Власть военная, да подчинится власти гражданской». Если даже предположить, что правительство не было бы распущено, то вероятным мог стать вариант его переформирования, после чего его компетенция сводилась бы к «деловому аппарату» при Главкоме и губернаторе (по все той же модели белого Юга) или не выходила бы за рамки городского самоуправления Петрограда. Такую перспективу выражал и Карташов в своей переписке с ВНЦ. Созыв же Областного Народного Собрания или Съезда представителей народа Области, при всей его важности, вряд ли санкционировался бы Омском. Кузьмин-Караваев предполагал городское самоуправление на основе Комитета по городским делам, создаваемого при Политическом Совещании, а полномочия прежней городской думы не признавались.

Подчиненность Верховному Правителю подтверждалась и прямым финансированием фронта. Проблему острой нехватки средств для содержания армии и тыла, закупок продовольствия для «голодающего Петрограда» следовало решить переводом денег от Российского правительства. Помимо решения финансовой проблемы, это было дополнительным звеном, укрепляющим подчиненность военно-политического руководства Северо-Запада всероссийской власти и уменьшающим ее зависимость от иностранной помощи. Еще 17 апреля 1919 г. в Омске было принято решение о выделении Юденичу 10 млн франков. Перевод осуществлялся через посредство Китайского индустриального банка, шведского «Энскильда банка» и российского диппредставительства в Стокгольме (Гулькевич получил 1 млн. франков уже в июне), откуда дальше уже самому Юденичу. Сумма была выплачена эквивалентно в фунтах стерлингов, франках и шведских кронах (150 тыс. фунтов, 5 млн. финских марок и 7 млн. шведских крон). Затем, 17 июля 1919 г., во многом благодаря инициативе начальника штаба Главковерха генерала Лебедева, было решено оказать Юденичу «скорейшую помощь» в размере 100 млн рублей. А накануне «осеннего наступления» на Северо-западный фронт, согласно распоряжению министра финансов фон Гойера, перечислялось 260 миллионов рублей и 860 тысяч фунтов стерлингов, переведенных затем в финские марки, шведские кроны или другую валюту. Из данной суммы Юденич получил около 500 тысяч фунтов стерлингов (28).

Таким образом, анализ военно-политического статуса Северо-Западного фронта доказывает его особую важность в общей политической структуре Белого движения как фронта, непосредственно нацеленного на важнейший центр советской власти. Политическое «лицо» региона выражали три группы, каждая из которых имела свои планы не только по отношению к будущему Северо-Запада, но и в отношении всего Российского государства. Это, условно говоря, признанные Верховным Правителем «финляндцы», во главе с генералом Юденичем и «центровиком» Карташовым, «псковичи-ревельцы», с их поддержкой генералов Родзянко и Булак-Балаховича, а также группа Париж – Омск (РПС/РПД – Российское правительство), осуществлявшая собственные политические намерения при организации белой власти на Северо-Западе. Четкую координацию и согласованность взаимодействия этих групп не удалось наладить. Модель взаимосвязи власти и «общественности», выраженная в идее создания коалиционного Северо-Западного правительства, так и не была реализована. Фактически правительство воспринималось военным командованием как самостоятельный, но, по существу, только вспомогательный орган гражданского управления, призванный обеспечить снабжение армии и тыла и «обеспечить поддержку эстонцев». Подчинение же адмиралу Колчаку как Верховному Правителю и Верховному Главнокомандующему признавалось Юденичем в качестве главного принципа и в его персональном статусе, и в статусе принимаемых им приказов и распоряжений.

Следует отметить и казавшийся достаточно перспективным сценарий объединения Северо-Западного и Северного фронтов. Глава ВПСО Чайковский всячески стремился к политическому руководству Северо-Западом, для чего разрабатывался даже проект слияния правительственных структур, с ведущей ролью «северян» (см. приложение № 24). Еще в конце 1918 г. не исключалась возможность совместных операций войсками Северной области и русско-финляндских отрядов в Карелии для координированного наступления на Петроград. Председатель Особой военной миссии в Лондоне генерал-майор Б. В. Геруа в апреле 1919 г. «прогнозировал»: «Комбинируя известным образом это движение (на Петроград. – В.Ц.) с действиями Архангельской группы и северного крыла армии Колчака, можно рассчитывать, что через два месяца после утверждения в районе Петрограда связь с Сибирью будет установлена. Связь эта упрочит положение всего антибольшевистского фронта, даст возможность скорых сношений, даст хлеб освобожденным от большевиков областям и в высшей степени облегчит развертывание сил для дальнейшего движения на юг и юго-запад, примерно от фронта Новгород – Ярославль – Казань, для овладения подступами к Москве и самой Москвой» (29).

Предложения о координации действий Северо-Западного и Северного фронтов высказывались не только Чайковским, но и генералом Миллером. 19 мая 1919 г. Миллер телеграфировал Юденичу о выходе своих войск к Онежскому озеру и формировании партизанских отрядов из местного населения. Миллер предлагал Юденичу сотрудничество и, по возможности, взаимодействие с финскими отрядами. В телеграмме в Омск от 4 июня 1919 г. Миллер говорил уже о необходимости объединения не только фронтов, но и правительств: «Временное правительство Северной области полагает, что создание нового, совершенно обособленного, правительства в Петрограде – недопустимо и находит желаемым включение Петрограда и всей освобожденной вокруг него области в орбиту полной компетенции Временного правительства Северной области, как только установится через Петрозаводск и Званку непосредственная связь с Петроградом. Для выяснения обстановки командируется генерал-лейтенант Марушевский в Гельсингфорс». All июня Головин в меморандуме, представленном в британское Военное министерство, категорически заявлял, что «поддержка военной операции на Северо-Западном фронте – Архангельске, вдоль Мурманской ж. д. со стороны Финляндии и Эстонии, в создавшемся в настоящее время положении абсолютно необходима для достижения решительных результатов на всем антибольшевистском фронте». Во время визита в министерство Головина начальником оперативной части были изложены особые условия, необходимые, чтобы «помочь трудному положению на Сибирском фронте энергичным развитием действий на Петроград». Следовало привлечь для операции «все наличные русские силы», предоставить «общее руководство операциями в руки союзников, но не финляндцев»; «в руках Юденича будет объединена вся власть в Петрограде и захваченной территории, по их занятии, для быстрейшего формирования войск нового фронта». Головин поддержал британские условия, напомнив, что «генерал Юденич признан Верховным Правителем Главнокомандующим Петроградским фронтом и пользуется полнотой власти», поэтому «данное решение должно быть проведено через генерала».

Другими серьезными проблемами представлялись продовольственное снабжение Петроградской губернии (этим должна была заняться специально созданная общесоюзническая продовольственная комиссия во главе с американским сенатором Гувером (будущим Президентом)), а также – людские пополнения. Головин надеялся на контингенты бывших русских военнопленных, которые отправлялись бы в Ревель или Нарву небольшими группами (не более роты) (30). После своего возвращения в Архангельск, 8 июля 1919 г., Марушевский в докладе Миллеру сообщил о разрозненном состоянии белых войск, готовившихся к удару на Петроград («отряд генерала Родзянко… силою до 10 тыс. штыков… также до 3 тыс. карельских партизан», которые «Петроград взять не смогут, генералу Родзянко они не подчинены», а «генерал Юденич живет в Гельсингфорсе, приказ о назначении его Главнокомандующим Западного фронта им получен, но власти у него нет»). В то же время Марушевский отмечал «русофильские» настроения правительства Финляндии и готовность Маннергейма «немедленно двинуть 100 тыс. штыков (до 7 дивизий) на Петроград».

22 июля и 2 августа Миллер в телеграммах в Париж Чайковскому и Сазонову поддержал идею «свободной Финляндии», поскольку в условиях начавшегося вывода английских и итальянских войск с Севера «единственным выходом для спасения не только Петрограда, но и Северной области» представлялось «создание нового фронта при участии Финляндии. В конце июля британское Военное министерство предупреждало о «всемерном сокращении» помощи «ввиду перерасхода прежде отпущенных кредитов и запасов». Считалось, что «помощь будет оказываться одной армии Деникина», а «армии Юденича будут отпущены отдельные предметы из числа излишних». Миллер считал, что независимость Финляндии «фактически существует и оспаривать ее мы не в силах, поэтому из-за соблюдения принципа нельзя лишиться ее помощи, могущей обеспечить не только успех на Петроград, но и успех совместного выступления войск Северной области… в вопросах общего положения России наибольшие жертвы в виде уступки порта на Печенге – являются деталью, и выгоды предлагаемой помощи целиком их оправдывают».

Однако желаемой степени координации наступательных операций против «красного Питера» Северный и Северо-Западный фронты добиться не смогли, хотя Миллер отмечал, что самостоятельное существование его фронта имеет смысл лишь при условии «наступления между озерами, в связи с наступлением на Петроград финляндцев и Юденича». Далеко не последней причиной отсутствия взаимодействия оказалась неопределенность отношения руководства белого Севера к «карельским повстанцам» в Олонецкой губернии и Ингерманландии. В сентябре о своей поддержке правительства Лианозова заявил Ингерманландский комитет Западного района, созвавший делегатский съезд в д. Б. Куземкино Ямбургского уезда: «Признать от имени пославшего делегатов финского населения западной части Ингерманландии Северо-Западное правительство и обещать ему свою поддержку» (31). Важной для Северо-Западного фронта была попытка перехода в наступление войск Мурманского фронта в Карелии, т. н. Наволоцкая операция. В телеграмме Миллера от 6 ноября 1919 г. говорилось, что «обстановка в настоящее время наиболее благоприятна и для наших активных действий, ибо все внимание красных поглощено теперь борьбой с генералом Юденичем», поэтому, «принимая во внимание просьбу генерала Юденича помочь ему переходом в наступление», Миллер приказывал незамедлительно перейти к активным действиям в направлении на Петрозаводск и по Северной Двине.

История существования белого Северо-Западного фронта, равно как и Северо-Западного правительства, завершилась военным поражением под Петроградом в ноябре 1919 г. После отступления от Петрограда, в ноябре – декабре 1919 г., генералы Юденич, Щербачев и Миллер рассматривали возможность переброски частей Северо-Западной армии на Северный фронт, однако из-за отсутствия тоннажа и, главным образом, из-за отсутствия поддержки со стороны Англии, Финляндии и Эстонии это действие осуществить не удалось. По сообщениям генерала Геруа, британские политики и военные, даже прежде поддерживавшие Северо-Западный фронт, давали понять, что армия Юденича получила «уже достаточно для того, чтобы начать работать самостоятельно», и «нельзя привыкать к опеке, даже в таких мелких случаях, когда могли бы обойтись своими силами и средствами». В то же время предполагалось, что в будущем части армии могли быть переведены на польский фронт и принять участие в намечавшихся операциях польской армии против РККА на Двинском направлении (именно этот фронт стал в 1920 г. основным для части подразделений бывшей Северо-Западной армии) (32).

5 декабря 1919 г. правительство объявило о самороспуске, назначив дипломатическим представителем в Эстонии и председателем Ликвидационной Комиссии В. Л. Горна. Последней акцией в деятельности правительства считается публикация на страницах ревельской «Свободной России» кратких отчетов о работе министерства земледелия (П. А. Богданова) и министерства продовольствия (Ф.Г. Эйшинского) (33). Однако структуры «общественности», даже находясь на территории другого государства, не мирились с утратой своего политического влияния. Примечательным актом противостояния «власти военной» и «власти гражданской» явился инцидент с арестом Юденича в Ревеле группой офицеров во главе с генерал-майором Булак-Балаховичем. Авторитет командующего фронтом, и без того не слишком высокий среди «коренных» северо-западников, был окончательно подорван после отступления к Нарве. Нельзя сказать, что сам Юденич «опустил руки» и ничего не предпринимал. Его переписка с генералом Щербачевым, лично заинтересованным в существовании фронта (в рядах Северо-Западной армии у него воевал сын), и с российским диппредставителем Гулькевичем показывает, что надежды на продолжение борьбы оставались. В декабре 1919 г. Юденич выдвигал план высадки десанта, в состав которого вошли бы остававшиеся боеспособными части армии (не более дивизии). Прикрытие должен был осуществить флот союзников, а место десанта предполагалось в максимальной близости к окраинам Петрограда. Но и эти планы «остались на бумаге». В то же время административный аппарат продолжал разваливаться, а из армии начался самовольный «исход» – кто имел средства, уезжал на Северный фронт, во ВСЮР или переводился на службу к генералу Булак-Балаховичу, росло недовольство командованием, которое обвиняли в «бездарности», «предательстве» и, особенно, в присвоении денег, выделенных Колчаком на нужды фронта.

В этой обстановке и стал возможен арест Главкома. 27 января 1920 г. генерал Булак-Балахович предъявил к проживавшему в ревельской гостинице «Коммерс» Юденичу обвинение, что тот «не произведя расчета, решил оставить нас», и потребовал «следовать за ним… на место временного пребывания до урегулирования расчета». Арестованного Главкома повезли по направлению к советско-эстонской границе, и только оперативное вмешательство представителей союзников спасло его от возможности выдачи советским властям. Санкция на арест Главкома была дана прокурором Петроградского окружного суда Р. С. Ляхницким. По его словам, обвинения, предъявляемые Главкому по инициативе Балаховича, определялись в контексте статей 142–145 Воинского Устава о наказаниях: Юденич якобы «сознательно не употребил всех указанных или дозволенных законом средств, коими он имел возможность предупредить или остановить присвоения, растраты и другие злоупотребления подчиненных ему чинов, и через то предохранить вверенную ему армию от ущерба или вреда… не употребил, имея к тому возможность, средств к снабжению некоторых находившихся на фронте войсковых частей надлежащими припасами и обмундированием… а также не принял мер к охранению здоровья солдат и к предупреждению распространения между ними эпидемической болезни». Чтобы не допустить отъезда Юденича из армии и потребовалось «ограничение его свободы».

Показательно и обоснование Ляхницким законности своих полномочий и действий даже на территории Эстонии. Кедрин успел согласовать с Советом министров и восстановить деятельность структур Петроградской судебной палаты, в числе которых была и должность прокурора. Ляхницкий считал, что «предписания от Министерства Юстиции о прекращении своей деятельности как Прокурора Суда я не получал и не только не был освобожден от несения обязанностей Прокурора суда, но… постановлением Совета Министров был назначен на должность Товарища Прокурора Судебной Палаты, причем исправление должности Прокурора суда было оставлено за мной». Его полномочия «никем прекращены не были» и в течение января 1920 г. (получено 38 дел). Таким образом, «не получив от своего начальства предписания о сдаче делопроизводства и должностной печати и не встречая никаких препятствий к отправлению своей служебной деятельности, я таковую должность и обязан был продолжать в силу Указа Правительствующего Сената от 23 ноября 1917 г.». Ссылка на данный Указ Сената весьма важна как подтверждение принципа преемственности в выполнении своих полномочий судебными служащими.

После освобождения из-под ареста Юденич передал Ликвидационной Комиссии по делам Северо-Западной армии (председателем ее был назначен Глазенап, произведенный в генерал-лейтенанты) все движимое и недвижимое имущество, в том числе и полученные из Омска 227.400 фунтов стерлингов и 250.000 французских марок. Формальная и фактическая отставка Главкома (командование Северо-Западной армии Юденич передал Глазенапу еще 26 ноября 1919 г.) сопровождалась усилением в его адрес критики режима диктатуры, модели единоличного правления, которую «неудачно» и «бездарно» пытался осуществить бывший «герой Кавказского фронта». Выдвигались даже идеи создания нового «общественного органа», в котором (в отличие от Северо-Западного правительства) будут представлены все без исключения «русские общественные силы». Схожая оценка единоличной власти давалась «Новой Русской Жизнью» в последних числах 1919 г.: «Борьба с большевизмом… должна быть проведена «вождями с чрезвычайными полномочиями, но во имя общественного начала…». Эта тенденция к повороту политического курса стала характерной для всех регионов Белого движения на рубеже 1919–1920 гг.

Что касается российско-эстонских отношений – применительно к «эпохе северо-западников», то здесь своеобразным эпилогом стал Меморандум эстонского правительства социал-демократов, направленный Верховному Совету Антанты 16 декабря 1919 г. и объяснявший невозможность дальнейшего пребывания на территории республики белых войск. Составленный в весьма претенциозном стиле, меморандум содержал в себе целый ряд искажений и фальсификаций. Так, например, отход Псковского корпуса в ноябре 1918 г., его совместные с эстонскими войсками действия против РККА расценивались как снисходительная «защита эстонской армии, которая победоносно наступала». Договор от 6 декабря 1918 г. якобы не позволил «русским белым» нанести удар на Ревель, к которому они готовились. По мнению эстонского МИДа, Юденич был в полном контакте с Беормондтом-Аваловым и тайно поддерживал «германофилов». Усталость армии и населения Эстонии не позволяла повторить «опыт декабря 1918 г.» и заключить с Северо-Западной армией новый договор для борьбы «против большевизма». С точки зрения авторов меморандума, армия должна была разоружиться, а ее военнослужащие «рассматривались бы как иностранцы, подчиненные распоряжениям министерства внутренних дел». Одновременно с этим эстонское правительство заявило о своем решении начать переговоры с правительством Советской России и заключить с ним мирное соглашение. Северо-Западная армия оказалась обречена как военная сила (34).

* * *

1. Сидоров В. И., Попов А. С. Оборона Петрограда, БСЭ, 2-е издание, т. 30, М., 1954, с. 362–363.

2. Лаврецкий Вл. Вандея у врат Петрограда // Минувшие дни, № 2, январь 1928; Китаев Л. Предисловие к сборнику «Юденич под Петроградом», Л., 1927. и др.

3. ГА РФ. Ф. 446. Оп. 2. Д. 94. Лл. 2–2 об.

4. Из истории национальной политики Временного правительства // Красный архив, 1928, т. 5, с. 56–72; Гардении М. Ф. Воспоминания. БФРЗ. Ф. 7. Е-63. Л. 23. 25–26.

5. ГА РФ. Ф. 3510. Оп. 1. Д. 5. Лл. 1–2; Ф. 6094. Оп. 1. Д. 123. Лл. 2–2 об.

6. ГА РФ. Ф. 5868. Оп. 1. Д. 3. Л. 8–8 об.; Д. 10. Лл. 1-25; Д. 78. Лл. 3, 27, 30; 49–50.

7. ГА РФ. Ф. 6094. Оп. 1. Д. 1. Л. 36; Русская жизнь, Гельсингфорс, № 42, 24 апреля

1919 г.; № 100, 5 июля 1919 г.; Колчак и Финляндия. // Красный архив, т. 2 (33), 1929, с. 120.

8. Белофинны на службе англо-французских интервентов в 1919 г. // Красный архив, № 1 (98), 1940, с. 59–60.

9. ГА РФ. Ф. 5904. Оп. 1. Д. 18. Лл. 6-13; Ф. 5936. Оп. 1. Д. 361. Л. 4–5; Ф. 341. Оп. 1. Д. 52. Лл. 84–87; Ф. 6088. Оп. 1. Д. 11. Л. 112; Белофинны на службе англо-французских интервентов в 1919 г. Указ, соч., с. 63–64.

10. Гарденин М. Ф. Указ, соч., с. 25; ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 348; Д. 426.

11. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 230. Лл. 4–5, 9 об. – 11, 15; Д. 239. Лл. 28 об. – 29; Карташов А. В. Северо-Западный фронт генерала Юденича. // Россия и славянство, № 143, 22 августа 1931 г.; Русское дело, Омск, № 16, 24 октября 1919 г.

12. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 230. Лл. 19–20; Гарденин М. Ф. Указ, соч., с. 29.

13. Карташов А. Международная обстановка С. – 3. армии генерала Юденича в 1919 году. // Возрождение, Берлин, № 2272, 22 августа 1931 г.; ГА РФ. Ф. 6094. Оп. 1. Д. 1. Лл. 13–14; Д. 39. Лл. 14–15, 27; Д. 123. Лл. 3–3 об.; Ф. 5881. Оп. 2. Д. 230. Лл. 19–20; Д. 239. Л. 62.

14. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 239. Лл. 60–62: Письмо А. В. Карташова В.Н. Пепеляеву, Гельсингфорс, 25/12 мая 1919 г. // Пролетарская революция, № 1, 1921, с. 142–146.

15. Лианозов и Кедрин входили в состав масонских лож «Астрея» и «Космос».

16. ГА РФ. Ф. 5913. Оп. 1. Д. 221. Лл. 1–2; Ф. 5881. Оп. 1. Д. 773. Л. 9 об.; Карташов А. В. Северо-Западный фронт генерала Юденича. // Россия и славянство, № 143, 22 августа 1931 г.

17. ГА РФ. Ф. 5936. Оп. 1. Д. 226. Лл. 3 об. – 4.

18. Родзянко А. П. Воспоминания о Северо-Западной армии, Берлин, 1920, с. 141–143; ГА РФ. Ф. 6092. Оп. 1. Д. 74. Лл. 7–9; Ф. 5881. Оп. 2. Д. 239. Лл. 17–17 об.; Русская жизнь, Гельсингфорс, № 77, 6 июня 1919 г.

19. Горн В. Гражданская война на Северо-Западе России, Берлин, 1923, с. 57–58, 364–365; Родзянко А. П. Указ, соч., с. 36; ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 239. Лл. 38 об. – 39; Рутыч Н.Н. Белый фронт генерала Юденича. М., 2002, с. 452–469.

20. ГА РФ. Ф. 6094. Оп. 1. Д. 1. Лл. 8–9, 33.

21. Ревельское слово, Ревель, № 1, 25 ноября 1918 г.; Образование Северо-Западного правительства. Объяснения членов Политического Совещания при Главнокомандующем Северо-Западным фронтом В.Д. Кузьмина-Караваева, А. В. Карташова и М.Н. Суворова, Гельсингфорс, 1919, с. 42–43; ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 2. Д. 471. Лл. 3,

5, 12–18 об.; Д. 239. Лл. 8–8 об.; Ф. 6094. Оп. 1. Д. 123. Лл. 25–25 об.; Архив Всероссийского Национального Центра. БФРЗ. Ф. 7. Оп. 1. Д. 15. Лл. 10, 12–13.

22. ГА РФ. Ф. 6385. Оп. 1. Д. 13. Лл. 1–5; Д. 14. Лл. 9-12; Ф. 5881. Оп. 2. Д. 239. Лл. 13 об. – 14; Кирдецов Г. У ворот Петрограда (1919–1920 гг.), Берлин, 1921, с. 229–231; Горн В. Указ, соч., с. 116–117; 259, 261.

23. Заря России, Псков, № 19, 21 (8) августа 1919 г.; № 20, 22 (9) августа 1919 г.

24. ГА РФ. Ф. 6092. Оп. 1. Д. 74. Лл. 15–17; Ф. 5881. Оп. 2. Д. 239. Лл. 39–39 об.; 42–42 об.; Горн В. Указ, соч., с. 365–367, 372–374; Русская жизнь, Гельсингфорс, 1 июля 1919 г.

25. ГА РФ. Ф. 6092. Оп. 1. Д. 6. Лл. 1–3; Д. 49. Лл. 2-12; Ф. 446. Оп. 2. Д. 2. Л. 28

06.; Заря России, Псков, № 1921 (8) августа 1919 г.; Гдовская газета, Гдов, № 4, 14 октября 1919 г.

26. ГА РФ. Ф. 5913. Оп. 1. Д. 221. Лл. 1–2; Ф. 5881. Оп. 2. Д. 230. Лл. 19–20; Из архива организаторов гражданской войны и интервенции в Советской России // Исторический архив, № 6, 1961, с. 93–94; Русское дело, Омск, № 16, 24 октября 1919 г.

27. Михайловский Г.Н. Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства. 1914–1920. Кн. 2. М., 1993, с. 92–93.

28. ГА РФ. Ф. 5913. Оп. 1. Д. 221. Лл. 1–2; Ф. 6094. Оп. 1. Д. 295. Л. Г; Горн В. Указ, соч., с. 76–77.

29. ГА РФ. Ф. 5936. Оп. 1. Д. 170. Лл. 1-20.

30. ГА РФ. Ф. 5963. Оп. 1. Д. 367. Лл. 16–18; 21–22; 31; Ф. 6094. Оп. 1. Д. 123. Л. 23.

31. ГА РФ. Ф. 17. Оп. 1. Д. 13. Л. 181, 183; Белофинны на службе англо-французских интервентов в 1919 г. Указ, соч., с. 64–65; Горн В. Указ, соч., с. 378–379.

32. ГА РФ. Ф. 5936. Оп. 1. Д. 370. Лл. 34–35; Д. 367. Лл. 64–65; Д. 413. Лл. 5–5 об.; 13; Ф. 5867. Оп. 1. Д. 23. Лл. 37–37 об.; Горн В. Указ, соч., с. 376–377.

33. Свободная Россия, Ревель, № 86, 31 декабря 1919 г.; № 20, 25 января 1920 г.

34. ГА РФ. Ф. 6094. Оп. 1. Д. 1. Лл. 38–39; Д. 123. Лл. 41–41 об., 42–43, 49; Ф. 5936. Оп. 1. Д. 90. Лл. 1–2; Ф. 6114. Оп. 1. Д. 8. Лл. 1-13; Ф. 5881. Оп. 2. Д. 230. Лл. 25 об. -26; Экстренный выпуск газеты «Верный путь», Ревель, 29 января 1920 г.; Горн В. Указ, соч., с. 406–410.

Глава 2

Западная Добровольческая армия в военно-политической структуре Белого движения. Планы создания Западного фронта

Рассматривая историю Белого движения в Северо-Западном регионе, нельзя обойти стороной историю формирования и деятельности военно-политических структур, находившихся под руководством генерал-майора П. М. Бермондта-Авалова. И среди современников событий, и в историографии «аваловщина» в большинстве случаев оценивается с крайне негативных позиций. В ней, во многом правомерно, усматривают одну из основных причин неудачи «похода на Петроград» Северо-Западной армии, когда в условиях острой «нехватки резервов» почти 30-тысячная Западная Добровольческая армия вела бессмысленную осаду Риги. Существует, однако, точка зрения, согласно которой действия Бермондта могли привести к победе Белого движения в том случае, если бы его лидеры оказались более дальновидными, пойдя на союз с российскими и немецкими правыми военно-политическими сферами (1).

Процесс зарождения антибольшевистского центра, из которого позднее сформировались структуры армии Бермондта, отличался от зарождения других аналогичных центров на Северо-Западе. Отдельный Псковский добровольческий корпус Северной армии, развернувшийся позднее в Северо-Западную армию, начинал формирование на территории Псковской губернии (в Псковском, Гдовском, Островском уездах), пополняясь за счет местного населения. Что же касается формирований Бермондта, то они создавались на территории ставшей независимой Латвии – в г. Митаве, и на территории Германии, в лагерях, где находились в ожидании отправки в Россию десятки тысяч солдат и офицеров российской армии, находившихся в плену еще с 1914 г., затем эвакуировавшихся из Украины после падения там режима гетмана П. Скоропадского. Общая их численность составляла около 350 тысяч человек, из которых лишь 4 тысячи офицеров могли считаться вполне надежными (2). Согласно с планами Гучкова, генералов Головина и Филатьева, из бывших военнопленных предстояло сформировать новую армию для наступления на Петроград. Кадром армии стала конно-пулеметная команда, переехавшая из оставленного немцами Киева в г. Зальцведель, а комендантом зальцведельского лагеря стал полковник П.М. Бермондт, бывший в Киеве начальником вербовочного бюро Южной армии и начальником ее контрразведывательного отделения. Положение размещенных в лагерях русских военнопленных было неодинаково. В начале 1919 г. немецкая администрация формально не вмешивалась в политическую жизнь лагерников (в лагерях допускалось проведение политических митингов, образование политических группировок), но фактически оказывала содействие тем, кто собирался вернуться в Советскую Россию, и препятствовала сторонникам «белых». Но фактически, уже в лагерях началось формирование подразделений, вошедших позднее в состав Северо-Западной и Западной белых армий (3). Кроме того, на статус Особой Западной армии претендовали воинские формирования, создаваемые Советом белорусских общественных деятелей в Киеве, летом 1918 г. Этот Совет и Белорусский Национальный Центр разработали проект, согласно которому основой армии становились бы части создаваемого Белорусского корпуса (под командованием генерала Гальфтера). Была отправлена делегация в Екатеринодар (В. К. Гортынский и Гальфтер), которая получила от штаба Добровольческой армии санкцию на формирование армии, базировавшейся на Либаву, но без специального «национального» состава (отказаться от имени Белорусского корпуса). По совету Деникина армию, в состав которой должны были войти и белорусские части, следовало назвать Западной и в дальнейшем поддерживать координацию ее действий с белым Югом (штаб Добрармии выделил Гальфтеру миллион рублей). Однако данный проект не был осуществлен (4).

В это же время отступившие от Пскова части Псковского корпуса, переименованные в Отдельный корпус Северной армии, находясь в составе вооруженных сил Эстонской республики под командованием генерала Родзянко, вели бои с частями Красной армии под Ревелем. На территории Латвии весной 1919 г. действовали части сформированного в Либаве стрелкового отряда ротмистра светлейшего князя А. П. Ливена, сформированные из латышей и русских добровольцев (в январе 1919 г. отряд входил в состав Балтийского ландесвера). Действуя совместно с частями Балтийского ударного отряда, «ливенцы» успешно отразили наступление Красной армии и 22 мая 1919 г. освободили Ригу. Все эти действия осуществлялись с ведома латышского правительства, представителей Антанты и германского командования. Во время боевых действий против наступавших частей РККА, красных латышских стрелков Ливен стал затем общепризнанным командующим всеми русскими силами в Курляндии. В его ведении находилось также создание русских антибольшевистских формирований в Германии. 10 мая 1919 г. Ливен утвердил проект Военного отдела, руководимого ротмистром фон Розенбергом. Этот отдел должен был работать в контакте с русской военной миссией в Берлине и направлять все части «на пополнение признанного генералом Юденичем русского добровольческого отряда». При этом не допускалось создания «совершенно самостоятельных формирований». Ливену «подчинялись, до их отправки на фронт, все формируемые на указанных основаниях русские добровольческие части, а также и лица, числящиеся в рядах этих добровольческих частей и проживающие временно в Германии». Для финансирования, «наблюдения и контроля за расходованием средств», а также переправки добровольцев в Митаву в Берлине была образована финансовая комиссия во главе с сенатором А. В. Бельдгардтом и в составе: сенатор Н.И. Туган-Барановский, депутат Государственной Думы Лютц, барон Фальцфейн, директор берлинского отдела Азовско-Донского банка С. С. Подолинский, заведующий отделом формирования полковник барон Н.А. Деллингсгаузен.

В мае 1919 г. в Митаву, ставшую будущим центром Западной Добровольческой армии, прибыли первые подразделения из Германии (около 1500 солдат и офицеров). Под руководством Бермондта и бывшего жандармского полковника Е. Вырголича в Курляндии началось формирование отдельного корпуса (отряда) имени генерала графа Келлера (названного так в память о не успевшем принять командование известном генерале-монархисте). Отряд Вырголича комплектовался русскими военнослужащими, оказавшимися на территории Польши. К Митаве были отведены от Риги и части Либавского (Ливенского) отряда; здесь они существенно пополнились за счет бывших военнопленных. Финансирование производилось как из средств латышского правительства, так и из «частных источников, группой финансистов, заинтересованных в восстановлении порядка в России и объединившихся под фирмой Русско-Германского синдиката». Все три отряда объединились в Западный корпус Северной армии под командованием князя Ливена. После назначения Юденича командующим Северо-Западным фронтом все вооруженные формирования из бывших граждан Российской Империи, а также из добровольцев, пожелавших служить в составе этих частей, вошли в его подчинение. В июле 1919 г. Юденич отдал приказ отправиться всем «курляндским» соединениям на Нарвский фронт – для участия в наступлении на Петроград.

Поскольку бойцы корпуса имени графа Келлера не должны были выступать на фронт «до тех пор, пока не будут снабжены всем необходимым», то только Ливенский отряд, уже участвовавший в боях, немедленно отбыл в состав Северо-Западной армии. Корпус имени графа Келлера, напротив, отказался следовать в Ревель «до завершения формирования». Позднее, в эмиграции, Ливен отмечал, что отъезд его отряда под Нарву хотя и способствовал концентрации сил Северо-Западного фронта, но лишил белые войска выгодного плац дарма для наступления на Петроград со стороны Латвии. «Латвия, соединенная хорошей сетью железных дорог с Германией и Польшей, где находился неиссякаемый запас живой силы в военнопленных и концентрационных лагерях, могла стать наивыгоднейшим плацдармом для снабжения Северо-Западной армии генерала Родзянко и дать возможность усилить правый фланг фронта генерала Юденича, обеспечив ему продвижение в направлении Петрограда». А после переброски на Нарвский фронт «нарушена была вся тщательно подготовленная система получения пополнений и снабжения по железной дороге непосредственно из Западной Европы и Северо-Западная армия оставлена в невыгодном положении наступать, не имея в тылу ничего, кроме морских сообщений, находящихся всецело в руках англичан». Также и по свидетельству бойцов оставшихся отрядов, они представляли собой «действительную русскую военную силу», нужную именно в Курляндии. «В интересах русского дела и усиления русского влияния на этом фронте» считалось необходимым не переезжать под Нарву и жертвовать уже сложившейся боевой организацией, а «создать русскую силу для движения из Курляндии на Двинск, Псков и Петроград (5). После отъезда ливенцев, 26 июля 1919 г., части Западного корпуса, включая оставшиеся отряды имени графа Келлера и полковника Вырголича, были объявлены Бермондтом Западным Добровольческим корпусом имени графа Келлера, а затем – Западной Добровольческой армией (или Русской Западной армией) (6).

Только в начале сентября 1919 г. Западная Добровольческая армия (далее – ЗДА) определилась со своим статусом по отношению к Юденичу. И прямого, соответствующей формы приказа от Юденича не последовало, генерал для поручений при Главкоме, генерал-лейтенант К. С. Десино, в своем распоряжении № 65 от 5 сентября 1919 г. передал «князю Авалову», что «Главнокомандующий Северо-Западным фронтом, согласно моему представлению, назначил Вас Командующим всеми русскими частями, сформированными в Курляндии и Литве». Упоминание о Литве вызывалось тем, что части Вырголича находились на ее территории. Показательно, что именно Десино участвовал в согласовании военного договора в Риге (26 августа 1919 г.), где вместе с Лайд онером и Марчем участвовал Бермондт (Десино от «русской» стороны гарантировал наступление от р. Великой (район Пскова) до линии железной дороги Ямбург – Гатчина (7). Немаловажное значение имело присоединение к Западной Добровольческой армии представителей местного населения и особенно бывших военнослужащих 6-го резервного корпуса германской армии генерала графа фон дер Гольца, участвовавших в боях против частей Красной армии Латвии в начале 1919 г. По договоренности с премьер-министром Латвии Ульманисом, за помощь в войне немецкие солдаты и офицеры должны были получить земельные наделы в Курляндии. Однако условия данного договора, не имевшего, правда, законодательного оформления, не соблюдались. И хотя официально правительство Германии – министры обороны и иностранных дел – требовало от своих граждан незамедлительного выезда на родину, около 40 тысяч бойцов поступило «на русскую службу»: в ЗДА они составили «Железную дивизию» под командованием майора Бишофа и Германский легион капитана фон Зиверта. Фон Зиверт заявил о своем подчинении командованию Бермондта и «де-факто», добровольно – в надежде на получение обещанных земельных наделов – признал командование ЗДА. Согласие Бермондта (безусловно, оправданное и с военно-профессиональной, и с моральной, но ошибочное с политической точки зрения) на включение в состав ЗДА немецких формирований привело к резко негативному восприятию его самого и возглавляемых им подразделений со стороны Антанты, поддерживавшей Северо-Западный фронт. Немецкие части фон дер Гольца весьма одиозно воспринимались и в Латвии, и в других Прибалтийских республиках. В июне 1919 г. немцы участвовали во внутреннем конфликте между консервативным правительством во главе с лютеранским пастором Ниедрой (сформировано 27 апреля 1919 г.) и правительством Ульманиса, имевшего поддержку со стороны латышских социал-демократов.

После поражения немецко-латвийских войск под Венденом фон дер Гольцу было официально приказано эвакуироваться в Германию. Неожиданная поддержка его со стороны Бермондта осложнила внешнеполитическое положение ЗДА. Немецкие формирования вряд ли вошли бы в состав поддерживаемого Антантой Северо-Западного фронта, и в этих условиях единственным выходом оставались самостоятельные действия Западной армии в том составе, какой сложился к осени 1919 г. Лично для Бермондта «пронемецкая ориентация» стала своего рода idee fixe, отличавшая его от всех остальных участников Белого движения в 1919–1920 гг. «Только искренняя дружба и честное взаимоотношение между Россией и Германией могут принести счастье и красивое будущее обоим великим народам» – таким эпиграфом открывалась книга его воспоминаний «В борьбе с большевизмом». Русско-немецкая Западная армия в Прибалтике – так он сам называл подчиненные ему боевые формирования. Своими приказами он гарантировал, что права всех «наших союзников-германцев» (в том числе и материальные), вступивших в его армию, будут гарантированы, и им будет предоставлено «русское подданство». Это же фактически гарантировало соглашение фон дер Гольца с Бермондтом, подписанное 21 сентября 1919 г.: «Немцы, добровольно оставшиеся после ухода германских частей, поступают в распоряжение русского командующего и этим поступают на русскую службу». Особой нотой германскому правительству (7 октября 1919 г.) подтверждалось также «обеспечение безопасности отправки германских частей на Родину» (8).

Подтверждением «самостоятельной роли» ЗДА стало подписание 26 августа 1919 г. в Риге протокола «об общем наступлении» на Петроград, согласно которому эстонские войска, под общим командованием генерала К. М. Лайдонера, должны были прикрывать фланги Северо-Западной армии от побережья Финского залива до железной дороги Ямбург – Гатчина и от р. Великой до Дубенского озера. Против Красной армии могли быть задействованы части латвийской армии, дислоцированные на восточной границе Латвии, а также литовские и польские воинские части, прикрывавшие свои восточные границы. Согласно плану, полковник Кальнин гарантировал охрану восточной границы Латвии, полковник Беньяшевич согласился с диспозицией, обеспечивавшей оборону восточной границы Литвы, а капитан Мысловский – польский сектор к востоку от литовской границы. Бермондту, по условиям данного протокола, предписывалось не переправляться на Северо-Западный фронт морским путем. Он должен был – «от Двинска продвинуться на Великие Луки», то есть наступать, «чтобы в момент подхода Юденича к Петрограду своевременно перерезать Николаевскую железную дорогу». В случае осуществления данного плана Петроград был бы полностью блокирован, а ЗДА могла бы пополнить свои ряды за счет призыва местного населения Псковской и Новгородской губерний (9). Протокол был заверен военным представителем

Великобритании генералом Марч и поэтому не должен был вызывать серьезных разногласий между его участниками. Получив официальные полномочия от Юденича, Бермондт, казалось бы, должен был приложить все силы к тому, чтобы выполнить порученное задание. Во всяком случае эстонские воинские части пытались содействовать наступлению Северо-Западной армии, что, однако, не стали делать латыши и литовцы.

В августе – сентябре 1919 г., помимо поддержки Юденича, Бермондт стремился заручиться поддержкой и со стороны Колчака и Деникина. Верховному Правителю 14 августа был отправлен «рапорт», в котором полковник упоминал о своих контактах с ним еще летом 1917 г. (возможно, по работе в Республиканском Центре) и отмечал свою деятельность в Киеве по подготовке Южной и Северной армий, а также офицерских «отечественных дружин». Рапорт имел форму своеобразного «отчета» о создании антибольшевистских центров при поддержке Германии. Ссылаясь на богатое материальное обеспечение своего корпуса, Бермондт стремился убедить Колчака в возможности и эффективности сотрудничества с «германскими коммерческими кругами и германским командованием», а также с «общественными кругами». При этом негативно упоминалась деятельность русской военной миссии в Берлине, во главе с генерал-лейтенантом Н. А. Монкевицем, оказывавшей «мало содействия и поддержки» его группе в Зальцведеле и других лагерях. В конце рапорта Бермондт писал о задержке в Курляндии – в целях «удержания этого участка в русских руках» – и испрашивал «дальнейших указаний» из Омска.

Другим рапортом, помеченным тем же 14 августа, Бермондт подробно обосновывал важность наступления на Великие Луки (это было сделано еще до подписания протокола о «разделе сфер» наступления на Петроград). Говоря о развитии действий по направлению Двинск – Великие Луки – Вышний Волочек – Вологда, Бермондт отмечал, что в случае успеха будут достигнуты «совершенное разъединение и изоляция Петроградской группы большевиков от всей остальной красноармейской массы, которая, в свою очередь, попадает в тиски, образуемые с Севера Западным Добровольческим корпусом имени графа Келлера, с юга – армией генерала Деникина – и с Востока – Сибирской армией…». Командующий ЗДА писал о возможности объединения с Сибирской армией в районе Вологды и дальнейшем движении на Вятку и Пермь. Глобальность замысла, изложенного в рапорте, создавала впечатление разрешения всех стратегических проблем гражданской войны «одним ударом» по центру Советской России. Исходя из географического расположения, вряд ли можно было спорить о перспективности такого «расчленения» красного тыла ударом с Северо-Запада на Северо-Восток. Похожий план предлагался, как отмечалось в предыдущем разделе, генералом Родзянко (наступление через Псков на Новгород) в качестве альтернативы плану Юденича (наступлению по кратчайшему направлению на Петроград от Нарвы и Ямбурга). Но Родзянко не планировал наступления далее Новогородской губернии. Бермондт же с оптимизмом верил в успех движения по «красным тылам»: «Наступательный почин корпуса будет безусловно поддержан исстрадавшимися народными массами. Уже теперь разоренное селянство ближайших районов ждет освобождения и облегчения своей участи… продвижение корпуса будет сопровождаться восстаниями организованных крестьян и значительным притоком их в ряды добровольцев. Местные источники снабжения увеличатся, то и другое будет способствовать дальнейшему развертыванию корпуса и расширению его операций». Снова, как и в предыдущем рапорте, подчеркивалось «ближайшее участие германцев» в формировании корпуса, говорилось и о «двух заводах», готовых обеспечить восстановление российского транспорта (10).

Автономное в структуре белого Северо-Запада положение Бермондта обусловливало также создание собственного гражданского управления. Его структура и полномочия первоначально не носили принципиальных отличий от гражданских структур при армии, создаваемых на основе «Положения о полевом управлении». По сообщениям прессы, подобный орган начал формироваться еще в середине сентября. Но первоначально ЗДА должна была действовать в рамках соглашения с созданным в Берлине Военно-политическим Советом Западной России, в состав которого входили политики и финансисты, еще в 1918 г. причастные к подготовке «провозглашения монархического лозунга» на Украине (депутат IV Государственной Думы Г.М. Дерюгин, сын министра внутренних дел, камергера П.Н. Дурново, П.П. Дурново, предприниматель Г.В. фон Берг, председатель Совета – барон Л. К. Кнорринг). Военным руководителем Совета, а также и возможным Верховным Главнокомандующим формировавшейся Западной армии должен был стать генерал-лейтенант В. В. Бискупский. Данная должность была выборной, согласно решениям Совета. В конце июля 1919 г. Бискупский посетил Митаву и после переговоров с Бермондтом участвовал в создании в Берлине вышеназванного Совета, претендовавшего не только на фактическую альтернативу русской военной миссии генерала Монкевица, но и на гражданскую власть в областях, контролируемых частями, подчиненными Бермондту. Данный факт не способствовал укреплению доверия между различными военно-политическими центрами Белого движения в регионе (Политическое Совещание в Гельсингфорсе, «псковско-ревельская группа»). Военно-политический Совет своим постановлением от 10 августа намеревался осуществить «единственное и исключительное правопредставительство интересов России по вопросам Западного фронта». Новый «фронт» опирался бы тогда на войска, подчиненные Бермондту.

В случае успешного развития наступления ЗДА на Двинском направлении должны были начать работы политический, дипломатический, финансовый, промышленный и военный отделы, которые, по замыслу Совета Западной России, осуществляли бы «все гражданское управление в отвоеванных от большевиков областях». Бермондт становился временным (до прибытия на фронт избранного Советом Главковерха – Бискупского) «командующим всеми войсками, действующими на Прибалтийском секторе против большевиков». Гражданское управление при нем должен был осуществлять прибывший из Берлина член Совета, бывший председатель районной продовольственной управы Петрограда А. К. Реммер (в ЗДА он занял должность начальника Политического отдела). 17 сентября 1919 г. было подписано соглашение между Советом Западной России и Бермондтом. В нем уточнялись основные положения постановления от 10 августа. Окончательно утверждалось, что Совет является «единственным правомочным государственным учреждением Западной России», перечислялись ведущие направления внутренней и внешней политики, которые осуществлял Совет, подтверждались полномочия Бермондта в качестве «командующего всеми русскими и немецкими (так. – В.Ц.) добровольческими войсками на Западном фронте», но с подчинением его генералу Бискупскому как председателю Совета. Впервые выражалась необходимость для Бермондта «согласования своих военных действий с действиями адмирала Колчака», о Юдениче при этом не упоминалось. Этими решениями якобы укреплялось единство Белого движения. Верховным Главнокомандующим Совет предполагал сделать уже не Бискупского и тем более не Бермондта, а авторитетного в монархических кругах генерала от кавалерии В. И. Гурко (сына известного еще по русско-турецкой войне 1877–1878 гг. фельдмаршала, члена Правления Совета Государственного Объединения России). Таким образом, несмотря на заявленную «самостоятельность» в военно-оперативных делах, Бермондт ставился в зависимость от политической воли Совета Западной России, который в свою очередь (по мнению сенатора фон Бельдгардта) «совершенно зависел от Германского МИДа» и «абсолютно… никакой роли в русских кругах не играл» (11). Однако для Бермондта, как, впрочем, для любого военачальника, более эффективным представлялся вариант создания гражданского управления непосредственно при армии, подчинения «власти гражданской» «власти военной». Подчинение «русскому Берлину» могло стать для него обременительным, и заключенное 17 сентября соглашение поэтому стало формальным, а не фактическим. Хотя в соглашении предполагалось создание «Военного Совета» при Бермондте, но его состав и полномочия давал он сам.

Официальное утверждение Совета управления при командующем ЗДА произошло лишь 6 октября 1919 г., когда было подписано Положение о Совете управления при Командующем ЗДА. В первом же пункте говорилось о последующем «утверждении Всероссийской Верховной Властью» состава Совета. Форма принятия решений и компетенции Совета принципиально не отличались от других управленческих моделей, существовавших в Белом движении в 1919 г. Постановления, «обязательные для всех жителей занятой Армией области», обсуждались Советом, но утверждались Командармом. Совет получал право назначения «необходимых должностных лиц» и «лиц, занимающих должности по выборам» (то есть городское и земское самоуправление. – В.Ц.). Контрольно-ревизионные функции, финансовые полномочия, «дипломатические сношения» находились в компетенции Совета. Состав Совета управления при командующем ЗДА включал в себя представителей как «бывшей» бюрократии, так и местной общественности. Формально Совет должен был возглавить князь В.М. Волконский, однако ввиду его отсутствия в Митаве и. о. председателя стал сенатор граф К. К. Пален. Членами Совета назывались сенатор А. А. Римский-Корсаков (отдел судебных дел), барон Р.Р. Энгельгардт (отдел финансов и торгово-промышленных дел), бывший полковник армии гетмана П. Скоропадского генерал-майор А.Д. Черниловский-Сокол (отдел военных дел), действ, стат. сов. К. К. Зимин (управляющий делами Совета). Местное население представляли присяжный поверенный А. Арайс (отдел государственных имуществ и сельского хозяйства) и, возможно, глава отдела народного просвещения (данная должность оставалась вакантной). Наблюдательные и консультативные функции при Бермондте осуществлял «посланник» от «русского Берлина» – Реммер, однако ведущую роль в «гражданских делах» играл граф Пален, имевший опыт губернского управления еще до 1917 г. Примечательно, однако, что и князь Волконский, и Римский-Корсаков письменно отрицали свою принадлежность к Совету. Была разработана собственная символика и атрибутика, построенная на сочетании российских державных и балтийских символов (сине-бело-синий флаг с трехцветным национальным в крыже, двуглавый орел вместе с гербами Лифляндии, Курляндии и Эстляндии).

В качестве нарукавного шеврона был утвержден православный восьмиконечный крест (12).

Показательно и то, что, несмотря на свою декларируемую близость к графу Келлеру и сотрудничество с русскими монархическими структурами, ни Бермондт, ни Совет при ЗДА осенью 1919 г. не только не провозгласили монархической программы, как это предполагалось сделать год назад, а практически полностью повторили «непредрешенческие» лозунги Белого движения того периода. Текст «Политической программы» ЗДА провозглашал общность ее целей с «другими добровольческими армиями». Утверждались «борьба с коммунистами, захватившими насильственным путем Российскую Верховную Власть», «установление на Руси порядка и законности», «скорейший созыв Учредительного Собрания», «неприкосновенность частной собственности», «гарантии свободного труда», «беспощадную борьбу с преступлениями». Второй пункт программы говорил о созыве «Всероссийского Земского Собора» (аналога Учредительному Собранию), в котором участвовали бы «все партии без различия, за исключением коммунистов». Земельный вопрос решался бы посредством передачи крупных земельных владений «нуждающимся хлебопашцам путем принудительного отчуждения», прокламировались 8-часовой рабочий день, «свобода торговли», «борьба со спекуляцией», «равноправие всех народов, населяющих Россию, без различия веры и национальностей» (13).

Летом – осенью 1919 г. в своих письмах и обращениях к Колчаку и Деникину Бермондт неоднократно подчеркивал общность политической программы и готовность к совместным действиям. В докладе генералу Деникину (4 октября 1919 г.) он подробно описывал стратегический план своего наступления по линии Двинск – Вологда: «Общей задачей вверенной мне Западной Добровольческой армии является разъединение действий Петроградской и Московской групп большевиков, а затем – совместно с другими добровольческими армиями – нанесение полного разгрома противнику, в направлении Петрограда или Москвы, в зависимости от обстановки». Примечательно, что в докладе Деникину Бермондт обосновывал причины, по которым ему, возможно, пришлось бы начать военные действия с латвийскими войсками. Основной причиной выдвигалось «усиление элемента большевизма» в Эстонии и Латвии, «враждебная по отношению к русским войскам тенденция» и особенно «несомненно близкое заключение мирных условий Эстонии и Латвии». Для предстоящего наступления ЗДА на Двинском фронте Бермондт считал необходимым обеспечить «широкий тыл» и определял «ближайшую задачу армии» как «занятие всего Рижского залива с центром его г. Ригой, удерживая за собой уже ныне занимаемые узлы, как Митаву и Шавли… Если добровольное соглашение с Латвией сделается невозможным и если, тем более, последует открытое против нас наступление, то занятие Риги придется осуществить силой, на что имеются необходимые средства». Позднее, в рапорте Главкому ВСЮР от 22 октября 1919 г. (уже после начала военных действий с Латвией), Бермондт подчеркивал, что «все чины вверенной мне Армии преследуют те же цели, исполнены теми же надеждами и вожделениями, как и чины Вооруженных Сил Юга России». Бермондт, возможно сознательно, стремился установить непосредственный контакт с Деникиным, уже потеряв к этому времени все возможные формы поддержки со стороны Юденича (14).

Совет управления при ЗДА, его еще именовали как «Совет Управления Западной России», или, по аналогии с белым Югом, – «Особое Совещание Западной России», или «Совет Управления Западной России») Бермондт характеризовал как «составленный из истинно русских деятелей, испытанных опытом и одушевленных лишь одним горячим желанием – способствовать вместе с другими восстановлению мощи, порядка и законности нашей Родины…». В конце октября наметилась тенденция к расширению представительного характера Совета (Реммер называл его «демократическим органом», в который вошли бы «три человека от местного самоуправления, три человека от рабочих организаций, по два человека от касс взаимопомощи, от местной торговли, от промышленности, от кооперативов, тринадцать человек от демократии и девятнадцать человек от буржуазии») (15). Совету предстояло решать и вопросы отношения к властям Латвийской республики. В докладе Деникину Бермондт говорил о целесообразности «временного участия в Совете «представителей умеренных партий местных основных национальностей», что «обеспечит необходимый контакт с массой населения этих областей». Текущие «дела, связанные с интересами армии», взаимоотношения с местным населением решались при посредстве Особого Комитета, действующего под руководством Командующего армией. Этот Комитет при Совете управления составлялся «на принципе справедливого соотношения национальностей, населяющих Латвийский край». Игнорируя уже функционирующие власти Латвии, в течение 1–2 месяцев Комитет должен был «немедленно приступить к организации волостного самоуправления» и к «выборам в Народное Представительство (Национальный Совет)». После этого полномочия Особого Комитета передавались Национальному Совету, а «дальнейшие взаимные отношения Западной Армии и Латвийского Края имеют быть определены особым соглашением». Как и следовало ожидать, Комитет образовался на основе бывшего консервативного правительства Ниедры (в его состав вошли сам пастор и три его бывших министра, а после «освобождения Риги» предполагалось добавить туда еще двух латышей и немца). Вводились должности губернатора Риги и его помощника – ими становились, соответственно, князь Н.Д. Крапоткин и барон Остен-Сакен.

В отношении Латвии предполагалось провести принцип областной автономии. Комитет Ниедры признал условия Совета, согласно которым Латвия оставалась в составе России, получая «внутреннюю автономию», за исключением железных дорог, таможни, портов, почты и телеграфа, а также лесов и «казенных земель». Ниедра в особом «меморандуме» последовательно излагал позицию реституции прав собственности в отношении имущества Российской Империи. «Хорошие казенные леса», «казенные имения», «казенные земельные участки», с точки зрения пастора, не могли считаться имуществом «провозглашенной Ульманисом и Народным Советом (латвийским предпарламентом. – В.Ц.) свободной и самостоятельной Латвии», а исключительно – «российским имуществом», которое лишь «временно покинуто собственником» и «может быть использовано на нужды русского государства», представителями которого и являлись деятели Совета при командующем ЗДА. Частной собственностью казенное имущество быть не могло. Поэтому (по мнению штаб-офицера для поручений при командующем ЗДА штабс-капитана Таракус-Таракузио) «если смотреть на правительство Латвии, вследствие непризнания его пока конференцией держав Согласия, как на узурпаторов власти, то означенное казенное имущество можно требовать передать в ведение русских властей» и «свое требование поддержать военной силой». По мнению Ниедры, Латвия могла стать «базой русского войска», ведущего «борьбу с большевиками», а латвийская автономия признавалась «желательной» в отношении: «Церкви, суда, школы, полиции, аграрного вопроса, самоуправления на земских началах, основой которого считается имущее крестьянство». Эволюция позиции Ниедры показательна, если учесть, что в апреле он выступал за «создание независимого Латвийского государства» (16).

Однако реальное положение Прибалтийских республик летом – осенью 1919 г. все же отличалось от положения других «государственных новообразований», которые предполагалось включить в систему «областничества», создаваемую белыми правительствами. Здесь действовала своя система управления, включавшая все три «ветви власти» и совершенно не намеревавшаяся «подчиняться» Совету при командующем ЗДА. Социал-демократические депутаты Народного Совета заявляли о грозящей «русско-германской реакции», гораздо более опасной, чем Советская Россия, с которой следовало бы «заключить мир». В итоге латвийский предпарламент признал необходимым не только «немедленно» заключить военно-политические соглашения с Эстонией и Литвой», но и подготовиться к «общим действиям армий трех государств в войне против общего врага (ЗДА. – В.Ц.)», а также «радикально изменить всю внутреннюю политику и поставить ее на демократических началах» (17).

Первоначально отношение к Латвии со стороны руководства ЗДА было нейтральным. Бермондт в своем «Воззвании к народу Латвии», подписанном в Митаве 26 июля 1919 г., заявлял, что «русское войско поможет создать в Латвии порядок и спокойствие… под защитой русского войска латышское крестьянство в состоянии будет привести себя в порядок, возобновить свою общественную жизнь и восстановить самоуправление». Эти заявления вполне согласовывались с совместным участием частей ЗДА и латвийской армии в боях против красных латышских войск в начале 1919 г. Однако вскоре позиция Бермондта изменилась. После разрыва с Юденичем Бермондт попытался уже непосредственно осуществить военно-политическое руководство в крае. 20 сентября 1919 г. в Митаве им было выпущено новое воззвание «Всем жителям», в котором он задним числом заявлял, что еще 21 августа стал «представителем русской государственной власти, приняв на себя защиту и управление латвийской области». В этом воззвании полностью игнорировалось существовавшее правительство Латвии, да и сам факт ее независимости отрицался. Главнокомандующий ЗДА призывал латышей «подчиниться всем мною созданным и создаваемым учреждениям, памятуя, что российская государственная власть в этой области прилагала постоянно все усилия для устройства благополучия края». Воззвание завершалось характерным обещанием Бермондта: «В находящихся под моим управлением областях Латвии я все подготовлю для самоопределения населения по его желанию». В октябре 1919 г. Бермондт, заявляя о своих политических устремлениях в отношении Прибалтики, апеллировал и к историческому прошлому («интересы России не допускают отторжения Прибалтики, дающей России выход к морю и интересы которой издавна связаны с Великой Россией»; «великий Император Петр I русскою кровью проложил себе выход к морю и этим создал из России великую европейскую державу»), и к отсутствию легитимности правительства Ульманиса («я спрашиваю тебя, латышский народ… что дали тебе твои новые вожди? Реквизиции, подати, деньги, не имеющие цены, мобилизацию, голод и холод»; «опомнись, латышский народ… Россия великодушна и простит сбившихся с пути сынов, если же ты сам не пожелаешь мира, то Россия найдет средства заставить тебя подчиниться справедливым ее требованиям») (18).

Таким образом, суверенитет Латвии не признавался военно-политическим руководством ЗДА. И хотя для этого использовался, в частности, тезис об отсутствии «международного признания» Прибалтийских республик, подобное отношение к латвийской государственности не могло привлечь симпатий к ЗДА ни со стороны Антанты, ни тем более со стороны латышских военных и политиков. Конфликт ЗДА с латвийским правительством становился неизбежным. При этом следует отметить, что в тексте упоминавшейся выше «Политической программы» ЗДА не содержалось никакого намека на игнорирование суверенитета Прибалтики. Напротив, в 3-м пункте говорилось о «признании всех (именно так. – В.Ц.) образовавшихся на территории России государств, борющихся с большевиками», а «отношения этих государств к России» должен будет «установить Земский Собор». Естественная для ЗДА оговорка делалась в отношении Германии: «К германскому народу мы относимся с чувством благодарности за его материальную помощь по снабжению Армии оружием, обмундированием, веря, что этнографическое положение и общность политических и экономических интересов обоих государств сблизят оба народа для обоюдного развития мирного труда и взаимного благополучия». 4-й пункт объяснял специфический «русско-немецкий» состав ЗДА: «Армия формируется исключительно на добровольческих началах без различия подданства и национальностей – будь то француз, латыш, немец, поляк, еврей и т. д.» (19).

С началом наступления на Петроград, когда каждый боец был для Северо-Западной армии «на счету», продолжение «формирования» ЗДА в Курляндии и Литве считалось «непозволительной роскошью». После начавшегося наступления и блокады Антантой границ Германии, откуда в Курляндию поступало снаряжение, никаких оправданий «незавершенности формирования» быть уже не могло. 45-тысячная группировка в Курляндии признавалась Юденичем крайне необходимой для успеха «похода на Петроград», несмотря на то, что около 40 тысяч из ее состава составляли германские добровольцы, не собиравшиеся подчиняться командованию Северо-Западного фронта. Самостоятельное наступление ЗДА на двинском направлении Юденич правильным не считал, хотя еще 3 сентября 1919 г. Десино сообщал Бермондту, что Юденич согласен с необходимостью «скорейшего наступления на Двинск и Режицу в полном согласовании с Великобританской миссией» (то есть по плану 26 августа). Но одновременно с этим Юденич требовал незамедлительной эвакуации всех русских подразделений, не входящих в ЗДА, на «Нарвский фронт». 5 сентября 1919 г. Десино передал Бермондту «телеграфное приказание» Юденича: «Немедленно отправить по железной дороге в Нарву, при содействии английских властей, всех офицеров и нижних чинов… прекратить пропаганду о непосылке пополнений в Северо-Западную армию. Такие Ваши действия приносят огромный вред борьбе с большевиками» (20). 20 сентября Юденич телеграфировал, что «наступление на Двинск невозможно», и приказал Бермондту – через посредство британской миссии – «послать всех русских офицеров и солдат в Нарву». Но командующий ЗДА по-прежнему был убежден в возможности самостоятельных действий, придавая им стратегическое значение в перспективе движения через Двинск, но уже не на соединение с Сибирской армией, как об этом сообщалось в докладе Колчаку 14 августа, а по линии Двинск – Полоцк – Смоленск – Москва. Данное направление наступления ЗДА Юденич оценил как еще более авантюрное, поскольку оно проходило по самому центру Советской России и могло завершиться лишь полной гибелью армии. В ответ Юденичу был послан рапорт, в котором снова говорилось о необходимости наступления на Двинск, с перспективой возможного объединения с правым флангом Северо-Западной армии. Отказ от отправки под Нарву Бермондт при этом мотивировал тем, что ему «невероятно тяжело и трудно убедить всех чинов армии оставить этот план» (21).

Снова и снова обращался Юденич к частям ЗДА, требуя их переезда в Нарву. В ответ на доводы Бермондта о необходимости «закончить формирование» генерал опубликовал 27 сентября «Приказ корпусу имени графа Келлера, № 21», в котором подчеркивал трудности боевой жизни на Нарвском фронте: «Северо-Западная армия четыре месяца дерется с большевиками в неравном бою; дралась голая, голодная, без денег, плохо вооруженная и часто без патронов… за эти четыре месяца вы не были в сплошных боях, хотя теперь вы одеты, обуты, исправно получаете жалованье, имеете продовольствие и вооружены… Северо-Западная армия ждет вас к себе. Она верит, что вы придете и нанесете тот жестокий удар, который сокрушит большевиков под Петроградом… Поспешите, ибо «промедление времени – смерти подобно»… Приказываю: немедленно всем русским офицерам и солдатам корпуса имени графа Келлера выступить в Нарву под командой командующего корпусом (официально признаваемая Юденичем должность. – В.Ц.) полковника Бермондта и оправдать надежды Северо-Западной армии и нашей исстрадавшейся Родины». Но «надежды Северо-Западной армии» на подкрепление из Курляндии не сбылись. 7 октября 1919 г. части ЗДА, вопреки всем указаниям и приказам Юденича и военных представителей Антанты, начали продвижение к Двинску. Их путь из Курляндии неизбежно проходил мимо Риги, что спровоцировало давление на него со стороны латвийских вооруженных сил. Первые вооруженные стычки подразделений ЗДА (очевидно, состоящих из немецких военнослужащих) с латвийской армией произошли 8 октября у м. Олай, о чем Бермондт своевременно информировал Юденича, возлагая всю вину за начало военных действий на прибалтийские войска: «Сегодня латышские и эстонские части, угрожая мне, начали переходить демаркационную линию и вынудили меня дать им отпор. Я, для обеспечения своей базы, занимаю линию Двина и иду на фронт на соединение с Северной армией (имелась в виду Северо-Западная армия. – В.Ц.)».

Итак, вместо совместного с прибалтийскими армиями «последнего удара по большевизму» начались военные действия между антибольшевистскими силами (считать латвийскую и эстонскую армии «союзниками большевиков» нельзя было хотя бы потому, что между Советской Россией и Латвией и Эстонией не подписывались мирные договоры и формально состояние войны, начавшейся еще в конце 1918 г., продолжалось). Очевидно, что противодействие латвийской армии и игнорирование правительства Ульманиса диктовались возможностью установления новой власти на основе Латвийского Комитета Ниедры и, безусловно, немалой долей авантюризма, неоправданной самонадеянностью военно-политического руководства ЗДА. 9 октября основные части ЗДА подошли к латвийской столице. Были заняты Усть-Двинск и предместье Риги – Торенсберг. Правительство Ульманиса и Латвийский Совет покинули столицу. По оценкам очевидцев, в Ригу можно было войти без боя. Город защищала лишь городская самооборона. Но уже через сутки столица Латвии была занята подошедшими частями регулярной армии, и все атаки «бермондтовцев» были отбиты. В этих условиях командующий

Северо-Западным фронтом больше не мог терпеть «самодеятельность» Бермондта. 9 октября 1919 г. последовали приказ № 73 и телеграфное распоряжение о статусе ЗДА. В них Юденич заявлял, что поскольку «полковник Бермондт не выполнил… ни одного из моих приказов и, по полученным сведениям, даже начал военные действия против латышских войск, объявляю его изменником Родины и исключаю его и стоящие под его командованием войска из состава Северо-Западного фронта. Всех оставшихся верными долгу офицеров и добровольцев приказываю немедленно подчинить старшему из них, который при поддержке английской миссии должен принять все меры для скорейшей отправки их на соединение с Северо-Западной армией». Аналогичная телеграмма была получена и 11 октября в Митаве (22).

Проблема единства командования и воинской субординации усугублялась еще и тем, что ЗДА, с точки зрения ее командующего, была равноправной боевой единицей с Северо-Западной армией. Бермондт не признавал своей армии в составе Северо-Западного фронта. Положение осложнялось также тем, что выразителем высшей гражданской власти в регионе признавалось Северо-Западное правительство, которому не подчинялся Бермондт и полномочия которого ставились под сомнение самим Юденичем и Колчаком. Тем не менее глава правительства Лианозов подтвердил латвийскому МИДу, что после приказа № 73 от 9 октября «главнокомандующий просит не считать русскими войсками» части ЗДА. Со стороны правительства также последовало воззвание «К русским солдатам и офицерам отряда Вермонта». В нем не без пафоса (характерного для публичных обращений Северо-Западного правительства), но вполне объективно оценивалась перспектива начавшихся боев под Ригой: «Бросьте немецкие ряды и идите к нам… Вы видите явную измену Родине. Вермонт получил приказ идти на подмогу Нарвского фронта, он не исполнил приказа. Вместо этого он ударил на Ригу и на латышские войска, воюющие в союзе с нами против большевиков. Вы знаете, чем грозит нашему фронту эта измена. Победоносно начавшееся наступление может остановиться, латышские войска будут отвлечены от борьбы с большевиками, эстонские войска пойдут на подмогу Латвии, тыл наш ослабнет, и мы должны будем вновь ожидать лучших дней. Большевики же получат передышку, соберутся с силами и начнут вновь бесчинствовать, проливая невинную кровь, замучивая восставшее русское население. Этого ли вы хотите? Нет, правительство уверено, что вы исполните свой долг и откликнитесь все как один человек на призыв своего главнокомандующего… Вперед на Нарвский фронт! Вас зовет правительство, на знамени которого начертано: «Земля и свобода».

Страшные обвинения в «измене Родине» не могли остаться без ответа. Бермондт пытался оправдать свои действия против латвийского правительства необходимостью «обеспечить тыл», упрекая Юденича в том, что последний поставил Северо-Западную армию «в условия невыносимо тяжелые для русской гордости» и не смог должным образом «обеспечить тыл». Бермондт имел в виду зависимость Юденича от Антанты и возможную (оправдавшуюся впоследствии) враждебность к его армии со стороны Эстонии. Граф Пален от имени Совета Управления Западной России отметил, что обвинения ЗДА со стороны Юденича «последовали под давлением темных сил». Подобные взаимные обвинения не могли считаться достаточно объективными. Северо-Западная армия вела операции на территории Псковской и Петроградской губерний. Она не опиралась на поддержку иностранных подданных (хотя бы и добровольцев) и не нарушала принятых обязательств по ведению военных действий в рамках общего антибольшевистского фронта. Но можно ли было считать «изменником» Бермондта? То, что им предпринимались далеко не во всем продуманные действия, связанные к тому же с «немецкой поддержкой», отнюдь не свидетельствует о его сознательной «измене», сознательном стремлении подорвать силы Белого движения. Антибольшевистским силам на Западном и Северо-Западном фронтах не хватало согласованности действий и обоюдного доверия. Это стало одной из причин поражения Белого движения в годы Гражданской войны в целом и в данный период. Во всяком случае, совершенно очевидно, что появление хотя бы 15—20-тысячной (исключая немецких военных) хорошо вооруженной и обученной группировки белых войск в разгар боев под Петроградом привело бы совсем к иному результату, чем тот, который ожидал Северо-Западную армию в ноябре 1919 г. (23).

После неудачных попыток переправиться через Двину и взять Ригу для командования ЗДА стала очевидной перспектива полного провала военной операции на «двинском направлении». Для отражения атак ЗДА с нарвского фронта были переброшены 4 эстонских бронепоезда, корабли английского флота постоянно обстреливали позиции войск Бермондта. Отношение к Белому движению оказалось совершенно испорченным. Пока ЗДА «штурмовало» Ригу, дислоцированный в Литве отряд полковника Вырголича, также не признававший литовскую государственность, попытался выступить на соединение с Бермондтом. Пять недель продолжалось противостояние под Ригой, закончившееся поражением ЗДА. 10 ноября 1919 г. началось контрнаступление латышской армии, завершившееся занятием Курляндии и падением Митавы. 19 ноября Бермондт фактически сдал командование ЗДА немецкому генералу Эбергарду, заявившему, что «германское правительство гарантирует амнистию всем солдатам русско-немецкой армии». Латвийское правительство и предпарламент были готовы начать военные действия против Германии, однако немецкие добровольцы довольно скоро были отправлены домой, а русские солдаты и офицеры снова оказались в лагерях; в начале декабря 1919 г. из остатков ЗДА был сформирован «Русский отряд на территории Германии». По мнению сенатора Бельдгардта, ЗДА предали ее же «верные союзники – германцы». Армия и не должна была наступать на Двинск и Великие Луки. Немецкие военные представители в Курляндии полагали использовать Бермондта и его силы в качестве дополнительного фактора давления на Латвию с целью получения от правительства Ульманиса обещанных земельных наделов. Утверждение правительства Ниедры вполне согласовывалось с планами фон дер Гольца, но как только русские части ЗДА начали переправу через Двину, последовал категорический приказ начальника немецкой Железной дивизии майора Бишофа, требовавший немедленного прекращения переправы. В результате предательская позиция немцев, по отношению к русским интересам, и здесь проявилась в полной мере: «вся операция имела только одно объяснение – желание провалить наступление Юденича на Петроград, создав ему осложнение в тылу» (24). Сам же Бермондт предпринял попытку перейти на белый Юг. Надежды на сосредоточение остатков белых армий Европейской России именно в этом регионе была характерна и для белого Севера, и для Северо-Запада. В своих приказах по армии Бермондт заявлял о готовности «присоединиться к армии генерала Деникина», обращался к Главкому ВСЮР с просьбой принять ЗДА «под свое командование». Однако дальше намерений дело не пошло, и в середине декабря бывший командующий армией отбыл в Берлин. Незадолго до отъезда, 1 декабря 1919 г., он (согласно «ходатайству чинов своей армии») «принял на себя» чин генерал-майора и потребовал называть себя князем Аваловым – по сочетанию фамилий первого (Авалов) и второго (Бермондт) супругов его матери он стал носить фамилию Бермондт-Авалов (25).

С историей Западной Добровольческой армии достаточно тесно связана проблема «смены ориентации» внешнеполитического курса Белого движения. «Германофилия» была характерной для многих политических деятелей антибольшевистского фронта еще в 1918 г. Надежды на «помощь немцев» связывались с возможностью восстановления монархии в России. В январе 1918 г. в подпольных структурах Петрограда был распространен список правительства, возглавляемого бывшим министром юстиции Совета министров Российской Империи и председателем Государственного Совета И. Г. Щегловитовым. В марте 1918 г. в помещении Съезда торгово-промышленного Союза на Литейном проспекте в Петрограде состоялось собрание, посвященное заключению Брестского мира и тем перспективам российско-германских отношений, которые создавались благодаря этому акту. На заседание были приглашены опытные дипломаты. Идею необходимости тесного союза с Германией отстаивал бывший товарищ министра иностранных дел, один из авторов акта о непринятии Престола Великим Князем Михаилом Александровичем барон Б. Э. Нольде. По его мнению, «Брест-Литовский акт не так уж плох: образование Украины – явление «временное», отторжение Балтийских государств еще не означает их присоединения к Германии, образование Польши возбудит германскую национальную стихию». Его оппонентом выступил бывший начальник Дальневосточного отдела МИДа Г. А. Козаков, отметивший «силу, еще совсем не исчерпанную, Северной Америки и, наконец, Японии, которая ограничилась во время войны снабжением союзников и «запугиванием Китая». «Эти две державы вместе с остальными союзниками «добьют Германию», даже если благодаря германскому упорству война затянется. А при победе союзников Брест-Литовский мир «рассеется как дым». «Германофильская ориентация преждевременна, – говорил Козаков, – пока немцев не разобьют, с ними нельзя разговаривать, они не представляют союза с Россией на равных началах, а все на началах подчинения». «Точки над i» поставил последний министр иностранных дел правительства Российской Империи Н. Н. Покровский, заявивший, что «сам союз монархической Германии с большевизмом указывает на безвыходность военного положения Германии». Правда, и после победы Антанты над Четверным Союзом перспектив для России бывший министр не видел. Итоги войны заставят союзников «отыграться либо на Германии, либо на России, а вернее – на двух вместе».

Несмотря на далеко не очевидные возможности военной победы Четверного Союза, «германофильские настроения» поддерживались также надеждами на спасение Царской Семьи. «Германофилы-монархисты» были убеждены, что это может произойти только благодаря помощи немецких военных и дипломатов в Москве. Антибольшевистские структуры стремились наладить взаимодействие с германским посольством и лично с графом Мирбахом. Нольде активно сотрудничал с Кривошеиным, который, в свою очередь, надеялся с помощью германского посла добиться «освобождения екатеринбургских узников». Психологическую оценку произошедшего совмещения «германофильства» и «монархизма» дал Михайловский: «Монархический призрак, который, казалось бы, исчез под февральскими лучами, снова ожил после злоключений, вызванных демократическими и социалистическими экспериментами как при Временном, так и при большевистском правительстве. Надвигающаяся германская оккупация придавала этому монархическому призраку традиционно уютный германофильский оттенок, не говорилось о монархии вообще, а говорилось о Романовых, которые одни могут заключить «настоящий мир» с Германией.

В специально составленной записке в московский Правый Центр (11 августа 1918 г.) П.Н. Милюков развернул подробный план «восстановления российской государственности и объединения России» при поддержке Германии. Учитывая, что Германия стремится к союзу с Россией с целью противостояния Великобритании и к созданию т. н. северного правительства, то можно и должно «добиваться соглашения на наиболее выгодных для себя условиях». Условия реализации подобного плана представлялись лидеру кадетов следующими: «Пересмотр теперь же, а не по окончании войны, Брестского договора», создание «национального и объединенного» правительства, которое бы «явилось на свет сразу, как монархическое», с тем расчетом, что «кандидатом на Престол» должен быть Великий Князь Михаил Александрович. Он должен был утвердить при вступлении на Престол «Основные законы», текст которых следовало разработать «нашим юристам» (Б.Э. Нольде, Н.И. Лазаревскому, К. Н. Соколову, В.М. Гессену). Политическую систему, по мнению Милюкова, следовало основывать на принципе коалиции («на основе программы Правого Центра», но с устранением из ее состава сторонников самодержавия с одной стороны и сторонников «Левого Центра» и прежнего Учредительного Собрания с другой стороны»). «Исходной точкой переговоров должна быть неприкосновенность всей прежней территории России, за исключением Финляндии… и Польши». «Основным требованием объединения считался суверенитет центральных органов, единство территорий и правительства, а также создание палаты по типу Бундестага», что обеспечило бы представительство регионов. Спорным представлялось положение Закавказья и Крыма, принимая во внимание стремление Германии создать в этих регионах «опорные пункты будущей борьбы с Англией». Украине предполагалось придать статус, схожий с Баварией. Примечательно, что проект Милюкова не предполагал созыва Учредительного Собрания, а на «переходный период» создавался «совещательный орган Совета Республики из общественных элементов, стоящих на государственной позиции». Проблему «сепаратизма» окраин, по мнению Милюкова, можно было бы решить, используя поддержку Германии. Следовало отказаться от избирательного закона 1917 г. («ввести возрастной ценз, ценз оседлости и двухстепенность выборов в деревне» без куриальной системы и восстановления старых земств) и провести земельную реформу. Надежды на Германию не оправдались. По оценке Михайловского, Милюков «встал неожиданно на германофильскую позицию в самый неудачный для Германии момент и, кроме вреда для себя, ничего не принес, лишний раз обнаружив свое неумение разбираться в международно-политической обстановке».

На деле вопрос о том, кто именно будет возглавлять Государство Российское и на каких условиях возможно восстановление монархии, был не столь однозначен. «Русские монархисты-германофилы, – продолжал Михайловский, – хотели восстановления на Престоле Николая II и уничтожения всех следов Февральской революции, они соглашались и на Брест-Литовский мир, и на союз с немцами в будущем, но в качестве монарха настаивали именно на Николае II не потому, что им была дорога личность последнего царя, но из принципа легитимизма… Немцы за помощь в восстановлении Николая II на троне вознаграждались нерушимостью русско-немецких дружественных и союзных отношений, а также тяжкими для России территориальными уступками и экономическими выгодами». «Что же касается немцев, то для них вопрос о Николае II представлялся в совершенно ином свете. Во-первых, это был монарх, объявивший им войну… во-вторых, это был монарх, который до конца своего царствования так и не пошел на сепаратный мир и был по-настоящему лоялен по отношению к союзникам». В результате «немцы в лице Мирбаха не согласились на монархический переворот и замену большевиков, в чьем германофильстве они не сомневались, Николаем II».

Как известно, сам Государь, зная о подобных предположениях, категорически отказался принять Престол ценой предательства тех целей, ради которых Россия вступала в войну. Его поддержала и Государыня, Александра Федоровна. После совершенного большевиками преступления Цареубийства, после убийств многих представителей Дома Романовых летом 1918 г., отношение к Германии в антибольшевистской и даже в монархической среде изменилось. «Немцы допустили, – отмечал Михайловский, – убийство Царя и Его Семьи, имея полную возможность приказать большевикам этого не делать. Они допустили (если не приказали прямо большевикам это совершить) расстрел того, кто тогда был самым вероятным, самым легитимным и самым удобным кандидатом русского монархического движения. Допустив убийство Царя со всей семьей, немцы обезглавили русских монархистов… Никто другой, как русские германофилы, показали опасность для истинных интересов Германии восстановления русской монархии в обстановке лета 1918 г… С этого момента (Цареубийства. – В.Ц.) между русскими германофилами и немцами разрывается связь, у немцев исчезают друзья из антибольшевистского, хотя и крайне правого, крыла и… через две с половиной недели после убийства Царя Мирбах сам умерщвляется левыми эсерами при полном одобрении этого акта всеми кругами, не исключая и монархических… Столь близкое по датам совпадение убийства Царя и убийства Мирбаха станет рассматриваться в самых широких кругах будущего Белого движения как Божие возмездие Мирбаху, не пожелавшему «освободить Царя»… Впоследствии эти события положили начало совершенно определенному крушению германофильской ориентации в Белом движении, так как у нас германофилы были либо у большевиков, либо у крайне правых, а крайне правые еще много лет спустя не могли простить немцам их нежелание воспрепятствовать роковому для всего русского монархического движения убийству Царской Семьи во главе с Николаем II». Эту оценку позиции российских общественно-политических кругов нужно учитывать и при анализе действий в Прибалтике подразделений Бермондта-Авалова и фон дер Гольца (26).

Надежды на «возрождение России» (хотя бы и «монархической») при «немецкой поддержке» были, по сути, лишь отражением состояния «под оккупацией», в котором оказались многие российские политики и военные в 1918 г. на территории Украины, Закавказья или Центральной России. В отличие от них, Западная Добровольческая армия в 1919 г. позиционировала себя как сила, равноправно сотрудничавшая с немецкими воинскими контингентами фон дер Гольца и отнюдь не подчиненная в какой-либо степени немецкому командованию. Это соответствовало изменившейся международной обстановке. После окончания Первой мировой войны прогерманские настроения практически полностью исчезли из официальных и официозных заявлений. Ожидания «широкой союзнической помощи» и стремления добиться международного представительства на Парижской мирной конференции исключали «смену вех» во внешней политике. Однако осенью 1919 г. в правительственных кругах самых разных белых регионов всерьез дебатировался вопрос о возможности сотрудничества с Германией. По свидетельству Вологодского, 17–18 октября 1919 г. на заседаниях правительства обсуждался вопрос о берлинском Совете Западной России и о положении ЗДА. У Всероссийской власти возникновение нового правительства вызывало беспокойство как «свидетельство разрозненности русских политических течений», «отсутствия тяготения к единственному правительству, возглавляемому Колчаком». Не импонировал и состав Совета из «правых элементов» с «германофильским настроением в нем». Сам Колчак на заседании правительства поддержал тезис об опасности «германофильства» и сепаратизма, об отсутствии информации о «берлинском правительстве», которое он (что показательно) «объединил» с Советом при ЗДА («Западно-русское правительство, образовавшееся в Берлине, теперь, видимо, избравшее своим местопребыванием Митаву»). Верховный Правитель заявил, что не верит в искренность генерала Гольца и его добровольцев, вошедших в состав ЗДА, считая, что антироссийская и пробольшевистская позиция Германии не изменилась с 1917 г.

Выступившие после Колчака министры отнюдь не стремились к категоричности в оценках Германии (за исключением управляющего министерством финансов Л.В. фон Гойера), считая, что после «фактического окончания войны» допустимы как «сближение на почве хозяйственно-экономических интересов» (тезис Тельберга), так и совместные военные действия (тезис Пепеляева). Но в итоге министры сошлись во мнении, что хотя Германия и «является фактором разрешения русского вопроса», однако «отсутствие информации» о положении в этой стране не дает оснований ни для «смены ориентации», ни для принятия помощи от немецких добровольцев в «походе на Петроград» (тезис «американофила» Сукина – приехавшего в Сибирь сотрудника посольства России в Вашингтоне). 21 октября Сукин телеграфировал Сазонову, что «игнорирование Германии» в дальнейшем невозможно и «следует поставить вопрос о возобновлении непосредственных отношений с Германским правительством» для того, чтобы «предотвратить его содействие большевикам». В омском официозе «Русское дело» 24 октября 1919 г. была опубликована статья профессора Н. Устрялова «Немецкая ориентация». В ней вспоминался опыт прошедшего 1918 года, перечислялись попытки сотрудничества с немецкими военными и дипломатическими сферами. Общий вывод сводился к тому, что вопросы «смены курса» нужно ставить исходя из интересов самой России, а не «союзнических» или «прогерманских» (27).

Активный сторонник развития наступательных операций на северо-западном и западном направлениях, Гучков не скрывал того, что данное наступление будет успешным во многом благодаря поддержке со стороны Германии (хотя бы из-за отправки на Северо-Западный фронт пополнений из русских военнопленных, оказавшихся на территории бывшей Империи Гогенцоллернов). Но и он не скрывал от Бермондта важности взаимодействия с Антантой. В письме из Берлина от 2 ноября 1919 г. он отмечал, что никоим образом не считает командующего ЗДА «изменником», однако для «большого успеха» предпринятых им действий нужно «убедить союзников допустить формирование русской армии при немецкой помощи», пожертвовав ради этого «балтийским вопросом» (т. е. согласиться на признание фактического суверенитета Прибалтийских республик). В противном случае, как писал Гучков, «если санкция Антанты отвалится, все предприятие обратится в очень сомнительную авантюру» (28). Сенатор фон Бельдгардт считал, что сближение с Германией перспективно по двум причинам. Во-первых, после обоюдного поражения в Первой мировой войне Россия и Германия «могут выйти из переживаемого ими кризиса только при взаимной поддержке», для чего не требовалось даже заключения формальных, договорных обязательств: «Основанное на несомненной солидарности интересов тяготение этих двух государств друг к другу должно взаимно связать их сильнее всякого письменного договора». Во-вторых, очевидная перспектива «сближения с Германией» могла бы подтолкнуть страны Антанты к более интенсивной поддержке белых правительств, поставила бы их перед «кошмарным опасением сближения Германии с Россией».

Что же касается Деникина, то он отказался даже встречаться с представителями ЗДА (летчики и офицеры из штаба Бермондта, отправленные с рапортом от 4 октября), безуспешно пытавшимися убедить Главкома ВСЮР в необходимости создания «нити, которая свяжет все антибольшевистские организации в одно нераздельное целое, без различия их ориентаций и способов борьбы против общего врага». Официальное сообщение по этому поводу гласило: «Главное командование Вооруженными Силами Юга России, придерживаясь неизменно союзнической ориентации, не вступало и не вступит ни в какие переговоры с представителями вооруженных сил, организуемых германцами, к каковым надо отнести и упомянутый отряд Бермондта» (29). Правда, бывший начальник Политического отдела Добровольческой армии полковник Я. М. Лисовой в секретной «объяснительной записке к докладу о положении дел на Западном фронте и в армии полковника Вермонта-Авалова» (10 ноября 1919 г.) пытался доказать Деникину важность смены внешнеполитического курса. Отметив основные причины военных неудач белых армий осенью 1919 г. (среди них на первое место ставилось «легкомысленное отношение» Ставки к «движению Махно», ошибки в политике комплектования армии, «неопределенность политического курса», «полное неустройство обывательского тыла», «неудовлетворительность пропаганды», «значительное превосходство сил красных»), Лисовой доказывал, что в условиях, когда «борьба с большевизмом затягивается», «каждый новый фактор, являющийся нашим естественным или даже искусственно созданным союзником… нужно только приветствовать». Поэтому следовало признать ЗДА Бермондта, игнорировать ее «национальный состав», так как «две трети армии состоят из немцев… порвавших связь с Германией и под командой русских офицеров сражавшихся за Единую, Неделимую и Великую Россию», признать важность Западного фронта и «сохранить армию полковника Бермондта, создав для нее благоприятную моральную поддержку», «широчайшим образом развить пропаганду среди русских военнопленных в германских лагерях и немедленно приступить к ряду новых формирований», обеспечить финансирование «на русские деньги» и поставить «во главе лицо с популярным именем». Постоянная «верность союзникам», по мнению Лисового, уже не оправдывалась по той причине, что реальная помощь Антанты в 1919 г. оказалась существенно меньше необходимой. Доклад Лисового сопровождался детальной росписью возможных расходов на содержание ЗДА. Но данная позиция поддержки у Главкома ВСЮР не получила.

Сообщения о положении в Германии и о возможностях российско-германского сближения были сделаны на заседании Правления Всероссийского Национального Центра 8 ноября 1919 г. (докладчик В. А. Сельский). Подробно рассказав собравшимся об экономическом и политическом положении в стране после событий ноябрьской 1918 г. революции и установления Веймарской республики, докладчик отметил, что «Россия и русские пользуются в Германии вниманием и внешним расположением». «Суждение Бисмарка о том, что Германии надлежит быть добрым соседом России и никогда с ней не воевать, цитируется теперь гораздо чаще, чем во времена самого Бисмарка». В Германии сложились «два течения», одно из которых «поддерживает государственные начала России», а другое – «революционные настроения». Докладчик позитивно оценил деятельность комиссии сенатора Бельгардта и формирований Бермондта. События под Ригой осенью 1919 г. докладчик определил как борьбу русско-немецкого ландесвера «против большевизма» и против «полубольшевистского националистического шовинизма» правительства Ульманиса. «Отметив также стремление генерала фон дер Гольца к установлению дружеских отношений с Белым движением и в частности с генералом Юденичем, Сельский заявил, что «идейные руководители ландесвера намечают конечную задачу установления государственной власти в России в виде конституционной монархии. Немцы видят в этом средство к восстановлению монархии у себя, к чему они теперь открыто стремятся».

В то же время при наличии активных попыток внедрения в политическую жизнь Германии российских большевиков и «левых демократов» «представительства русских государственных интересов в Германии нет», а «русская военная миссия генерала Монкевица, Миссия Русского Красного Креста (Гучкова) и Русский комитет помощи русским гражданам «существуют на правах частных организаций». Поэтому вывод, сделанный докладчиком, гласил: «Для русских интересов и для русского дела здесь создается довольно благоприятное положение. Страны Антанты уже довольно давно находятся с Германией в нормальных политических и экономических отношениях… Трактовка Германии только как враждебного начала… пренебрежение Германией как крупным политическим и экономически – культурным фактором будущего отступает от идеальных целей и чревато многими неожиданностями». Несмотря на столь благоприятный прогноз, дальнейшего развития доклад Сельского в Национальном Центре не получил.

Более категоричным в оценках перспектив сближения Германии и Белого движения стало заседание Общего Собрания ВНЦ 7 декабря 1919 г. На нем уже со специальным докладом, озаглавленном «Россия и Германия в недавнем прошлом», выступил И. П. Демидов. Член ЦК кадетской партии, председатель Киевского отделения ВНЦ и глава русской делегации в Польшу попытался обосновать опасность Германии для молодого «славянского мира», восстановившего свою государственность после окончания Первой мировой войны: «Славянство вступило в новый фазис своего существования: провозглашена независимость Польши, образовалось два больших славянских государства: Чехия и Югославия, возрождается Россия… Германия же пылает жаждой мести к недавним победителям и думает лишь о том, как бы ей обойти условия продиктованного мира». Никогда не изменится позиция Германии по отношению к славянству, поэтому надеяться на сближение с Германией совершенно бессмысленно и опасно. «Германия всегда относилась к России двойственно – с одной стороны, презирала Россию, считая русских за людей низшей расы, – с другой – боялась России: быстрый рост ее населения, прогресс промышленности и науки внушали Германии серьезные опасения. Поэтому Германия делает все, чтобы расчленить и ослабить Россию. Она создает и поддерживает всякие сепаратистские течения; ее задача превратить Россию в новый Балканский полуостров, благодатную почву для германской политики». Эту же идею попытался подтвердить примерами из дипломатической истории Б. А. Гуревич, напомнивший собравшимся «фатальную враждебность» всех действий Германии в отношении России со второй половины XIX века (от предательства после окончания русско-турецкой войны до последствий торгового договора 1906 г.). «Дружба Германии и России всегда была официальной дружбой монархов и императорских дворов; втайне же Германия всегда вредила России». На этот раз собрание завершилось вполне однозначным, в духе традиционных оценок, выводом председателя ЦК кадетской партии П. Д. Долгорукова: «Национальный Центр твердо стоял и стоит на платформе «союзнической ориентации». В последнее время германофильские течения усилились, но несмотря на ошибки союзников и тяжелое стратегическое положение, нет оснований менять курс нашей внешней политики. Война, которую начали немцы в целях уничтожения России, продолжается и сейчас через посредство большевиков… Нужно бороться против стремления Германии к мировой гегемонии, но… когда в Европе водворится мир и спокойствие… возможно сближение этих стран на почве международного обмена товарами» (30).

Но, пожалуй, наиболее точно оценку действиям руководства ЗДА, равно как и всей потенциально возможной «прогерманской ориентации» Белого движения в 1919 г., дал в сентябрьском номере газеты «Общее дело» Маклаков: «Российское посольство настоящим опровергает появившееся сообщение, что в состав русских армий, находящихся под командованием адмирала Колчака и генерала Деникина, входят части под названием «Русско-Германские войска», которые частью составлены из германских добровольцев, набранных в Германии. Российское посольство заявляет по этому поводу, что в борьбе, предпринятой для восстановления России, временное правительство под председательством адмирала Колчака никогда не обращалось за помощью к германцам. Оно никогда не просило об этом, не давало никому подобных полномочий, и в его среде такой вопрос никогда не поднимался. В соответствии с этим действует и генерал Деникин. Он признал адмирала Колчака Верховным Правителем, и его правительство Юга России находится в контакте с Омским правительством, которое таким образом является общенациональным и объединенным правительством России». Аналогичную позицию «верности союзническим обязательствам» занимал и министр иностранных дел Сазонов (о деятельности его и подведомственных ему структур – в следующем разделе). По его мнению, «Германия была опасна для мира Европы не как европейская, а как мировая держава, поставившая себе цели, не совместимые с политическим существованием Великих Держав, выступивших несколькими столетиями раньше ее на путь империализма и не угрожавших более миру Европы» (31).

* * *

1. Акунов В. Рыцари Белого Креста. // Белая Гвардия, № 7, 2003, с. 102–110; Его же. Почти забытая война. // Родина, № 3, 2008, с. 103–105; Иоффе Г. 3. Предисловие к публикации «Полковник П. Р. Вермонт-Авалов. Документы и воспоминания» // Вопросы истории, № 1, с. 9—11.

2. Доклад о Западном фронте и армии Бермондта-Авалова // Белый архив, т. 1, Париж, 1926, с. 107; ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 773. Лл. 2–3.

3. Там же. Лл. 16–23.

4. ГА РФ. Ф. Varia. Оп. 1. Д. 127. Лл. 60–61 об.

5. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 773. Лл. 7–8, 14–15; Ливен А. Освобождение Риги от большевиков в 1919 г. // Часовой, Париж, № 11–12, июнь 1929 г., с. 112.

6. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 773. Лл. 17–18; Бережанский Н. П. Бермондт в Прибалтике в 1919 г. // Историк и современник, т. 1, Берлин, 1922, с. 17–18; Авалов П. В борьбе с большевизмом. Воспоминания бывшего командующего русско-немецкой Западной армией в Прибалтике. Глюкштадт и Гамбург, 1925, с. 141–142; Ливен А. П., Светл. Князь. Основание отряда // Памятка Ливенца. 1919–1929. Рига, 1929, с. 33.

7. Авалов П. Указ, соч., с. 526; Валь фон ЭЛ. К истории Белого движения. Деятельность генерал-адъютанта Щербачева, Таллинн, 1935, с. 121–122.

8. Бережанский Н. Указ, соч., с. 11–12; 33–34; Авалов П. Указ. соч. В борьбе с большевизмом. Воспоминания бывшего командующего русско-немецкой Западной армией в Прибалтике. Глюкштадт и Гамбург, 1925; Бермондтовская эпопея в Прибалтике (составил С.П. Мельгунов) // На чужой стороне. Т. VII. 1924. с. 213.

9. Бережанский Н. Указ, соч., с. 25–26; Валь фон Э.Г. Указ, соч., с. 121–122.

10. Родзянко А.П. Указ, соч., с. 82–83; Бермондтовская эпопея в Прибалтике. Указ, соч., с. 202–203; Авалов П.Р. Указ, соч., с. 189–190.

11. Полковник П. Р. Бермонт-Авалов. Указ. соч. // Вопросы истории. № 1, 2003, с. 13–14, 17–19; Вопросы истории. № 5, 2003, с. 17–18; ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 773. Л. 24.

12. Бермондтовская эпопея в Прибалтике. Указ, соч., с. 209–211; Бережанский Н. Указ, соч., с. 40–42.

13. Бермондтовская эпопея. Указ, соч., с. 211–212.

14. Там же. с. 205–209.

15. Полковник П. Р. Бермонт-Авалов. Указ. соч. // Вопросы истории. № 5, 2003, с. 17.

16. Бережанский Н. Указ, соч., с. 40–41; Полковник П. Р. Бермонт-Авалов. Указ, соч. // Вопросы истории. № 2, 2003, с. 16–17; № 6, 2003, с. 9—11.

17. Бережанский Н. Указ, соч., с. 36–37.

18. Там же. с. 34–35; Полковник П. Р. Бермонт-Авалов. Указ. соч. // Вопросы истории. № 52003, с. 11; № 6, 2003, с. 17.

19. Бермондтовская эпопея. Указ, соч., с. 211–212.

20. Полковник П. Р. Бермонт-Авалов. Указ. соч. // Вопросы истории. № 1, 2003, с. 15; Авалов П. Указ, соч., с. 178.

21. Авалов П. Указ, соч., с. 184; Полковник П.Р. Бермонт-Авалов. Указ. соч. // Вопросы истории. № 6, 2003, с. 17; № 1, 2003, с. 22.

22. Полковник П. Р. Бермонт-Авалов. Указ. соч. // Вопросы истории. № 2, 2003, с. 15, 17; Авалов П. Указ, соч., с. 178, 200; Бережанский Н. Указ, соч., с. 42–43.

23. Авалов П. Указ, соч., с. 200–201; Полковник П.Р. Бермонт-Авалов. Указ. соч. // Вопросы истории. № 2, 2003, с. 17–18.

24. Бережанский Н. Указ, соч., с. 78–79; ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 773. Л. 25.

25. Авалов П. Указ, соч., с. 223–224, 228; Бермондтовская эпопея. Указ, соч., с. 208–209; Полчанинов Р. Генерал Бермонт-Авалов // Новое Русское Слово, 15 ноября 1981 г.

26. ГА РФ. Ф. 5827. Оп. 1. Д. 65. Лл. 1–5; Михайловский Г.Н. Указ, соч., с. 44–45, 48, 80–81, 86–90, 108–109.

27. A Chronicle of the Civil War in Siberia and Exile of China. Op. cit., vol. 1, p. 309–315; Русское дело, Омск, № 16, 24 октября 1919 г.

28. Полковник П.Р. Вермонт-Авалов. Указ. соч. // Вопросы истории. № 5, 2003, с. 21–22.

29. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 773. Лл. 1–3.

30. Авалов П. Указ, соч., с. 195; Объяснительная записка полковника Я.М. Лисового // Белый архив, т. 1, Париж, 1926, с. 127–136; ГА РФ. Ф. 5913. Оп. 1. Д. 265. Лл. 73–79; Д. 262. Лл. 191–192.

31. Бережанский Н. Указ, соч., с. 27; Бермондтовская эпопея. Указ, соч., с. 209; Сазонов С.Д. Воспоминания, Париж, 1927, с. 271.

Раздел 7

Внешнеполитические, геополитические перспективы Белого дела. Русское Политическое Совещание в Париже – международное представительство Белого движения. Определение международного статуса белых режимов в 1918–1919 гг

С точки зрения достижения общности внутриполитических и политико-правовых позиций, российское Белое движение в течение 1919 г. добилось определенных успехов. Об этом свидетельствовало признание власти Верховного Правителя всеми белыми фронтами и правительствами, восстановление системы местного самоуправления, судебной системы на общей для всех белых регионов основе. Не менее важным было осуществление согласованной внешней политики, что потребовало создания единого российского международного представительства.

Как уже отмечалось, отдельные представители дипломатических кругов сразу же после прихода большевиков к власти выдвинули идею образования Совещания послов в качестве единого государственного центра в Зарубежье, единственной легальной структуры Российского государства. Еще летом 1918 г., по инициативе генерала Алексеева, параллельно с созданием Особого Совещания предполагалось наладить также «организацию сношений с представителями держав Согласия… и выработку планов совместных действий в борьбе против коалиций центральных держав». Для этого считалось необходимым создание структуры, способной, во-первых, «подтвердить непоколебимую верность союзникам», а во-вторых, объединить действия всех заграничных военных и дипломатических чинов, продолжавших свою работу и не признававших советскую власть. Позиции союзных держав также претерпевали определенные изменения в период 1917 – начала 1918 г. Сразу же после прихода к власти большевиков главы военных миссий при Ставке Верховного Главнокомандующего заявили о недопустимости малейших отступлений от общесоюзной политики в отношении войны против Четверного Союза. 11 ноября 1917 г. на имя генерала Духонина было отправлено заявление, подписанное начальниками бельгийской, румынской, английской, итальянской, японской, французской и сербской военных миссий: «Ввиду существования действительного и братского союза между державами Согласия и Россией, ввиду жертв, принесенных этими Державами для оказания содействия России в тот момент, когда она завоевала свою свободу», генерала Духонина призывали «обратиться ко всем политическим партиям, а также к армии, что честь и патриотизм требуют от них приложить все свои усилия к сохранению и укреплению порядка и дисциплины на фронте». 12 ноября также на имя Духонина поступило заявление от начальника французской военной миссии генерала Лаверна, в котором в категоричной форме заявлялось, что «Франция не признает власти Совета Народных Комиссаров». Декрет о мире, допускавший начало сепаратных переговоров о перемирии на уровне отдельных воинских частей, также не признавался, и напоминалось, что, поскольку «вопрос о перемирии является вопросом правительственным, обсуждение которого не может иметь место без предварительного запроса союзных правительств», то поэтому «никакое правительство не имеет права самостоятельно обсуждать вопрос о перемирии или мире».

После заключения Брестского мира и окончательного крушения расчетов на то, что советское правительство продолжит участие в войне, в военно-политических кругах Антанты всерьез заговорили об интервенции, вводе воинских контингентов на российскую территорию. Обоснование интервенции отражалось как в официальных заявлениях представителей союзных военных и дипломатических миссий, находившихся с марта 1918 г. в Вологде – «дипломатической столице России», так и в частной переписке. Так, например, посол САСШ Д. Френсис в шифрованной телеграмме Государственному секретарю САСШ Р. Лансингу, отправленной 22 июня 1918 г., обосновывал необходимость интервенции «уверенными ожиданиями русских людей», их готовностью «приветствовать» иностранную помощь, особенно от Америки. «Русские ожидают, что Америка возглавит интервенцию; нас не подозревают в территориальных амбициях, и немногие обвиняют нас в зловещих коммерческих намерениях; наш Президент (В. Вильсон. – В.Ц.) постоянно и настойчиво выражал симпатию к русскому народу, и наши представители здесь воздерживались от вмешательства во внутренние дела… Если интервенции не будет, война продлится, возможно, еще на три года и будет стоить нам бесценной крови и неисчислимых средств, так как это дало бы Германии возможность вытягивать из России продовольствие и, возможно, организовать армию… Интервенция была бы своевременной. Чехословаки контролируют большую часть Сибирской железной дороги и в случае объявления интервенции овладеют ею по всей длине. Германия, возможно, смогла бы захватить Москву и Петроград, но не отважится вторгнуться вглубь страны. Невозможно прикинуть количество русских солдат (антибольшевистских сил. – В.Ц.), которые стали бы помогать союзникам, но их, несомненно, будет гораздо больше, чем тех русских, которые будут против». Причины подобного «доверия» к заокеанской державе станут позднее (в 1919 – начале 1920 гг.) ведущим фактором, выгодно отличавшим в глазах многих деятелей Белого движения американскую помощь от, например, английской или японской, воспринимавшихся как обоснование будущих территориальных претензий. Определенное доверие внушали явные симпатии американской демократии к лозунгам демократических преобразований в России. Не случайно именно Френсис в марте 1917 г. выступил с инициативой незамедлительного признания САСШ Временного правительства «де-юре» и утверждения принципа «самоопределения народов» в качестве основы внутриполитической программы новой российской власти. 9 ноября 1917 г. Френсис собрал совещание представителей союзных держав, на котором было принято решение бойкотировать Совнарком и принимаемые им внешнеполитические акты. 6 марта 1918 г. Френсис назвал неприемлемыми для России условия только что подписанного Брестского мира. В интервью газете «Вологодский листок» он подчеркнул, что «если Русский народ согласится с этими условиями мира, у России будут не только отняты громадные площади ее богатой территории, но она окончательно сделается германской провинцией и народ ее потеряет свободы, за которые его предки поколениями боролись и жертвовали собою». «Мое правительство, – уверял посол САСШ, – все еще считает Америку союзницей русского народа и, без сомнения, не откажется от помощи, которую оно предложило и готово оказать всякой власти в России, которая окажет искреннее организованное сопротивление германскому нашествию».

Характерные для проамериканских симпатий взгляды высказывал, например, посланник в Сиаме (Таиланде) И. Г. Лорис-Меликов в письме к Бахметеву 15 февраля 1918 г.: «Лишь Америка может избавить нас от надвигающейся германской и всемирной кабалы и, главное, от собственного внутреннего нашего рабства. Только из Америки мы можем получить настоящий, крепкий цемент для спайки народностей Российского государства, тот самый сплав, который объединяет многочисленные национальности, составляющие САСШ». Но, пожалуй, наиболее активным сторонником интервенции выступал посол Франции Ж. Нуланс. Именно его «вербальная нота» стала одной из главных причин антисоветского выступления Союза защиты Родины и свободы Савинкова в июле 1918 г. Через посредство французского диппредставительства антисоветское подполье получало весной – летом 1918 г. немалые средства. В интервью «Вологодскому листку» 18 апреля 1918 г. Нуланс оправдывал, в частности, высадку японских воинских подразделений во Владивостоке невозможностью местных властей обеспечить «нормальную работу» торговых представительств Японии: «Заинтересованные лица обращаются к своим правительствам за защитой, которую местные власти, слабые и беспомощные, не в состоянии им гарантировать. Военные силы той нации, подданные которой подвергаются притеснениям, берут на себя труд восстановить порядок». «Если правительства держав Согласия когда-нибудь будут вынуждены к активным военным действиям, то они предпримут их только как союзники, без вмешательства во внутренние дела России, без задней мысли о каких-либо завоеваниях и с единственной целью защиты общих интересов, в полном согласии с русским общественным мнением. Они явятся для оказания сопротивления немецким захватным стремлениям на востоке Европы». Е[осле падения советской власти в Архангельске Е[уланс выступал перед членами городской думы и заверил собравшихся в незыблемости принципа «свободы выбора» государствами форм правления и национально-территориального устройства. Приветствовала интервенцию и российская общественность в Зарубежье. «Нужна немедленная военная интервенция всех союзников в Россию, во имя требований демократической, ясно, по-вильсоновски, сформулированной программы (имелись в виду т. н. «14 пунктов Вильсона». – В.Ц.)», – писал известный российский публицист В. А. Бурцев на страницах газеты «Общее дело» еще в октябре 1918 г. Такой была обобщенная позиция союзных России государств в 1918 г., в то время, пока в мире продолжались военные действия и существовала реальная опасность не только экономического, но и военно-политического сотрудничества Советской России со странами Четверного Союза. «Пангерманские» и «пантюркистские» планы в отношении Юга России, Прибалтики, Закавказья и Средней Азии побуждали страны Антанты действовать настолько активно, насколько это допускали технические возможности ввода воинских контингентов на территории бывшей Российской Империи.

Положение существенно изменилось после ноября 1918 г. Окончание военных действий в Европе по-иному поставило вопрос об интервенции. Если раньше на ввод войск Антанты смотрели как на помощь в восстановлении Восточного «антигерманского» и одновременно «антибольшевистского» фронта, причем интересы союзников и лидеров Белого дела во многом совпадали, то в условиях окончания Первой мировой войны надеяться на военную помощь можно было только в плане ее «ответного характера», «благодарности России» за «понесенные ею жертвы во имя общей Победы» в 1914–1917 гг. Но подобный альтруизм во внешней политике далеко не всегда был нормой. По оценке Черчилля, «перемирие и крах могущества Германии повлекли за собой полную переоценку ценностей в русском вопросе. Союзники вступали в Россию неохотно и рассматривали русский поход как необходимую военную операцию. Но война была кончена. Со стороны союзников потребовалось немало усилий для того, чтобы громадные запасы, имевшиеся в России, не достались германским войскам. Но этих войск больше уже не существовало. Союзники стремились спасти чехов, но чехи уже успели сами себя спасти. В силу этого все аргументы в пользу интервенции в России исчезли». В течение 1918 г. ни одно из антибольшевистских правительств не отличалось полнотой дипломатического представительства. На оккупированных немецкими, австро-венгерскими и турецкими войсками территориях не работали диппредставительства стран Антанты (функционировали лишь посольства стран Четверного союза). С конца 1918 г., в условиях тенденции к созданию единой антибольшевистской власти (Уфимская Директория и Российское правительство во главе с Верховным Правителем), возникала необходимость создания единого центра, представлявшего интересы России за рубежом.

С изменением внутри- и внешнеполитического положения в антибольшевистском движении не мог не измениться и статус дипломатических представительств. Совещание послов под председательством дуайена посольского корпуса М. Н. Гирса, автономно действовавшее на протяжении 1918 г., стало ориентироваться на связь с единым центром в России. По точному замечанию Г. Н. Михайловского, до октября 1917 г. Министерство иностранных дел «сохраняло как формальное единство, так и преемственность, несмотря на падение монархии». После октября 1917 г., «в эпоху Белого движения, за исключением первого года после октябрьской революции, дипломатическое ведомство находилось в тесной связи с правительствами как Колчака – Деникина, так и Врангеля и исполняло обязанности высшего правительственного органа в области международных отношений. С этой точки зрения, Белое движение всегда стремилось встать на путь государственно-организационно-территориальный, и за это время ни на один момент дипломатическое ведомство не теряло правительственного характера». Уфимская Директория, стремясь к подчинению себе всех антибольшевистских правительств, не оставила вниманием и дипломатию. 2 октября 1918 г. в российские посольства была отправлена телеграмма за подписью Н.Д. Авксентьева, в которой говорилось об образовании Временного Российского правительства, его преемственности от Временного правительства 1917 г. и о намерении установить единое представительство России в мировом сообществе. Глава Управления иностранных дел Российского правительства Ю. В. Ключников 29 ноября 1918 г. разослал в посольства телеграмму, в которой уведомлял (на основании правопреемственности от Директории) российских дипломатов об их статусе полномочных представителей единой Всероссийской власти. О приоритетах во внешней политике он рассказал в своем интервью газете «Правительственный вестник», вскоре после «омского переворота» (см. приложение № 2).

В преддверии ожидаемого окончания Первой мировой войны с запросом о едином представительстве на предполагаемой мирной конференции 12 октября 1918 г. к Деникину обратился глава управления иностранных дел Всевеликого Войска Донского, будущий донской атаман А. П. Богаевский. Ссылаясь на указания атамана Краснова, Богаевский предлагал созвать в Екатеринодаре или Новочеркасске совещание представителей «тех частей России, которые своими силами добивались самостоятельного существования». Но позиция командующего Добровольческой армией к этому времени определилась уже достаточно четко. Через два дня (14 октября) состоялось заседание Особого Совещания, на котором была принята первоначальная внешнеполитическая программа. В ней, в частности, говорилось о «единстве представительства России на мирной конференции, с исключением из него делегатов большевистских и тех территориальных образований, которые в своих основных принципах расходятся с целями Добровольческой армии». Предполагалось «аннулирование политических и экономических договоров, заключенных с Германией», «очищение Германией и ее союзниками русской территории в пределах границ 1914 г., включая и Финляндию», а также и Польшу. Особое Совещание допускало «занятие на русской территории, оккупированной ныне германо-австро-турецкими войсками, главнейших железнодорожных или иных важных в стратегическом отношении пунктов русскими частями или же – временно – войсками держав Согласия до момента сформирования достаточно сильных русских отрядов (это стало также обоснованием появления на территории бывшей Империи иностранных воинских контингентов. – В.Ц.)». В отношении Германии и ее союзников планировалось «немедленно приступить к обмену военнопленными», а эти страны не должны были «препятствовать каким бы то ни было способом водворению в России единого прочного строя».

25 октября 1918 г. Деникин подтвердил невозможность «коллективного представительства, в котором приняли бы участие делегаты от частей и областей Российского Государства». Главком определил принцип организации будущего российского международного представительства через «установление на предстоящих совещаниях в Екатеринодаре перечня определенных лиц из числа дипломатов, генералов и финансистов-экономистов с именами настолько известными и в России, и за границей, чтобы им можно было бы вверить защиту интересов всей России на всемирном конгрессе». Деникин твердо полагал «остановиться на принципе персонального назначения в состав делегации определенных лиц, а не на принципе представительства от каждой области, вошедшей в объединение». В октябре 1918 г. о необходимости объединенного представительства российских интересов в послевоенном мире высказывался также В. В. Шульгин. Но прежде чем переходить к единому международному представительству, следовало определиться с «государственным статусом» возникших после распада Российской Империи новообразований. Отмечая важность определения общей позиции во внешней политике, Шульгин выделял необходимость взаимодействия в этом направлении различных антибольшевистских правительств. В записке, поданной на имя Деникина, он своеобразно разделял все «временные государственные образования, возникшие на территории Российской Державы», на две группы. К первой относились: «Северные республики (очевидно, имелось в виду ВПСО. – В.Ц.), уфимская директория», объединившая «Сибирское, Самарское, Оренбургское, уральское казачье правительство, Алаш-Орду… сибирских казаков, добровольческую армию, кубанское правительство», а также Терское казачье войско и Туркестанское (Закаспийское) правительство, «всемерно тяготеющие к Добрармии». Данную группу объединяло «непризнание Брестского договора», «союз с Державами Согласия», «стремление к восстановлению единства и независимости России». Государственные образования, «доказавшие свою преданность идее Единой России» и «опирающиеся на созданную ими реальную вооруженную силу», должны были «заключить между собой соглашение на предмет представительства от России на международном конгрессе». В перспективе предполагалось их объединение на общей политической платформе признания общероссийской власти (что в действительности и произошло в 1919 г.), а пока – общее представительство во внешней политике. Вторая группа, по мнению Шульгина, включала в себя Финляндию, Прибалтийские государства, Белоруссию, Украину, Бессарабию, Грузию и т. н. республику большевиков. Их объединяло признание Брестского мира, «фактический союз с немцами» и провозглашение себя «независимыми государствами». Их отношения с Добрармией не могли быть иными, как «враждебными». Однако в данных государственных образованиях следовало поддерживать и развивать «русофильские движения», опираясь на которые можно было провести замену бывших там режимов на союзные Белому делу.

Шульгин отмечал также наличие «переходной группы государственных образований», в которую включались Крымское краевое правительство и Всевеликое Войско Донское. Они стремились к взаимодействию с Добрармией, однако не могли в полной мере отказаться от принципов суверенитета. Основным способом достижения государственного единства Шульгин считал достижение единства военного и дипломатического. «Объединение всех этих военных сил технически будет легко выполнить, когда Добрармия или казаки Краснова соединятся с войсками генерала Болдырева (то есть с Восточным фронтом), пока же этого не случилось, такое объединение могло бы произойти также и телеграфным путем вокруг Европы или вокруг Азии. В зависимости от того или иного совокупного плана действий будут развиваться военные операции». Следует отметить, что «классификация», даваемая Шульгиным применительно к внешнеполитическим установкам, в целом отражает разнообразие политических режимов гражданской войны по принципу – «белогвардейские», «антибольшевистские», «советские».

В это же время на состоявшемся 15 октября 1918 г. в Екатеринодаре областном совещании кадетской партии при обсуждении тезисов о внешней политике с докладом выступил М.М. Винавер, повторивший, в общем, тезисы собственного доклада, прочитанного на московском съезде партии и на совещаниях ВНЦ в Москве еще в мае 1918 г. В определенной степени данные тезисы можно считать первоначальным обозначением внешнеполитического курса Белого движения. «Задачей международной политики России» считалось «признание Государственного Суверенитета России над всеми областями, входившими в ее состав до 25 октября 1917 г., когда захват власти большевиками лишил Россию фактической возможности осуществлять и отстаивать этот суверенитет, от которого законная власть России никогда не отказывалась». Изъятие из общего «государственного суверенитета» признавалось лишь за Польшей, в отношении которой были приняты соответствующие декларации еще Великим Князем Николаем Николаевичем (манифест Верховного Главнокомандующего в сентябре 1914 г.) и Временным правительством. Ни Финляндия, ни республики Прибалтики и Закавказья, ни, тем более, Украина или «государственные образования» на территории бывшей Империи не должны признаваться «независимыми».

Отмечалось, что «только Россия, восстановленная в указанных пределах, освобожденная от чужеземной оккупации и от вражеского вмешательства в ее внутренние дела, может свободно решить вопрос о своем государственном устройстве и своей национальной политике». Любые же контакты иностранных государств с советской властью, особенно возможное приглашение ее представителей на мирную конференцию, определялись «морально недопустимым международным поощрением организованного и возведенного в принцип террора».

Поскольку «большевистская власть» признавалась лишенной каких-либо легальных и легитимных оснований, в том числе и как субъект международного права, то все заключенные ею договора и соглашения (и, прежде всего, Брестский мир) должны считаться недействительными. В тезисах подчеркивалось, что власть большевиков «создана Германией», и поэтому борьба с ней – это логичное, закономерное продолжение борьбы с Германией. Следовательно: «Участие союзников в борьбе с советской властью должно выразиться прежде всего в содействии организованной генералом М.В. Алексеевым Добровольческой армии и другим, имеющимся налицо, русским воинским отрядам». В последнем пункте тезисов говорилось о создании «временного представительства России… для сношений с союзниками» и для защиты государственных интересов на предполагавшейся после окончания Первой мировой войны международной мирной конференции. Во «временном представительстве должны принять участие представители всех правительств, организовавшихся на территории России, ставящих себе задачей восстановление единой России, а также представители Добровольческой армии». Члены кадетской партии должны были обеспечить создание подобного центра и добиться последующего «объединения с представительством правительства, избранного Уфимским Совещанием». Кадетская резолюция отстаивала принцип единого территориального представительства, намеченного еще во время создания модели «южно-русской власти» осенью 1918 г. Не случайно, что одним из активных сторонников этого принципа выступал министр иностранных дел Крымского правительства М. М. Винавер. Показательно и то, что «объединение» по внешнеполитическим вопросам предполагалось уже во всероссийском масштабе (то есть при условии соглашения с Уфимской Директорией и создания единой структуры для всех белых регионов) (1).

Обсуждение проекта имело целью обеспечить «единое от России представительство на конференции, имеющей выработать условия мира». Итогом дискуссий стала разработка Положения о Совете по международным делам – совещательном органе при общероссийском ведомстве иностранных дел, задачей которого является «установление требований, которые должны быть предъявлены от имени России на будущей мирной конференции, выработка плана организации представительства России на мирной конференции и ведение всех международных сношений до мирной конференции». Председателем Совета должен был стать бывший министр иностранных дел Российской Империи С. Д. Сазонов, его заместителем – А. А. Нератов, также бывший товарищем министра Сазонова во время «министерства» последнего. Нератов пользовался абсолютным доверием

Сазонова и, кроме того, обладал обширными знаниями по всем прецедентным вопросам международного права и внешней политики России в начале XX столетия («живой архив министерства иностранных дел», – звали его сотрудники). Коалиционный состав Совета носил сугубо территориально-представительный характер и должен был включать делегатов от Добровольческой армии (В. В. Шульгин, П. И. Новгородцев, князь Г. Н. Трубецкой и М. М. Винавер) и «по избранию соответствующих правительств – представителей от правительств Дона, Кубани и Крыма, а также от Северо-Восточного Объединения (Уфимского Правительства)». Количество последних не было определено. Планировалось, что «решения Совета принимаются большинством голосов» и «представляются на утверждение Главнокомандующего Добровольческой армии» (позднее данное право должно было перейти к Колчаку как Верховному Правителю и, следовательно, высшему руководителю внешней политики).

Перспективы перемен в системе внешнеполитических приоритетов после окончания войны хорошо выразил британский поверенный в делах в Архангельске Линдлей. В интервью, опубликованном в январских газетах Северной области, он отметил, что «представительство России на международном конгрессе» возможно «лишь с образованием Всероссийского Правительства, так как Областные Правительства не смогут считать себя выразителями мнения всей страны и брать на себя обязательства от имени всей России. Для того, чтобы будущее Всероссийское Правительство было признано иностранными державами, оно должно быть признано населением всей России и должно обладать достаточной реальной силой, чтобы осуществлять свою власть. Внешней формой, в которой могло бы выразиться признание Правительства страной, стало бы подтверждение этого признания каким-либо представительным органом». Не отрицая важности легитимации белых режимов через представительные собрания, Линдлей, тем не менее, не исключал «создания такой политической конъюнктуры», при которой признание будет возможно и без созыва «представительного собрания». В частности, говоря об Уфимской Директории, уже ликвидированной в Омске, Линдлей считал, что и ее признание всероссийской властью невозможно до тех пор, пока такие громадные области, как Центральная Россия, весь Юг и Туркестан, подчинятся его власти». Военная интервенция не исключалась, а напротив, подтверждалась («союзники не покинут пределов России до тех пор, пока положение ее остается столь шатким; они считают себя обязанными оказать ей помощь в деле объединения ее отдельных частей и образования единого правительства, которое сможет обеспечить соблюдение порядка в стране»). 23 ноября корабли союзной эскадры пришли в Новороссийск, а 27 ноября 1918 г. в Екатеринодар прибыли первые офицеры – представители союзников, не имевшие, правда, официальных полномочий.

Немаловажную роль в формировании международного представительства России в конце 1918 г., в условиях окончания Первой мировой войны, сыграло Ясское Политическое Совещание. По итогам работы Совещания была создана т. н. Ясская делегация («Малая делегация»), в составе которой работали участники Совещания (П.Н. Милюков, В. И. Гурко, С.Н. Третьяков, Н.Н. Шебеко, А. А. Титов, К. Р. Кровопусков). По мнению Шульгина, «ясская делегация должна была стать зародышем Русского Национального Совета», полномочного органа, призванного отстаивать государственные интересы перед державами Согласия. Исходя из этого, Гурко полагал, что состав делегации должен включать в себя, на паритетных началах, представителей кадетской партии и Национального Центра (половина членов делегации), Совета Государственного Объединения, Союза Возрождения и Съезда земств и городов (вторая половина голосов). Однако Ясская делегация смогла продолжить работу лишь в Одессе, а полномочным представительным органом в Зарубежье так и не стала. Безусловно оправданное, с точки зрения соблюдения общероссийских интересов, «единое представительство в международных делах», гарантировавшее также единство и общеобязательность принимаемых решений, выразилось в стремлении Сазонова добиться персонального, единоличного «направления внешнеполитического курса». По довольно предвзятой оценке Винавера, «у Сазонова и тогда (в Екатеринодаре. – В.Ц.), и затем в Париже оказалась какая-то атрофия сознания в вопросе о новой конфигурации России, о лимитрофах, об автономиях, не говоря уже о федерациях». «Признание единого представительства» Сазонов считал несовместимым с «признанием отдельных территориальных и партийных образований». В результате проект создания коалиционного Совета по международным делам остался на бумаге, а на мирной конференции в Париже, помимо делегаций от республик Прибалтики и Закавказья, оказались самостоятельные делегации Украины, Горского правительства, Дона и Кубани. Деятельность кубанской делегации стала причиной жестких политических и правовых санкций со стороны Главного командования ВСЮР (подробнее об этом в третьей книге). Отсутствие должного согласования политических позиций, явные нарушения общегосударственных интересов (при соблюдении региональных) не могли не привести к серьезным конфликтам.

Другим вариантом создания единого представительства в Зарубежье был проект, составленный Ключниковым. По его мнению, функции единого представительства вполне могло взять на себя Совещание послов. Отметив бесспорный факт «заслуг России в борьбе с Германией», Ключников подчеркнул, что «лишение России по праву принадлежащего ей места при осуществлении целей войны не может быть ничем оправдано». Более всего на роль «неофициального русского представительства на конференции» подходил Маклаков. «Представительство наше на мирной конференции должно быть непременно официальным», – продолжал омский министр. «Иначе оно оказалось бы только внешней формой, скрывающей превращение России из субъекта международного права в объект посторонних международных соглашений… Представительство России должно быть безусловно единым. Нескольких русских делегаций на мирной конференции не может и не должно быть… Это единое представительство должно представлять ту единую Россию, которая существовала до большевистского переворота, во всех ее частях и со всеми ее национальностями… Если каждое отдельное правительство не может самостоятельно создать делегации от всероссийской власти, то в своей совокупности они могут сделать это при содействии и посредстве главнейших наших заграничных представительств». Наиболее соответствовали данному требованию «послы и посланники». «Облеченные своими полномочиями еще в то время, когда существовала единая всероссийская власть (т. е. до октября 1917 г. – В.Ц.), почти все они были формально признаны заграницей». «За границей не могли бы согласиться с тем, что они представительствуют какую-либо отдельную часть России», так как «сами они до известной степени стояли вне каждого отдельного русского правительства», в то же время «они с полной готовностью шли на сотрудничество с возникавшими правительствами, преследовавшими подлинные государственные цели». Поэтому данные «представители России за границей являются носителями идеи общерусского государственного единства» и одновременно с этим «представляют орган государственного объединения». Послы и посланники «призваны служить связующим звеном, как между отдельными русскими правительствами, так и между ними и союзными державами». Проект Ключникова получил принципиальную поддержку со стороны выехавшего в Париж князя Г. Е. Львова и посла в САСШ Бахметьева. Привлекали в данном проекте и его основа на неоспоримой легальности и легитимности статуса диппредставителей, получивших свои полномочия от единого всероссийского правительства (Временного правительства), и определенное влияние, которое приобрели российские дипломаты в Зарубежье еще с дореволюционной эпохи или с 1917 г., а также возможность использования корпоративного единства дипкорпуса при защите российских интересов.

Но ни Совету по международным делам, ни Совещанию послов, ни Ясской делегации не суждено было стать органом российского представительства в Зарубежье в 1919 г. Им стали Русское Политическое Совещание (РПС) и Русская Политическая Делегация, составленные на основе персонального представительства, подтвержденного властью Верховного Правителя России. Еще в конце 1918 г. вопрос о международном представительстве российских интересов был решен учреждением должности общего для белого Юга и Сибири министра иностранных дел, которым стал Сазонов (его полномочия не оспаривались и на белом Севере). После окончания Первой мировой войны необходимо было добиваться «отстаивания единства, целостности и суверенитета России», «защиты национальных интересов России» во взаимоотношениях с державами Антанты. По словам приехавшего в Париж премьера правительства Северной области Чайковского, цели российского зарубежного представительства заключались не только в «признании ничтожными всех обязательств, навязанных России Германией», не только во «включении русских представителей во все междусоюзнические Комиссии и Отделы по русским делам, из которых эти представители были исключены после большевистского переворота». Главной целью признавалось «образование русского политического центра, который служил бы объединению России» и мог бы «доказать Союзным Правительствам и общественному мнению, что Россия способна к возрождению политическому, культурному и экономическому». При этом РПС не претендовало на роль «правительства в изгнании», аналогичного, например, Чехословацкому и Польскому Национальным Комитетам или правительству Сербии, переехавшему на о. Корфу после оккупации Сербии войсками Четверного союза. Далеко не сразу после октября 1917 г. к посольствам можно было применить термин «перемещенной государственности». Наоборот, в условиях ожидавшегося скорого «падения большевизма» гораздо более перспективным казалось образование структуры, имевшей за собой статус представителя интересов большинства российских территорий. «Было несомненно, – писал Чайковский, – что национальное русское Правительство может быть создано только в России». Очевидно, что создание такой структуры должно было исправить неудачу при образовании «Совета по международным делам» (2).

Формирование и деятельность Русского Политического Совещания, что следует подчеркнуть, проходило при взаимодействии с Российским правительством: с Омском, через посредство управляющего Министерством иностранных дел И. И. Сукина, поддерживалась постоянная связь. Телеграфное сообщение активно использовалось и при контактах с Северной областью, и при организации Северо-Западного фронта и наступлении на Петроград весной – осенью 1919 г. Преодолевая существенные проблемы, относительно прочную связь с белым Югом (через Константинополь) удалось наладить лишь с весны 1919 г. Зародившись в качестве российской представительной структуры на момент начала работы Парижской конференции, Совещание фактически стало выполнять задачу «оказания антибольшевистским русским Областным правительствам и борющимся с большевиками отдельным военным организациям всяческого содействия и взаимной координации их деятельности между собою… установления возможно более тесного сотрудничества с ними Союзных Держав и обеспечения за ними наиболее широкой моральной и материальной помощи Союзников». Эта сторона деятельности РПС, связанная с военно-политической поддержкой белых фронтов, имела главенствующее значение.

Формирование РПС в течение ноября – декабря 1918 г. происходило как совокупности отдельных комиссий, совещаний и отделов, объединенных в своеобразное российское правительство за границей. В окончательном виде Совещание сложилось к февралю 1919 г., представляя собой разветвленную структуру (см. приложение № 7). Как уже отмечалось, в основу РПС был положен принцип не территориального или партийно-политического, а сугубо персонального представительства. Именно поэтому столь важен был статус тех, кто входил в его состав. Фактически в РПС входили диппредставители России в ведущих европейских странах и САСШ, представители от ведущих общественно-политических организаций – Союза Возрождения России и Всероссийского Национального Центра, а также ведущие российские политики и предприниматели, оказавшиеся во французской столице в конце 1918 – начале 1919 г. Таким образом, Совещание послов вошло в состав РПС, безусловно усилив его авторитет и предотвратив вероятность «разноголосицы» во внешнеполитическом курсе российского Белого движения в 1919 г.

Верховным Правителем были утверждены полномочия и персональный состав руководства РПС – Русской Политической Делегации (далее – РПД), т. и. «четверки» (в нее вошли бывший глава Временного правительства Г. Е. Львов, российский посол во Франции В. А. Маклаков, министр иностранных дел С. Д. Сазонов и приехавший в феврале 1919 г. в Париж глава ВПСО Н.В. Чайковский). Позднее в ее состав вошел Б. В. Савинков, получивший персональное утверждение из Омска. РПД стала своеобразным «исполнительным органом», «Директорией» при Совещании. В структуре РПС на постоянной основе работали три Комиссии – Дипломатическая (во главе с российским послом в САСШ Б. А. Бахметевым и его помощником бароном М. Ф. Шиллингом), Финансово-Экономическая (во главе со старейшим экономистом, агентом министерства финансов А. Г. Рафаловичем) и Военно-морская (во главе с бывшим командующим Румынским фронтом, генералом от инфантерии Д. Г. Щербачевым). Изучение разработанных ведущими российскими промышленниками и предпринимателями весьма интересных финансово-экономических проектов (в рамках работы Финансово-Экономической комиссии) не входит в задачу данной работы и вполне может стать темой отдельного исследования.

Программа РПС, озвученная 29 января 1919 г. в Париже, предусматривала «защиту прав и интересов России» «от имени и по приказанию Объединенного Правительства России» (полный текст см. приложение № 8). Таковым признавалось Российское правительство в Омске. Общеполитические тезисы отмечали, что в будущей России не будет создан «порядок… на таких основаниях, на которых держался старый режим». «Военный характер» власти оправдывался «задачами реорганизации русской армии и прекращения анархии». РПС декларировало основные «принципы будущей государственной жизни», которые предстоит утвердить Учредительному Собранию». «Народовластие» будет обеспечиваться «выборными учреждениями, которые гарантируют народу неотчуждаемость его суверенитета и ответственность перед ним органов власти». Заявлялись общепризнанные гражданские права и законодательные гарантии. В экономической сфере заявлялось о «скорейшем развитии всех производительных сил страны» и «разрешении аграрного вопроса… в интересах широких слоев населения» на основе «придания законного основания перемещениям собственности и введения принципов права в поземельную анархию». Новых форм требовало также разрешение «национального вопроса» и порядка самоуправления. От «централизации управления» («одного из характернейших пороков старого режима») следовало перейти к «децентрализации», при которой произойдет «передача местным органам забот о местных интересах». Это «не только укрепит власть, но и будет способствовать общественному воспитанию народа». Политико-правовой статус «нерусских народностей» должен «зависеть от степени культуры и от исторических традиций» отдельных народностей. Но нельзя забывать и о «согласовании прав и интересов отдельных национальностей с жизненными интересами Государства». Нужно будет «закончить работу», связанную с провозглашением в 1917 г. независимости Польши, с определением принципов суверенитета Финляндии, «автономией прибалтийских и других народностей». В то же время заявлялось, что «единство государства нельзя подвергать постоянной опасности». «Политический опыт дает достаточно способов реализации такого единства в формах федерации или автономии».

Заканчивалось заявление РПС в духе, соответствующем направлению работы конференции: «Величина и трудности этих задач (внутренней политики. – В.Ц.) требуют для своего успешного завершения прочного, длительного и всеобщего мира и дружеской помощи союзных держав». Россия подтверждала свои, принятые по отношению к другим странам, обязательства, но и требовала соблюдения таковых в отношении к собственным интересам: «Ставя своим идеалом воплощение основных принципов, которые впоследствии послужат основанием для разрешения международных разногласий, демократическая Россия сделает все возможное, чтобы осуществить идею мирного сотрудничества народов. Она заявляет, что ею, безусловно, будут выполнены все обязательства, вытекающие из договоров, точно так же как и из других актов, подписанных ею и заключенных во имя ее интересов. С другой стороны, наравне с прочими державами, она настаивает на возмещении убытков, понесенных ею во время войны… Россия считает долгом заявить, что она не может более отказываться ни от своего государственного единства, ни от того, что в течение веков принадлежало ее народу».

В другой своей Декларации (от 15 апреля 1919 г.) РПС заявляло о «целях национального движения в России, представляемого объединенными правительствами» (хотя окончательное военно-политическое объединение вокруг Омска пока еще не произошло. – В.Ц.). В нем снова говорилось о том, что «Национальному движению чужда какая бы то ни было мысль возврата к прошлому». «Объединенные (властью Верховного Правителя. – В.Ц.) правительства категорически протестуют против подозрения в намерении восстановить старый режим и отнять землю у крестьян. Единственной целью национального движения является восстановление национального единства и возрождение России на прочных основах демократической организации. Русский народ сам решит свою судьбу через посредство Учредительного Собрания, избранного свободно и при нормальных условиях». Подтверждались идеи «народного суверенитета»: «Объединенные правительства считают своим долгом бороться за национальное единство и за суверенитет народа против тех, которые эти принципы топчут ногами». «Вынужденные к гражданской войне большевиками, которые прибегли к оружию, чтобы навязать свою власть, правительства ни в коем случае, ни на один час, не затянут борьбы, как только их задача будет выполнена». Подчеркивались важность международного противостояния «большевизму» и значение «союзной помощи» Белому движению: «Если русский народ ищет помощи Союзников для борьбы с большевизмом, то только потому, что эта помощь даст им возможность скорее положить конец гражданской войне. Союзники сами признали, что умиротворение России – необходимое условие всеобщего мира. Умиротворение же это будет возможно только тогда, когда большевизм будет поражен в самое сердце, в Петрограде и Москве».

При обсуждении вопросов о послевоенном устройстве Европы русская делегация категорически стояла на своей позиции «непредрешения», считая, что вопросы государственного суверенитета всех новообразований, возникших после распада Российской Империи, следует признать, при крайней необходимости, исключительно «де-факто». «Никакой вопрос об отделении от России какой-либо ее части, а также об установлении форм будущих отношений России к отдельным народностям, принадлежавшим прежде к составу Российского Государства, не может быть разрешен окончательно без постановления о сем будущего Всероссийского Учредительного Собрания», – заявлялось в декларации РПС. Только после его созыва следует определиться как с их границами (считалось, что это особенно важно для независимых Польши и Финляндии), так и с размерами выплат долга российской казне за оставляемую на их территории инфраструктуру, с сохранением у России права защиты своих соотечественников, православных приходов и монастырей и других, важных для всех договаривающихся сторон, вопросов. РПС и РПД выступили с категорическим осуждением ввода румынских войск на территорию Бессарабии, причем редкое единодушие было достигнуто здесь между представителями всех политических групп Русского Зарубежья (от монархистов до республиканцев). В области политики по отношению к статусу территорий «совместного использования» подтверждалась недопустимость пересмотра Китаем Кяхтинских соглашений 1915 г. относительно статуса Внешней Монголии (ее нейтралитета), а также о безусловном соблюдении общих российско-норвежских прав на архипелаг Шпицберген. Актуальность подобных заявлений была очевидна. Например, Нератов в телеграмме Сазонову от 29 января 1919 г. отмечал, что командование британских экспедиционных сил в Закавказье, в лице генерала Уокера, ставило своей задачей «водворение порядка в различных областях России при помощи местных элементов, даже враждебных идее Единой России, – не задаваясь вопросом о конечных результатах такой политики». Подобное поощрение «самостийности», хотя бы и оправдываемое «борьбой с большевизмом», шло вразрез с общей тенденцией политического курса Белого движения, ориентированного на объединение всех военных сил и политических ресурсов (3).

Следует остановиться также на характеристике еще двух заявлений РПД. Это «Основные принципы, на которых российской делегацией на мирной конференции должно мыслиться положение России в среде других государств», разработанные в феврале 1919 г., и «Наказ» русской делегации, согласованный Сазоновым с генералом Деникиным еще в ноябре 1918 г. В первом из них российская делегация определила приоритеты межгосударственных отношений, на основании которых следовало строить будущее Европы и мира. Изменившаяся после окончания Первой мировой войны и «русской революции» политическая ситуация характеризовалась тремя главными принципами. Таковыми признавались: «сознание необходимости и неизбежности возрождения единой России», «готовность России идти в одних рядах с передовыми демократиями мира», а также «сознание, что русская революция, исторически неизбежная и поставившая на очередь ряд основных политических и социальных вопросов внутренней жизни России, не должна закончиться возвратом к старому политическому строю». Исходя из этого, российская делегация декларировала «общие принципы» своего участия на конференции: «представительство России на мирной конференции должно быть единым», «советская власть не должна быть представлена на мирной конференции», «число делегатов России на мирной конференции должно быть определено применительно к представительству остальных союзных с нею Великих Держав», «русская делегация участвует в работах конференции на равных основаниях с делегациями Великих Держав». Вопросы «субординации» белых правительств разрешались таким образом: делегация «согласовывала свою текущую работу с директивами Российского правительства в Омске», а другие белые правительства «передавали свои полномочия делегации». Важнейшим, с точки зрения позиции Белого движения, по нормам международного права был следующий принцип: «Россия, неизменно верная своим международным обязательствам, не ответственна за действия большевиков, и все договоры и заявления, ими совершенные, ничтожны».

Общеполитические установки, определявшие деятельность российской делегации на конференции, заключались в декларировании приоритетов международного права, гарантировавшего обеспечение мира и порядка. Именно этим диктовалась следующая норма: «Необходимое ограничение национального начала при построении международных отношений во имя начала государственного и правового». Признавалась важность образования Лиги наций. Следовало провести в жизнь «все те новые международно-правовые и международно-политические начала, которые имеют целью установление прочного мира и братского сожительства между народами». Для разрешения возникающих межгосударственных конфликтов следовало «обязательно обращаться к международному третейскому суду», решения которого «признавались окончательными». Международные следственные и согласительные комиссии должны были предварять решения третейских судов. Мирные Гаагские конференции, по мнению делегации, следовало сделать «постоянным учреждением с периодическими сессиями» (в развитие решений второй Гаагской конференции 1907 г.), а также обеспечить поддержку Гентского Института международного права и Гаагского «Дворца мира». Следовало «подчинить внешнюю политику государств возможно широкому парламентскому контролю», «посильно согласовать внутригосударственные законодательные положения», то есть добиться соответствия национального законодательства международному («особенно в законах о торговле»). Следовало также добиться «безусловного уважения к международным договорам и обязательствам разного рода, законным образом заключенным». А «отказ от выполнения своих международных обязательств» должен был привести к «совместным дипломатическим, экономическим и военным мерам» против государств-нарушителей.

В оценке международных отношений делегация предлагала «учитывать преемственность и закономерность исторических событий», признавая, что «мирная конференция не в состоянии сделать большего, чем позволяют условия современной международной жизни». Раздел «Самоопределение народов» содержал изложение концепции нового международного порядка, разграничения межгосударственных территорий и права «национального суверенитета» применительно к послевоенной Европе. Данная проблема была актуальна и для России, переживавшей период «территориального распада». Актуальность ее была очевидной также ввиду получившего широкий резонанс послания президента САСШ В. Вильсона Конгрессу 8 января 1918 г. «Цели войны и условия мира» (т. н. «четырнадцать пунктов Вильсона»). Непосредственное отношение к России в ней имел шестой пункт, сформулированный так: «Освобождение всей российской территории (войсками Четверного союза. – В.Ц.) и такое урегулирование всех вопросов, касающихся России, которое могло бы гарантировать самое плодотворное и самое свободное сотрудничество всех государств мира с целью предоставления России беспрепятственной, ничем не затрудненной возможности самостоятельного определения направления ее политического развития и национальной политики; обеспечить России искренний радушный прием в общество свободных государств при свободном выборе ею политической системы, а также, помимо радушного приема, обеспечить всевозможную помощь, которая ей понадобится и которую она сама пожелает. Отношение к России со стороны родственных ей государств в предстоящие месяцы явится серьезным испытанием их доброй воли, понимания ими ее нужд, а не собственных интересов, их бескорыстного сочувствия к ней». Также затрагивали российские интересы положения речи Вильсона, относящиеся к воссозданию независимой Польши (13-й пункт): «Должно быть образовано независимое Польское государство, которое будет включать территории с бесспорно польским населением. Этому государству предоставляется беспрепятственный и безопасный выход к морю и гарантируется политическая и экономическая независимость. Его территориальная целостность должна быть гарантирована международным соглашением». Перспективу образования новых государств на основе принципа «равноправия» и «самоопределения народов» подтверждал 14-й пункт: «Путем заключения особых соглашений следует образовать союз государств, с целью обеспечения равных взаимных гарантий политической независимости и территориальной целостности как крупным, так и малым странам».

Российская делегация, приветствуя высказанные в послании американского президента идеи защиты суверенитета России в определении ее политического развития и отнюдь не оспаривая правоту позиции Вильсона в отношении Польши, выдвинула свой вариант трактовки «пунктов». Принципы «самоопределения» предлагалось распределить по следующим критериям. Первый: «области существующих государств, которые были отторгнуты от них или искусственно присоединены другими, но являющиеся культурно или экономически связанными со своими основными государствами, могут иметь право на самоопределение и воссоединение с последними». Таковыми считались, в частности, Эльзас и Лотарингия, возвращенные Франции, а также «провинции» бывшей Австро-Венгрии (Прикарпатская Русь и Буковина, которые следовало возвратить России; Сербо-Хорватия, единство которой в границах образованной Югославии считалось безусловным; Трансильвания, присоединенная к Румынии). Другой категорией, согласно новой международно-правовой квалификации, предлагаемой российской делегацией, были «культурные самостоятельные государства, подвергнувшиеся захвату со стороны других, но не утратившие своей культуры и ресурсов дальнейшего развития, должны иметь право на самостоятельное существование. Применительно к послевоенной Европе таковыми считались Чехия и Польша.

Третьей категорией, для которой можно было применить лишь «внутреннее самоуправление» в рамках «культурно-национальной автономии», считались «народности некультурные, завоеванные или добровольно присоединившиеся и достигшие культуры благодаря тому государству, в составе которого они находятся и от которого экономически зависят». Это, по мнению членов делегации, относилось к государственным образованиям, возникшим на территории бывшей Российской Империи. Причины, по которым к ним мог быть применим только такой «статус», объяснялись двумя факторами. Во-первых: «полное отделение от основного государства (т. е. России. – В.Ц.) таких народностей может повлечь к присоединению их к другим государствам, если они заселяют пограничные области, и создать угрозу задачам самоохранения того государства, в состав которого они входили». То есть, например, Литва и Белоруссия легко могли войти в состав Польши, а Армения и Азербайджан – в состав Турции. Во-вторых: «отделение… может поставить вновь созданные государства фактически в невозможность осуществить свои права, если они окажутся при своей незначительности в самом центре господствующей нации (например, чуваши, мордва и т. д.)». Исключительное право «культурно-национальной автономии» (и не более) должно принадлежать «народностям, входящим в состав государства, которые близки ему по крови, языку и культуре и которые занимают территории, заключающие в своих границах естественные богатства, а также по своему экономическому и стратегическому значению лишающие основное государство путем отделения возможности его дальнейшего экономического развития и средств самозащиты». Такой члены делегации считали Украину, отделение которой от «великорусского, малорусского и белорусского единства» признавалось недопустимым.

Наконец, четвертая категория характеризовалась как «народности, чуждые по культуре и крови господствующей нации, входящие в состав государств как политически автономные единицы, в том случае, если их полное отделение прямо угрожает экономическим и военным интересам отдельного государства». Таковые «отделены быть не могут». Применительно к послевоенной Европе это относилось к Ирландии, охваченной антибританскими выступлениями в 1919 г., ик Финляндии, отделение которой угрожало, по мнению членов делегации, «позициям России на Балтике». Отдельным разделом в документе давалась оценка принципа «свободной торговли». Его осуществление «при неравенстве в экономическом, политическом и культурном отношении» различных государств лишь усугубит хозяйственные проблемы России.

Прочие разделы касались отдельных вопросов внешнеполитического курса, непосредственно затрагивающих интересы Российского Государства. Раздел «Россия и славянский вопрос» содержал перечень условий, необходимых «для правильного развития междуславянских отношений». Из них выделялись обстоятельства территориального объединения славянских народов под «протекторатом» России: «владение Россией Мраморным морем и проливами», «воссоединение Прикарпатской Руси с Россией», «создание тесного экономического и политического союза с Юго-Славией», «признание самостоятельности Чехо-Словачины и установление непосредственного соприкосновения ее государственных границ с Россией (через Словачину и Галицию), а также установление ее территориальной связи (при помощи т. н. коридора) с Юго-Славией», «признание самостоятельности Польши с выходом в море через Данциг и заключение с нею политического и экономического союза», «создание культурного объединения между всеми славянскими государствами и культурного взаимодействия всех славянских народов», наконец, «всемерное способствование к созданию Общеславянского союза».

Применительно к «польскому вопросу» делегация считала, что граница будущей России с образовавшимся польским государством должна быть намечена, исходя из «стратегических, экономических и этнографических условий» (актуальная проблема в свете признания Советской Россией границы по т. н. «линии Керзона»); иными словами: «Литва и Белоруссия ни в какой части не могут быть присоединены к Польше», «Холмщина должна остаться в пределах России», «Русь Галицкая, Угорская и Буковинская должны быть присоединены к России, причем западная граница России должна непосредственно соприкасаться со Словачиной», а на территориях со «смешанным населением» обеспечиваются права «культурно-национальной самобытности той или иной народности… национального меньшинства». «Особая русско-польская комиссия на паритетных началах» будет должна решить вопросы о распределении размера «падающей на Польшу части государственного долга» бывшей Российской Империи, а также добиться «возмещения стоимости переходящих к Польше государственных и общественных имуществ и обеспечения интересов частной собственности» российских подданных. Что касается «исконно польских земель Восточной Германии», то здесь российская делегация поддерживала тезис, что «территория Польши должна простираться вплоть до берегов Балтийского моря», и предлагала не ограничиваться созданием т. н. «польского коридора» (т. е. передачей Польше Гдыни – единственного порта на Балтике), а включить в состав Польши часть Восточной Пруссии, включая г. Данциг (Гданьск).

Прикарпатская Русь должна была войти в состав будущей России и обеспечить выход на границу с Чехословакией, а вопрос о границах Буковины решался «совместно с Румынией на основании этнографических данных». «Местности с русским меньшинством» следовало обеспечить управлением по «польскому образцу», т. е. с соблюдением принципов культурно-национальной автономии. В отношении «Чехо-Словачины» члены делегации считали правомерным «поддержать все требования чехов относительно территории, добиваясь объединения чехов, моравов и словаков и включения в состав Чешского государства Верхней и Нижней Лужицы», равно как и не допускать «отделения от Чехии северной и западной горной полосы, населенной немцами (Судеты. – В.Ц.)». Российская делегация также намеревалась «отстаивать необходимость выхода Чехии к морю путем учреждения сербо-чешского коридора». В свете провозглашенной лидерами Белого движения политики сближения с Чехословакией предполагалось «заключить с чешским государством союз политический и экономический» и «стремиться к созданию единой монетной системы, таможенного, почтового и телеграфного союза», а также «русско-чешских торговых палат и Всеславянского банка в Праге». В то же время российская делегация осознавала опасность начавшегося процесса создания т. н. Малой Антанты (восточноевропейских государств, объединение которых могло иметь потенциальную опасность для России. – В.Ц.). Поэтому «следовало отклонить внимание чешского правительства от Лиги малых народов серединной Европы и направить его на создание прочного славянского союза, который особенно важен для удержания Польши в сфере славянской политики». Что касается наиболее близкого славянского союзника Белого движения, Югославии (королевства Сербов, Хорватов, Словенцев), то здесь российская делегация полагала, что в ее состав «должны войти: Сербия с Македонией в границах, определенных Бухарестским миром, Черногория, Босния и Герцеговина, Истрия, Хорватия и Словения, Сербская Крайна, южные части Каринтии и Штирии, а также Сербская Воеводина». Триест следовало объявить «свободным (вольным. – В.Ц.) городом» с автономным самоуправлением. Заранее декларировалось, что «в случае возникновения споров о проведении границ в связи с включением в состав Югославии упомянутых областей Россия поддерживает притязания Юго-Славии».

Но, пожалуй, наиболее щепетильным для внешнеполитического курса Белого дела являлся «вопрос о проливах», их статусе, территориальной принадлежности. В разделе «Константинополь и проливы» делегация подтверждала приверженность условиям трехстороннего (русско-англо-французского) договора 1915 г., гарантировавшего права России на проливы и прилегающие к ним территории, равно как и Лондонского договора с Италией. Считалось, что «договоры эти не подлежат изменению односторонним решением одной из договаривающихся сторон» и «являются наиболее целесообразным решением ближневосточного вопроса в интересах мирного сожительства народов». Неизменность российской позиции подтверждала ссылка на телеграмму Сазонова, составленную при участии посла Великобритании Дж. Бьюкенена и направленную российским послам в Лондоне и Париже от 17 марта 1915 г. Именно она должна была стать основой для заключения любых последующих соглашений относительно статуса Босфора и Дарданелл, и их соблюдение, по мнению членов российской делегации, «завершило бы процесс достижения естественных границ России». В тексте этой телеграммы говорилось: «Ход последних событий привел Е. В. Императора Николая II к убеждению, что вопрос о Константинополе и проливах должен быть окончательно решен в смысле вековых стремлений России. Всякое его разрешение, которое не включало бы в состав Русской Империи города Константинополя, западного берега Босфора, Мраморного моря и Дарданелл, а равно и южной Фракии по черте Энос – Мидия, было бы неудовлетворительно. Подобным же образом, по стратегическим соображениям, часть Азиатского побережья, заключающаяся между Босфором и рекой Сакарией… острова Имброс и Тенедос должны будут присоединиться к Империи. Специальные интересы Великобритании и Франции в означенной области будут строго соблюдены».

Если же в изменившихся условиях «русской Смуты» уже невозможно следовать букве преемственности в отношении статуса проливов, то необходимо будет хотя бы «закрепить на будущее время (после окончания гражданской войны. – В.Ц.) право притязания России на владение Константинополем и проливами». Если же конференция примет пункт всего лишь о «нейтрализации проливов под гарантией всех Великих Держав», то делегация, признавая ее «наиболее вредной для России», будет предлагать две «комбинации». При первом варианте Константинополь и проливы оставались бы за Турцией, но полностью демилитаризовывались турками и переходили под «военный контроль» России. Второй вариант ограничивался запретом Турции иметь военно-морские базы и оборонительные сооружения в районе проливов и Мраморного моря и освобождал переход через проливы всем торговым судам, а военным – для «тех государств, которые имеют владения на берегах Черного моря». Таким образом, нельзя не заметить, что в целом российская делегация во многом предвосхитила те нормы международного права, которые станут важными объектами политики в будущие десятилетия XX века. К сожалению, как и во время Гаагских конференций, «голос России» не был услышан участниками Парижской конференции, и всего через двадцать лет, в 1939 г., мир окажется ввергнутым в новое военное противостояние.

Во втором документе, составленном еще до отъезда Сазонова в Париж, намечались главные направления внешнеполитического курса России по отношению к странам бывшего Четверного союза, к государственным новообразованиям и к своим традиционным интересам на Балканах, на Ближнем и Дальнем Востоке, в Средней Азии. «Наказ» русской делегации определял «основную задачу России» в «восстановлении status quo ante bellum (предвоенного статуса. – В.Ц.) в отношении прежних Русских владений, за исключением земель, имеющих отойти к независимой Польше», и при этом, «в соответствии с пунктом 6 программы президента Вильсона, суметь стремиться к объединению с Россией зарубежных земель, населенных русскими». «Наказ» намечал политический курс России применительно к славянским государствам и, как отмечалось выше, приветствовал «создание независимых Чехо-Словацкого и Юго-Славянского государств» и утверждал присоединение к России «Восточной Галиции и Угорской Руси». Польские границы должны были совпадать с «этнографическими», поэтому Западная Галиция могла бы отойти к Польше. За Россией следовало сохранить – «на основании этнографического принципа» – Холмщину и часть Сувалкской губернии, а на основании «стратегических соображений» – Брест-Литовск и Белосток. Возможное признание вхождения Буковины в состав Румынии должно было происходить одновременно с обязательным отказом последней от аннексии Бессарабии. Проблему черноморских проливов следовало урегулировать гарантией сохранения за Россией «свободного экономического доступа в Средиземное море» и «безопасности черноморского побережья» посредством «нейтрализации Дарданелл» и островов Мраморного моря. Босфор переходил бы при этом под контроль межсоюзнических сил, в которых должна участвовать и Россия. При этом следовало «стремиться к предотвращению утверждения какого бы то ни было иностранного Государства поблизости Проливов», но Турцию нужно сохранить как «жизнеспособное государство», а шесть малоазиатских вилайетов Турции должны были составить возрожденную Армению.

Примечательные указания содержались в «Наказе» относительно Германии и Австро-Венгрии. После падения Германской Империи роль Пруссии должна быть существенно ограничена, и вместо унитарной системы следует добиваться перехода к федеративной организации Германии «с исключением в преобладании в ее составе какого-либо государства». Австро-Венгрия неизбежно должна была быть ликвидирована и часть ее территорий следовало разделить между Россией, Польшей и Румынией. При оценке отношений с Болгарией говорилось об отказе от «иллюзии о возможности прочного сближения между ней и Россией». «Предательство славянского братства» болгарским правительством, вступившим в войну на стороне Германии, делало необходимым переход к поддержке «не только… Сербии, но и Румынии и даже Греции в их земельных спорах с Болгарией». Стратегические интересы России следовало также обеспечить путем сохранения за ней Аландского архипелага и устья р. Неман. Все территориальные претензии Греции, за исключением Дарданелл, можно было поддержать. «В отношении Святых Мест в Палестине – нужно стремиться к сохранению существовавшего религиозного status quo».

Удовлетворение российских интересов в отношении проливов требовало определенных взаимных уступок от Англии и Персии. Еще 10 декабря 1918 г. британский посол в Тегеране заявил о «приостановлении действий англо-русского соглашения по Персии (до того момента, как появится русское правительство, которое Англия сможет признать)». Расширение английского влияния на Каспии и в Туркестане следовало ограничить. Предполагалось настаивать на временном ограничении провоза английских товаров по Закавказскому транзиту (Баку – Батум) и обеспечить «плавание по Каспийскому морю, как внутреннему… только прибрежным государствам», а также добиваться, чтобы «организация военного дела в Персии, ранее принадлежавшая России, не переходила бы к Британии. Наконец, на Дальнем Востоке нужно было добиваться «установления прочных дружественных отношений между Россией и Японией, дабы предупредить попытку японцев использовать в своекорыстных целях свое нынешнее положение в Сибири и в Приамурье (расположение крупных воинских контингентов в крае еще с 1918 г. – В.Ц.)». Следовало твердо стоять на «букве» всех прежних договоренностей с Японией и не давать возможности усилиться японскому влиянию в Северной Маньчжурии. Равным образом и в российско-китайских отношениях нужно было «сохранить старинную дружбу», но при этом «восстановить существовавшее до войны положение России в наиболее интересующих ее окраинах Монголии, Барге и в Китайском Туркестане». Сама Япония, через своего официального представителя на конференции барона Макино, сделала в феврале 1919 г. заявление по поводу ее участия в событиях на российском Дальнем Востоке: «По требованию союзников Япония послала в 1918 г. свои войска в Сибирь с целью прийти на помощь чехословакам… наши войска должны были также взять под свою охрану огромные интернациональные склады… В полном согласии с союзниками мы заявили, что мы эвакуируем Сибирь, когда будет водворен порядок и установлено прочное (российское. – В.Ц.) правительство».

Рассматривая документы РПС, можно с уверенностью утверждать, что никакого «умаления национальных интересов России Белым движением» (как это принято, к сожалению, считать в современной псевдоисторической публицистике) не происходило. Напротив, Русская Политическая делегация и Русское Политическое Совещание твердо стояли на позициях защиты внешнеполитических приоритетов бывшей Российской Империи, правопреемницей которой объявляло себя Белое движение. В отличие от руководителей внешней политики советского Наркомата иностранных дел, защита внешнеполитических позиций России происходила не в рамках провозглашенного курса на осуществление «мировой революции» и разжигание «классовой борьбы» во всех окружающих бывшую Империю государствах и государственных образованиях. Защита национальных интересов России проводилась в строгих нормах международного права, в провозглашении курса борьбы за сохранение мира и уважение законных интересов других стран.

Еще более ранним «проектом» внешнеполитических приоритетов, которые должно будет защищать объединенное российское международное представительство, была телеграмма Шульгина генералу Драгомирову от 3 октября 1918 г. В числе этих приоритетов отмечались: «признание государственного суверенитета России над всеми областями, входившими в состав ее до 25 октября 1917 года, когда захват областей большевиками лишил Россию фактической возможности осуществить, отстаивать этот суверенитет, от которого законная власть России никогда не отказывалась (исключение делалось применительно к Польше. – В.Ц.)», «немедленное прекращение Брестского и дополнительного к нему договоров и всех вообще мирных договоров, заключенных Германией с отдельными частями России во время советской власти (с Украиной, Грузией. – В.Ц.)», «большевистская власть не может явиться представительницей России ни в целом, ни в частях на мирной конференции», «допущение большевиков к участию в мирной конференции явилось бы морально недопустимым международным поощрением организованного, возведенного в принцип террора», «участие союзников в борьбе с советской властью должно выразиться прежде всего в содействии организованной генералом Алексеевым Добровольческой армии». Нетрудно видеть, что провозглашаемые Белым движением направления внешней политики имели свою общность и неизменность как относительно Российской Империи, так и в отношении к будущей «постбольшевистской» России (4).

Практически все официальные заявления РПС, публиковавшиеся на страницах издаваемой в Париже известным российским журналистом и общественным деятелем В. Л. Бурцевым газеты «Га Cause Commune» («Общее дело»), подписывались или полным составом РПД, или, реже, несколькими ее членами (Львовым, Маклаковым, Чайковским). Среди целей, ради которых следовало издавать эту газету, назывались: «борьба с большевизмом вообще», не только в России, но и в Зарубежье; «борьба с германо-монархическими течениями», а также со всеми теми, кто, «пользуясь нашим Смутным временем… расхищают и предают Россию». Газета Бурцева стала официозом РПС, последовательно отстаивая российские интересы перед союзниками. Номера, выходившие на французском, дублировались на русском языке, что, несомненно, усиливало пропагандистский эффект. Финансирование деятельности РПС (около 250 тысяч франков ежемесячно) осуществлялось за счет бывших казенных средств, размещенных для оплаты военных заказов российским правительством в САСШ и перемещенных после 25 октября 1917 г. на частный депозит Б. А. Бахметьева, а также за счет частных вкладов от А. И. Путилова, Б. А. Каминки, А. И. Коновалова и, частично, субсидий французского правительства (газета получила единовременную субсидию от французского МИДа). Информационную поддержку Белого дела в Париже осуществляло также Отделение информирования и инспирирования французской печати, находившееся под контролем Савинкова. Вместе с «Общим делом» оно составляло агентство «Унион». Правда, корреспонденция из России, хотя и отличалась достоверностью, приходила с некоторым опозданием.

Помимо «Униона» в Париже предлагалось создать структуры, призванные «противодействовать большевизму» различными методами. Так, например, М. С. Маргулиес выступил с идеей «сражаться с большевиками торговлей» посредством создания специального Международного Комитета для невооруженной борьбы с большевизмом. 10 апреля 1919 г. Маргулиес на приеме у главы МИД Франции Пишона развернул план, по которому этот Комитет будет осуществлять «товарные интервенции» в страны, «больные большевизмом». Проект исходил из того, что большевистские идеи быстрее развиваются в странах бедных, «обездоленных», поэтому «посылка в кредит больших стоков товаров» способна создать среди населения этих стран «длительные симпатии к союзникам». Маргулиес усматривал «только два способа быстрого свержения большевиков: либо реальная, а не маргариновая, как до сих пор, вооруженная помощь нашей армии (актуальность этого заявления объяснялась провалом французского десанта в Новороссии. – В.Ц.), либо торговля. Первая невозможна, благодаря бессилию современных союзнических правительств сломить сочувствующую большевикам оппозицию рабочих, – надо немедленно организовать и широко обратиться ко второй». План Маргулиеса предполагал создание особых структур (аналог будущих концессий НЭПа), через которые будет осуществляться продажа и поставка товаров Советской России. Для осуществления кредитования следовало открыть «все иностранные банки». В расчетах за поставки нужно было перейти на золото и сырье. Охрану товаров предполагалось поручить красноармейцам, но под контролем иностранных офицеров. Международный Красный Крест должен был наладить бесплатное питание детей. Гуманитарная и техническая помощь лучше военных действий могла бы убедить население, по мнению Маргулиеса, в преимуществах «капитализма». План получил одобрение французских дипломатов, но осуществлен не был. Схожие по своим целям, подобные Комитеты были созданы в Дании и Швейцарии (в их организации участвовал известный норвежский ученый Ф. Нансен). Кроме «товарных интервенций» план Маргулиеса предусматривал создание «мирового бюро прессы» для «распространения по всему миру правильных сведений о большевизме», чтобы избежать и «легкомысленно-сочувственной оценки, которую дают большевикам американцы», и «слепоту многих русских, которые видят в этом мировом событии только обыкновенный разбой» (5).

С точки зрения персонального представительства, и РПД, и РПС можно считать своеобразной политической элитой Белого движения. Возглавлял РПС и РПД Г. Е. Львов, политик, имевший достаточно высокий авторитет среди иностранных государств, в частности благодаря своим контактам в среде политического масонства, а также с торгово-промышленными и финансовыми сферами в САСШ и во Франции. После «омского переворота» бывший первый председатель Временного правительства, утвержденный в должности еще Государем Николаем II, выехал в Париж через Вашингтон и Лондон и смог встретиться с президентом В. Вильсоном и британским премьером Ллойд Джорджем, пытаясь убедить их – правда, безуспешно – в важности признания Российского правительства и расширении масштабов помощи Белому движению. Начало Белого движения Львов встретил в Сибири, оказавшись здесь в момент выступления Чехословацкого корпуса. Во время работы Уфимского Государственного Совещания Львов был избран «в качестве главы особой делегации, которая должна была немедленно выехать во Владивосток, чтобы принести там приветствия от имени Совещания высшему командованию союзных войск, находившихся на территории Сибири, Урала и Поволжья, и выяснить общее стратегическое положение». В связи с обсуждением вопросов, связанных с созданием единого российского представительства в Зарубежье, лидеры Временного Всероссийского правительства решили использовать влияние Львова для защиты и пропаганды идеи антибольшевистского сопротивления перед лидерами стран Согласия. В состав отправленной в Приморье делегации вместе с Львовым вошли также члены партии эсеров В. И. Лебедев и Е. Е. Колосов, а также подполковник Генштаба Акинтиевский, в задачи которого входило информирование союзных военных миссий о положении на фронте.

После прибытия во Владивосток, 14 сентября 1918 г., со Львовым по прямому проводу беседовал Авксентьев. Шла речь о том, что князь Львов и Колосов уполномочивались заявить, что Уфимское Совещание, «воодушевленное желанием создать Всероссийскую власть единую, сильную, способную продолжать борьбу вместе с Союзниками, в ожидании, что эта власть в ближайшем будущем установит окончательное соглашение с Союзными Правительствами о продолжении борьбы, приветствует помощь союзных войск, пришедших во исполнение торжественной декларации английского, американского, французского и японского правительств не ради каких-либо территориальных компенсаций и завоеваний и не ради вмешательства во внутренние дела России, а исключительно во имя Союзного договора, с целью освобождения России от ига общего врага и восстановления Восточного фронта». Председатель Совещания считал, что «авторитет, известность и политический такт» Львова «сослужат большую пользу общероссийскому делу и сразу придадут надлежащий тон взаимоотношениям будущей Российской Центральной власти с иностранными войсками, находящимися на нашей территории». Львов соглашался с этим, но отмечал, что в создавшихся условиях более важную роль играет не столько официальный статус уполномоченного, сколько его «неофициальное положение», «старые связи, доверие, единоличный такт и ответственность». Своей собственной задачей бывший российский премьер считал «информировать, получать информацию, и только ориентировавшись в сложной психологии союзников, дать затем добытый материал имеющему образоваться Всероссийскому правительству». Авксентьев полностью поддерживал эти намерения, одобрив также и неофициальное намерение Львова выехать в САСШ для переговоров с ведущими американскими политиками.

Первые же сообщения Львова с Дальнего Востока в Омск на имя главы Совета министров Временного Всероссийского правительства Вологодского отличались заметным пессимизмом в отношении союзных миссий в Приморье. 12 октября 1918 г. из Токио Львов отправил письмо, в котором информировал, что виделся во Владивостоке «со всеми послами, говорил с ними много и подолгу» и убедился, что «никакого общего плана действий у них нет». «Наиболее определенное и ясное» отношение было у англичан, опасавшихся за потерю боеприпасов, оставшихся во Владивостоке. В этих условиях Львов все более убеждался, что «все зависит, главным образом, от Америки», обладающей «свободными запасами», хотя и на Японию образование Директории произвело «самое лучшее впечатление». Касаясь перспектив признания Временного правительства, Львов отмечал характерную разницу в понимании этого акта как со стороны союзников, так и со стороны

Омска: «Формальное признание они (союзные державы. – В.Ц.) ставят на последнюю очередь. Дайте сперва доказательства вашего делового управления, вашего авторитета дома, вашей искренности и вашу действительно моральную силу – тогда мы с радостью признаем вас. Вы же ставите на первую очередь формальное признание». Спустя месяц Львов снова подчеркивал, что «на пути всех хлопот о снабжении и кредитах стоит вопрос о степени устойчивости Омской власти и признания правительства». Очень скоро выяснилась и ситуация т. и. «заколдованного круга» (по словам Львова). В этом положении получение достаточной военной и финансовой помощи могло произойти только после официального международного признания единой всероссийской власти, а добиться этого можно было лишь при условии военных успехов белых фронтов, которые в свою очередь зависели от объема и своевременности союзной военной и финансовой помощи.

Прибыв в САСШ в начале ноября 1918 г., Львов выяснил ближайшие перспективы союзной политики в отношении России. 12 ноября, за несколько дней до «омского переворота», он подчеркивал необходимость ввести военную диктатуру и добиваться «единства политики и действий союзников в России», но «ввиду невозможности для русских, при настоящих условиях анархии, создать сильное центральное правительство, которое, чтобы стать действенным, должно располагать национальной армией, Версальская конференция выберет русских военных вождей, имеющих репутацию и авторитет, для создания такой армии». «Исключительно через этих вождей» и будет оказываться союзниками помощь России. Таким образом, российских военных диктаторов, по мысли Львова, изберет мирная конференция, что позволит избежать столь опасных для «революционного времени» конфликтов и «борьбы за власть» внутри самой России. Правительство САСШ должно было согласиться на подобные условия, уже принятые, как считал Львов, правительствами Англии и Франции, и решить, будет ли создано в России «правительство, подобное своему собственному, или возвращение к самодержавию, так как исключительно такая альтернатива существует для России». «Нарождающаяся русская государственность в Сибири» могла рассчитывать на поддержку со стороны САСШ еще и потому, что не были реализованы кредиты царского и Временного правительств на оплату поставок вооружения и снаряжения в Россию. Вообще, экономические интересы признавались Львовым определяющими в российско-американских отношениях. В письме Вологодскому от 30 ноября 1918 г. он говорил о важности опубликования экономической программы правительства, привлекательной для американского бизнеса. Будущность капиталовложений в российскую экономику подчеркивалась Львовым и в переписке с министром финансов Михайловым, и во время переговоров с министром финансов САСШ. На замечание последнего о возможности беспрепятственной финансовой поддержки только для ведения военных действий против Германии Львов заметил, что в России идет борьба с «германо-большевизмом» и, следовательно, нет причин считать войну с Германией завершенной.

Находясь в Америке, Львов выступил также с развернутым обоснованием необходимости участия России в работе мирной конференции, предварявшем во многом аналогичные обоснования, сделанные позднее РПС в Париже или правлением Национального Центра в Екатеринодаре. Это, прежде всего, «цена участия» России в войне до 1917 г. (спасение Франции, Италии, верность союзническим обязательствам). В подписании Брестского мира «подлинная Россия» не участвовала, а продолжала вести «борьбу против Германии в Архангельске, на Волге, на Урале, в Сибири, на Кубани, в Крыму». Следовательно, неизбежно и необходимо «равноправное участие России» не только в конференции, но и в создаваемой Лиге народов. Без этого «всеобщий мир не будет достигнут, или народам России со стороны будут предписаны взаимоотношения, на которые они не дадут своего согласия». Главным препятствием к участию России в конференции является отсутствие «правительства, официально признанного союзниками». Но среди действующих – «Сибирского, Архангельского и Екатеринодарского», – несомненно, Сибирское имеет все шансы получить «немедленное официальное признание», что «сразу разрешило бы многие трудности в вопросе об интервенции». Львов наметил четырех лиц, подходящих для выполнения функций российской политической делегации. Таковыми он считал себя самого, Сазонова, Маклакова и Чайковского. Намеченный Львовым список стал основой для создания РПС.

Центральным моментом «американского периода» миссии Львова стала его встреча с Вильсоном 22 ноября 1918 г. Принципиально одобрив шестой пункт «четырнадцати пунктов» американского президента и отметив важность российского представительства на мирной конференции, Львов перешел к характеристике «зерновой проблемы», подчеркнув, что существуют лишь две страны, Америка и Россия, которые могли бы помочь миру продовольствием. Перейдя от экономических вопросов к политическим, Львов заметил, что восстановление хлебного рынка зависит от быстроты подавления «анархии в России», что возможно при действенной поддержке антибольшевистского движения и военной интервенции («большевизм представляет собой общую опасность, и решительный удар ему должен быть нанесен соединенной мощью союзников»). Вильсон на доводы Львова высказал свою позицию, объясняя невозможность существенного усиления военного участия: «Мы не хотим вмешиваться во внутренние дела России. Мы опасаемся, как бы наше вмешательство не было воспринято в России как недружественный акт». Не убедил президента и ответ Львова, заметившего, что военное присутствие САСШ в России есть «не «недружественный акт», а истинная помощь». Сославшись на занятость, Вильсон отклонил просьбу Львова о новой встрече. Разочарование от встречи с Президентом Львов выразил в письме Вологодскому 3 декабря 1918 г. «За лето и осень в России союзники убеждали, что все зависит от Америки, а она задерживает помощь… я ехал два месяца, за это время все перевернулось. Перемирие и конференция перенесли решающий центр в Европу. Добиться здесь решений явно нельзя и не у кого – все уехали. Как до пересмотра союзники ссылались во всем на САСШ, так теперь САСШ ссылаются на Европу. И я решил ехать в Лондон… На месте важно добиться энергичной помощи. Надо биться во все двери, прося о ней, и с этой целью еду в Европу». Покидая САСШ в декабре 1918 г., Львов дал несколько интервью, пытаясь представить американскому общественному мнению смысл «борьбы с большевизмом». Вот наиболее характерные его высказывания, сосредоточенные на двух, вполне понятных для американцев, как считал князь, тезисах. Первый – незаконный характер советской власти и систематическое нарушение большевиками гражданских прав и свобод. Второй – экономическая заинтересованность в сотрудничестве с Россией. «Большевики – люди переворота. Их цель – продержаться до всемирной социальной революции. Россия – сама по себе – интересна им лишь как очаг, на котором надо поддерживать, во что бы то ни стало, пламень мирового пожара». «Вооруженная борьба со всемирным большевизмом для союзников необходима и неизбежна… В тот день, когда Ленину и Троцкому удастся прочно овладеть Россией, они перенесут свою борьбу в Европу и Америку. Их орудие – анархия и классовая ненависть. Главный их враг – парламентарный строй истинных демократий и власть большинства». «Переворот совершен в момент выборов. Все было сделано большевиками, вплоть до грубого насилия, чтобы получить большинство в Учредительном Собрании». «Союзниками большевиков являются те элементы анархии, классовой ненависти, зависти к имущим, которые так властно захватывают обширные массы малокультурного народа». «Средство властвования большевиков – их кровавый, ни перед чем не останавливающийся террор – вызвал единодушное осуждение всего мира». «Большевики не дали возможности нейтрального к себе отношения. Они отказались от государственных обязательств России, посягнули на неоплаченные грузы союзников во Владивостоке и Архангельске, заключили с Германией Брест-Литовский договор, увеличили силы Германии военным снаряжением Русской армии».

«В чем главнейшая нужда России? В хлебе, многих предметах первой необходимости и законном порядке. Хлеб есть в Сибири и на Украине, но пищевые продукты нельзя перевезти в голодающие местности и нельзя доставить из-за границы предметы первой необходимости, пока в стране нет закона и порядка. Поэтому первая нужда России – избавление от большевиков и создание таких форм новой жизни, за которые выскажется народ». «На мирной конференции русские интересы должны защищать русские люди… С Россией, ее территорией и народами связано так много вопросов международного права, что невозможно добиться без ее участия прочного и справедливого мира». «Наш государственный долг велик, но он ничтожен по сравнению с естественными богатствами России. Восстановление и развитие нашей промышленности может быть достигнуто при помощи иностранного капитала и перенесения к нам технических навыков таких союзников наших и ближайших по духу народов, каковы, например, американцы». «Взаимные выгоды требуют экономического сближения Америки с Россией… Громадные естественные богатства, почти не тронутые промышленностью, ждут эксплуатации. САСШ обладают обширными денежными средствами и накопленным опытом применять их к разработке естественных богатств», практически не используемых в Сибири и на Дальнем Востоке». «Остается, однако, неясным, – спрашивал Львов, – почему ни одно из существующих в России правительств не получило от Америки ни признания, ни помощи».

Прибыв в Европу, Львов смог получить аудиенцию у премьер-министра Франции Клемансо и министра иностранных дел Пишона. 25 декабря 1918 г. встреча состоялась и, в отличие от встречи с Вильсоном, во многом оправдала ожидания Львова. Дипломатично отказавшись в разговоре от упреков большевиков в «недемократичности» и описания экономических перспектив сотрудничества с российскими предпринимателями, Львов остановился на проблемах, актуальных именно для Франции: «германская опасность» и перераспределение сфер влияния в Европе. «Война не окончена», – заявил Львов, – поскольку «германизм» создал «большевизм», и, следовательно, борьба против Германии продолжается на полях гражданской войны в России. «Мы спасаем вас», – подчеркивал бывший российский премьер, – поэтому вправе рассчитывать от Франции на помощь «не только людьми», но и на поддержку, необходимую «для образования армий, деньгами, снаряжением и проч.». Если такая помощь не будет оказана, то Франции – победительнице в мировой войне – будет угрожать союз Германии и Советской России. Никакого умиротворения Европы не произойдет, «и мир получит комбинацию обратную той, которую мы, общими усилиями, достигли». Помимо «германизма» возникает также опасность «японизма» в форме все более активного утверждения Японии на Дальнем Востоке, что также не в интересах французского влияния в Юго-Восточной Азии. И здесь Львов указывал на необходимость поддержки России. Полуторачасовая беседа, в целом, завершилась удачно. Клемансо заверил Львова, что «интервенция будет, лишь бы не слишком поздно». Подтверждением этих намерений французского премьера стала высадка десанта в Одессе в декабре 1918 г., проводившаяся уже не для восстановления Восточного фронта мировой войны, а в рамках договоренностей о военной помощи антибольшевистскому движению на Юге России. Основания для военной интервенции в конце 1918 – начале 1919 г. выдвигались как временное военное содействие. Примечательно в этом отношении заявление главы британского МИДа лорда Бальфура от 29 ноября 1918 г. относительно английских воинских подразделений, находившихся в различных регионах бывшей Российской Империи: «Мы постоянно заявляли, что русским надлежит самим выбрать себе ту или иную форму правительства, что мы не имеем никакого желания вмешиваться в их внутренние дела и что если в течение военных действий, направленных главным образом против Центральных Держав, нам придется иметь дело с такими русскими политическими и военными организациями, которые благожелательно относятся к Антанте, то это еще не значит, что мы считаем своей миссией установить или устранить для русского народа ту или иную форму правления».

После окончания Первой мировой войны сохранялись следующие принципы «британской военной политики в России»: «В Юго-восточном углу России, в Европе, в Сибири, в Закавказье и Закаспийской области, на территориях примыкающих к Белому морю и Ледовитому океану, создались и выросли новые антибольшевистские правительства, охраняемые войсками союзников. На нас лежит ответственность за их существование, и мы должны стараться всячески их поддерживать. В какой степени мы можем это исполнить и как будет развиваться в дальнейшем наша политика, в настоящий момент мы сказать не можем. Эта политика будет находиться в зависимости от той политической линии, которую примут державы союзной коалиции, располагающие гораздо большими средствами, чем мы». Бальфур не устанавливал временных пределов продолжающейся военной интервенции и тем более не гарантировал увеличения британской военной помощи против той, которая уже имела место (не исключая при этом расширения помощи снаряжением и кредитами): «Нам же ничего другого не остается сейчас делать, как только использовать те армии, которые у нас в России имеются; там же, где их нет, помогать оружием и деньгами… Такая политика, несомненно, покажется далеко несовершенной тем, кто на месте отражает наступление воинствующего большевизма, но это все, что при существующих в данное время условиях мы можем и что должны стремиться исполнить» (6).

Возвращаясь к характеристике участников РПС и РПД, уместно отметить, что известный деятель кадетской партии, профессиональный юрист, член масонской ложи «Свободная Россия» В. А. Маклаков оставался своеобразным «неформальным дипломатическим лидером» (хотя ему и не удалось утвердить свои верительные грамоты в Париже). Н. В. Чайковский (член ложи «Астрея») обладал заметным влиянием в среде деятелей международной социал-демократии. Наконец, Савинков выражал приверженность «революционно-демократической программе» Февраля 1917 г. и олицетворял «демократизм» Совещания. Можно также отметить, что центральные фигуры в РПС и РПД так или иначе были связаны с деятельностью первых двух составов Временного правительства 1917 г. Для «победившей демократии» стран Антанты это имело немаловажное значение. Ведь именно подозрения в стремлении «возродить прошлое», в «реакционности», связанной, в частности, с переворотом 18 ноября 1918 г., использовались противниками Белого движения «слева» в их призывах «воздерживаться» от официального признания Российского правительства международным сообществом. Подобные «подозрения» пытался дезавуировать Винавер, заявивший в интервью представителю Русского Бюро печати в Нью-Йорке, что «все русское еврейство борется против большевизма… Это справедливо не только по отношению к буржуазии, но и по отношению к демократическим слоям русского еврейства… ни одна еврейская социалистическая фракция не присоединилась к большевикам. Все политические фракции русского еврейства борются против большевизма».

«Еврейский вопрос» действительно был далеко не последним в чреде обстоятельств, влиявших на отношение иностранных государств к Белому движению. По оценке члена Особого Совещания К. Н. Соколова, отправленного в составе правительственной делегации в Париж, «еврейство, несомненно, оказывает большое влияние на развитие международных отношений и внутренних порядков в отдельных государствах… Приходится считать доказанным, что еврейство очень пристально следит за положением своих единоплеменников в освобождаемых областях России, у Колчака и у нас, усердно коллекционирует все случаи проявления антисемитизма и строит на них свои выводы… С отношением европейского и, особенно, американского (если верно, что нам придется впредь «ориентироваться» на Соединенные Штаты) еврейства необходимо считаться и Югу России, ввиду возможности организованной и энергичной кампании против нас. В беседах с разными русскими и еврейскими деятелями были предприняты попытки выяснить характер и размер «запроса», предъявляемого еврейством к русской власти, сверх гарантированных уже на практике сохранения формального равноправия и недопущения погромов». Следует отметить, что эти гарантии уже высказал в специальном заявлении в РПС адмирал Колчак: «Цель правительства – это обеспечить всем народам России, без различия вероисповеданий, полное равенство всех перед законом», а «выражения национальных раздоров не могут быть допускаемы, так как они помешали бы мирному существованию той или другой части населения».

Однако этого было недостаточно, и Соколов выяснил «максимум» и «минимум» ожиданий еврейства. «Максимум» предполагал, что «формальное признание равноправия было бы подтверждено допущением или даже приглашением евреев на несколько заметных должностей». «Минимум» сводился к «пожеланию, чтобы в какой-либо эффектной форме публичного обращения к еврейской депутации… или в форме публичного осуждения какого-либо юдофобского поступка или акта – высшей властью было совершено «оказательство» ее благожелательного отношения к еврейству». В ответ на это «еврейские деятели обязались «использовать для создания шумной всемирной «рекламы» возрождающейся русской государственности всякое такое «оказательство».

Помимо «демократических политиков», в работе РПС принимали участие такие фигуры, как бывший премьер-министр Российской Империи граф В. Н. Коковцов, бессменный министр финансов во время Первой мировой войны П. Л. Барк, известный философ и экономист П. Б. Струве (представитель Национального Центра), предшественник Сазонова на посту министра иностранных дел, бывший посол в Париже А. П. Извольский, известный московский предприниматель, министр торговли и промышленности Временного правительства А. И. Коновалов, посол в Мадриде, бывший депутат Государственной Думы и Государственного Совета М. А. Стахович, посол в Вашингтоне, бывший товарищ министра торговли и промышленности Временного правительства Б. А. Бахметев, представитель «Союза Возрождения», бывший товарищ министра продовольствия Временного правительства А. А. Титов, известный военный теоретик генерал-лейтенант Н.Н. Головин, председатель правления Русско-Азиатского банка А. И. Путилов, председатель правления Петроградского международного банка А. И. Вышнеградский, председатель правления Московского акционерного коммерческого банка и председатель Всероссийского Союза торговли и промышленности П.П. Рябушинский, председатель Всероссийского общества льнопромышленников и председатель Московского биржевого комитета, внук известного мецената С. Н. Третьяков (будущий министр иностранных дел в правительстве Колчака), председатель правления Азовско-Донского коммерческого банка Б. А. Каминка.

Но, пожалуй, наиболее яркой политической фигурой в Русском Зарубежье в 1919 г. был Сергей Дмитриевич Сазонов. Велико также и его значение для российского Белого движения в это время, вполне сопоставимое с именами военных лидеров – Колчака, Деникина, Юденича и Миллера. Таким он стал не только благодаря должности всероссийского министра иностранных дел, формально и фактически объединившей белые правительства (Сукин и Нератов имели статус управляющих ведомствами в Омске и Екатеринодаре, но не министров и подчинялись Сазонову), но и благодаря богатому дипломатическому опыту, авторитету среди политиков и военных стран Согласия, несомненному политическому влиянию. Будучи единственным «царским министром» в составе белых правительств в 1919 г., Сазонов стремился не просто сохранить российский внешнеполитический курс, проводившийся до революционных событий 1917 г., но и добиться «преемственности» в международном праве, отнюдь не игнорируя уже произошедших в России и в мире перемен. В начале раздела уже анализировались составленные по непосредственным указаниям Сазонова документы РПС, посвященные новациям в международно-правовых отношениях и оценкам послевоенного устройства Евразии. Правда, по оценкам некоторых современников, Сазонов иногда отличался излишним консерватизмом, отсутствием «гибкости и дальновидности» там, где это требовалось «условиями момента». Выше уже приводилась его оценка Винавером. Михайловский также с досадой отмечал, что «Сазонову не только не удалось создать благожелательную атмосферу для антибольшевистской России, которой союзники были стольким обязаны, но он оттолкнул от себя и русские инородческие круги своим непримиримым отношением к их национальным стремлениям, отнюдь не несовместимым с интересами России. Сазонов на все происходившее на Версальском конгрессе смотрел как на «измену» Росссии и, охваченный национальной обидой, продолжал самого себя рассматривать как представителя могущественной державы, забывая, в чьих руках была Россия. Национальная обида смешалась с личной, Сазонов потерял все свое прежнее самообладание, обиделся на весь мир и проиграл все».

Однако подобная оценка вряд ли может считаться достаточно объективной. Представление о подлинных взглядах Сазонова дает сопоставление его взглядов, изложенных на страницах изданных в эмиграции воспоминаний и сохранившихся документов его дипломатической переписки и официальных меморандумов периода работы РПС. 20 марта 1919 г. в письме Вологодскому, отправленному с нарочным, Сазонов емко определил специфику отношения каждой из ведущих мировых держав к т. н. русскому вопросу. По его мнению, «на допущение (к работе мирной конференции) русского представительства ранее признания державами официального Русского Правительства рассчитывать нельзя». Поэтому деятельность РПС может сводиться «к сохранению связи с различными элементами, работающими на Конференции, дабы иметь возможность передавать последней о наших пожеланиях и требованиях каждый раз, когда обсуждаемые на ней предметы могут прямо или косвенно затрагивать наши интересы».

По мнению Сазонова, «наиболее определенную позицию занимает Французское правительство, стоящее на почве поддержания русских элементов, борющихся с большевизмом (позиция Клемансо. – В.Ц.)…Из всех стран Согласия Франция, быть может, лучше всех сознает значение для нее России в политическом отношении (оценка роли франко-русского союза против Германии, ставшего основой создания Антанты. – В.Ц.) и связанную с этим необходимость возможно скорее восстановить русскую государственность». В условиях быстрых послевоенных перемен в Европе и в мире «восстановление многолетней могущественной союзницы в лице России является для Франции настоятельной необходимостью». Не менее важной представлялась позиция Великобритании. По оценке Сазонова, «двухвековая история наших отношений с Англией представляется в виде бесконечной цепи политических недоразумений, взаимного подозрения и тайных и явных враждебных действий… Озираясь на этот период соревнования и вражды, принесших столько горьких плодов, я не могу отрешиться от убеждения… что враждебность Англии к России и обратно является не чем иным, как результатом длительных недоразумений, каковые бывают не только между отдельными людьми, но и между народами. Мне всегда казалось, что если есть на свете две страны, которые сама природа предназначила к мирному сожитию и сотрудничеству, то это Россия и Англия». Отсутствие общих границ, разница в «военной организации» делала английские и российские противоречия вполне разрешимыми. Исходя из этого, Сазонов отнюдь не был «англофобом» и русско-британские отношения в 1919 г. оценивал в духе прагматизма. Принципиально поддерживая Белое движение в его «борьбе с большевизмом», Великобритания в значительной степени зависит от общественных настроений, в которых преобладает «осуждение всякого вмешательства в русские дела». Из-за этого, считал Сазонов, «Ллойд-Джордж, испытывающий натиск левых партий и ищущий постоянных компромиссов для сохранения популярности, не решается в настоящих условиях откровенно выступить в русских делах и высказать прямо, где в России кончается демократия и берут начало осуждаемые им большевизм и анархия».

Определенные сомнения вызывала у Сазонова позиция САСШ. Неоспоримым считался факт, что «политический и финансовый вес Америки в настоящее время настолько велик, что она, несомненно, играет первенствующую роль на конференции». Но в отличие от прибывшего в Париж из Америки Львова, министр был не склонен идеализировать готовность заокеанской державы к активной помощи Белому движению. Политическую элиту САСШ вряд ли следовало считать достаточно осведомленной о положении дел в России. В то же время несомненны были «боязнь Вильсона проявить себя недостаточно демократичным» и «страх протянуть руку помощи тем, в ком русские и заграничные крайние элементы слишком часто склонны усматривать реакционеров… указанными причинами объясняется готовность президента с особым вниманием прислушиваться к голосам из крайне левого лагеря». В отношении Балкан Сазонов твердо стоял за провозглашение «независимости Балканских Государств как принципе, по существу, справедливом, ввиду неотъемлемого права Балканских народов на независимое политическое существование». «Балканский полуостров – для Балканских народов, – вот та формула, в которую вмещались стремления и цели русской политики и которая исключала возможность политического преобладания, а тем более – господства на Балканах враждебной балканскому славянству и России иноземной власти». В 1919 г. следование этому принципу, как отмечалось выше, выразилось в готовности поддержать территориальные и политические требования балканских государств (за исключением Болгарии, предавшей «славянское единство» под скипетром Фердинанда Кобургского). Вместе с тем Сазонов видел, что во время работы конференции многие новообразованные страны обнаружили неожиданные «несговорчивость и захватные поползновения», что объяснялось «либо вступлением в независимое политическое существование, либо расширением своих земельных владений». Особую опасность для России среди «государств-младенцев» представляли возникшие на окраинах бывшей Империи «претендующие на независимость инородцы». Ловко используя провозглашенный союзниками «принцип национальностей», они, по мнению Сазонова, «создавали самую серьезную помеху в стремлении нашем убедить как Державы, так и представителей отдельных национальностей в законности и целесообразности наших требований о сохранении их в рамках Русского Государства».

В другом письме Вологодскому (17 июня 1919 г.) Сазонов остановился на проблемах, связанных с возможным международным признанием Российского правительства. Министр с сожалением констатировал ставшее уже очевидным отсутствие у союзников «какой-либо последовательной политики по отношению к России». Отношение к «русскому вопросу» у держав Согласия определялось «оценкой взаимоотношения, существующего между различными политическими группами и государственными образованиями на местах, и степени их пригодности, с точки зрения союзников, в деле государственного строительства в России», а также «оценкой приемлемости их для западных демократий» и «впечатлением, производимым на Державы представителями русских инородцев, добивающихся от них признания независимости на основании принципа самоопределения народов». В настроениях многих политиков господствовали представления о России как о стране «социалистической по духу и природе», идущей путем последовательного «интегрального социализма». Западноевропейские социал-демократы хотя и не принимали крайностей большевизма, были убеждены в возможности «компромисса и с большевиками, и с группами противоположного лагеря». Сазонов разделял участников конференции на «англо-саксонскую» и «латинскую» группы. Первые – политики и дипломаты из Великобритании и САСШ – более всего склонялись к тому, чтобы «не раздражать левой оппозиции и искать компромисса с нею» ради предотвращения социальных потрясений у себя на родине. Вторые – Франция и Италия – «не склонялись к идеализации большевизма», были готовы поддержать Белое движение, однако вынуждены были во многом следовать за «англосаксами».

В этой ситуации, как убеждал Сазонов Вологодского, лидерам Белого дела следовало приложить максимум усилий не только для того, чтобы доказать Западу отсутствие «реставрационных замыслов», но и убедить сомневающихся союзников в «желании сломить кровавую диктатуру большевизма и дать воссоединенной России мир и порядок, обеспечивающий ей свободный созыв Учредительного Собрания, которое окончательно решит форму ее правления». Союзная помощь отнюдь не предполагалась как «помощь в людях», а лишь как «поддержка оружием и снаряжением» (явное отличие от просьб Львова во время встречи с Клемансо в декабре 1918 г. – В.Ц.), и ни в коем случае не должна была «содействовать, прямо или косвенно, сепаратизму отдельных групп и народностей». Отказ от военной интервенции, очевидно, стал результатом не только численного роста белых армий (по сравнению с 1918 г.), их удачных действий на различных фронтах, но и явным провалом французского десанта под Одессой. Надежды, возлагавшиеся на него, не оправдались, а разочарование в боеспособности французских войск стало причиной резкого охлаждения отношений командования ВСЮР с Францией. Надеяться приходилось только на собственные силы. Условное франко-английское соглашение о разделе «сфер влияния» на территории бывшей Российской Империи, оказавшейся под германо-турецкой оккупацией (23 декабря 1917 г.), принятое по инициативе маршала Фоша, не гарантировало безусловной поддержки Белого движения. Правда, Сазонов не мог не отметить «несомненного в нашу сторону поворота в Англии». Здесь министр выделял У. Черчилля и группу членов Палаты общин во главе с С. Хором. Именно благодаря их содействию Сазонов посетил в мае 1919 г. Великобританию, выступил с речью в Палате Общин, в комиссии тред-юнионов и получил аудиенцию у короля. «Я вынес благоприятное впечатление, позволяющее надеяться на дальнейшее закрепление и развитие наших дружеских отношений с англичанами», – резюмировал Сазонов итог поездки.

Однако «решающее значение», был убежден глава МИДа, могли иметь «военные успехи Сибирской и Добровольческой армий». В политическом плане актуальным становилось обнародование и в Омске, и в Екатеринодаре, и в Архангельске программных заявлений по основным вопросам внутренней и внешней политики – деклараций по «земельному», «рабочему» вопросам и т. д. Для разрешения политико-правовых коллизий следовало декларировать как всероссийский характер Омского правительства, так и признание его другими белыми регионами. Следовало «закрепить перед Державами наше толкование пункта о национальностях – в смысле признания союзниками принципа единства России». Исключения следовало сделать для Польши и Финляндии. Отношение к Финляндии, уже признанной независимой ведущими державами Согласия, нужно было закрепить в Учредительном Собрании и решить вопрос о границе, при котором «будут обеспечены требования государственной обороны». Такие же «требования» следовало учесть в Польше и в Закавказье, где в Батумской области предполагалась замена британских воинских контингентов итальянскими. Позднее в одной из телеграмм, отправленных в управления иностранных дел Омска и Екатеринодара (8 ноября 1919 г.), Сазонов обозначал особый статус Финляндии и не исключал ее признания: «Финляндия всегда занимала в составе Российского государства особое положение, отличное от всех других инородческих окраин, и даже более обособленное, чем Царство Польское, но благодаря своему географическому положению ее самостоятельность… не нарушает интересов России под условием сохранения за нами всего необходимого для обороны нашего государства. В силу событий последних двух лет Финляндия не только стала фактически самостоятельной, но даже признана всеми державами независимой наравне с Польшей. С этими фактами нельзя не считаться и хотя можно предвидеть, что в будущем Финляндия уже по экономическим соображениям будет принуждена войти в тесную связь с Россией, теперь ввиду переживаемого нами непомерно тяжелого кризиса нам нельзя не проявить известной гибкости, чтобы, пожертвовав несущественным, спасти насущно необходимое (то есть уступив позиции Финляндии, добиться поддержки с ее стороны Северо-Западного фронта. – В.Ц.). Очевидно, что окончательно признать независимость Финляндии может только Учредительное Собрание. Правительство не может сделать более того, что сделало Временное правительство 17 марта 1917 г. в отношении Польши… в утвердительном случае мы можем ограничить финляндскую независимость требованием предоставления нам стратегических гарантий, от которых нам отказаться нельзя, и вместе с тем приобрести финскую помощь для имеющей громадное общегосударственное значение операции против Петрограда; в противоположном случае нам нельзя рассчитывать на скорое освобождение столицы, и мы рискуем даже полным разгромом армии Юденича с неисчислимыми последствиями такого торжества большевизма». И хотя по условиям осеннего «похода на Петроград» подобное признание со стороны российских представителей в Зарубежье уже не могло изменить положения на фронте, само по себе данное решение демонстрировало готовность к практическому осуществлению провозглашенных Сазоновым деклараций, его дальновидность и гибкость.

Касаясь политических взглядов Сазонова, уместно привести его понимание неизбежных перемен российской внешней политики в условиях прихода большевиков к власти. «Крушение русской государственности» он объяснял тем, что «Россия, с начала европейской войны, оказалась поставленной в условия несравненно худшие, чем ее союзники. Борясь плечом к плечу с ними, она, несомненно, с успехом выполнила бы выпавшую на ее долю громадную задачу. Но она была лишена главного элемента успеха, давшего ее союзникам победу: тесного слияния и сплоченности между собой и общности материальных средств. Торжество русской революции есть прежде всего результат народного разочарования, перешедшего затем в безнадежность и отчаяние. Ближайший сподвижник Столыпина, безусловно веривший в успех задуманных им преобразований, Сазонов вспоминал слова реформатора: «Для успеха русской революции необходима война. Без нее она бессильна. В 1914 году мы получили эту войну, а после трех лет тяжелой борьбы, которую нам пришлось вести одиноким и отрезанным от общения с нашими союзниками (имелось в виду географическое положение Восточного фронта. – В.Ц.), к нам прибыла из Германии и революция в лице Ленина и его сообщников, отдавшая себя на служение нашим врагам и радостно принятая ими, как желанная сотрудница». Крайне негативно оценивал Сазонов партию большевиков и результаты политики советской власти. Говоря о возможности присоединения к России черноморских проливов, министр горько сожалел: «Событие это, важность которого нельзя достаточно подчеркнуть, не застало уже России в рядах победителей. Революция была, в ту пору, занята устройством своей пролетарской республики, основанной на костях лучших сынов прежней России. Русский марксизм сам себя изверг из среды цивилизованных государств, совершив над народом акт произвольного самоотравления в то время, когда все силы страны, как духовные, так и материальные, были ей нужнее, чем когда-либо за все ее существование. Я говорю о самоотравлении, а не самоубийстве, так как, к счастью, нет яда, которого не мог бы преодолеть молодой и сильный организм русского народа». «Изжив яд большевизма», Россия неизбежно вернется в ряд великих держав и сможет защитить свои стратегические интересы.

Отнюдь не «реакционными» были взгляды Сазонова на вопросы внутреннего управления. Министр поддерживал идею сотрудничества власти и общества, выраженную через посредство представительных учреждений, местного самоуправления. В предреволюционные годы Сазонов не считал излишним взаимодействие правительства и Думы и полагал необходимым дальнейшее расширение полномочий парламента и развитие российской монархии по конституционному пути. По его мнению, «не может быть учреждения, как бы разумно ни было его основание, которое могло бы претендовать на неизменность… только то, что способно видоизменяться, может рассчитывать на продолжительное существование». В то же время все, «что здорово и жизнеспособно в политической и гражданской жизни страны, должно быть тщательно оберегаемо, и никакая вызванная требованием времени реформа не должна приводить к внезапному разрыву между прошлым и настоящим, а должна быть произведена постепенно, чтобы стать понятной народу и не носить характера опасного эксперимента. Для англосаксонских народов это стало неоспоримой истиной, установленной опытом веков, народы же политически более молодые редко считаются с этим фактором. В России пренебрежение им имело последствия, которые не только поставили ее на край гибели, но и внесли тяжелые потрясения в жизнь многих других народов, грозящие им большими опасностями». Развитие и преемственность – вот ключевые моменты политической позиции Сазонова.

Равным образом и в будущей России должно быть обеспечено максимально возможное в пределах единого государства самоуправление. В интервью газете «Times» Сазонов определил свое понимание «модного» в послевоенной Европе термина «самоопределение народов»: «Гражданам будет предоставлено право разрешения вопросов, касающихся их самих, правительство же будет ведать лишь вопросы общего характера, которые будут предусмотрены Российской Конституцией… Самоуправление народов, однако, не должно нарушать единство и суверенитет государства в целом. Децентрализация и обширнейшее местное самоуправление должны быть установлены в объединенном государстве. Каждая область, границы которой будут определены этнографически, организует местный законодательный орган, избранный всем населением данной области. Это учреждение вместе с исполнительным его органом будет контролировать все стороны местной жизни, включая суд и бюджет, и обладать всей полнотой власти в пределах данной области. Все это будет гарантировано украинцам, белорусам, казакам и другим народам России… Нам известно то чувство недоверия, с которым слушают нас многие представители национальностей старой Российской Империи. Это недоверие для нас чрезвычайно прискорбно, но мы находим ему оправдание в прошлом.

Мы убеждены, что разум и умеренность, в конце концов, восторжествуют и что будущее всегда будет принадлежать великому целому, а не мелким образованиям… Национальности, охваченные в настоящее время жаждой «самостийности», весьма скоро оценят по достоинству все блага такого состояния, когда данная народность является частью одного великого целого и в то же время пользуется полной самостоятельностью и всеми возможностями развития и процветания» (полный текст интервью см. приложение № 36).

Таким далеко не «реакционным» и «консервативным» политиком выступал Сазонов в 1919 г. Понимал он и важность разрешения «польского вопроса» и, как будет показано далее, значимость осуществления идей «панславизма» в будущем. Тот факт, что Сазонов пренебрегал подчас сиюминутными выгодами и не шел на компромиссы там, где впоследствии это признавалось необходимым (в частности, в вопросах о незамедлительном признании независимости Финляндии, Прибалтийских государств, расширении самостоятельности Польши), вовсе не свидетельство его недальновидности. Напротив, он искренне стремился сохранить преемственность геополитического статуса России и не уступать стратегических российских интересов в угоду тактических выгод. Участие в Белом движении отражало его надежды на возможность защиты российских интересов на международной арене в послевоенных условиях (7).

В условиях послевоенного «передела мира» Белое движение неизбежно претендовало на выражение законных интересов России. А статус легальности и легитимности (хотя и не бесспорный) закономерно предполагал международное признание. Если Российское правительство полностью признавало все прежние обязательства российской верховной власти, если ему официально подчинялось большинство антибольшевистских государственных образований на территории бывшей Империи и оно обладало государственным золотым запасом, то уже поэтому следовало ведущим мировым державам признать его де-факто и де-юре. В свою очередь, международное признание способствовало бы еще большей легитимности Российского правительства, как носителя «законной» власти. Такая логика была характерной для политиков и дипломатов в первой половине 1919 г. Надежды на международное признание Верховного Правителя появились уже в конце 1918 г. Однако возможность выражения всероссийских интересов ставилась союзниками в зависимость от внутренних факторов и, прежде всего, в зависимость от военных успехов. Об этом, в частности, было заявлено в телеграмме от 21 января 1919 г. российского посла во Франции В. А. Маклакова министру иностранных дел Крымского правительства и соратнику по кадетской партии М. М. Винаверу: «Известие о признании Колчака преждевременно. Во всяком случае, об этом может идти речь лишь при слиянии всех существующих в России антибольшевистских правительств. Никаких предпочтений одного другим нет, а союзники ждут, около которого произойдет объединение». Дальнейший объективный ход эволюции Белого движения выдвигал необходимость признания верховенства Колчака.

Правда, за исключением утвержденного 5 марта 1919 г. т. н. «железнодорожного соглашения» о контроле за движением на Транссибирской и Китайско-восточной дорогах со стороны Межсоюзнического железнодорожного комитета (из «представителей всех союзных держав, имеющих военные силы в Сибири», во главе с министром путей сообщения Л. А. Уструговым) и об охране союзными воинскими контингентами различных участков Транссиба и КВЖД, никаких многосторонних межгосударственных соглашений между правительством Колчака и странами Антанты так и не было заключено. Соглашение носило, по существу, сугубо «технический характер» и предусматривало создание при Межсоюзническом комитете Союзного совета по воинским перевозкам для согласования воинских перевозок, а также Технического Совета из «железнодорожных специалистов» (его возглавил известный американский инженер и предприниматель Г. Стивенс). В соответствии с соглашением, «Охрана железных дорог должна быть вверена союзным военным силам», но при этом «во главе каждой железной дороги останется русский начальник или управляющий с полномочиями, предоставленными ему существующими русскими законами». Все назначения и смещения с должности проводились только с санкции российского руководства. Участок Транссиба к западу от озера Байкал поручался контролю Чехословацкого корпуса, к востоку от Байкала охрану несли японские и американские части. Прекращение соглашения предполагалось «с момента отозвания иностранных военных сил из Сибири» с одновременным отзывом всех иностранных специалистов по железнодорожному делу». Тем самым «техническая» помощь была связана напрямую с военной, то есть данное соглашение определялось, скорее, наличием иностранных воинских контингентов, оставшихся в России после окончания Первой мировой войны, когда идеи восстановления Восточного фронта уже теряли свое прежнее значение.

Показательно также отношение к произошедшим в Омске событиям со стороны сотрудников российского посольства и Союза русских офицеров армии и флота в САСШ. В начале 1919 г. военный и морской агенты распространили телеграмму из Омска, в которой всем российским офицерам, проживавшим в Соединенных Штатах, следовало незамедлительно (под угрозой судебной «ответственности по законам военного времени») выехать в Сибирь для поступления на службу в ряды армий Восточного фронта. Поверенный в делах посольства и финансовый агент С. А. Угет на собрании 7 марта разъяснял офицерам, что военные агенты получили телеграмму из Омска, в которой сообщается «о приеме на себя Колчаком Верховной Власти со званием Верховного Правителя, а также и должности Верховного Главнокомандующего над всеми вооруженными силами, действующими на территории Сибири, Урала и Семиречья». Исходя из этого, Угет заявил, что «отменить распоряжение Верховного Командования Посольство, конечно, не может» и что отправка в Сибирь диктуется лишь «нравственным долгом» офицеров. Хотя Угет отмечал «сильную нужду как в строевых, так и в технических офицерах» на Восточном фронте, никаких ограничений к тому, чтобы отправки производились и в другие регионы, он не усматривал. Кроме того, на собрании отмечалось, что «сибирское правительство Всероссийским еще не признано (речь шла о положении на февраль 1919 г. – В.Ц.) и таковым не признается также и Российским Посольством в Вашингтоне». При этом Угет выразил характерную самооценку российского дипломатического представительства: «Посольство по-прежнему продолжает себя считать представителем Всероссийских Национальных интересов и с сибирским правительством только кооперирует» (8).

Тем временем заседания мирной конференции продолжались, а перспективы равноправного участия в ее работе российской делегации уменьшались. Реальное участие членов РПС в работе мирной конференции оказалось возможным лишь по одному вопросу – о статусе Бессарабии. События здесь во многом были схожи с событиями на Украине. На волне повсеместного роста «национальных суверенитетов» несколькими общественно-политическими структурами, из которых ведущее место занимала Молдавская национальная партия, в Кишиневе был создан представительный «парламент» Сфатул-Цэрий (Краевой Совет). 21 ноября 1917 г. там образовался исполнительный орган – Совет генеральных директоров (Директорат). 2 декабря 1917 г. была провозглашена Молдавская народная республика. После заключения Брестского мира, 27 марта 1918 г. Сфатул-Цэрий принял постановление об «условном» присоединении Бессарабии к Румынии, а 27 ноября 1918 г. заявил о «безусловном» присоединении, после чего был распущен решением короля Румынии. Граница Румынии, таким образом, передвинулась от Прута к Днестру. Спорность подобного акта – и с точки зрения международного, и с точки зрения административного права – была очевидной. Прежде всего, Сфатул-Цэрий не представлял интересов всего населения региона и, следовательно, не мог решать территориальные вопросы самостоятельно. Из 162 депутатов на заседании, принявшем решение о присоединении к Румынии, присутствовало 46, из которых 36 депутатов голосовали «за». Во-вторых, Сфатул-Цэрий не имел международного признания и не мог, таким образом, участвовать в определении границ послевоенной Европы. Наконец, и это самое главное, решение о присоединении к Румынии было принято без учета мнения заинтересованной стороны, т. е. России. Эти соображения легли в основу позиции российской делегации. Не желая ограничиваться одним лишь протестом в отношении действий Сфатул-Цэрия и Румынии, Сазонов предложил провести плебисцит. Плебисцитарное право только начинало входить в практику разрешения международных споров, и российская делегация оказалась здесь на «передовых позициях». Невозможно «предрешить участь Бессарабии без предварительного плебисцита для свободного выяснения желаний самого населения, что было бы актом элементарной справедливости и отвечало бы принципу самоопределения народов… Требуя плебисцита, мы настаивали, чтобы, прежде всего, были опрошены жители тех четырех уездов, где преобладало молдаванское население. Таким образом, вопрос о присоединении Бессарабии к Румынии был бы разрешен наиболее заинтересованной в нем частью населения».

Съезд земств и городов Юга России в Симферополе одним из первых заявил протест против подобного решения молдавского «парламента». В Бессарабии начал работу Комитет Освобождения Бессарабии, ориентировавшийся на сотрудничество с Белым движением и, в частности, с Всероссийским Национальным Центром. Его представители (Ярошевич, Безбуш-Меликов) резко критиковали идеи создания «Великой Румынии» и требовали возвращения Бессарабии в состав Российского государства. 30 апреля 1919 г. на страницах «Общего дела» было опубликовано воззвание «В защиту Бессарабии», в котором заявлялось: «Россия никогда не примирится с насильственным отторжением от нее Бессарабии… Мы думаем, что применение вильсоновских принципов в Бессарабии навряд ли встретит с чьей бы то ни было стороны возражение. Если Бессарабия действительно тяготеет к Румынии, как это утверждает Румыния, – плебисцит это докажет лучше всяких других доводов. Русские деятели этому подчинятся, и между Россией и Румынией очень быстро наладятся дружественные отношения. Но если такого тяготения нет, то присоединение Бессарабии к Румынии дало бы только повод к новым раздорам и войнам. Уже теперь русские деятели совершенно основательно заявляют, что Бессарабия будет Эльзас-Лотарингией».

3 июля 1919 г. на заседании Совета пяти (представители Англии, Франции, САСШ, Италии и Японии) выступили министр-председатель румынского правительства Братиану и представитель российской делегации В. А. Маклаков. Маклаков прежде всего напомнил, что «только русское Учредительное Собрание имеет право решать вопрос о судьбе Бессарабии, равно как и о всех других провинциях, принадлежавших бывшей Российской Империи». Затем им был сделан доклад о плебисците. На другой день Совет выслушал Братиану, пытавшегося доказать правомерность решения Сфатул-Цэрия и ненужность опроса населения даже четырех «молдаванских уездов» (не говоря уже о южных уездах Бессарабии с крайне пестрым населением из русских, немцев-колонистов, болгар, евреев и цыган). В результате вопрос о плебисците не получил разрешения. А 28 октября 1920 г. Парижским протоколом Англия, Франция, Италия и Япония признали аннексию Бессарабии Румынией, так и не решившись на проведение «свободного волеизъявления народа». По мнению Сазонова, «этой уступкой всей Бессарабии наши бывшие союзники пожелали, очевидно, покарать русский народ, по их мнению, недостаточно наказанный крушением своей государственности за большевистскую измену». Хотя вопрос о статусе Бессарабии не был разрешен в интересах России, он показал возможность РПС выступать в качестве равноправного участника переговоров на конференции. Действия делегации, предлагаемые ею решения полностью соответствовали практике международно-правовых отношений и могли быть востребованы в случае заинтересованности со стороны союзных держав (9).

Политические действия РПС заключались в проведении линии на последовательную «демократизацию» политических режимов Белого движения. В этом направлении немалая роль отводилась сложившемуся в течение 1918 г. относительно единому «Блоку Русских Демократических и Национальных Организаций за границей» («Блок» состоял из Парижской, Римской, Швейцарской «лиг возрождения России в единении с союзниками», а также Русской Республиканской Лиги и Лиги «Russian Commonwealth»). «Демократический блок» выполнял функции, аналогичные общественно-политическим структурам ВНЦ, СВР, СГОРа и «Омского блока» – быть посредником между официальными структурами, политическими партиями и организациями Зарубежья, сочувствующими Белому движению, и русской «общественностью». После «омского переворота» «демократический блок» разделился. Русская Республиканская Лига сблизилась с приехавшими в Париж в феврале 1918 г. представителями «свергнутой» Уфимской Директории (А.Д. Авксентьевым, В. В. Зензиновым, А. А. Аргуновым), а также с депутатами Учредительного Собрания, членами эсеровской партии В. В. Рудневым, С. О. Минором, М.Л. Слонимом, М.В. Вишняком. Результатом их сотрудничества стало издание газеты «La Russie Democratique» и издание «Declaration des democrates russes» (автор Авксентьев), где оговаривались «условия признания» международным сообществом Российского правительства: отказ от практики «военной диктатуры», подчинение военных властей гражданским, объявление о проведении выборов в Учредительное Собрание, земельная реформа.

«Демократическое направление» в Париже, выражавшееся в составе и деятельности делегаций различных государственных «новообразований», стремилось решить вопросы, связанные в первую очередь с их официальным признанием. Особую активность проявила здесь делегация Горского правительства во главе с Чермоевым. По его мнению, договариваться с российской делегацией можно было только на основании признания принципа федерации (как минимум). Чермоев вступил в переговоры с главой делегации Кубанской Рады Л. Л. Бычем и главой украинской делегации В. А. Марголиным, настаивая на создании «федеративного союза» Дона, Кубани, Азербайджана, горских народов, Грузии, Крыма, Сибири, Украины, Архангельска, Эстляндии, Латвии и Литвы. Чермоев и Быч обсуждали проект непосредственного соглашения между Кубанью и Союзом горцев, минуя Сазонова и Совещание. Член эстонской делегации Пушта заявил о возможности лишь конфедерации, и только «если будущая Россия будет демократической и свободной». О «необходимости создания русской буржуазной демократии – республиканской и федералистической» – заявляли члены Республиканской лиги и группа эсеров (Авксентьев, Зензинов, Е.Ф. Роговский, С.П. Моисеенко). Роговский выступил с инициативой создания «Международного общества для борьбы с диктатурой в России», с программой, основанной на принципах: «республика, федерация, Учредительное Собрание, земства и города на всеобщем избирательном праве». Именно в этой среде нашел поддержку известный лозунг т. н. третьей силы в гражданской войне: «Ни Ленин, ни Колчак». В обстановке начавшегося успешного наступления Восточного фронта на Урале и в Поволжье члены лиги выдвигали планы скорейшего занятия Петрограда и провозглашения здесь «самостоятельной республики» – во избежание «провозглашения монархии» Колчаком в Москве. В мае 1919 г. группа членов Союза Возрождения России во главе с Аргуновым, а также прибывший в Париж Керенский выдвинули целый ряд требований к союзным лидерам, ставя признание и поддержку ими Российского правительства адмирала Колчака в прямую зависимость от провозглашения в Омске гарантий республиканской формы правления (весьма актуально для Керенского, единолично провозгласившего Россию республикой. – В.Ц.) и «демократических свобод», в частности, в отношении федеративного устройства, широкого местного самоуправления и «крестьянской» земельной политики. Керенский критиковал Колчака за отсутствие ясной политической программы, намекал на причастность к «еврейским погромам» и считал наиболее опасным для «западной демократии» излишнее доверие к «реакционным идеям», которые могут проявиться в случае победы белых армий.

Позиция «ни Ленин, ни Колчак», равно как и признание Колчака на основе приснопамятного лозунга 1917 г. «постольку поскольку», вызывали серьезное недовольство не только со стороны правых и центристских политиков и дипломатов, но и в социал-демократических сферах. «Бабушка русской революции» Е. К. Брешко-Брешковская в своем обращении «К русским гражданам в Америке», с которым она выступала в марте 1919 г. во время поездки по САСШ, усиленно подчеркивала свое «резко отрицательное отношение к большевистскому правлению». «Я зову на борьбу за народовластие, за установление политической свободы человека и гражданина для всех, а не для какого-нибудь отдельного класса или сословия… Вот почему я против диктатур, чем бы они ни прикрывались, – пусть святым для нас именем социализма, – как это делают большевики слева, или не менее святым именем Россия, – как это делают большевики справа». Отсутствие реальной поддержки со стороны союзников делало необходимой опору на собственные силы, и в этом деле самую значительную поддержку должна была получить «народная армия», «стремящаяся возвратить народу его права на Учредительное Собрание». В целом ряде передовых статей в «Общем деле» Бурцев говорил о недопустимости подобного лозунга, поскольку программа Колчака (борьба с большевизмом, созыв Учредительного Собрания и единство России) не может не считаться демократичной, тогда как неприятие его власти фактически усиливает Ленина. «Борьба между Авксентьевым и Колчаком для нас всех русских – или величайшее недоразумение, или величайшая ошибка и, без всякого сомнения, – величайшее общерусское несчастье, значение которого может быть еще более роковым, чем борьба Керенского с Корниловым», – так прозорливо завершалась передовица «То, что губит Россию», опубликованная 19 февраля 1919 г. Примечательно, что, по мнению Бахметьева (телеграмма Маклакову от 26 февраля 1919 г.), опасность со стороны российских антибольшевиков по отношению к лидерам Белого движения явно преувеличена. Будучи проездом в Америке, лидеры российской социал-демократии не показывали непримиримой оппозиции правительству Колчака. «Настроение Брешковской ярко антибольшевистское, и полагаю, что, пользуясь своим колоссальным нравственным авторитетом в Америке, она более, чем кто-либо другой, может содействовать в перевоспитании большевистски-идиллически настроенной части американской интеллигенции». Что касается Авксентьева, то и он «настроен государственно и ставит себе основной задачей выставление единого национального фронта перед союзниками». Правда, в то же время «у всех у них, включая Брешковскую, сквозит горечь по поводу Омского переворота, причем вполне определенно чувствуется не оскорбленное партийное или личное самолюбие, а боязнь, чтобы правительство, не опирающееся, по их мнению, на народные массы, не послужило началом гражданской войны в антибольшевистском лагере». Но это, однако, не считалось препятствием для установления взаимопонимания между участниками некогда единого антибольшевистского фронта в будущем: «Из слов Авксентьева можно понять, что он сознательно уклонился от реставрации власти Директории, чтобы не сеять раздора и новую братоубийственную войну… Приезд Авксентьева может быть крайне полезен для наших национальных интересов» (10).

В отличие от деятелей «республиканцев», члены РПС отнюдь не настаивали на каких-либо «условиях признания» Белого движения, считая наиболее важным продолжение вооруженной «борьбы с большевизмом». Тем не менее отсутствие критики Российского правительства в официальных декларациях РПС и РПД не означало отказа от политического давления на белые правительства посредством частных контактов и переписки. Это неоднократно проявлялось в телеграммах Львова, Маклакова, Струве, Чайковского, отправленных весной – летом 1919 г. министрам и политическим деятелям белого Юга и Сибири (см. приложения № 11, 21, 34). В частности, предлагалось сделать «более демократичной» аграрно-крестьянскую политику: она не должна «создавать впечатления о реставрации» прежних правовых отношений поземельной собственности. В официальных декларациях и адмирала Колчака, и генерала Деникина всячески подчеркивался тезис о приоритете крестьянской собственности, о переходе к крестьянству большей части бывших частновладельческих (помещичьих) земель.

Демократизация власти, укрепление доверия между обществом и властью были предметом писем Маклакова в Екатеринодар, в Национальный Центр и в Омск, в управление иностранных дел Российского правительства. 6 января 1919 г. Маклаков отмечал, что «война кончилась победой демократии и демократические идеи сильны… Вопрос интервенции, признания правительства, нашего полноправного участия на конгрессе (конференции. – В.Ц.) и даже самые условия мира зависят от того, в какой мере будущее России будет внушать доверие и симпатии демократиям-победительницам». Именно поэтому «необходимо не только воздерживаться от каких-либо шагов, которые давали бы повод предполагать восстановление господства привилегии, но и необходимы положительные торжественные заявления, которые показали бы истинное лицо той России, которая будет завтра». В частности, Маклаков предлагал: «Было бы нужно торжественно признать, что Россия стоит на почве 14-ти пунктов Вильсона как программы мира… желательно признать право России самой решить свою судьбу на началах народного суверенитета и непременно сделать заявление об уважении России к правам национальностей, ее населяющих. Это единственное средство бороться против сепаратизма». Политикам, дипломатам и военным в России следовало бы учесть, что «общественное мнение победивших демократий требует подобных заявлений и боится призраков политической и социальной реакции».

9 марта Львов сообщал о влиянии «общественного мнения» на позиции союзных политиков: «Возможность помощи нашим национальным армиям в борьбе с большевиками измеряется степенью демократичности наших правительств и Политического Совещания, доверием и симпатиями, которые они внушают. Всякая тень старой России внушает недоверие». В качестве «единственного ответа» на подозрения в «реакции» Львов считал «практическое подведение демократического фундамента русской государственности путем выборов представителей областей в центральное представительное собрание», что, однако, «определяется местными условиями момента». В любом случае нужно было «не упускать ни одной возможности привлечения общественных организаций к государственной работе, к созданию демократических органов общественного самоуправления, в которых будет проявляться участие общества в управлении страной и воспитываться сознание солидарности и ответственности». Очевидно, что сообщения Маклакова и Львова о росте симпатий к «демократии» повлияли на важное заявление РПС от 9 марта 1919 г. В нем говорилось о перспективах разрешения вопроса «о национальностях». Не отрицая проблемы «ориентации в сторону полной независимости» со стороны целого ряда наций, члены российской делегации отмечали, что «Россия, окончательно порвавшая с централистскими тенденциями старого режима, всячески готова пойти навстречу справедливому желанию этих национальностей организовать их национальную жизнь». Формы, в которых представлялось осуществление этих желаний, виделись такими: «Новая Россия понимает свое переустройство только на основах свободного сожительства населяющих ее народов, на принципах автономии и федерализма и – в некоторых случаях, разумеется, – с общего согласия России и национальностей, даже на основах полной независимости». Тем самым заявлялся уже вполне вероятный факт признания новых государственных образований», что само по себе уже указывало на отказ от жесткого понимания лозунга «Единой и неделимой России».

Новые государства должны будут «побороть анархию» и утвердить «победу демократии и цивилизации». Но до тех пор, пока на территории бывшей Империи не установилось «порядка» и «спокойствия», после которого станет возможным созыв Конституанты, РПС полагал для союзников необходимым руководствоваться следующими положениями. Во-первых, признание Державами невозможности «решения без ведома и согласия русского народа» любых территориальных вопросов, «касающихся Русской Империи в ее границах до 1914 года, за исключением этнографической Польши». Во-вторых, Державы, «желая помочь национальностям организовать их национальную жизнь… предлагают признать нынешнее временное их политическое устройство… Державы готовы рассматривать, как правительство, всякую (!) власть, организованную этими национальностями, поскольку эта власть сообразуется с демократическими принципами и пользуется доверием населения».

Сазонов в циркулярной телеграмме от 19 марта № 493 информировал российские и зарубежные диппредставительства о мотивах написания данного заявления: «Продолжение русской разрухи в период переустройства международной обстановки создает настолько благоприятные условия для сепаратистских стремлений инородных национальностей России, что приходится серьезно считаться с возможностью, хотя бы для некоторых из них, добиться ныне же признания их независимости со стороны союзников». Соглашаясь, как было сказано в заявлении РПС, на признание «автономии и федерации» и даже «независимости по соглашению с Россией», следовало «подчеркнуть связывающие нас с окраинами жизненные для нас экономические, финансовые и военные интересы, которые не могут не быть принятыми в расчет при окончательном устройстве России». Оставаясь в рамках норм международного права, Сазонов полагал, что, «идя навстречу потребностям момента», допустимо «применить в отношении к этим народностям временный режим, признав фактический характер образованных ими правительств, и установить сотрудничество с ними для борьбы с большевизмом и восстановления нормальных условий жизни». То есть РПС допускало возможность признания «фактического статуса» государственных образований на территории бывшей Империи и ожидало подобных шагов и от союзников (признания «де-факто», но не «де-юре»). Позднее такое признание было осуществлено в политическом курсе белых правительств по отношению не только к Польше, но и к Финляндии, Прибалтийским государствам, Республикам Закавказья. В телеграмме в Омск 3 апреля Сазонов разъяснял, что его «заявление имело в виду не содействие организации новых правительств, а урегулирование положения образований, уже фактически действующих… Непримиримое наше отношение имело бы последствием признание союзниками независимости национальностей помимо и против нас». Упреждая вероятный вариант развития событий, Сазонов считал, что «центр заявления в том, что, помимо этнографической Польши, никакие вопросы не могут быть решены без участия и согласия России… Взгляд о будущем строении государства высказан лишь в форме общего предположения». «Урегулирование взаимоотношений с национальностями было бы в будущем бесконечно труднее, если бы национальности были признаны помимо и против нас». По мнению министра, «заявление имело значительный успех и в общем улучшило положение».

Что касается ответов из Омска и Екатеринодара на парижские упреки в «не-демократизме», то здесь показательны сообщения управляющего МИД в Омске И. И. Сукина В. А. Маклакову (20 марта 1919 г.) и управляющего отделом иностранных дел в Екатеринодаре А. А. Нератова С. Д. Сазонову (24 марта 1919 г.). Ответ Сукина (см. приложение № 6) отрицал подозрения в «недемократизме» и указывал на возможность проведения выборов, изменения в системе местного самоуправления только после победоносного завершения «борьбы с большевизмом». Примечательно, что о «помощи союзников» говорилось уже как о «вспомогательной силе», а «центр тяжести лежит в успехах наших войск и росте нашей государственной работы». Аналогичные тезисы содержал ответ Нератова. Не отрицая важности сотрудничества с «общественными силами» в деле «государственного строительства», отмечались условия «полной боевой обстановки» и «военного единодействия», при которых невозможно следовать демократическим принципам в полном объеме. Нератов, ссылаясь на мнение Деникина, отмечал факт «неудавшихся в Сибири попыток образования коалиции и коллегиальной власти», которые «привели к необходимости установления диктатуры». «Это – естественный процесс в смутное время». Относительно военной интервенции Нератов, как и Сукин, считал, что, «за невозможностью добиться теперь же активного вмешательства союзников, остается рассчитывать на время в связи с нарастающим русским самосознанием, в целях хотя бы самоохраны. Признаки такого протрезвления, по-видимому, уже имеются».

Разочарование в перспективах военных интервенций в любых регионах к лету 1919 г. сопровождалось заметным ростом надежд на «национальный подъем» и успехи «русских армий», что особенно актуально звучало накануне «похода на Москву» и «похода на Петроград». В брошюре «Российское правительство и его задачи», изданной в Омске летом 1919 г., в разделе «иностранная политика и союзники» говорилось об общности целей союзников и России в противостоянии «германо-большевизму». «Интересы Германии радикально противоположны нашим… Германии нужна слабая и раздробленная Россия, потому что со слабой Россией она всегда справится и будет диктовать ей свои условия». «Нам нужна Единая сильная Россия, и союзникам нужна Единая и сильная Россия, ибо сильная Россия является важным элементом мирового равновесия и, прежде всего, постоянным предостережением против германских аппетитов». Международные отношения должны строиться на основе незыблемых принципов верности однажды принятым обязательствам. Нет и не может произойти восстановление России только за счет «вмешательства» внешних сил. «В какую бы форму не выливалась помощь союзных Держав, но это есть именно помощь, оказываемая по соглашению с Российским правительством другим дружественным и равноправным Правительством, а никак не «вмешательство»… Но если помощь со стороны наших союзников и возможна, и вполне законна, то, с другой стороны, никак нельзя согласиться, что возрождение Государства может быть произведено исключительно руками хотя бы и наших друзей-союзников. Российское правительство твердо уверено, что национальное возрождение России может и должно быть совершено прежде всего руками самого русского народа». Будущая Россия будет перестроена на началах демократии, признанных во всем мире, но с учетом национальных особенностей, российской специфики: «Русское общество всегда с высоким уважением и с некоторой завистью смотрело на великие демократии Запада, сумевшие создать у себя высоко развитые формы политического устройства. Российское Правительство, создающее новую демократическую Россию, весьма дорожит своей дружбой со старыми испытанными заступниками и поборниками свободы» (11).

Другим, не менее важным, признаком «демократизма» РПС считало создание выборных представительных органов власти, обеспечивающих «демократическое обоснование» белой власти. В этом отношении показательны обращения РПС к «державам мира» от 29 января и 15 апреля 1919 г. (см. приложения № 8, 9.). Как писалось в отчете о работе РПС, результатом этих обращений стало «опубликование ряда программных деклараций как Омским, так и Екатеринодарским Правительствами (имелись в виду программные заявления Российского правительства от 23 февраля и 8 апреля 1919 г., генерала Деникина от 5 мая 1919 г. – В.Ц.), в которых с достаточной определенностью было сформулировано их стремление строить новую Россию на свободных демократических основаниях, через созыв – при первой возможности – Учредительного Собрания на основе всеобщего избирательного права». В этом отношении характерна деятельность Чайковского в рамках РПС. Образование ВУСО летом 1918 г. стало для представителей дипкорпуса, переехавших из Вологды в Архангельск, свидетельством «стремления к свободе» новых властей, главу «северной демократии» поддерживали дипломаты Френсис и Нуланс. 19 февраля 1919 г. «Общее дело» опубликовало «Декларацию главы Архангельского правительства Н.В. Чайковского». В ней с «социал-демократических позиций» опровергалось довольно распространенное среди лидеров иностранных государств представление о большевиках, как одной из политических партий и большевистском правительстве, как о правительстве «фактически существующем». «Мы, русские демократы, на это отвечаем: большевики – не политическая партия. Большевизм – не политическая и не социальная концепция. Это – бедствие, страшное последствие войны, которую мы должны были вести в самых тяжелых и невыносимых условиях… С бедствием невозможно никакое соглашение. Правосудие – какое бы ни было правосудие – не может сговориться с преступлением… Что же касается диктатуры пролетариата, то это только знамя. В сущности же это – диктатура кучки фанатиков, которые для того, чтобы продержаться у власти, создали для борьбы с безоружным населением самую страшную армию». Перечислив ужасы «красного террора», Чайковский так отвечал на вопрос об «истинном и единственном выходе из положения», в котором оказалась Россия. Выход – «в неустанной борьбе с большевизмом». Большевизм, «стоит ему наткнуться на вооруженную и дисциплинированную силу, – капитулирует безусловно… Вот эту-то именно вооруженную и дисциплинированную силу ему и надо противопоставить. Нужен единый фронт! Союзники же до сих пор сами такого единого фронта в России не имели. На севере делает свою политику Англия. На юге – Франция. В Сибири – Америка. И повсюду мы, которые боремся с большевизмом, имеем дело с частной политикой того или иного союзника».

В выступлении на банкете Русско-французской торговой палаты в Париже Чайковский говорил о последствиях мировой войны и об опасности, сохраняющейся для Европы со стороны «германо-большевизма»: давая «характеристику» теории классовой борьбы в ее «большевистском понимании», он акцентировал внимание присутствующих на опасности перехода мировой войны в мировую революцию. «Большевистский яд социального разложения» начинает охватывать население все большего числа европейских государств. Пропагандируется «социальная революция», которая приводит к расколу общества, к постоянной вражде. В противовес революции «социальной» Чайковский обозначал революцию «политическую», считая ее «единственно правильным путем для утверждения истинно демократической государственной власти, правящей страной при деятельном участии трудовых масс». Последовательные социальные преобразования возможны только там, где «присутствуют новые, более продуктивные и удобные навыки и общественные привычки в населении… Вот почему ленинский босяцкий коммунизм не может осуществиться, сколько бы ни было убито невинных «буржуев». Но для того чтобы предотвратить социальные катаклизмы, мало одной только военной победы. Даже военная помощь союзников будет бессмысленной, если одновременно с ней не будут «проведены в жизнь широкие социальные реформы в области страхования труда, условий найма, внешкольного образования и т. д.». Данные реформы удобнее всего проводить через посредство «кооперативных организаций, муниципалитетов с их общественными предприятиями, тысяч разнообразных обществ и общественных организаций, которые в большинстве своем воспитывают новых работников, которые приучаются служить людям «не за страх, а за совесть», и не для своей только пользы, а для общественного дела».

Стремление к созданию единых структур власти, общим фронтом противостоящих «большевизму», нашло отражение на заседании РПС 24 февраля 1919 г. На нем Чайковский предложил создать особый «Всероссийский Политический Центр» на основе «всеобщих выборов – для подведения демократического основания под существующую власть». Факт, что белые армии контролировали к весне 1919 г. лишь окраины России, не смущал представителей РПС. Они были убеждены, что сама идея создания представительного органа и начало избирательной кампании по выборам в этот «Центр» (хотя бы и двухступенных, ограниченных территорией белого Юга и Сибири) станут доказательством стремления к «восстановлению народоправства в России». Проект Чайковского не был осуществлен, но даже учрежденные Российским правительством и Особым Совещанием «суррогаты представительной власти» в виде Экономического Совещания и Южно-русской конференции считались вполне допустимой временной моделью сотрудничества власти и общества. Говоря о степени авторитета Чайковского, необходимо отметить также факт его встречи с представителями Совета четырех – британским премьером Ллойд-Джорджем, американским президентом Вильсоном, французским премьером Клемансо и итальянским – Сонино 7 мая 1919 г. После встреч Львова это был второй факт непосредственного контакта представителей Белого движения с лидерами союзников. Вопросы задавали Вильсон и Ллойд-Джордж, Чайковский отвечал. Около часа продолжалась беседа, в ходе которой Чайковский опровергал превратные мнения о «восстановлении реакции» правительством Колчака, убеждал в демократизме земельной программы Российского правительства, отрицал обвинения в стремлении адмирала подавить «малые национальности», принизить значение органов местного самоуправления и призывал признать Колчака как Верховного Правителя России. При этом Чайковский предупреждал от излишнего потакания территориальным претензиям прибалтийских государств и Финляндии, заметив, что «главный вопрос – о море», лишать которого Россию нельзя. Конкретных результатов встреча не дала, но общее впечатление от контакта с Советом четырех осталось благоприятное. Возникла надежда на «подвижки» в признании Колчака и на помощь Северо-Западному фронту, готовившемуся к «походу на Петроград» (12).

В формировании политического курса Белого движения в 1919 г. немаловажное значение имела попытка создания всероссийской власти под непосредственным руководством союзных Держав. Традиционным в годы «русской Смуты» способам создания власти «снизу» (посредством организации выборных структур местного самоуправления) или «сверху» (путем установления всероссийского правительства на основе соглашений уже существующих органов власти или общественно-политических организаций) был противопоставлен способ создания власти «со стороны». Отчасти это было связано с рассмотренным выше стремлением к представительству России на мирной конференции. 22 января 1919 г. на конференции выступил В. Вильсон. Содержание его речи было посвящено перспективам решения «русского вопроса». Принимая на себя характерную «позу миротворца», президент САСШ начал словами: «Единственной целью, которую имели до сих пор в виду представители союзных держав при обсуждении вопроса о своей деятельности по отношению к России, было помочь русскому народу, а не ставить ему препятствия или так или иначе вмешиваться в его право устраивать свои дела и по своему усмотрению». Всячески подчеркивая нежелание оказывать какие-либо «воздействия извне на русский народ» и «искреннюю цель – сделать все возможное, чтобы принести России мир и возможность освободиться от теперешних затруднений», Вильсон, тем не менее, заявлял от имени всех союзников: «Они признают революцию без оговорок и никоим образом, ни в каких обстоятельствах не окажут поддержки какой бы то ни было попытке контрреволюции; в их желания и намерения не входит поддерживать одну против другой различные организованные группы, оспаривающие в настоящий момент друг у друга руководство Россией». В то же время Вильсон повторял уже принятые российской делегацией тезисы о том, что «ни Европа, ни весь мир не могут жить в мире, пока нет мира в России».

Конкретное предложение Вильсона заключалось в следующем: «Союзные державы приглашают всякую организованную группу, которая в настоящее время располагает или пытается располагать политической или военной властью, будь то в Сибири или в пределах Европейской России, как они были установлены до только что закончившейся войны (исключая Финляндию и Польшу), послать своих представителей, не более трех на группу, на остров Принцев (Мраморное море). Там они будут приняты представителями союзных Держав при условии, что за это время установится перемирие между всеми приглашенными партиями и что все их вооруженные силы, посланные или посылаемые против народов и территорий, автономия которых предвидится в 14-ти пунктах, легших в основу настоящих мирных переговоров, что все эти войска будут отозваны и все военные действия прекратятся. Русские представители приглашаются беседовать с представителями союзных Держав самым свободным и искренним образом с тем, чтобы установить желания всех частей русского народа и прийти, если возможно, к какому-нибудь соглашению или сговору, посредством которого Россия сможет осуществить свои собственные планы и в то же время установить добрые сотруднические отношения между своим народом и другими народами мира». Союзники брали на себя «обеспечение проезда представителей, включая переезд через Черное море», и ожидали их на месте встречи к 15 февраля 1919 г. Так был продекларирован проект созыва «конференции на Принцевых островах».

Следует отметить, что сам по себе вариант Вильсона стал отражением двух господствовавших среди политической элиты Запада мнений относительно событий в России. Первое: и Белое, и антибольшевистское движение, и советская власть, и структуры различных государственных образований имеют равное право на существование и равное право на представительство как всероссийских, так и региональных интересов. Согласование их интересов должно привести к созданию единого правительства и представительства на мирной конференции. Второе: между большевистской партией, ее программными установками и другими социалистическими, социал-демократическими партиями принципиальных различий нет. Следовательно, между «всякими организованными группами» возможно достичь договоренность, тем более если требуемое «согласие и примирение» будет достигнуто при авторитетном участии союзных Держав.

Но такая «логика» российской гражданской войны, предлагаемая из Зарубежья, не нашла понимания у ее участников. 7 февраля 1919 г. (телеграмма № 94 от 2 февраля) Сазонов и Маклаков получили ответ из Омска на предложение о Совещании на Принцевых островах. Телеграфное сообщение, подписанное Вологодским, правомерно разделяло «постановление Держав» на две «глубоко отличных друг от друга задачи»: «1) достижение внутреннего согласования между теми частями Русского государства, которые одинаково стремятся к обеспечению свободы своего национального существования и права беспрепятственно определить свое управление; 2) попытку вывести Россию на путь внутреннего примирения и прекратить борьбу, которую эти группы, каждая в отдельности или соединившись между собой в коалицию, ведут с противоположным, сплоченным большевистским лагерем». То есть, в отличие от Вильсона, Российское правительство не объединяло, а разделяло условия, в которых происходила гражданская война.

В ответ на первую задачу Российское правительство заявляло о своей «готовности приступить ко всякому мероприятию, которое позволило бы согласовать и объединить перед лицом мирной конференции все части и группы России, разделяемые пока партийными или национальными побуждениями, но ставящими право и свободное выражение общественной воли основой своего миросозерцания… народная воля и справедливые национальные стремления должны лечь в основу новых взаимоотношений между разнородными элементами Русского Государства. В ответ на вторую задачу («примирение между этими группировками, с одной стороны, и большевистским лагерем – с другой») Российское правительство «с непреклонной твердостью провозглашало, что начатая им борьба против врагов цивилизации, стоящих препятствием к установлению внутреннего и международного правопорядка, будет им доведена до конца». Принципиальная разница в понимании борьбы с советской властью у инициаторов Совещания и участниками Белого движения определялась так: «Это не есть вражда между двумя партиями за власть. Нами поднято оружие не против политических соперников, но в целях борьбы с началами анархии, против которых рано или поздно ополчатся все демократии мира. Правительство не только не может идти на какие-либо переговоры с большевиками, но принуждено сосредоточить все силы, чтобы ни на минуту не ослабить своей деятельности и военного напряжения, направленных к сохранению от смертельного веяния и разрушительного действия большевиков остатки русской культуры и творческих сил России, отбивающихся от организованных полчищ преступников. Мы не имеем общего с ними языка. Между нами не может быть места уступкам или компромиссам. Сама мысль о возможном соглашении грозит растлевающим действием тому мужеству, которого требует сейчас от русского народа необходимость устоять против натиска большевизма».

Единственно возможным предназначением собрания на Принцевых островах члены Российского правительства считали проведение на нем «первого Суда Наций над большевизмом», чтобы «озарить ярким светом международного суждения нашу борьбу с насильниками». Защите норм международного права должна быть посвящена, по мнению авторов заявления, деятельность создаваемой Лиги народов (наций). «Если обращение Держав к России является выражением этого великого дела, если Россию зовут на открытый Суд народов, то мы первые преклоняемся перед ее (Лигой народов. – В.Ц.) волей, желая скрепить этим примером начала, отвоеванные ценой тяжкой войны, в которую Россия внесла свою долю – миллионы жизней своих сынов и все свое состояние».

В резолюции Омского блока, принятой 5 февраля, говорилось о невозможности разговаривать с теми, кто «отрицает все принципы права и справедливости, уничтожает религию, культуру и искусство… Ни одна национальная русская партия не может, не рискуя себя опозорить, искать соглашения с большевиками». Ту же идею подтверждал Восточный отдел кадетской партии, «выражавший негодование по поводу предложения вступить в переговоры на Принцевых островах»: «Россия имеет право на помощь союзников для восстановления государства, разоренного немцами и большевиками, и требует признания правительства, во главе которого стоит адмирал Колчак, а равно и принятия на Парижскую конференцию представителей России на равных с другими великими Державами правах». На белом Юге предложение союзников встретило неоднозначную реакцию. В Одессе радиосообщение о предполагаемом совещании на Принцевых островах и всеобщем перемирии на фронтах гражданской войны было получено 26 января 1919 г. и сразу стало предметом обсуждения среди ведущих общественно-политических организаций белого Юга. 30 января, на заседании Совета Государственного Объединения России, с сообщением о полученном предложении Вильсона выступил председатель Совета, барон В. В. Меллер-Закомельский. Из его доклада следовало, что представительство на островах предполагается от «всех русских политических групп и партий». Поскольку СГОР представлял собой коалицию из внепартийных структур, то было принято решение подготовить делегацию в составе «трех лиц от каждой группы», входившей в состав Совета: «от законодательных палат, земств, промышленных, городских самоуправлений, Русского Церковного Собора, от финансовой, земледельческой, академической групп и Сената». Это же решение (обеспечить самостоятельное представительство на Совещании всех групп из состава СГОРа) было позже подтверждено на заседании 11 февраля 1919 г. Еще 3 февраля 1919 г. в Одессу пришла «дополнительная» радиограмма, в которой тогда уже перечислялись структуры, прибытие делегатов от которых (также в числе трех человек от каждой) ожидалось на Принцевых островах. Таковыми считались организации: Союз Возрождения России, Национальный Центр, СГОР, Совет земств и городов; партии: российские социалисты-революционеры и социал-демократы, народные социалисты, украинские эсеры и эсдеки, грузинские социал-демократы, Дашнакцутюн; правительства (донское, кубанское, омское, украинская Директория, грузинское, армянское, архангельское, крымское и эстонское; делегаты от отдельных армий: Добровольческой, Донской, Сибирской и Северной. Столь обширный список исключал большевиков и правые партии. 12 февраля СГОР утвердил своих кандидатов (В. А. Мякотин, А. В. Пешехонов, С. Я. Елпатьевский, И. И. Фундаминский, Я. Л. Рубинштейн).

Вскоре, однако, ожидания на создание всероссийского представительного органа в Зарубежье сменились разочарованиями. Главной причиной стало известие о равноправном участии в Совещании большевиков. 26 февраля в Одессе было получено разъяснение от Маклакова, что на острова приглашаются не представители партий и общественно-политических организаций, а, прежде всего, властных структур, обладавших органами управления и вооруженными силами. Но и без этого известие о равноправном приглашении большевиков к участию в планируемом Совещании сделало невозможным участие в нем практически всех остальных потенциальных членов. Развернутое обоснование причин отказа участия на Совещании, заключающееся (помимо невозможности «сидеть за одним столом» с большевиками») в порочности самого принципа создания всероссийской власти не путем признания единоличной диктатуры, а посредством соглашения между различными политическими организациями, подготовил и отправил в Париж Всероссийский Национальный Центр. Временное Правительство Северной области особым заявлением за подписью Зубова и генерала Миллера (разослано всем иностранным диппредставителям в Архангельске 27 января 1919 г.), отвергло план американского президента. Отмечалась «невозможность по нравственным причинам» сесть за стол переговоров с большевиками, известными своим презрением к международному праву (аналогии с «chiffon de papier» («клочком бумаги»), каким немецкие генералы считали в 1914 г. договор о нейтралитете Бельгии). Говорить о «перемирии» унизительно для «национальных армий», готовящихся «ударить на врага». Таким образом, ВПСО считало «созыв предположенного Совещания совместно с представителями большевиков по времени неосуществимым, по существу – совершенно неприемлемым». А перемирие – «актом вредным и опасным».

Но наиболее определенное отношение к инициативе «миротворца» Вильсона высказали члены РПС в заявлении от 16 февраля 1919 г. В специальной декларации, подписанной Сазоновым и Чайковским (на телеграфной рассылке в Омск и Екатеринодар подписался также Маклаков) от имени «Объединенных правительств Сибири, Архангельска и Южной России», корректно и твердо заявлялось: «После трехлетней борьбы, во время которой Россия сдержала все свои обязательства и перенесла добрую часть общего бремени, она была выбита из строя и сможет залечить свои раны только в мире. Но эта работа перестройки невозможна из-за гражданской войны, которую проповедуют и ведут узурпаторы и преступники, не знающие ни чести, ни закона и деспотизм которых давит большую часть земли русской. Желая раньше всего положить конец кровавой тирании большевиков, русские политические группы, поставившие себе задачей восстановление Родины и воссоздание государства на демократических началах, будут благодарны Конференции мира за помощь, которую она готова оказать в столь тяжком деле национального возрождения. Они уверены, что все, что будет сделано для того, чтобы одновременно с порядком внутри дать России ее место в концерте наций, одинаково послужит и высоким целям человеческого правосудия, и интернационального мира, которые преследует Конференция… Однако же ни в коем случае не может быть и речи об обмене мнений по этому вопросу с участием большевиков, в которых сознание народа видит только изменников; ибо они изменили, договариваясь с общим врагом, – делу России и союзников; ибо они затоптали в грязь демократические принципы, управляющие цивилизованными странами, посеяли анархию в стране и держатся у власти только благодаря террору. Между ними и национальными русскими группами никакое перемирие невозможно; встреча же с ними не только останется без результата, но рискует еще причинить русским патриотам, а равно и союзным нациям непоправимый моральный ущерб».

Показательно, что руководство большевистской партии («правительство Центральной России» – по классификации Вильсона) оказалось единственным, принявшим предложение об участии в Совещании на Принцевых островах. С ответной нотой на предложение союзников 4 февраля 1919 г. выступил наркоминдел Г. В. Чичерин. Существо предложений Вильсона получило принципиально иное толкование. Нарком заявил не о готовности к созданию некоего нового, коалиционного правительства, а о готовности добиться мира в гражданской войне путем уступок иностранным государствам. Таковыми считались: признание долгов предшествующих СНК российских правительств, выплата процентов по займам и предоставление концессий на угольные копи и леса России. Ни о каких уступках своим противникам внутри России советское правительство не заявляло, лишь приводило пример руководства партии эсеров, прибывшего в Москву и фактически признавшего советскую власть (подобный путь «покаяния перед народной властью» предполагался и для всех антибольшевиков; ничто не должно мешать строительству социализма в Советской России). Не было и прекращения военных действий, являвшегося непременным условием начала переговоров.

После публикации ответа Чичерина (кроме РСФСР согласием на предложение союзников ответила Эстония), РПС дополнительной декларацией заявило об отношении к концессиям, которые намеревалось предоставить иностранцам советское правительство. Не отрицая права концессий вообще, декларация отмечала: «Европейская и американская печать дали за последнее время целый ряд сообщений о крупных концессиях, которые большевики намерены уступить иностранцам в России. Представители большевиков в своих заявлениях публично подтвердили эти сообщения. Во избежание всевозможных недоразумений представители разных партий России считают своим долгом заявить, что ни одно из соглашений, заключенных с большевистскими властями относительно концессий или каких бы то ни было привилегий иностранцам, не будет признано общерусскими властями и что все сделки, заключенные иностранцами с представителями советской власти, будут считаться недействительными». Данное заявление РПС выразило отношение Белого движения к политике «прорыва торговой блокады», активно проводившейся советским правительством в 1920–1923 гг., предшествующие «полосе признаний» СССР.

Что касается представителей союзных Держав, то даже среди них не оказалось ожидаемого единства в отношении позиции американского президента. Ллойд-Джордж мог считаться неформальным вдохновителем идеи Совещания на Принцевых островах, поскольку именно ему принадлежало высказанное в частном порядке предложение о приглашении в Париж представителей всех конфликтующих сторон в российской гражданской войне («подобно тому как Римская Империя приглашала военачальников плативших ей дань государств для того, чтобы они давали отчет в своих действиях»).

16 января 1919 г. состоялась встреча Ллойд-Джорджа и министра иностранных дел Великобритании Бонара Лоу с главой РПС Львовым. Речь снова шла о возможности представительства России на конференции. Высказав сомнение в отмеченной Львовым однозначной слабости и «антинародном характере большевиков» («большевистское правительство, держащееся у власти более года в стране, где нет никакой широкой поддержки и при приблизительном равенстве… противоположных армий, – должно быть отнесено к разряду самых ловких и искусных из когда-либо и где-либо существовавших»), британский премьер изложил свой план решения «Русского вопроса», для того чтобы «наша политика была бы убедительна для английского и американского общественного мнения, и чтобы мы имели твердые основания для дальнейших действий». Ллойд-Джордж высказал предположение о «вызове представителей от каждой партии в России (правильный перевод – от каждой «части» России, то есть от каждого, возникшего на территории бывшей Империи «государственного образования», а не от каждой «политической партии». – В.Ц.) в том числе и от большевиков («правительства Центральной России». – В.Ц.). Эти представители вовсе не вызываются для участия на конференции, а исключительно для того, чтобы дать возможность представителям Великих Держав опросить названных лиц обо всем необходимом для того, чтобы составить себе ясно представление о соотношении этих групп и основаниях их политики и методов действий. Опрос будет происходить в неформальном собрании представителей Великих держав, человека по два от каждой державы (глава правительства и министр иностранных дел. – В.Ц.). Это будет как бы состязанием сторон, нечто вроде суда, процесса, для того, чтобы у нас создалось бы верное мнение по русскому вопросу». При бойкоте «форума» большевиками легче было бы осудить их за политическую непримиримость и политический террор и тогда, считал Ллойд-Джордж, антибольшевистские представители серьезно выиграли бы. Но для этого и Российскому правительству следовало стоять «на почве национально-демократического строительства государственной власти» (премьер высказывал подозрения, что «за Колчаком стоят крайне правые группы», так как «он оказался у власти после переворота, осуществленного военными», и, с точки зрения стандартов демократии, «является представителем реакции»). В ответ Львов исключил возможность приглашения на переговоры большевиков: «Ведь Вы таким образом ставите большевиков на одну доску с теми национальными силами, которые, высвободившись из-под тирании большевизма, сумели создать территориальные центры борьбы с насильниками народной воли. Приглашая большевиков на такое совещание, Вы явно поддерживаете их. Это форма признания их фактической правительственной власти… Ставить их и других на одну доску, считаться как с равнозначащими величинами немыслимо, так как общего между этими двумя сторонами нет и не может быть ничего». Но для британских лидеров подобная позиция казалась предубеждением: «Мы не хотим никого уравнивать. Мы хотим лишь опросить и выслушать». На прямой вопрос Львова, «откладывается ли участие русских представителей в той или иной форме в работах конференции до осуществления подобного плана», последовал не менее определенный ответ Ллойд-Джорджа, заявившего, что «ни о каком участии представителей не может быть и речи, пока мы не получим необходимую информацию».

Принципиально британский премьер не отвергал и плана Вильсона. Этому способствовало положение английских войск в России. Квесне 1919 г. британские подразделения, особенно на Северном фронте, несли большие потери. В стране росло недовольство продолжавшимися уже после окончания мировой войны боевыми действиями. Противниками Совещания выступили Клемансо и Пишон, санкционировавшие развитие военной интервенции на Юге России. Французов поддержали итальянские премьер-министр Орландо и министр иностранных дел Соннино, готовые к тому, чтобы заменить британские войска в Батумской области итальянскими. В РПС отмечали эту тенденцию, при которой англосаксонские государства (САСШ и Великобритания) склонялись к уменьшению военного вмешательства, а латинские (Франция и Италия) якобы выступали за его расширение. Член Ясской делегации Титов, вернувшийся в Екатеринодар, выступил на заседании правления Национального Центра 26 марта 1919 г. и отметил крайне слабую информированность союзных лидеров о том, что происходило в России, о целях и задачах Белого движения и советской власти (из 1800 американцев, прибывших в Париж для участия в работе мирной конференции, лишь несколько человек «знают кое-что о России»).

В результате все намерения провести Совещание на островах оказались бесплодными. Все белые правительства заявили единую позицию в отношении предложений лидеров союзных держав. Вследствие этого было решено сохранить status quo в отношении участия союзников в делах России. Таким образом, союзные воинские контингенты в Сибири оставались там в рамках «железнодорожного соглашения». В Закавказье – вследствие полученного мандата на линию Баку – Батум, на Юге России – согласно решениям штаба войск Салоникского фронта (Франше д’Эспере занимал должность командующего фронтом), санкционированным также политическим руководством Франции, Греции, Румынии и Сербии. На Севере – в выполнение принятых еще весной и летом 1918 г. решений о высадке десантов в Мурманске и Архангельске. Но единого статуса всех союзных войск, равно как и скоординированного, единого плана действий, в России достигнуто не было. Правда, Черчилль предлагал создать специальную Комиссию «по русским делам» в составе уже работавших в Париже структур конференции. Комиссия состояла бы из военных представителей Великобритании, САСШ, Франции, Италии и Японии и рассматривала бы вопросы «о возможности соединенных военных действий держав союзной коалиции, независимых лимитрофных государств и дружественных союзникам правительств России». Таким образом, центр тяжести военной «борьбы с большевизмом», с точки зрения военных кругов стран Антанты, вполне можно было перенести в область противостояния РСФСР не только белых армий, но и армий «лимитрофных государств». Союзные армии ведущих Держав следовало заменить войсками новообразованных государств (Финляндии, Польши, Прибалтийских республик, Чехословакии). Эта идея реализовалась позднее (в 1920 году), в стратегии т. и. санитарного кордона – создании «Малой Антанты», действовавшей совместно с белыми фронтами. В 1919 г. это отразилось в планах совместных действий Северо-Западного фронта, Западной Добровольческой армии и прибалтийских армий под контролем британского командования. Однако проекты Черчилля развития не получили, а идея «согласия и примирения» в России под контролем союзных Держав оказалась невостребованной (13).

После провала попытки созыва коалиционного политического Совещания на Принцевых островах, после стремительного наступления Восточного фронта армий Колчака на Урале и в Поволжье и соединения их с войсками Северного фронта генерала Миллера весной 1919 г. союзники по-иному стали смотреть на перспективы образования единой всероссийской власти. Следующим этапом политического курса Белого движения во внешнеполитическом плане стала борьба за признание Российского правительства и Верховного Правителя России полноправными субъектами международно-правовых отношений, за признание белой власти «де-юре» единственной всероссийской властью. Первичным условием этого считалось формальное объединение всех белых правительств вокруг Верховного Правителя. Не случайно РПС позиционировала себя как орган, аналогичный Объединенному правительству Сибири, Архангельска и Южной России (ответ на предложение о Совещании на Принцевых островах). Как уже отмечалось, именно благодаря серьезному давлению со стороны представителей РПС состоялось «историческое признание» генералом Деникиным верховенства адмирала Колчака. В то же время подходила к завершению работа Парижской конференции, и ее результаты для России оказались ничтожными. Не было учтено ни одного требования российской делегации, не было предоставлено места в Лиге наций. Бурцев констатировал в передовице «Общего дела» 20 мая 1919 г.: «Война кончилась. Закончились и предварительные заседания Мирной Конференции. На этих днях в Версале будут подписывать мирный договор, которым формально закончится нынешняя проклятая война. Мы, русские, все время считали себя вправе принять активное участие в этой Конференции… Тем не менее организаторы и участники Мирной Конференции каким-то образом сочли для себя возможным и допустимым обойтись в своих решениях без России! Как будто России уже не существует! Как будто никто из участников Мирной Конференции никогда ничего не слышал о морях крови, пролитой Россией в этой войне! В состав будущих основателей Лиги Наций этой Конференцией включены до 27 народностей, но среди них даже не упомянуто о русских». Статья заканчивалась предупреждением: «Но Россия погибнуть не может! Она скоро будет сильна, едина, свободна. Тогда она заставит всех говорить о себе и предъявит к уплате все неуплаченные ей счета. Со временем она залечит все свои раны и свою дальнейшую историю будет строить, памятуя все те несправедливости, которые были сделаны по отношению к ней ее нынешними союзниками. Тогда для России не будут обязательны постановления Конференции, где не считали нужным ее присутствие».

Несмотря на столь безрезультатный итог работы конференции, надежды на признание российской власти не исчезали. Завершение работы конференции оставляло неразрешенными проблемы, связанные с Россией и сопредельными с ней территориями. Признание адмирала Колчака было, очевидно, наименее «затратным» для союзников решением, так как требовалось не «отправлять уставшие войска в Россию», а лишь поддержать достаточным объемом военных поставок уже существующие белые фронты, формально объединенные Верховным Главнокомандованием. С другой стороны, признание должно было гарантировать установление политического режима, отнюдь не чуждого тем «общедемократическим лозунгам», которые, как многим казалось, одержали победу в противостоянии с «реакционным германизмом». В то же время полноты информации о политической программе Белого движения явно не хватало, а активная деятельность авторитетных (на Западе) политических деятелей из Республиканской лиги, распространявших заявления о «реакционном курсе» белых правительств, многих настораживала. Все это повлияло на принятие т. н. условий признания, оформленных в виде Ноты Верховного Совета адмиралу Колчаку от 26 мая 1919 г. В пространно составленном тексте упоминалась предыстория отношения союзных Держав к России и оправдывался порядок пребывания союзных войск: «Державы союзной коалиции всегда придерживались аксиомы: избегать всякого вмешательства во внутренние дела России. Вначале союзная интервенция исключительно преследовала цель оказать помощь тем элементам в России, которые желали продолжать борьбу с германским самодержавием… Со дня подписания перемирия (11 ноября 1918 г.) державы сохраняли войска в различных частях России… Едва только собралась мирная конференция, как они, заботясь о водворении мира и порядка в России, поспешили пригласить представителей всех воюющих внутри России правительств для совместных переговоров в надежде, что они смогут этим путем найти постоянное решение русского вопроса. Но это предложение и последовавшее за ним предложение помощи миллионам страждущих русских не привели ни к чему из-за отказа советского правительства исполнить главное условие, заключавшееся в прекращении военных действий на все то время, пока должны были продолжаться переговоры о помощи».

Далее, в первый и, по существу, в последний раз в истории Белого движения, некоторые из его программных установок совпадали с оценками союзников. Тезис о «восстановлении мира внутри России путем предоставления возможности русскому народу добиться контроля над своими собственными делами при помощи свободно избранного Учредительного Собрания» вполне соответствовал лозунгам Белого движения. Следующий тезис прямо указывал на перспективу признания Российского правительства: «На основании своего опыта последних двенадцати месяцев они (союзники. – В.Ц.) пришли к убеждению, что достигнуть вышеуказанной цели невозможно, если они будут иметь дело с советским правительством Москвы. В силу этого они готовы будут оказать помощь правительству адмирала Колчака и его союзникам оружием, военным снаряжением и продовольствием для того, чтобы дать этому правительству возможность сделаться правительством всей России».

Помощь, однако, предполагалась «при условиях», что Российское правительство: «во-первых… гарантирует, что как только войска Колчака займут Москву, будет созвано Учредительное Собрание, избранное на основании всеобщего, тайного и демократического избирательного права, в качестве верховного законодательного органа в России, перед которым должно быть ответственно Российское правительство». В духе пожеланий Уфимского Государственного Совещания и вразрез со многими заявлениями белых правительств говорилось о возможности возврата к Конституанте «первого созыва»: «Если к этому времени (к моменту занятия Москвы) порядок в стране не будет еще окончательно восстановлен, то правительство Колчака должно созвать Учредительное Собрание, избранное в 1917 г., и оставить его у власти вплоть до того дня, когда явится возможность организовать новые выборы». Вторым условием признания было соблюдение Российским правительством гарантий прав местного самоуправления: «Чтобы на всем том пространстве, которое находится в настоящее время под его контролем, правительство Колчака разрешило свободные выборы во все свободно и законно организованные собрания, как городские самоуправления, земства и т. п. Третье условие относилось к перспективам социально-политического курса и, в частности, аграрно-крестьянской политики. В принципе, не отвергался и вариант «непредрешения»: «Правительство Колчака не поддержит никакой попытки к восстановлению специальных привилегий тех или других классов или сословий в России… Державы считают, что те принципы, которым должно следовать при решении тех или других вопросов, касающихся внутреннего порядка в России, должны быть предоставлены свободному решению Российского Учредительного Собрания. Но при этом они желают быть уверенными в том, что те, которым они готовы помочь, стоят за гражданскую и религиозную свободу всех русских граждан и не сделают никакой попытки снова вернуть к жизни тот режим, который разрушила революция». Последний пункт можно было толковать двояко: как недопустимость монархического строя вообще или недопустимость восстановления в полном виде «думской монархии» на момент февраля 1917 г.

Четвертый и пятый пункты условий, касавшиеся статуса государственных образований – лимитрофов, не содержали существенных отличий от внешнеполитических деклараций, которые уже заявлялись РПС с начала 1919 г. и касались как «фактического» признания новых субъектов международного права, так и автономного положения окраин бывшей Империи: «Должна быть признана независимость Финляндии и Польши и, в случае если бы какие-нибудь вопросы, касающиеся границ или других каких-либо отношений между Россией и этими странами, не смогут быть разрешены путем взаимного соглашения, правительство России согласится обратиться к арбитражу Лиги Наций… В том случае, если отношения между Эстонией, Латвией, Литвой, кавказскими и закаспийскими территориями и Россией не будут быстро налажены путем взаимных соглашений, этот вопрос будет также разрешен с помощью Лиги Наций, а до тех пор правительство России обязуется признавать автономию всех этих территорий и подтвердить те отношения, которые могут быть между их существующими «де-факто» правительствами и правительствами держав союзной коалиции». С другой стороны, данный пункт можно было толковать и как фактическое признание новых государств, которое неизбежно завершится и юридическим признанием их суверенитета при обязательном арбитраже Лиги Наций. Шестым пунктом мирной конференции передавалось право «определить будущее румынской части Бессарабии». Седьмым пунктом гарантировалось вступление России в Лигу наций, «как только в России будет создано правительство на демократических началах». Последним пунктом уточнялась правомерность заявления Российского правительства о признании «российского национального долга». Нота, подписанная Клемансо, Ллойд-Джорджем, Орландо, Вильсоном и Сайондзи (представитель Японии), завершалась вопросительно: «Державы союзной коалиции были бы рады как можно скорее узнать, готово ли правительство Колчака и те, которые к нему присоединились, принять эти условия, а также намерены ли они в случае, если эти условия будут ими приняты, сформировать единое правительство, едва только это позволят условия, господствующие на театре военных действий».

Ответ Верховного Правителя не замедлил себя ждать. Колчак получил ноту во время возвращения из Перми в Омск, в Тюмени. Ответ, при участии Сукина, был составлен на перегоне Тюмень – Ишим и со станции Ишим 4 июня был отправлен в Париж через посредство комиссара Франции, графа де Мартеля. Опубликованный в ведущих газетах, не в пример неопределенным рассуждениям в ноте Совета пяти, он содержал достаточно четкие ответы на условия, выдвигаемые союзниками, и стал своеобразной краткой программой Белого движения в 1919 г. Начало ответа подтверждало совпадение позиций Парижа и Омска: «Правительство, во главе которого я нахожусь, с радостью констатирует, что политика союзных Держав по отношению к России находится в полном согласии с задачей, которую поставило себе само Российское правительство, желающее раньше всего восстановить русскому народу возможность осуществить свое право свободно разрешить свою судьбу путем Учредительного Собрания». В ответ на первый пункт условий Верховный Правитель подтверждал обязательства перед будущей Конституантой, хотя и ограничился указанием только на «всеобщий» характер будущих выборов и отказался от любой возможности созыва первого состава Учредительного Собрания: «18-го ноября 1918 года я принял власть и не сохраню ее ни на один день дольше, чем того будут требовать интересы страны… Особая комиссия работает

сейчас для подготовки их на основе всеобщего избирательного права. Считая себя ответственным перед этим Учредительным Собранием, я передам ему всю власть, дабы оно свободно избрало форму государственного правления, в чем я и присягнул перед русским Верховным Судом, являющимся стержнем законности (Сенатом. – В.Ц.)…Правительство не считает себя вправе заменить неотъемлемое право на свободные и законные выборы простым восстановлением собрания 1917 года, избранного под режимом большевистских насилий и большинство членов которого находится ныне в рядах советских деятелей. Лишь законно избранному Учредительному Собранию, к быстрому созданию которого мое правительство приложит все усилия, будут принадлежать права разрешить русские государственные проблемы, как в области внутренней политики, так и в иностранных делах страны». Ответы на второе и третье условия союзников переносились в последнюю часть текста. Тем не менее они вполне соответствовали ожиданиям союзников. «Правительство не только не препятствует свободному избранию местных собраний, городских управлений и земств, но видит в их деятельности, так же как и в развитии принципа самоуправления, необходимое условие для возрождения страны и дает им уже ныне свою поддержку и помощь всеми находящимися в его распоряжении средствами… Взяв на себя задачу восстановления порядка и справедливости и гарантии личной безопасности подавленному и истомленному лишениями и преследованиями населению, правительство объявляет равенство всех перед законом – всех классов и всех граждан, без всяких особых привилегий». Пугающий многих на Западе «призрак реставрации старого режима» формально отрицался, но при этом союзникам корректно напоминали о принципе «невмешательства во внутренние дела»: «Что касается вопросов внутреннего порядка, которые могут интересовать Державы лишь постольку, поскольку они отражают политические тенденции русского правительства, я считаю нужным повторить, что не может быть возврата к старому режиму, существовавшему в России до февраля месяца 1917 года. Временное решение, принятое моим правительством по агарному вопросу, имеет в виду удовлетворить интересы народных масс и основано на убеждении, что Россия может преуспевать и быть сильной только при условии, что миллионы русских крестьян будут обладать всеми гарантиями для владения землей». О Польше и Финляндии говорилось в духе известных деклараций белых правительств: «Русское правительство считает себя вправе подтвердить независимость Польши, объявленную Временным правительством 1917 г., все обязательства и декреты которого мы приняли на себя. Но окончательная санкция по определению границ между Польшей и Россией должна, согласно вышеуказанным принципам, быть отложена до созвания Учредительного Собрания. Мы уже отныне согласны признать фактическое правительство Финляндии; однако окончательное разрешение Финляндского вопроса должно принадлежать Учредительному Собранию». Можно было принять и условия в отношении Прибалтики, Кавказа и Туркестана, но их статус следовало ограничить «автономными рамками»: «Мы уже отныне вполне готовы подготовить разрешение вопросов, касающихся судьбы национальных групп Эстляндии, Латвии, Литвы, кавказских и закаспийских стран. У нас имеются все основания верить, что последуют скорые соглашения, принимая во внимание, что правительство уже отныне признает автономию различных национальностей. Само собой разумеется, что границы и условия этих автономий будут определены отдельно для каждой из этих национальностей… Вышеозначенные принципы, указывающие на необходимость утверждения соглашений Учредительным Собранием, должны, конечно, быть приложены и к Бессарабскому вопросу».

Признание российского национального долга подтверждалось, а в отношении места в «мировом сообществе» высказывались определенные условности, поскольку убеждение в важности для России вступления в Лигу Наций еще не означало безоговорочного признания всех без исключения принципов международных правоотношений: «Мы охотно принимаем предложения отныне же обсуждать, совместно с Державами, все международные вопросы, воодушевляясь идеями свободного и мирного развития народов, ограничения вооружений и принятия мер, имеющих в виду предупредить новые войны, – идеями, высшим выразителем которых является Союз народов. Российское правительство считает, однако, необходимым напомнить, что окончательная санкция могущих быть принятыми от имени России решений будет принадлежать Учредительному Собранию. Россия в настоящее время и в будущем может быть только демократическим государством, в котором все вопросы, касающиеся изменения территориальных границ и внешних отношений, должны быть утверждены представительным органом, являющимся естественным выразителем народного суверенитета».

Обмен заявлениями завершился кратким, но вполне обнадеживающим ответом союзников от 12 июня. Союзные Державы «приветствуют тон этого ответа, который соглашается в главном на их предложения и содержит в себе обещания, обеспечивающие русскому народу и его соседям достаточную гарантию свободы, самоуправления и мира. Поэтому Державы окажут адмиралу Колчаку и его сторонникам помощь, обещанную в первом письме». По точному замечанию Маргулиеса, «официального признания нет, обещается лишь assistance». Правда, сам факт обращения лидеров союзных держав к Колчаку свидетельствовал о многом. По оценке заместителя председателя ВПСО Зубова, «ультимативный тон», в котором было написано обращение союзников к Колчаку, можно было простить, принимая во внимание, что «самое существо и факт обращения к адмиралу Колчаку свидетельствует о решительном повороте в политике мирной конференции: отказ ее от попыток соглашения с большевиками и желание признать Омское правительство Всероссийским». По существу же предложений ВПСО считало приемлемым безусловное признание только второго, третьего и седьмого пунктов. По вопросу об Учредительном Собрании Зубов считал, что «приурочивать его созыв к моменту достижения Москвы нельзя, ибо возможность правильных, свободных выборов во всей России зависит не от изгнания большевиков из Москвы только, а от освобождения от большевистской власти всей территории России от Белого до Черного моря». Безусловно, нельзя признавать полномочий Собрания «старого состава», учитывая также факт «уничтожения всего выборного производства во многих губерниях». Применительно к Польше и Финляндии, ВПСО заявляло об «уже признанной независимости Польши», но о невозможности признания Финляндии без санкции Всероссийского Учредительного Собрания. Посредничество «Лиги народов» (наций. – В.Ц.) в этом было бы недопустимо, поскольку Лига «создана для решения международных вопросов», а вопрос о признании новых «государственных образований» дело внутрироссийское. «Купить поддержку союзников ценой расчленения России и возвращения ее территории (без Эстонии, Латвии, Литвы, Кавказа, Средней Азии и части Бессарабии) почти к границам допетровского времени неприемлемо и не вызывается необходимостью». С сокращением территории России, по мнению Зубова, должно быть связано и решение вопроса о бывшем государственном долге России: («по пункту восьмому долги могут лечь на Россию постольку, поскольку русское государство сократит свою территорию и население по сравнению с положением до войны»).

Но даже и те гарантии поддержки, объявленные союзниками, на практике не подтвердились в ожидаемых масштабах. Помощь была оказана, но формального, правового признания Российское правительство так и не получило. Правда, в европейской прессе заявления Совета пяти и ответ Колчака вызвали заметный резонанс. Ведущие газеты Европы публиковали статьи, в которых недвусмысленно говорилось о «признании Колчака». Лондонская Times отмечала успехи весеннего наступления Восточного фронта и обращала внимание, что «для восстановления в России серьезного правительства вовсе не понадобится огромная союзная армия, а только доставка боевого материала, моральная поддержка, а больше всего – ясная и решительная политика союзников. В России достаточно людей, чтобы сражаться за истинную свободу… Непрерывные успехи армии Колчака доказывают, что сердце России осталось здоровым и что русские также ненавидят тиранию, как и другие народы». В Daily Telegraph была опубликована статья о получении нужных гарантий от Колчака и ожидаемой разработке закона о Национальном Учредительном Собрании. Парижские газеты отмечали важность последовательности в отношении к российским проблемам. По мнению Entente, «Правительство Колчака официально признано, или, точнее… ему обещана поддержка. Раз вступив на этот путь, союзники должны, наконец, отказаться от проволочек и пойти до конца». Matin подчеркивала ближайшую программу действий: «Акт, совершенный союзниками, безусловно облегчит задачу Колчака в России. Но он также облегчит задачу и Конференции Мира. Занятые выработкой восточного статута, комиссии, которые до сих пор работали в потемках, смогут, наконец, успешно закончить возложенную на них задачу и дать Польше и Румынии восточные границы». В Temps передовая статья заявляла еще более определенно: «Ни на Балтике, ни в Черном море, ни в Южной Европе, ни на Дальнем или Ближнем Востоке Франция не должна вступать ни в какие политические комбинации, которые когда бы то ни было могли бы оказаться в противоречии с интересами России. Не забудем, что вступление русских в Восточную Пруссию помогло нам выиграть битву на Марне». Развернутая передовая статья «Союзники и Россия» была опубликована 12 августа 1919 г. в Washington post. Ее автор напоминал американцам о той роли, которую сыграла поддержка России в годы Гражданской войны между Севером и Югом, когда Император Александр II, вопреки Англии и Франции, был готов оказать вооруженную поддержку северянам. Предложение о Совещании на Принцевых островах совершенно не связано с интересами России и лишь подрывает веру в искренность союзной помощи. Поддержка Колчака должна стать достаточной для того, чтобы предотвратить вмешательство Германии в дела России через большевиков (14).

«Опора на собственные силы», достижение реального военно-политического взаимодействия белых фронтов и утверждение принципа единоначалия в отношении белых регионов, объединенных властью Верховного Правителя России, было в 1919 г. одним из приоритетных направлений в деятельности РПС. Как считал поверенный в делах российского посольства в Лондоне К.Д. Набоков, «всесторонняя помощь России военным снаряжением, деньгами, продовольствием… испрашивается уже не для общей цели борьбы с Германией, а для восстановления порядка и законности в России. Как ни ясно нам, что единая и сильная Россия необходима в интересах не ее одной, а всего мира, как ни очевидно, что понесенные Россией жертвы дают ей право на помощь дружественных держав, тем не менее, непосредственная прямая цель, для достижения которой мы требуем новых усилий со стороны этих держав, – есть цель альтруистическая, есть помощь Российскому государству». Набоков полагал, что державы Согласия должны «признать суверенную власть единого российского правительства и вести с ним дипломатические переговоры на началах полного равноправия». А «расплата за помощь во время войны должна быть отложена до момента полного восстановления государственного организма России».

Временное Правительство Северной области, формально возглавлявшееся Чайковским, первым из белых правительств имело непосредственный контакт с военными и дипломатами союзников. Мнение его членов о внешнеполитическом курсе Белого движения в 1918–1919 гг. в целом совпадало с позициями других белых правительств. Особое место в иерархии региональных центров отводилось Северо-Западному фронту. В понимании военно-политического руководства практически всех белых регионов Северо-Западный становился осенью 1919 г. наиболее важным (в какой-то степени даже важнее Юга России). Сукин в телеграмме Сазонову (11 августа) отмечал: «Петроградский фронт имеет первостепенное значение в общем деле борьбы с большевиками, и, при отсутствии поддержки со стороны Финляндии, русские войска приобретают исключительное значение». Как уже отмечалось в разделе об истории Северо-Западного фронта, большое значение имели здесь не только военные поставки, но и дипломатическая поддержка, и попытка получения помощи со стороны Эстонии и Финляндии. Еще 16 февраля 1919 г. Маклаков телеграфировал в Стокгольм о том, что «финляндцы не имеют права требовать от русских заявлений, которые превышали бы их полномочия и показались бы в России забвением ее интересов и прав… Вопрос же настоящего есть создание у нас власти, которая способна была бы противостоять большевикам… Этой политики мы держимся и относительно Эстонии и потому употребим все меры для оказания генералу Юденичу той помощи, которую он просит». В случае успешного завершения наступления Северо-Западной армии на Петроград Чайковский, например, считал, что «при организации власти в Петрограде нужно прежде всего исходить из мысли, что эта власть должна быть не более, как временным областным Управлением, подчиненным Всероссийскому Правительству в Омске», и что следовало бы «заранее принять меры к систематическому… согласованию и разграничению сферы действия гражданской и военной власти». Карташев в телеграмме Сазонову от 3 мая 1919 г. сообщал, что «все готово к походу на Петроград… Абсолютное и единственное условие для участия в этом русских – признание независимости Финляндии». В то же время отмечались и факты «захватных намерений» со стороны финского правительства в ущерб российским интересам.

Внимание российских политиков и дипломатов в то же время, летом – осенью 1919 г., было сосредоточено и на проблемах ВСЮР. Восточный фронт после неудачного весеннего наступления занимал уже меньше внимания. В разгар наступления на Москву и боев под Орлом в октябре 1919 г. преемник Набокова на посту поверенного в делах Е.В. Саблин (бывший первый секретарь российского посольства в Тегеране) телеграфировал Сазонову о своих переговорах с генералом Бриггсом, бывшим военным представителем при Ставке Главкома ВСЮР, состоявшихся 10 октября 1919 г. Бриггс отмечал заметный рост симпатий «английского общественного мнения и некоторых правительственных кругов во главе с Черчиллем» к успехам армии Деникина. Именно в этой телеграмме была упомянута широко известная позднее карта в кабинете у британского военного министра, на которой Черчилль «высчитывал в дюймах расстояние от фронта Деникина до Москвы». Саблин сообщал также, что военный кабинет «решил прекратить всякую помощь» армии Юденича, которая «достаточно уже обеспечена снабжением». Успехи ВСЮР повлияли даже на отношение к Колчаку, «юридическое» признание которого стало ставиться под сомнение, тогда как не исключалось признание Деникина в «сепаратном» порядке. «Победы Деникина производят здесь громадное впечатление, газеты выпускают специальные объявления. Сам генерал Деникин уже превращен английским обществом в национального нашего героя, и взятие им Москвы будет праздноваться здесь с большим подъемом. Англичане любят людей, имеющих успех, и готовы идти за ними и помогать им». Саблин, встречаясь с ведущими британскими политиками, пытался убедить их в важности скорейшего признания Колчака еще и потому, что под угрозой скорого занятия Москвы ВСЮР большевистское руководство намеревалось отступать через Туркестан в Афганистан, правительство которого установило с Совнаркомом дипломатические отношения, а это создавало уже прямую угрозу британским интересам в Индии: «Я обратил внимание на прибытие в Москву афганистанского посольства (встреча главы афганской дипмиссии Мухаммед Вали-Хана с Лениным состоялась 14 октября 1919 г. – В.Ц.). Я… лично знаю тех из наших специалистов по востоку, как например Бравина, Петрова, Вознесенского и других, кои способны натворить англичанам много бед, будучи знакомыми с положением вещей на востоке… Я просил взвесить это и не задумываясь взять почин в признании адмирала Колчака». Однако британские политики были убеждены, что в отношении признания «Англия не может действовать отдельно от союзников».

Если на Юге и Северо-Западе России росло «английское влияние», а авторитет Франции после провала «одесского десанта» заметно упал, то в Сибири летом 1919 г. укреплялись позиции САСШ. Отчасти этому способствовали контракты Российского правительства, заключенные с американскими поставщиками оружия, а также личные связи бывшего первого секретаря российского посольства в Вашингтоне Сукина с заокеанскими политиками и дипломатами. Вполне реальной оставалась надежда на почин в признании Российского правительства со стороны САСШ. Это было одной из «неформальных» целей визита в Омск американского посла в Японии Морриса. Накануне поездки Государственный департамент отправил инструкцию консульству во Владивостоке и начальнику американской экспедиционной дивизии генералу Грэвсу сообщение, рекомендовавшее «подчеркнуть благожелательное отношение к правительству адмирала Колчака». Однако после приезда Морриса в Омск Сукин в телеграмме Сазонову 29 июля 1919 г. отмечал «глубокий пессимизм» посла: «Хотя он и проявляет к нам большую предупредительность, однако, по существу, скептически оценивает успех национального движения». Управляющий делами МИДа «принимал все меры к тому, чтобы оказать на него хорошее влияние; в ближайшие дни его посетит ряд делегаций от общественных демократических организаций, земств, кооперативов и т. д.». По словам Сукина, Моррис объявил Российскому правительству, что правительство САСШ, «прежде чем приступить к активной политике в отношении России, должно выступить перед Конгрессом с определенным планом». С сугубо американским практицизмом он перечислял условия успешного признания: «Быть приемлемым для общественного мнения Америки, практически осуществимым и обнимать интересы не только Америки, но оставить место и другим союзникам, в частности, дать справедливое удовлетворение Японии». То, что можно было осуществить в рамках уже существующего сотрудничества с Российским правительством, перечислялось в пяти пунктах. Первым среди них стоял вопрос о продолжении реализации плана «железнодорожного соглашения» (эксплуатация, охрана и финансирование Транссибирской магистрали). Выделялись также: получение военного снабжения, финансы, займы и упорядочение денежного обращения, помощь населению товарами, деятельность Красного Креста и благотворительность. Сукин опасался, что «если послу не удастся внушить веры в прочность правительства, то Америка уклонится от создания той реальной помощи, которую она как будто была готова дать, убедившись, что настал момент, когда в России самостоятельно утвердилась национальная власть. Если же Америка сейчас не формулирует своей политики в нашу пользу, то не станет ли скоро невозможной поддержка и со стороны Франции и Англии».

Итог визита Морриса в Сибирь подводила телеграмма Бахметьева Сазонову, отправленная из Вашингтона 9 августа 1919 г. Российский посол отмечал, что «донесения Морриса проникнуты определенной симпатией к личности адмирала и общему направлению, отражая, таким образом, отрадную перемену в его отношении к Омску». Недостатки в политическом курсе Колчака объяснялись Моррисом «недостаточным вниманием правительства, поглощенного заботами об армии, к задачам гражданского устроения, что лишает его поддержки широких слоев населения», а также «недостатком в составе правительства и администрации опытных в государственной работе лиц». Позиция САСШ в отношении к Российскому правительству и Верховному Правителю не была однозначной. Президент Вильсон, несмотря на симпатии к самому адмиралу как профессиональному военному, не мог не учитывать состояния «общественного мнения», находившегося под впечатлением докладов и репортажей вернувшихся из Советской России Дж. Рида и А. Вильямса. «Политическая элита» также неоднозначно относилась к вопросам о признании Колчака. Государственный департамент сочувствовал политической программе Белого дела, однако высшие военные чины были против военной интервенции и против военных поставок. Наконец, решения о формальном признании Колчака, равно как и любые решения об отправке войск в Россию, об оказании государственной поддержки белым фронтам, следовало утверждать в Конгрессе, который не поддержал ни одно из предложений, касавшихся расширения помощи Российскому правительству. Возможно, это и стало главной причиной падения уверенности в получении американской помощи в последние недели накануне «падения Омска». В официозной прессе появились статьи, отмечавшие своекорыстный характер участия САСШ в российских делах, критиковалась деятельность «масонской» организации «Христианский Союз молодых людей», приводились факты защиты американскими солдатами красных партизан в районе Сучанских угольных копей в Приморье, цитировались слова некоего «русского человека»: «Америка послала своих солдат, чтобы сохранить кипы товаров, но она не прислала ни одного человека, чтобы спасти Сибирь от анархии и убийства» и т. д.

Не оставались без внимания перспективы сотрудничества с САСШ и на белом Юге. В сентябре 1919 г. Нератовым было решено составить делегацию в Америку – не столько для того, чтобы заручиться поддержкой правящей элиты САСШ (малорезультативные встречи с Вильсоном Львова и Чайковского были известны), сколько для осведомления общественного мнения заокеанской державы о подлинных целях и задачах Белого движения, а также для достижения каких-либо экономических выгод. Нератов считал, что «САСШ – при настоящих условиях – единственный искренний друг России». Причины такого «оптимистичного» заявления заключались в «политической безопасности дружбы с этой великой державой и ее экономические выгоды. Не только «одесская неудача» Франции и закулисная подрывная работа Англии на Кавказе и в Туркестане сеяли недоверие к двум нашим главным союзникам в мировой войне, но и то обстоятельство, что Франция с появлением на политическом горизонте Польши… возвращалась к традиционно полонофильской политике в ущерб России, а Англия – к традиционной англо-русской вражде на всем протяжении азиатского Востока. Таким образом, в Европе мы теряли помощь Франции, а в Азии – согласие с Англией. Надо было искать могущественной поддержки вне Европы и вне Азии. Ее можно было ждать только от Америки (говорить о Японии, вследствие проявленного ею корыстного интереса к Дальнему Востоку России, не приходилось)…Русско-американская дружба не могла иметь опасные политические последствия, так как Америка тоже в тихоокеанском вопросе искала точку опоры против японского натиска на Азиатский материк… Судя по имевшимся в дипломатической канцелярии сведениям, именно в это время (начало осени 1919 г.) деникинская делегация с предложением длительного русско-американского союза могла вызвать горячий отклик у американцев. В экономическом отношении Америка была богатейшей страной после войны, из которой она извлекла материально все выгоды, не испытав ни в коей мере военных разрушений. Накопленные за время войны капиталы могли быть обращены с наибольшей выгодой для России именно в европейскую и – еще больше – в азиатскую ее часть, причем это не грозило теми политическими последствиями, которые влекло за собой внедрение немецкого, английского и даже французского капитала. Ни о каком «экономическом засилье Америки» не могло быть и речи. Географическая удаленность Америки от России была лучшей гарантией невозможности установления там экономической монополии САСШ».

Такова была точка зрения представителей дипломатических ведомств Юга России. Традиционные, типичные для XIX – начала XX в., опасения российской дипломатии относительно «враждебности» или «неискренности» государств Старого Света и Японии не возникали – пока – в отношении Нового Света. Существовала еще одна – «социальная» – причина развития контактов с Америкой. Нератов, полагая, что внедрение американского капитала в промышленность России не связано с политическим риском, считал «не только безопасным, но и желательным появление в России американского инженерного технического персонала, при этом как на самых высших инженерных и предпринимательских ролях, так и в качестве квалифицированной рабочей силы. Иммиграция верхушки американского рабочего класса в Россию имела бы, по мнению Нератова, и политически воспитательное, оздоровляющее значение, с одной стороны, внедряя в самую толщу русского рабочего класса американские технические приемы работы, и, с другой стороны, насаждая дух политической индифферентности и навыки антисоциалистического индивидуального высокого положения американского рабочего». «Американизация» российской промышленности для ее «оживления и интенсификации» с помощью американских инженеров и технологов и как гарантия от «большевизации» российских рабочих была достаточно оригинальной в то время идеей. Все это «являлось откликом общеэкономических тенденций деникинского окружения, которое боролось не только с большевизмом, но и с социализмом, считая последний самой вредной системой экономического миросозерцания».

Делегация во главе с членом ЦК кадетской партии, профессором государственного права, специалистом по системе местного самоуправления, П. П. Гронским, была окончательно сформирована к декабрю 1919 г. Выехавшая из Ростова-на-Дону незадолго до эвакуации из него Особого Совещания, и отправившаяся в Париж из Новороссийска в феврале 1920 г., делегация так и не смогла «добраться» до Вашингтона. Поражение ВСЮР на Кубани, отступление в Крым и приход к власти генерала Врангеля, ориентировавшегося на сближение с Францией, сделали неактуальной перспективу сближения южнорусского Белого движения с САСШ. Делегация была расформирована. Что касается ожидаемой поддержки Америкой Белого движения, то она была отнюдь не безусловной. Не озвучивая планов широкого вмешательства в экономическую и финансовую сферы, американская элита и общественное мнение твердо ставили условия «демократизации власти». Показательна в этом отношении встреча членов российской делегации в Париже с экономическим советником президента Вильсона, председателем Международного комитета по изучению последствий мировой войны, профессором Шотуэллом. Считая несомненным интерес в Америке к российским проблемам, снабдив делегацию списком своих знакомых, которые могли бы, по его мнению, помочь в «активной печатной пропаганде» идей Белого движения, он предостерег делегатов от излишнего акцентирования будущей формы правления в России. «Мы не хотим вмешиваться в ваши внутренние дела или навязывать вам республиканскую форму правления, но говорим открыто, что реставрация царизма непопулярна и никогда не будет популярной в широких кругах американского народа», – заявлял Шотуэлл. «Мы желали бы видеть Россию республиканской и демократической». На правомерный вопрос одного из членов делегации о возможности восстановления монархии «демократически избранным» Учредительным Собранием и о «примерах совмещения монархии с демократическими принципами в Англии, Бельгии, Скандинавских королевствах» Шотуэлл заметил: «Конечно, есть монархии и монархии, да и далеко не все республики демократичны, взять хотя бы Советскую Россию, но у американского народа с русской монархией связаны столь неприятные ассоциации (очевидно влияние на подобную оценку устоявшихся стереотипов о российской монархии, как системе, при которой господствуют ограничения прав и свобод и сильно влияние антисемитизма. – В.Ц.), что этот, якобы внутренний, русский вопрос может отразиться самым неблагоприятным образом на русско-американских отношениях». Таким образом, говорить о «невмешательстве во внутренние дела» при подобной постановке вопроса о признании Российского правительства можно было бы с большой долей условности. Что же касается признания советской власти, то здесь оценка Шотуэлла оказалась довольно определенной: «Считая большевизм антидемократичным и, следовательно, абсолютно вредным для России, американцы никогда не признают советское правительство, сколько бы большевизм ни просуществовал» (признание СССР произошло только в 1933 г.).

Не менее красноречивым было послание Деникину от имени В. Бэрри – главы Торговой палаты САСШ во Франции. «Мы знаем – так начиналось обращение, – что нет прочного мира на свете, пока Россия остается неорганизованной. Мы знаем, что никакая организация невозможна для большевистской России. Большевизм – это дезорганизация. Нельзя организовать хаос». Бэрри отмечал шесть «пунктов» демократической программы Деникина (земля – крестьянам, либеральное правительство, равенство всех перед законом и прекращение «антисемитских мистификаций», независимость Финляндии, «братское и дружественное отношение к Польше», опора на кооперативы при восстановлении экономики). Американский бизнесмен предлагал Главкому ВСЮР «заключить военный союз с Польшей и Финляндией против большевиков», «заключить военный союз против большевиков с другими государственными образованиями на началах самой широкой автономии» и для этого созвать специальную конференцию в Париже, Лондоне, Праге или Варшаве, с целью заключения военного союза против советской власти. Таковы были характерные черты американских политических предпочтений в годы гражданской войны.

Еще один член Совета пяти – Япония – в течение 1919 г. не заявляла, как уже отмечалось выше, своей позиции отдельно от остальных союзных Держав. Из числа воинских контингентов союзников (не считая Чехословацкого корпуса) японские силы были наиболее многочисленными. В телеграмме Бахметьеву (21 февраля 1919 г.) Вологодский перечислял все возможные опасения относительно последствий участия Японии в российской Смуте. Настораживали «противоречия между дружественными заявлениями японского правительства, с одной стороны, и действиями японских агентов, с другой, что выражалось в поддержке сепаратистских тенденций некоторых военных организаций (полковника Семенова. – В.Ц.) и, главное, в поведении их войск в Сибири, носившем характер военной оккупации». И, хотя «за последнее время замечается стремление японского правительства более серьезно считаться с центральной российской правительственной властью и умерить деятельность наиболее шовинистических своих военных представителей», это еще не означало перемен в российско-японских отношениях. Вологодский не считал позицию Японии достаточно самостоятельной, в отличие от позиций Англии, САСШ или Франции. Расширение военного участия «страны Восходящего солнца» в российской Гражданской войне грозило «полной зависимостью от Японии», было чревато «постепенным внедрением Японии во все отрасли нашего военного управления». По мнению российского премьера, «политика, основанная на преувеличенных расчетах в возможности использовать в интересах России существующее соревнование между Америкой и Японией, не может привести к каким-нибудь прочным и положительным результатам», поскольку «Америка, не желающая конфликта с Японией, станет нас сторониться, поскольку она будет видеть опасность быть втянутой в осложнения из-за России». Вологодский был убежден, что «наша сила лежит в неизменном и последовательном укреплении нашего положения в России, сосредоточенной работе и упорядочении нашей государственности». В то же время не исключалась возможность содействия Японии в плане «ликвидации нетерпимого положения Забайкальской области» («проявляемое Японией дружелюбие должно было бы прежде всего сказаться в непрепятствовании нам распространить свой контроль на эту область»), а также увеличения ее участия в «вопросах снабжения, наряду с другими союзниками».

Говоря о геополитических планах Белого движения, нельзя не отметить и отношения в его кругах к создавшейся после Первой мировой войны системе Лиги наций. Несмотря на явное желание принять участие в работе этой международной организации, российские политики и дипломаты в целом скептически относились к перспективам межгосударственного сотрудничества. Так, по мнению Сазонова и Нератова, противоречия между отдельными государствами настолько сильны, что вряд ли возможно избежать возобновления различных, в том числе и военных, конфликтов. «Пройдет, вероятно, немало времени, прежде чем Лига Наций, – считал Сазонов, – превратится из юридической фикции в организм, имеющий реальное существование». «Механизм» международных соглашений и арбитража еще слишком слаб, чтобы служить действенным «противовесом» агрессивным намерениям отдельных стран (15).

Немаловажное значение, с точки зрения оказания военной помощи Белому движению, имела деятельность военно-морской комиссии РПС во главе с генералом Щербачевым и его начальником штаба генерал-майором Н. Н. Головиным. Официальный статус Щербачева первоначально определялся как «Военный Представитель Армий Юга России при Союзных Правительствах и Союзном Верховном Командовании» (поскольку он получил полномочия от генерала Алексеева письмом от 31 июля 1918 г. № 136), а затем как «Военный Представитель Верховного Главнокомандующего при Союзных Правительствах и Союзном Верховном Командовании» (что означало переход в подчинение адмиралу Колчаку). При комиссии были созданы также отделы по делам военных и военнопленных (председатель – контр-адмирал С. С. Погуляев) и по заграничному снабжению русских армий (во главе с генерал-лейтенантом Э. К. Гермониусом). Кроме того, в подчинении у Щербачева был отдел в Берлине во главе с генерал-лейтенантом Н. А. Монкевицем и особое военное представительство в Румынии во главе с генерал-лейтенантом А. В. Геруа. Поддерживалась регулярная телеграфная переписка с Екатеринодаром, Таганрогом и Омском. Свою задачу сам Щербачев так определял в одном из писем Деникину (11 октября 1918 г.): «Лично отправившись в Париж, в центр союзной политической и командной власти, при помощи своих ранее создавшихся и во время войны уже из Ясс (ставки Румынского фронта) поддержанных отношений, начиная с маршала Фоша и многих деятелей Франции и Англии, работать на пользу русского дела, и в первую очередь на пользу Добровольческой армии». Параллельно дипломатическим представительствам, Щербачев выступал за воссоздание сети военных агентов в различных странах, подчиненных ему и обладающих полноценными полномочиями в пределах своей компетенции: «Как С.Д. Сазонову, так и мне союзниками оказывается полное доверие, они охотно идут навстречу всем нашим пожеланиям».

Одна из очевидных заслуг Щербачева – организация отправки союзных воинских контингентов в Одессу. Ему удалось добиться от Главнокомандующего армиями союзников в Румынии, Трансильвании и на Юге России генерала Бертелло («имеющего личную поддержку от Клемансо») расширения фронта в направлении

Одессы и Херсона. 16 ноября 1918 г. в письме Деникину Щербачев отмечал, что «для оккупации Юга России будет двинуто настолько быстро, насколько это только возможно, 12 дивизий… дивизии будут французские и греческие». По словам генерала, предполагалась следующая последовательность действий: «По прибытии союзных войск, кроме Одессы и Севастополя, которые будут несомненно заняты… союзники займут быстро Киев и Харьков с Криворожским и Донецким бассейнами, Дон и Кубань, чтобы дать возможность Добровольческой и Донской армиям прочнее сорганизоваться и быть свободными для более широких активных операций». В письме от 20 ноября Щербачев развивал свой план дальше: «Независимо от энергичных и решительных действий на Юге, предположено наступление англичан на Петроград и высадка десанта в одном из портов Балтийского моря, наступление японцев и американских войск в Сибири и содействие польских войск на Западе, таким образом, большевизия будет окружена плотным кольцом, после чего будет предъявлен решительный ультиматум большевикам». И хотя реальная союзная помощь оказалась весьма далека от тех размеров, про которые сообщал Щербачев, и никакого «окружения большевизии» не произошло, показательно само стремление генерала организовать военную интервенцию и относительно бесперебойные поставки оружия и снаряжения. По плану Щербачева, оптимальным было создание «4–5 армий – 1) Добровольческая, 2) 1–2 армии на Дону и 3) Две армии в Малороссии и Новороссии». По словам Щербачева, Бертелло «высказывал, что до сформирования Всероссийского правительства и назначения соответствующих административных лиц лучше предоставить работу существующей администрации, кроме лиц, враждебных союзникам». Штаб Добрармии (стратегический доклад от 3 декабря 1918 г.) считал, что для оптимального обеспечения тыла белых армий, продвигающихся к центру России, необходимо 18 пехотных и 4 кавалерийских дивизий, которые сами «ни в каких активных действиях не должны будут принимать участие».

Однако вскоре Щербачев, как и другие российские политики в Зарубежье, убедился в сложности таких актов, как интервенция. В письме Деникину 23 февраля 1919 г. Щербачев отмечал готовность лидеров Франции и Италии принять участие в военных действиях, тогда как лидеры Англии, и особенно САСШ, крайне скептически относились к возможностям военного участия («при первых же моих сношениях с представителями Держав Согласия все они единогласно заявляли мне, что официальной помощи вооруженной силой они оказать, до окончательного решения этого вопроса мирной конференцией, не могут, но неофициально же готовы оказать полную материальную поддержку»). Вывод генерала сводился к возможности развития неформальных контактов с союзными структурами для получения снабжения и, одновременно с этим, необходимости создания вооруженных частей, которые можно было бы направить в Россию. Одним из первых среди военно-политического руководства Белого дела он отметил перспективу использования воинских частей из славянских государств. Кроме того, им была выдвинута идея, поддержанная позднее Гучковым, создания воинских частей из бывших военнопленных Российской Императорской армии (кадровый офицерский батальон из пленных и создание на его основе 1–2 дивизий). Поставки оружия первоначально происходили преимущественно в счет оплаты за уже изготовленное по заказам еще Императорского правительства вооружение, а с осени 1919 г. в счет займов или путем прямой оплаты заказов на частных заводах или складах вооружения. Одна из таких сделок характеризовалась в советской официальной прессе как «кабальная». Однако приведенный текст телеграммы Угета Маклакову (см. приложение № 37) показывает, что сделка носила равноправный характер и не предусматривала передачи САСШ стратегических резервов российской казны.

Щербачев сообщал о своей беседе с генералом Бриггсом о перспективах наступления на Москву и Петроград. «Английскому правительству надо выбирать между помощью генералу Юденичу и помощью генералу Деникину, так как Англия при настоящих условиях не может помогать на обоих фронтах. Генерал Бриггс сказал, что Британский Генеральный Штаб приписывает наибольшую важность движению Деникина на Москву, так как, кроме важности самой цели движения, оно еще составляет угрозу красным, действующим против Сибирской армии, являясь фланговым и даже тыловым по отношению к Сибирскому фронту». На это Щербачев заметил, что «движение Юденича на Петроград составляет точно такое же фланговое и тыловое движение по отношению к Архангельскому и Мурманскому фронтам». Обобщенные соображения относительно перспектив действий ВСЮР и Северо-Западного фронта были изложены Щербачевым, Геруа и Гермониусом в памятной Записке о помощи генералу Юденичу (см. приложение № 37) (16). Еще в январе 1919 г. Щербачевым были составлены две памятные записки по «русскому вопросу» для передачи их Черчиллю. В феврале в британском Парламенте выступали Чайковский и генерал Головин. Подобного рода «политическое давление» позволило заручиться поддержкой британского военного министерства на период 1919 года – время, когда белым фронтам более всего требовалась военная помощь. Заинтересованность британских военных кругов в победе Белого движения, имевшая место в этот период, проявилась в поставке белым фронтам значительного количества военной техники (самолетов, танков, стрелкового оружия), снаряжения и обмундирования; в основном эта поставка была направлена на Северный и Северо-Западный фронты. Головин установил непосредственные контакты с высокопоставленными служащими Военного министерства и с самим Черчиллем, который считался «не только симпатизирующим» Белому движению политиком, но также «энергичным и активным другом» антибольшевиков. В мае 1919 г., когда британское командование намеревалось перевести пока еще слабые части формировавшейся Северо-Западной армии на Север, Головин сумел доказать важность «организации нового фронта». При этом основу людских пополнений должны были составить «формирования из пленных» бывшей Императорской армии в Германии (около 30 тысяч чел.) (см. приложение № 18). Показательны, тем не менее, слова Черчилля о невозможности открытой поддержки Белого движения (даже в период его очевидных побед): «Успех нашего общего дела требует сохранения тайны», поэтому прямая военная поддержка представлялась возможной лишь для Северного фронта (в дополнение к уже действующим контингентам), а для белого Юга – в виде «технических инструкторов», которые могли бы принять участие в боевых действиях. «Народ русский должен сам спасать Россию, но наши сердца с этим доблестным народом, который вел еще с нами общую борьбу, тогда как большевики нас позорно предали», – заявлял Черчилль. Формальный статус поставок белым армиям определялся расходами военного бюджета, формировавшегося еще до окончания Первой мировой войны и неподотчетного Парламенту. Это позволяло военному министерству варьировать имеющиеся ресурсы между разными белыми фронтами, а Черчиллю заявлять в Палате общин: «Расходы по этим операциям вызваны мировой войной, а не являются результатом политики вмешательства во внутренние дела России. Если будущее правительство России выполнит обязательства, заключенные с его союзниками, то эти расходы будут возмещены. Произведены они не на какие-либо специальные английские предприятия, а являются результатом решения пяти великих держав».

Наиболее сильным и содержательным стало выступление Черчилля на собрании Русско-британского братства 17 июля 1919 г. Подчеркнув заслуги Российской армии в годы Первой мировой войны, Черчилль отметил столь актуальную для белых правительств идею «международного значения» борьбы белых армий. Акцент был сделан на судьбе «государственных новообразований»: «Эстония, Литва, Польша, Чехословакия, Румыния все еще выступают жизненными факторами мировой общественной и национальной жизни, и вся Западная Европа, в настоящее время, укрывается за их слабым оплотом. Но почему же они оказались способными поддержать свое существование?.. А по той причине, что по меньшей мере две трети большевистской армии… были заняты борьбой с силами Колчака и Деникина, которых не существовало совсем год тому назад… И если бы эти армии были разбиты и уничтожены, и вся Россия со всеми ресурсами попала под неоспоримую власть Ленина и Троцкого, то вся сила большевистского войска могла бы обрушиться… на линию еле держащихся небольших государств…, за будущность которых Лига Наций торжественно приняла на себя обязывающую ответственность… Россия является в настоящее время решительным фактором мировой истории… Мир переделать невозможно без участия России. Невозможно идти по пути победы, благоденствия и мира и предоставить эту огромную часть человеческой расы на жертву мучениям во тьме варварства. Я обращаюсь… к великим победившим государствам и их доверенным вождям, я обращаюсь к Лиге Наций с воззванием рассмотреть все положение в России и произвести объединенное, сконцентрированное усилие для освобождения русского народа от его ужасающей муки и для восстановления мира в измученном мире».

Позиция британского военного министра была, безусловно, более радикальной в сравнении со взглядами британского премьера. Это подтверждало высказанный генерал-лейтенантом А. С. Лукомским тезис о наличии в Англии двух течений: «Одно, во главе которого стоял… Ллойд-Джордж, было против активной помощи борющимся против большевиков русским вооруженным силам. Политические деятели… считали, что путем, так сказать, морального воздействия на советское правительство в России можно его заставить эволюционировать и пойти по пути создания демократического правительства, обеспечивающего интересы как русского населения, так и иностранных держав. Другое течение, возглавляемое У. Черчиллем, было за самую решительную помощь русским, которые борются против большевиков». Тем не менее после окончательного провала идеи Совещания на Принцевых островах, 16 апреля 1919 г. Ллойд-Джордж выступил в Палате общин с речью, в которой назвал «русскую проблему» «одной из самых трудных, какие стояли когда-либо перед советом дипломатов». Трудность заключалась в том, что «в настоящее время России нет. Нет такого органа власти, о котором можно было бы сказать, что это правительство всей России… Вопроса о признании правительства большевиков не существует… во-первых, потому, что большевистское правительство совершило столько преступлений против граждан союзных стран, что его нельзя назвать цивилизованным правительством; во-вторых, потому, что оно теперь нападает с оружием в руках на наших друзей в России». Что же следовало предпринять для помощи этим «нашим друзьям»? Военная интервенция исключалась. «Я разделяю весь ужас перед большевистским движением, но я предпочитаю предоставить Россию самой себе, чем видеть банкротство Англии». Поддержка антибольшевистского движения в 1918 г., отмечал Ллойд-Джордж, диктовалась необходимостью не допустить «захвата немцами» сырья и снаряжения. Но «не могли же мы после того, как опасность миновала, сказать этим войскам: «Благодарим вас, вы были очень полезны нам. Теперь вы больше не нужны, ступайте и пусть большевики перережут вам горло! Такой образ действий был бы недостоин Великой страны». Оставался иной путь: «Русские, знающие свою страну, теперь утверждают, что не посылкой войск мы будем способствовать возрождению России. Нас только просят о доставке военного материала, который может помочь сражаться с большевиками, захватившими весь арсенал России… Некоторые достоверные сведения указывают, что хотя военная сила большевиков растет, но сам большевизм идет на убыль. Он приближается к провалу под непрерывным давлением экономических причин». Палата общин в большинстве поддержала позицию премьер-министра. Речь, правда, содержала показательный конфуз, когда Ллойд-Джордж призвал помогать «Колчаку, Деникину и (генералу?) Харькову».

Примечательны также мнения британской политической элиты, сделанные в неофициальном порядке. 24 марта 1919 г. в Философском обществе Эдинбурга выступил бывший посол Великобритании в России Дж. Бьюкенен. Оценивая произошедшие в России события, он, в частности, назвал «бессовестной ложью германской пропаганды» версию об участии британского посольства в подготовке событий февраля 1917 г. Скептически оценив планы «товарной интервенции», бывший посол показал себя сторонником военного вмешательства. «Ни Царь, ни Царица, – подчеркивал Бьюкенен, – никогда не имели в мыслях измены своей стране или общесоюзному делу. Сейчас мы должны помнить, что, хотя Русский флаг с его запятнанными кровью лаврами не развевается больше рядом с союзными знаменами, Россия, тем не менее, принесла свою долю жертв для нашей окончательной победы. И разве не обязаны мы выплатить ей наш долг чести… Мы не можем употребить для этой цели наборные войска (мобилизованных. – В.Ц.). Но демобилизованные солдаты после отдыха в несколько месяцев могли бы быть собраны на добровольной основе. Нельзя надеяться спасти Россию только путем экономических мер. Они должны идти параллельно с военной помощью… Отозвать наши войска и предоставить России самой спасать себя – это было бы несмываемым пятном на британском имени; это было бы равносильно тому, чтобы оставить на верную смерть тех, кто по нашему зову встали под наши знамена, и это неизбежно рано или поздно бросит Россию в объятия Германии… Есть и другая опасность. Ленин не только возбуждает наших подданных в Индии к мятежу, но и обращает свои взоры на Китай, надеясь там набрать людей для поддержки своей власти. Дать ему свободно делать это было бы политикой самоубийства с нашей стороны. Русская проблема – главный фактор европейского положения; и наши интересы, и наша честь требуют, чтобы мы смело и решительно взглянули в глаза этой проблеме».

Обобщая позиции военно-политических кругов Великобритании, можно отметить, что отказ от расширения военной интервенции и, в перспективе, полный вывод всех британских подразделений с территории бывшей Империи происходил одновременно с признанием важности материального снабжения «борющихся с большевизмом армий». Правда, снабжение могло признаваться эффективным только в том случае, если белые армии действительно располагали достаточной степенью «народной поддержки». Примечательна в этом отношении позиция Ллойд-Джорджа, высказанная им в циркулярном письме от 16 февраля 1919 г.: «Надо помочь России спастись в том случае, если она этого хочет; если же она не воспользуется представляющимся для этого случаем, то это будет означать, что она или не хочет быть спасенной от большевизма, или что теперь уже слишком поздно. Может быть только одно оправдание вмешательству в дела России, а именно то, что Россия сама этого желает. Если это так, то Колчак, Краснов и Деникин должны иметь возможность собрать вокруг себя гораздо большие силы, чем большевики. Эти войска мы могли бы снабдить снаряжением… Если же Россия не идет за Красновым и его помощниками, то в таком случае мы нанесли бы оскорбление всем британским принципам свободы, если бы использовали иностранные армии для того, чтобы насильно организовать в России правительство, которого не желает русский народ». Подобная точка зрения официального Лондона привела к тому, что после очевидных поражений в начале 1920 г. ВСЮР, Северо-Западного и Северного фронтов, бывших главными «потребителями» британских поставок, англичане отказались от сотрудничества с Белым движением, заявив о необходимости примирения с Советской Россией.

РПС и РПД прилагали максимум усилий к достижению увеличения как размеров военной помощи, так и облегчению условий ее оплаты, получению кредитов, определению размеров прямых расчетов. Большое значение имела также деятельность РПС по восстановлению работы Российского отделения Международного Красного Креста, по оказанию помощи российским военнопленным в Германии, по созданию финансовой структуры, способной организовать взаимодействие отечественного и иностранного капиталов (17).

Несмотря на столь активную деятельность, отношение к РПС со стороны белых правительств в России было неоднозначным. Омск как центр, признавший полномочия Совещания, постоянно консультировался с Парижем, запрашивал и получал информацию по различным аспектам внутренней и, главным образом, внешней политики (особенно в отношении признания «окраинных государств»), но при этом весьма сдержанно реагировал на любые попытки «диктата» со стороны Русского Зарубежья. Примерна в этом отношении реакция Сукина и Жардецкого, в частной переписке указывавших на недопустимость исполнения РПС функций некоего «правительства» в Зарубежье (см. приложения № № 6, 16). Схожее недовольство высказывал со своей стороны Сазонов, упрекавший Сукина за низкий профессионализм в ведении дипломатической работы, сочетавшийся, тем не менее, с завышенными амбициями. Примечательно, что в переписке с Омском Сазонов нередко обращался напрямую к Колчаку или Вологодскому (минуя Сукина), тогда как вся переписка РПС с белым Югом, как правило, шла на имя Нератова. Сукина предполагалось заменить Михайловским, которому следовало выехать с Юга в Сибирь, однако бывший секретарь российского посольства в Вашингтоне смог «продержаться» на своем посту в течение почти всего 1919 г. Вообще, РПС считал недопустимым проведение белыми правительствами «сепаратной» политической линии, тем более в вопросах, имевших внешнеполитическое значение. Так, Сазонов при известии о прямых контактах между белым Югом и Сибирью заявил, что делать это следует только через Париж: «Ведь центр – здесь». По оценке Михайловского, «Сукин «поручал», «настаивал» и даже «требовал», прикрываясь именем Колчака, а Сазонов решительно «отказывался от поручений», «настаивал на противоположном» и «напоминал о невозможности требовать, так как из Сибири нельзя разобраться в сложности международного положения» (18).

В русле разработки общероссийского политического курса Белого движения следует рассматривать визит в Париж делегации от Особого Совещания. 7 июня 1919 г. генерал Деникин составил «Наказ» этой делегации, возглавленной председателем Особого Совещания, генералом от кавалерии А. М. Драгомировым. В «Наказе» была обозначена цель поездки: «По прибытии в Париж Вы имеете, при содействии Министра иностранных дел Всероссийского правительства С.Д. Сазонова, войти в сношения с Верховным Правителем, представить ему доклад о положении дел на юге России и испросить указаний адмирала Колчака по нижеследующим основным вопросам:…выяснение вопроса о пределах власти в области как гражданского, так и военного управления; организация и условия дальнейшей работы отдельных ведомств на юге России в области как гражданского, так и военного управления, законодательства и суда; освещение Верховному Правителю взаимоотношений с существующими на юге России краевыми образованиями; изложение адмиралу Колчаку взглядов на решения, которые отвечали бы местным условиям» (19).

В состав делегации, помимо генерала Драгомирова, уполномоченного решать еще и вопросы военной помощи, вошли управляющий отделом иностранных дел А. А. Нератов, сопредседатель ВНЦ Н. И. Астров, управляющий отделами законов и пропаганды К. Н. Соколов и «министр без портфеля», редактор газеты «Великая Россия» В. В. Шульгин. Вместе с делегацией выехали член Правления ВНЦ графиня С. В. Панина (гражданская супруга Астрова), полковник Генерального штаба И. Булгаков, секретари А. А. Раевский и Г. Р. Бауэр, финансовый консультант, проф. И. А. Гейман (20).

Следует иметь в виду, что Главком ВСЮР оценивал роль РПС достаточно негативно, считая, что Совещание злоупотребляет своим положением представительства российских интересов перед союзниками и считает себя, без особых на то оснований, правомочным всероссийским квазиправительством (21). Признание адмиралом Колчаком еще не означало для генерала Деникина автоматического признания им всех работавших с одобрения Омска политических структур. Еще 30 мая 1919 г. в Париж был направлен ответ, что «Политическое Совещание не может почитаться представителем Главного командования Вооруженных Сил Юга России». Притом возможное скорое (как это представлялось летом 1919 г.) занятие Москвы и объединение всех белых фронтов требовало согласованности их действий, отправка же правительственной делегации выражала обязанность учитывать мнения парижских политиков (22).

В Париже делегация Особого Совещания смогла встретиться лишь с членами РПД, поскольку РПС прекратило свою работу как раз в день приезда деникинских представителей – 5 июля 1919 г. Это, однако, не повлияло на намерения установить контакты не столько с Русским Зарубежьем, сколько с политиками Франции и Англии. Генерал Драгомиров встречался, в частности, с премьером и военным министром Франции Ж. Клемансо, состоялись также встречи с депутатами Парламента Вивиани и А. Тома. Делегации была назначена – правда, не состоявшаяся – аудиенция у короля Великобритании Георга V с ведущими представителями иностранных государств (23). Результатом работы делегации стала упомянутая «телеграмма-инструкция» о пределах полномочий в политическом курсе Главкома ВСЮР и Особого Совещания. В области военных контактов было достигнуто определенное взаимодействие, о чем сообщал в своих отчетах генерал Щербачев. Однако не удалось достичь полного взаимопонимания по двум, весьма важным, вопросам. По отношению к казачьим государственным образованиям РПД в лице Львова, Чайковского и Савинкова настаивало на признании федеративной модели в качестве основной формы будущего государственного устройства. Особое Совещание настаивало на принципе т. н. «областной автономии», при которой входящие в состав России территории не могут претендовать на политическую самостоятельность. В финансовой сфере Париж требовал отказа от эмиссионной политики Особого Совещания и перехода к введению новой валюты, жестко привязанной к одной из иностранных денежных единиц (24). Недовольство Деникина работой РПД вызвал также пристрастный доклад (17 августа 1919 г.) о работе Финансово-экономического отдела при РПД, сделанный будущим известным евразийцем, ав 1919 г. – помощником начальника управления торговли и промышленности, профессором-экономистом П.Н. Савицким. В докладе говорилось, что в Париже находилось фактически не русское представительство, а «правительство князя Львова», целенаправленно занимавшееся дискредитацией Особого Совещания как «реакционного» и неподдающегося «управлению». Резюме доклада выглядело символично: «В Париже определенно, отчетливо губят Россию; темные силы упорно, систематически подтачивают все, что стремится к ее спасению. Предателей Родины и бандитов нужно убрать… ибо лучше пустое место, чем враги из-за угла». Резолюция Главкома ВСЮР на докладе гласила: «Надо нам отгородиться от всей этой компании. Устранить от сотрудничества с нами, особенно по финансовому вопросу» (25).

Отсутствие должного взаимопонимания между Парижем и белым Югом не означало, тем не менее, наличия непримиримых противоречий. Раскола не произошло, да и не могло произойти, хотя бы потому, что делегация Особого Совещания встречалась с парижскими политиками после самороспуска РПС. Примечательно, что уже в 1920 г. по инициативе врангелевского правительства снова поднимался вопрос о восстановлении РПС в качестве международного представительства интересов Белого движения. При этом в проекте говорилось о генерале Врангеле, как о «Главнокомандующем Русской Армией, преемственно воспринявшем русскую власть от адмирала Колчака и генерала Деникина, возглавляющем… борьбу за национальное возрождение России» (26).

После завершения процесса признания Российского правительства другими белыми правительствами и фронтами деятельность РПС теряла значение «временного суррогата официального представительства русской единой государственной власти» в Зарубежье. В создавшихся условиях РПС 5 июля 1919 г. поставило вопрос о прекращении своей работы. Был отправлен запрос Верховному Правителю о продлении полномочий только для РПД в качестве «представительства Российского правительства на Мирной Конференции». В ответе Колчака подтверждались полномочия РПД, которая теперь должна была «предварительно разрабатывать все вопросы, связанные с предстоящим заключением Россией мира с Центральными Державами». Все дипломатические, военные и экономические представительства

России должны были взаимодействовать напрямую с Омском и «получать инструкции непосредственно от подлежащих ведомств» Совета министров Российского правительства (27). РПД сохранила аппарат в виде отделов: Политического (во главе с бывшим советником Сазонова, членом ЦК кадетской партии, бароном Б. Э. Нольде), Юридического (во главе с членом ЦК кадетов С. М. Аджемовым) и Финансово-Экономического (во главе с бывшим министром финансов П. Л. Барком). Но их состав был при этом значительно сокращен. Решение Колчака существенно сужало сферу влияния политиков Русского Зарубежья. Чайковский усмотрел в этом «воссоздание старой (бюрократической. – В.Ц.) системы» и отказ от привлечения к работе «общественно-политических элементов». В сравнительно более выгодном положении оказывались Сазонов и генерал Щербачев, имевшие статус официальных представителей Российского правительства. Однако о полной независимости в отношениях с союзниками говорить не приходилось. По оценке прибывшего в Париж в ноябре 1919 г. генерала Марушевского, «из телеграмм от Деникина и Колчака до Щербачева доходит самое большее 1/3, остальное застревает, вероятно, в союзных контролях». Сазонов сразу же попытался взять под свой контроль работу Делегации (теперь его главной задачей становилась сфера внешней политики). Это вызвало энергичный протест РПД, требовавшей сохранения своего автономного статуса и возражавшей против попыток Сазонова вмешиваться в ее работу. В телеграмме Колчаку от 28 сентября 1919 г. говорилось, что «царский министр», опирающийся на «слуг старой России», не пользуется доверием со стороны «общественного мнения за границей» и «окраинных народов», что, в свою очередь, ставит под вопрос перспективы «международного признания» Российского правительства. Верховный Правитель, однако, посчитал необходимым сохранить «статус-кво». В ответной телеграмме выражалось доверие Сазонову и высказывалось пожелание, чтобы «работа Делегации продолжалась в прежнем составе» (28).

Говоря о переменах внешнеполитического курса осенью 1919 г., следует отметить и рост интереса к сотрудничеству со славянскими государствами, образовавшимися после распада Австро-Венгрии. Зарождение этого интереса относилось еще к 1918 г., ко времени выступления Чехословацкого корпуса. Сазонов считал, что наиболее близкие отношения связывают Россию с Чехословакией, «с наиболее близким и симпатичным нам из группы западных славян чехо-словацким народом». При его непосредственном участии происходило формирование Чешского Национального Комитета, получившего также безусловную поддержку со стороны Николая II. После образования 16 ноября 1918 г. Чехословацкой республики Российским правительством был поддержан проект Гинса о создании в Праге российского дипломатического представительства. В январе 1919 г. в Совет министров Российского правительства был представлен проект «Об учреждении российской миссии в Праге». В преамбуле проекта говорилось, что «в движении всех вопросов международного характера, касающихся славянства, Россия играла первую роль, и таковое значение ее с приближением окончательных мирных переговоров следовало особенно подчеркнуть». 17 января проект утвердил Верховный Правитель. Чрезвычайным посланником в Праге был назначен товарищ министра иностранных дел В. Г. Жуковский.

Стремление к сближению с Чехословакией не ослабевало и после отхода Чехословацкого корпуса в тыл Восточного фронта, на охрану Транссибирской железной дороги. Доверие не исчезало, несмотря на неприятие чешскими политиками «переворота 18 ноября» и оппозиционную деятельность генерала Гайды. 7 октября 1919 г., в годовщину кончины Верховного Руководителя Добровольческой армии генерала Алексеева, Колчак издал приказ № 203, в котором, наряду со всеми военными и политическими деяниями, отмечал «величественную историческую заслугу перед всем славянским миром… славного вождя славянства и доблестного сына своей Родины»: «Вся жизнь этого скромного, но могучего труженика и героя духа была посвящена работе по подготовке армии к выполнению великой, исторической задачи, к борьбе славянства с германцами… Славные победные события 1914–1916 годов обязаны его работе, его таланту, его великому духу славянина. И когда под ударами выдвинутого немцами политического оружия – большевизма – стала гибнуть Наша Армия, Генерал Алексеев, один из немногих, не сложил оружия, не отрешился от могучей, жившей в нем веры в неизбежность победы славянства над германизмом и с горстью сподвижников, почти без средств и оружия, продолжал неутомимо свою великую работу возрождения России, а с ней и объединения всего славянства». Приказ подчеркивал преемственность между делом, начатым генералом Алексеевым, и выступлением Чехословацкого корпуса: «Здесь на Урале, на гранях Азии и Европы, год тому назад по почину чехословацких генералов Сырового, Гайды и Чечека… стекались со всех сторон Сибири и Приволжья русские, чехословацкие и сербские части, слившиеся в дружной славянской семье, в одном стихийном порыве, объединенные одним ясным сознанием, что борьба, поднятая генералом Алексеевым, не какая-либо партийная, политическая борьба, не борьба классов и каст, а великая национальная, историческая борьба славян с германцами, искусно спрятавшимися за спиной ими же созданных большевиков».

К осени 1919 г. возникли планы получения не только политической поддержки, но и более активной военной поддержки со стороны «славянства». Следует отметить, что со стороны славянских государств Европы Белое дело поддерживалось дипломатически. Королевство Сербов, Хорватов и Словенцев стало единственным государством, признавшим Колчака не только на уровне «пожеланий», но и формально, назначив в Омск, после переговоров Сазонова с главой МИД Югославии А. Трумбичем, поверенного в делах Й. Миланковича, прибывшего в Омск в конце июня 1919 г. Сазонов, в свою очередь, утвердил посланником в Белграде В.Н. Штрандмана. Появилась идея «возвращения на фронт» частей Чехословацкого корпуса. Чтобы заинтересовать в этом его бойцов, предполагалось наделить всех из его состава желающих землей в плодородных районах Сибири и Дальнего Востока. 30 августа Вологодский телеграфировал Сазонову о «крайней необходимости побудить чехов пробиться на Родину через Поволжье». Премьер считал, что сделать это возможно при следующих условиях: «С одной стороны, призыв Масарика к чехам, находящимся в Сибири, поддержать наши армии и выйти к Деникину, с другой стороны, воззвание Деникина к чехам, обещающее всяческое содействие для беспрепятственного и скорейшего следования в Прагу через территории, находящиеся под его властью». «Чешские войска, – считал Вологодский, – представляя собой надежную военную силу, могли бы дать моральную поддержку нашим войскам и облегчили бы их задачу».

В плане развития контактов со «славянством» показательны зарубежные поездки члена СГОРа Р.Г. Молова и «Славянской миссии русских общественных деятелей» во главе с князем Л. В. Урусовым. С декабря 1918 по март 1919 г. Молов объехал Варшаву, Бухарест, Белград и Константинополь, а прибыв в Одессу, выступил с докладом на заседании Бюро Совета 11 марта 1919 г. Его выступление укрепило точку зрения о возможности военной интервенции в Россию со стороны славянских стран Восточной Европы. В Польше его поразил «большой патриотический подъем, вызванный осуществлением давнишней мечты поляков – воссоздания Польши. Все польские группы и партии, забыв прежние распри и партийные розни, объединились на общей национальной платформе и вполне солидарно работают ныне над устройством своего государства». По мнению Молова, «по отношению к России настроение польских правительственных и широких общественных кругов вполне дружеское, прежние обиды забыты, и поляки, видимо, понимают, что для будущего Польши, как вообще и для других славянских государств, важна и необходима мощная Россия». В Белграде Молов получил от МИДа заверения о том, что «вся Сербия искренне болеет душой за Россию… существует и в Правительстве, и в обществе сильное давление в пользу посылки на помощь России добровольческих отрядов, и по этому поводу ведутся в настоящее время переговоры с союзниками». Сдерживало оказание помощи, по словам чиновников МИДа, «отсутствие на Юге России единой авторитетной власти», что «лишало возможности французское и сербское командование принять какие-либо реальные меры к помощи России, т. к. нет органов русского правительства, с коими можно было бы сноситься и вести переговоры по поводу организации и направления в Россию добровольческих отрядов, условий их содержания на территории России». Еще одним условием поддержки белых правительств выдвигалось обязательное «основание политического строя России на демократических началах и разрешение аграрного вопроса, без которого немыслимо успокоение широких народных масс». Что касается Болгарии, то, несмотря на участие в войне на стороне Германии, эта страна была готова к восстановлению добрососедских отношений с Россией. Молову передали о готовности к отправке в Россию «нескольких корпусов с великолепным техническим оборудованием, если только союзники ничего не будут иметь против этого». Вывод докладчика сводился к следующему: «Судя по всему, рассчитывать на вооруженное вмешательство французов и англичан в русские дела не приходится, а потому следует немедленно командировать ответственных лиц в Белград и Софию, чтобы ускорить присылку на Юг России вспомогательных сербских и болгарских войск».

В отличие от Молова, оценки ситуации делегацией Урусова, в которую, помимо князя (бывшего сотрудника посольства России в Болгарии), входили активный деятель кадетского ЦК, член Всероссийского Национального Центра Ф.И. Родичев, известный славянофил А. А. Башмаков, бывший московский городской голова М. В. Челноков и член СГОРа, граф В. А. Бобринский, отличались гораздо большим скептицизмом. Правда, если поездка Молова состоялась в начале 1919 г., когда еще велики были надежды на скорое разрешение всех европейских проблем на мирной конференции, то поездка Урусова состоялась в середине года, когда все государства, не исключая и новообразованных, занялись решением внутренних проблем. Эту разницу отразил опытный политик Родичев. В письме лидеру Национального Центра М. М. Федорову в июле он писал, что делегация увидела, прежде всего, отсутствие у славянских государств единства в отношении к происходящим в России событиям. «В Чехии социалистическое министерство: они боятся старой России», «в Польше – русофобство, взрыв националистического шовинизма и романтики старой борьбы с Россией». Родичев считал, что неудача делегации заключена в неправильном подборе ее состава. Князь Урусов и граф Бобринский были наиболее одиозными фигурами с точки зрения «прогрессивного общественного мнения». Было очевидно стремление к созданию будущей Малой Антанты – «промежуточного союза государств – промежутка между Германией и Россией… Мерещится союз Польши, Чехословакии, Румынии и Болгарии или Югославии, от моря до моря. И к ним еще Украина и, пожалуй, Балтийские штаты… Союз этот направляется не против России, а есть средство обойтись без России». В ответном письме Федоров соглашался с Родичевым, что «в Польше сейчас – напряжение антирусских чувств», а в Болгарии эффективнее всего – проведение «новой культурной работы русских», что должно способствовать сближению двух родственных наций. Вывод Урусова по итогам командировки был таков: «Ни одно славянское государство не могло и не желало принять участие в борьбе с большевиками. Фактически поляки вели эту борьбу, но с совершенно иными целями. Делегацию русских общественных деятелей просто не пустили в Польшу. Договориться с ними было необходимо, но путем непосредственного соглашения генеральных штабов обоих командований – польского и Добровольческой армии».

Таким образом, из всех славянских государств наиболее близким Белому движению в качестве возможного союзника казалась Польша. Главком ВСЮР утвердил Временную дипломатическую миссию в Варшаве во главе с Г. Н. Кутеповым. С точки зрения стратегической, наличие сильного давления на советский фронт со стороны «Запада» представлялось реальной угрозой и могло сыграть решающую роль во время «похода на Москву» и «похода на Петроград» осенью 1919 г. Суть отношения с Польшей в 1919 г. образно выразил Маклаков в дилемме: «Или с Польшей против Советов, или с Советами против Польши». В 1919 г. с польскими военно-политическими кругами не удалось наладить должного контакта, поэтому активность польской армии против советской власти была невелика. От Российского правительства, по существу, требовалось только признание уже существующей в Польше власти, что и декларировалось во всех заявлениях РПС. Сазонов отмечал, что восстановление польской самостоятельности предполагалось изначально путем существенного расширения автономии: «Нет оснований ссылаться на то, что если бы Александр I не взял себе Польши, то, благодаря своей слабости, она все равно не могла бы начать жить самостоятельной государственной жизнью… Между Россией и Польшей лежали, как зияющая пропасть, три века почти беспрерывной войны… Между русскими и поляками было пролито слишком много братской крови, чтобы их примирение могло состояться иначе, как на началах высшей справедливости и полного признания взаимных исторических прав. Меры частичные, половинчатые могли привести только к обострению борьбы и к опасной отсрочке этого примирения». С началом Первой мировой войны известный Манифест Верховного Главнокомандующего Великого Князя Николая Николаевича и законопроект о даровании Польше Конституции, согласованный с Государем Императором, стали переломными моментами в истории русско-польских отношений. «Безусловно, – считал Сазонов, – русская революция разрешила польский вопрос быстрее и радикальнее, чем это сделала бы русская государственная власть… но можно ли сказать, что она разрешила его справедливо и прочно?» Сразу же после образования независимой Польши ее границы стали расширяться уже за пределы «этнографической границы» (присоединение Вильно, занятие областей Западной Украины). Тем не менее игнорировать это было невозможно (29).

Неудачи белых фронтов, равно как и безрезультатность дипломатических инициатив, а также разногласия в отношении будущего РПД повлияли на взгляды Сазонова относительно будущего Белого движения. После создания Южнорусского правительства в феврале 1920 г. Сазонов получил отставку с поста министра иностранных дел. По свидетельству Михайловского, встречавшегося с бывшим главой МИД в Париже в начале марта 1920 г. (после гибели Колчака и перехода статуса Верховного Правителя России к Деникину), Сазонов был совершенно не похож на того «смелого царского министра», который «требовал от Николая II решительно взять курс налево». Теперь это был «озлобленный эмигрант, требовавший от Деникина… «правого курса». «Дав самому Деникину характеристику… «плохого политика и никуда не годного дипломата», он прямо сказал, что вина Деникина в том, что он дал увлечь себя «либеральным балалайкам». Сазонов считал, что «надо было взять «правый курс», не боясь мифического русского общественного мнения» и, не увлекаясь никакими иллюзиями, «повернуть направо безо всяких обиняков». Подобные требования «решительных мер по восстановлению частной помещичьей собственности» и «отказа от демократических иллюзий» вряд ли объективно отражали взгляды Сазонова и, скорее всего, указывали на психологическое состояние, вызванное поражениями белых фронтов. «Перейдя к военным действиям, Сазонов воскликнул: «Я писал Деникину сколько раз: нам нужны победы, победы и победы!» Затем Сазонов подчеркнул, что говорить с союзниками можно только при условии побед над большевиками, без побед никакая дипломатия невозможна». Однако телеграфная переписка и заявления Сазонова свидетельствуют как раз об обратном – он достаточно ясно представлял себе произошедшие в стране перемены и не считал успехи белых армий единственным фактором, влияющим на внешнеполитический курс (хотя и не «сбрасывал их со счетов» в условиях, когда признание Российского правительства зависело именно от них).

Падение Омска 14 ноября 1919 г. и перемены в политическом курсе существенно осложнили работу РПД. С конца 1919 г. основными политическими центрами Русского Зарубежья стали посольства в Париже, Лондоне, Берлине и Вашингтоне. Прекращение работы РПС не означало прекращения работы Совещания послов. Руководитель Совещания М. Н. Гире замещал Извольского в составе РПС и имел заметный авторитет среди российского дипкорпуса не только благодаря своему статусу старейшего из послов и сына министра иностранных дел при Александре III Н.К. Гирса. В парижском посольстве по-прежнему господствовал авторитет Маклакова, хотя его формальный статус посла оставался неясным. Получив назначение в Париж от Временного правительства, он не успел вручить свои верительные грамоты прежде событий 25 октября 1917 г. В Вашингтоне влияние на «русские дела» оказывали Бахметьев и Угет, хотя самого посла подозревали в «жульничестве» (из-за факта перевода на личный счет казенных средств, направленных в САСШ в качестве оплаты за военные поставки еще до революции 1917 г.). Возникали и новые диппредставительства, назначения в которые санкционировались Сазоновым. В ноябре 1919 г. было создано дипломатическое агентство в Финляндии, возглавляемое советником генерала Юденича по внешней политике Н.А. Бером (до этого назначения работал советником в Стокгольме). В декабре 1919 г. было восстановлено диппредставительство в Швейцарии. Начала работу Временная дипмиссия в Варшаве во главе с Г. Н. Кутеповым. Бывший товарищ министра иностранных дел, опытный дипломат А. М. Петряев был назначен на должность российского представителя в Болгарии. В целом Совещание послов сохранило свое единство и антибольшевистскую позицию, а после распада Политического Совещания стало снова претендовать на роль неформального политического представительства России в Зарубежье.

В условиях продекларированного корпоративного единства российского дипкорпуса для многих неожиданными стали проведенные Сазоновым в сентябре 1919 г. кадровые «перестановки» в Лондонском посольстве. Поверенному в делах (еще с января 1917 г.) К. Д. Набокову было указано сдать дела первому секретарю посольства Е.В. Саблину. Мотивация отставки определялась Сазоновым отсутствием у Набокова «личных контактов» с ведущими политиками и военными Великобритании: «В настоящее тяжелое время личное влияние наших представителей за границей должно иметь особенно важное значение, так как им должно в известной мере восполняться временное умаление авторитета России в международных отношениях». Вряд ли, однако, подобную отставку можно считать мотивированной именно отсутствием контактов с британскими политиками и дипломатами. Лондон отличался от многих европейских столиц тем, что здесь, при поддержке российского посольства, активно работали общественные структуры, пропагандирующие поддержку Белого дела. Наибольшую активность среди них проявляло Русско-британское братство, созданное при участии Милюкова, Набокова, Тырковой-Вильямс. Братство регулярно устраивало доклады, выступления о положении в России, о необходимости активной поддержки белых армий.

Набоков регулярно информировал Омск и Екатеринодар о переменах в британской политике. Свидетельством информированности посла о настроениях в лондонском истеблишменте может служить письмо Вологодскому от 16 февраля 1919 г. В нем Набоков давал емкие и вполне объективные характеристики британского курса в отношении России. Начав с оценки предпосылок и последствий Брестского мира, он переходил к оценке послевоенных британских настроений: «Наступила Смутная пора режима Керенского. Англия, тем временем вынужденная все упорнее и напряженнее бороться с немцами, приносить все возраставшие жертвы, с нарастающей тревогой следила за очевидным для посторонних наблюдателей распадом русского фронта, за агитацией большевиков и болтливой немощью Керенского». С этого времени «начинается период взаимного непонимания между Россией и союзниками… Мы ясно видели, что Россия, воевавшая 2 с половиной года при условиях, которые ни одна нация не выдержала бы и нескольких месяцев, надорвалась, тяжело больна и на дальнейшие жертвы не способна… Между тем союзники, не понимая громадности нашей жертвы, возненавидели нас за то добавочное бремя, которое на них было возложено нашим параличом». Приход большевиков к власти продемонстрировал «отсутствие единства» по отношению к советской власти, которую намеревались признать и поддержать в случае продолжения «борьбы с германской коалицией». Антибольшевистское движение оценивалось скептически. «Тут, впрочем, – справедливо замечал посол, – и мы сами отчасти виноваты. Ведь провозглашалось многими «авторитетными» русскими, что режим Ленина и Троцкого не продлится долее пяти дней, двух недель, месяца! Месяцы шли, а Европа не видела признаков активного сопротивления этому режиму». В это же время российские дипломаты поддерживали идею активной военной помощи России со стороны Антанты. «Уже с декабря 1917-го года я упорно старался убедить здешнее Правительство в необходимости вооруженной помощи России… Невозможность ослабить Западный фронт, необходимость «спасать» Италию, трудность согласования диаметрально противоположных программ Японии и Америки – все это привело к тому, что только в июне посланы были на Север и во Владивосток небольшие силы». Но вооруженная помощь оправдывалась условиями продолжавшейся войны. После 11 ноября Набоков считал, что «должен ратовать только за такую помощь, за которую мы сможем заплатить. А за кровь союзных солдат, пролитую в России по нашему почину, мы расплачивались бы годами, десятилетиями унижений. Мы превратились бы в Персию или Мексику… Я верую глубоко и непреклонно, что возрождение России должно прийти и придет извнутри. Нам нужна механическая помощь, а не завоевание нашей свободы штыками иностранцев». Примечательна характеристика отношения Ллойд-Джорджа и Вильсона к проекту Совещания на Принцевых островах: «Ллойд-Джордж не решался принять резко враждебную активную политику по отношению к большевикам, ибо боялся, что «коготок увязнет». Мотивы Вильсона менее извинительны. Ни о России, ни о ее истории и психологии он понятия не имеет, добросовестно считает, что «революция должна завершиться» и что помощь всем тем, кто борется против большевиков, есть «поддержка реакции» в смысле возвращения к старому порядку. Убедить его нельзя. Напрашивается вопрос: почему Европейские державы так покорно повинуются Вильсону. А потому, что они денежно от Америки зависят». Тем не менее подобное состояние не может долго продолжаться, и «звезда Вильсона уже на закате».

Проблемы российских представителей очевидны. «Трудность положения для нас, держащих знамя Великой России за границею, заключается в том, что нужно примирить это знамя… с нашими насущными нуждами». Признание государственных «новообразований» не должно смущать. У этих «ново- и плохоиспеченных самоопределившихся «Держав», – убеждал Вологодского Набоков, – сразу же окажутся проблемы с бюджетом… Сейчас, конечно, очень нам русским противно, когда невежественные мудрецы из числа вершителей судеб мира, вроде Вильсона и Ллойд-Джорджа, «премудрствующе пророчествуют» о независимых Эстляндиях, Курляндиях, Латвиях, отдают великодушно Бессарабию Румынии и т. д. Но, по существу, это не страшно… В конечном счете к нам же придет истощенная Европа за сырьем, без которого она жить не может! И вот тут… самая будет ответственная и трудная задача для нашей государственности: откупиться, не пойдя в кабалу. Это возможно только при подлинном не только единении всех политических партий, но и при великом напряжении трудовых сил интеллигенции». Не стоит смущаться и стремлением создать «Польшу как буфер, долженствующий оттеснить Россию», поскольку «культурная сила России направлена будет к Черному морю». Новыми станут и «задачи русской дипломатии». «Из замкнутой касты людей, поверхностно знавших Россию, поверхностно ее любивших – мы должны стать подлинными защитниками ясно сознаваемых интересов России, не только политических, но и экономических, и культурных». Единственной серьезной проблемой, которую также вполне возможно решить, является отсутствие должной информации о положении дел в России, о Белом движении. И тут помощь из Омска актуальна. «К голосам из России, к мнениям тех, кто на деле работает над воссозданием России, англичане прислушиваются с большим вниманием, чем к какому угодно синклиту русских людей за границей (оценка РПС. – В.Ц.)».

Что же касается обобщенной оценки действий союзников, то здесь показательны слова лорда Керзона, сказанные им в меморандуме от 16 августа 1919 г.: «Нельзя сказать, чтобы по отношению к России проводилась бы какая-нибудь последовательная политика. И теперь еще те принципы, которые лежат в ее основе, вызывают несогласия и споры. Политическая инициатива исходит то от представителей держав в Париже, то от тех или других специально созданных учреждений, то от самих союзных правительств. Положение настолько сложно и трудности… так велики, что временами можно было бы подумать, что никакой определенной политики не существует вовсе». С мнением Керзона вполне соглашался Черчилль в меморандуме от 15 сентября 1919 г.: «Существовали такие элементы, которые, если бы они действовали согласно, легко могли бы достигнуть успеха. Но среди них не было никакой согласованности, и это в силу полного отсутствия какой бы то ни было определенной и решительной политики среди победоносных союзников… предложения о создании единой, согласованной системы командования для противодействия большевикам были отклонены… инертность поляков дала возможность большевикам сконцентрировать свои силы против Деникина… падение Деникина сделает большевиков хозяевами Каспийского моря и объединит их (пророческое замечание. – В.Ц.) с турецкими националистами – с Энвером, Мустафой Кемалем и другими во главе… Вместо того чтобы при помощи правильно согласованных мероприятий… позаботиться о создании антибольшевистской, цивилизованной, дружественной Антанте России, что было вполне в наших силах, – мир скоро будет иметь дело с милитаристической большевистской Россией, живущей только военными планами, глубоко враждебной Антанте, готовой работать вместе с Германией». Эту же противоречивость в поведении союзников отметил генерал-лейтенант А. С. Лукомский. Касаясь проблемы конфликта ВСЮР с Грузией из-за Сочинского округа и Абхазии, он отмечал их «странное» поведение: «Представители британского командования на Юге России вполне сочувствовали командованию Добровольческой армии и помогали ему, чем могли, а представители британского командования, находившиеся в Грузии, поддерживали морально Грузию и отстраняли от себя всякое воздействие на грузинское правительство, которое вело явно враждебную политику по отношению к Добровольческой армии и ко всему русскому. Во всем этом, конечно, главным образом виновна неясная и двусмысленная политика Великобританского правительства… Подводя итоги той помощи, которая была оказана Францией и Великобританией противосоветской России в ее борьбе с большевиками, необходимо отметить, что она, вызвав колоссальные денежные расходы этих государств, не достигла своей цели прежде всего потому, что у союзников не было выработано определенного плана, который ими был бы проведен до конца» (30).

Со своей стороны, участники РПС также давали свою оценку перспектив геополитического положения в послевоенной Европе и «противостояния большевизму», пропагандирующему ценности «мировой революции». В архиве Всероссийского Национального Центра сохранилась записка члена РПС П. Б. Струве «Некоторые соображения о мировом политическом положении и его отношении к русским делам». По его мнению, «Франция., лишена возможности играть руководящую роль в русских делах», поскольку она «более других стран-победительниц ослаблена войной в финансовом отношении», и «во Франции возможны серьезные социальные движения резко политического характера» на почве сочувствия рабочего класса «идее диктатуры пролетариата». Однако «крестьянство, городская буржуазия, интеллигенция активно выступят против пролетариата и социализма». Поэтому «во Франции неизбежны сперва некоторый поворот налево и затем – более или менее сильная реакция». Положение в Англии, напротив, не внушало опасений из-за гораздо большей умеренности рабочего движения и политических настроений в Парламенте, который, после прошедших выборов», «значительно «правее» и страны, и даже правительства в лице его главы». «Ллойд-Джордж, конечно, должен считаться с правым большинством Парламента, но, с другой стороны, он должен и желает считаться с настроением страны». Гораздо более вероятна опасность революционных выступлений в Италии, «которые неизбежно приведут в конечном счете к социальной и политической реакции». Довольно трудно представить себе положение САСШ, но «нет ни малейшего сомнения в том, что Вильсон взял курс политического и социального радикализма с международным оттенком… Правда, Вильсон в ближайшем будущем сойдет со сцены как активная политическая сила, но «вильсонизм» войдет в американскую внутреннюю жизнь как фактор, усиливающий в ней радикальные и прямо социалистические тенденции». Таким образом, следует ожидать усиления «радикальных учений» в мире, но, в то же время, эти «учения» смогут встретить отпор со стороны России, которая, «выздоровев» от большевизма, будет представлять уже «оплот здоровой антибольшевистской реакции». Произойдет как бы «обратный процесс», при котором Россия раньше Запада «заразилась» революцией, но, преодолев его, поможет сплотиться всем консервативным силам в мире: «По отношению ко всем странам Запада мы заинтересованы в том, чтобы они так или иначе пережили то, что уже пережила Россия, т. е. через полевение пришли к некоторой здоровой реакции». Это произойдет и потому, что, хотя «пролетарские элементы этих стран тянутся на блуждающие огни русского большевизма, а их буржуазно-государственные элементы склонны эгоистически учитывать государственную слабость России и сознательно ее закреплять», все-таки «антигерманские консервативно-национальные элементы Англии и Франции соединенными действиями внешних и внутренних процессов будут приведены к признанию ценности, с точки зрения их собственных интересов, сильной и единой России». Созданию некоего «консервативного Интернационала» и нужно посвятить усилия политиков, дипломатов, идеологов Белого движения.

Но для этого, по мнению Струве, необходима перестройка и в самой России. Нельзя не учесть, что «восстановление исторической России невозможно как простая реставрация. Реакция после больших революционных потрясений имеет только тогда право на существование, когда она есть восприятие и переработка существенного содержания революции… Программа государственной работы в современной России сводится к демократизации консерватизма и консерватизации демократии. И то и другое может произойти только в процессе национального воспитания или перевоспитания народа и интеллигенции. Проблема интеллигенции, т. е. проблема ее духовного оздоровления, которую когда-то наметили «Вехи», остается основной проблемой русской жизни». Именно поэтому, говоря о внешней политике, «России нужна умелая и гибкая дипломатия, главной задачей которой было бы раздобывание материальных средств (снаряжения и финансов) для восстанавливаемой России, а в остальном – сознательное оттягивание решения всех или большинства мировых вопросов до внутреннего укрепления России и установления того нового европейского равновесия, в котором будут и для западных держав-победительниц учтены результаты мировой революции, являющейся следствием войны».

Работа Русского Политического Совещания и Русской Политической Делегации до настоящего времени не была предметом отдельного исследования в отечественной историографии. Нередко при характеристике их деятельности повторяется негативная оценка, данная генералом Деникиным, делается акцент на «масонском характере» членства его участников. Более объективно оценивал работу Совещания и Делегации С. П. Мельгунов. Он считал, что, несмотря на неудачные попытки «достучаться» до европейских и американских политиков, РПС не только оказало реальную помощь российскому Белому движению (особенно в военном отношении), но и позволило осуществить, хотя и незначительно, координацию белых правительств и белых фронтов, как в общероссийском, так и в международном масштабе. Показательна оценка РПС и РПД, данная российским дипломатическим представителем в Стокгольме К. Н. Гулькевичем: «Счастливое объединение русского военного дела за границею в Комиссии генерала Щербачева, сотрудничество в Париже ради блага родины «остепенившихся террористов» (Савинкова. – В.Ц.), и министров, честно потрудившихся для России в царствование покойного Государя (Сазонова. – В.Ц.) впервые явили союзникам наличность у русских достаточно сильного чувства любви к Родине, чтобы в минуту опасности забыть взаимные счеты (31).

Подводя итог обзору эволюции политического курса Белого движения в отношении Зарубежья за 1918–1919 гг., уместно выделить очевидное стремление защитить национальные интересы российской государственности в Европе и мире. Существование своеобразного «дипломатического фронта Белого движения» обеспечивало – с той или иной степенью эффективности – сохранение позиций России на западных границах по отношению к «славянским государствам», на Юге – по отношению к государствам Закавказья, на северо-западе – по отношению к Прибалтийским республикам и Финляндии, на Дальнем Востоке – в отношении Китая и Японии. Политический курс во внешней политике, конечно, не мог не корректироваться под влиянием изменявшихся после 1917–1918 гг. условий, прежде всего, под влиянием т. н. всеобщей демократизации. Представляется возможным выделить несколько периодов в истории внешнеполитического курса Белого движения (непосредственно не связанных с периодизацией Белого движения в России). Первый период: октябрь 1917 г. – ноябрь 1918 г., – характеризуется довольно слабой организацией дипломатических представительств России, отсутствием должной координации усилий между ними и поиском в самой России центра, вокруг которого было бы возможно объединиться. В то же время сохранялась безусловная верность союзническим обязательствам, а «борьба с большевизмом» воспринималась как часть «борьбы с германизмом» – продолжением военных действий на фронтах Первой мировой войны. Второй период – череда несбывшихся надежд, – продолжался с ноября 1918 г. по февраль/март 1919 г. Окончание войны в Европе пробудило надежды на поддержку усилий белых армий в виде расширения вооруженного участия стран Антанты в российской гражданской войне, военной интервенции. С полным основанием российские белые правительства надеялись на участие в мирной конференции и в создании новых институтов международного права, в частности, в Лиге Наций. Однако неудачи французского десанта в Новороссии и явное игнорирование российской делегации в Париже, при считавшемся недопустимом и оскорбительном призыве к «примирению с большевиками» на Принцевых островах, вызвало скорое разочарование в намерениях союзников поддержать Белое движение. Наступил третий период – март/апрель – сентябрь/октябрь 1919 г. Очевидная бесполезность военной интервенции при сохраняющихся намерениях «принять участие» в становлении послевоенной Европы способствовала мнению, что «помощь Запада» должна носить исключительно равноправный, партнерский характер и ни в коей мере не должна приводить к какой бы то ни было «зависимости» от него. «За помощь – ни пяди русской земли», – слова из декларации генерала Деникина, лучше всего отражавшие эти настроения. «Борьба с большевизмом» должна была вестись исключительно силами белых армий, которым следовало оказать помощь военным снаряжением и, при необходимости, финансами и продовольствием. Отражением этих настроений стало также безуспешное стремление добиться международного формального признания Верховного Правителя России и Российского правительства в качестве единственно законной, правопреемственной власти в России. Показательно и то, что лидеры союзных держав сами отказались от идеи создания коалиционно-компромиссной власти, выраженной в предложении Совещания на Принцевых островах, и вполне допускали возможность такого признания. Четвертый период: октябрь 1919 г. – февраль/март 1920 г. – доказал тщетность надежд на международное признание и сколько-нибудь значительную материальную поддержку от союзников. Зародились планы совместных военных действий со славянскими государствами, проекты сотрудничества с САСШ или даже с «новой Германией». Но решающим фактором в этом периоде стало крушение белых фронтов, переход Белого движения на окраины бывшей Российской Империи.

* * *

1. ГА РФ. Ф. 446. Он. 1. Д. 14. Лл. 26–29; Ф. 17. Он. 1. Д. 10. Л. 151; Организация власти на юге России в период гражданской войны // Архив русской революции, т. 4, 1922, с. 241–243. Вынавер М.М. Указ, соч., с. 28–34, 227–228; Переписка белых вождей и пр. документы // Белый архив, т. 2–3, Париж, 1928, с. 187–188, 190–191; Накануне перемирия // Красный архив, т. 4 (23), М., Л., 1927, с. 212–215; Михайловский Г.Н. Указ, соч., с. 6; Черчилль У. Мировой кризис. М. – Л. 1932. С. 103–104; Лукомский А. С. Воспоминания, т. 2. Берлин, 1923, с. 245–246.

2. ГА РФ. Ф. 5805. Он. 1. Д. 487. Лл. 2–3, 30; Ф. 5867. Он. 1. Д. 16. Лл. 62–66; Ф. 193. Оп. 1. Д. 9. Лл. 12–15; Ф. 6851. Оп. 1. Д. 6; Винавер М.М. Указ, соч., с. 29, 32–33; Лукомский А. С. Указ, соч., с. 259–260.

3. ГА РФ. Ф. 5805. Он. 1. Д. 487. Лл. 27, 37, 45–46; Ф. 193. Он. 1. Д. 9. Лл. 16–23; Ф. 5936. Оп. 1. Д. 10. Лл. 1–2; Ф. 4648. Оп. 1. Д. 1. Л. 46; Голос Всероссийской власти, Гельсингфорс, 1919, Вып. 2, с. 23–27.

4. ГА РФ. Ф. 6094. Он. 1. Д. 223. Л. 60; Ф. 454. Он. 1. Д. 8. Лл. 2–4; Ф. 4648. Он. 1. Д. 13; Ф. 193. Оп. 1. Д. 9. Лл. 17–21 об.; Сазонов С.Д. Воспоминания, Париж, 1927, с. 315; La Cause Commune. Общее дело, Париж, № 44, 30 апреля 1919 г.

5. ГА РФ. Ф. 446. Оп. 2. Д. 66. Лл. 59, 65; La Cause Commune. Общее дело, Париж, № 25, 27 сентября 1918 г.; Мареулиес М. С. Год интервенции. Кн. 2. (апрель – сентябрь 1919 г.). Берлин, 1923, с. 12–13, 27.

6. Серебренников И. И. Мои воспоминания. Т. 1. Тяньцзинь, 1937, с. 189–190; Черчилль У Указ, соч., с. 104–105; ГА РФ. Ф. 6028. Оп. 1. Д. 5. Лл. 1–2; Д. 8. Лл. 1–3;

Д. 10. Лл. 1–5 об.; Д. 11а. Лл. 1–6; Д. 12а. Лл. 1–4; Д. 16. Лл. 1–4; Д. 17. Лл. 1–9 об.; Д. 18. Лл. 1–2; Д. 21. Лл. 1–2 об.; Д. 23. Лл. 1–2; Д. 27. Лл. 1–3; Д. 29. Лл. 1–9; Д. 31. Лл. 1–4.

7. ГА РФ. Ф. 5805. Оп. 1. Д. 487. Лл. 12–13; Ф. 454. Оп. 1. Д. 45. Лл. 10–11; Ф. 5827. Оп. 1. Д. 126. Лл. 14–16; Ф. 193. Оп. 1. Д. 9. Лл. 96–98 об.; 59–66; Русское дело, Омск, № 16, 24 октября 1919 г.; Русская жизнь, Гельсингфорс, № 95, 30 июня 1919 г.; Михайловский Г.Н. Указ, соч., с. 62; Сазонов С.Д. Указ, соч., с. 24–25; 55, 346.

8. ГА РФ. Ф. 5936. Оп. 1. Д. 430. Лл. 1–6; ВинаверМ.М. Указ, соч., с. 111–112; Грэвс У. Американская авантюра в Сибири (1918–1920). Москва. 1932, с. 129–132.

9. ГА РФ. Ф. 5913. Оп. 1. Д. 262. Лл. 171–172 об. Ф. 5936. Оп. 1. Д. 43. Л. 5; Сазонов С.Д. Указ, соч., с. 125–126; 333–334; Русская жизнь, Гельсингфорс, № 100, 5 июля 1919 г.; Постановления съезда земских и городских самоуправлений всего Юга России, состоявшегося в г. Симферополе 30 ноября – 8 декабря 1918 г., Симферополь, 1919, с. 15–16; La Cause Commune. Общее дело, Париж, № 44, 30 апреля 1919 г.

10. ГА РФ. Ф. 5805. Оп. 1. Д. 487. Лл. 30–33; Ф. 446. Оп. 1. Д. 14. Лл. 32 об. – 33; Ф. 6851. Оп. 1. Д. 30. Лл. 3–4; Письмо Авксентьева к эсерам юга России // Пролетарская революция, № 1, 1921, с. 119–120; Маргулиес М. С. Год интервенции. Кн. 1, Берлин, 1923, с. 347; Кн. 2. Берлин, 1923, с. 47–48, 53, 68, 74; La Cause Commune. Общее дело, Париж, № 35, 19 февраля 1919 г.; La Cause Commune. Общее дело, Париж, № 44, 30 апреля 1919 г.

11. Голос Всероссийской власти. Гельсингфорс, Вып. 2, 1919, с. 19–23; Из архива организаторов гражданской войны и интервенции в Советской России // Исторический архив, № 6, 1961, с. 69–72, 74–75, 77–79; La Cause Commune. Общее дело, Париж, № 40, 24 марта 1919 г.; Миленко Г.Л. Российское Правительство и его задачи, Омск, 1919, с. 31–37.

12. ГА РФ. Ф. 5805. Оп. 1. Д. 487. Лл. 53, 56–57; La Cause Commune. Общее дело, Париж, № 35, 19 февраля 1919 г.; № 43, 22 апреля 1919 г.; Маргулиес М. С. Указ. соч. Кн. 2. с. 69.

13. О проекте совещания на Принцевых островах: ГА РФ. Ф. Varia. Оп. 1. Д. 127. Лл. 35, 50–50 об.; Ф. 6028. Оп. 1. Д. 29. Лл. 1–9; Д. 33. Лл. 1–3; Ф. 4648. Оп. 1. Д. 1. Лл. 31–32; Ф. 5913. Оп. 1. Д. 265. Лл. 28–29; Южные Ведомости, Симферополь, № 27, 5 февраля 1919 г.; Документы внешней политики СССР. Т. II, М., 1957, с. 57–60; La Cause Commune. Общее дело, Париж, № 32, 27 января 1919 г.; № 35, 19 февраля 1919 г.; № 37, 3 марта 1919 г.; № 46, 20 мая 1919 г.; Маргулиес М. С. Указ. соч. Кн. 1, с. 196–197, 217, 262; Черчилль У. Указ, соч., с. 110–112.

14. ГА РФ. Ф. 5827. Оп. 1. Д. 133. Лл. 1–4; Ф. 5867. Оп. 1. Д. 16. Лл. 3–5; La Cause Commune. Общее дело, Париж, № 46, 20 мая 1919 г.; № 51, 10 июля 1919 г.; Черчилль У. Указ, соч., с. 116–118; Вестник Северо-Западной армии, Ямбург, № 17, 12 июля 1919 г.; Русская жизнь, Гельсингфорс, № 93, 27 июня 1919 г.; Маргулиес М. С. Указ, соч. Кн. 2. с. 71, 82–84.

15. ГА РФ. Ф. 5805. Оп. 1. Д. 487. Лл. 65–66; Ф. 4648. Оп. 1. Д. 1. Лл. 39–40; 50–51; Ф. 5827. Оп. 1. Д. 133. Лл. 5–6; Из архива организаторов гражданской войны и интервенции в Советской России // Исторический архив, № 6, 1961, с. 85–88, 92–95; Русское дело, № 3, 8 октября 1919 г.; Михайловский Г.Н. Указ, соч., с. 225–227, 377–388; Сазонов С.Д. Указ, соч., с. 395.

16. ГА РФ, Ф. 5936, Оп. 1. Д. 32. Лл. 1–2; Д. 43. Лл. 1, 10, 22–23 об.; Д. 411. Лл. фон Валь Э.Г. К истории Белого движения. Деятельность генерал-адъютанта Щербачева. Таллинн, 1935; Русская жизнь, Гельсингфорс, № 54, 9 мая 1919 г.

17. ГА РФ. Ф. 5936. Оп. 1. Д. 32. Лл. 1–2; 44, 47, 72, 87–88; Российское отделение Красного Креста. Очерк деятельности. Берлин, 1923. С. 5–6; Русская жизнь, Гельсингфорс, № 42, 24 апреля 1919 г.; № 44, 26 апреля 1919 г.; № 48, 1 мая 1919 г.; № 49, 3 мая 1919 г.; № 80, 11 июня 1919 г.; La Cause Commune. Общее дело, Париж, № 43, 22 апреля 1919 г.; Черчилль У. Указ, соч., с. 112–113; Лукомский А. С. Указ, соч., с. 248–257.

18. ГА РФ. Ф. 446. Оп. 2. Д. 66. Л. 64; Михайловский Г.Н. Указ, соч., с. 205.

19. Там же. Д. 3. Лл. 61–62.

20. Соколов К.Н. Указ, соч., с. 141.

21. Деникин А. И. Очерки Русской Смуты. Берлин, т. IV, с. 241–242.

22. ГА РФ. Ф. 446. Оп. 2. Д. 66. Л. 1.

23. Соколов К.Н. Указ, соч., с. 145–159.

24. Подробнее о деятельности Финансово-экономической комиссии: В. Ж. Цветков. «Заграница нам поможет?» Финансовые проекты Белой России. // Родина, № 5, 2005, стр. 98-103.

25. ГА РФ. Ф. 446. Оп. 2. Д. 66. Лл. 52–53, 57–58, 67.

26. ГА РФ. Ф. 454. Оп. 1. Д. 8. Л. 1.

27. ГА РФ. Ф. 5805. Оп. 1. Д. 487. Лл. 91–92.

28. Там же. Лл. 95–96; Ф. 5867. Оп. 1. Д. 23. Л. 92; Мельгунов С.П. Н.В. Чайковский в годы гражданской войны, Париж, 1929, с. 133–135.

29. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 516. Лл. 1–8; Ф. Varia. Оп. 1. Д. 127. Лл. 71–73; Сазонов С.Д. Указ, соч., с. 368–370, 389–390; Русское дело, Омск, № 4, 9 октября 1919 г.

30. ГА РФ. Ф. 193. Оп. 1. Д. 9. Лл. 99—113 об.; Михайловский Г.Н. Указ, соч., с. 321–325; Набоков К. Д. Испытания дипломата, Стокгольм, 1921, с. 277; Черчилль У. Указ. соч., с. 158–174; Лукомский А. С. Указ, соч., с. 311, 331.

31. Мельгунов С.П. Указ, соч., с. 129–134; ГА РФ. Ф. 6094. Оп. 1. Д. 123. Л. 7; Библиотека-фонд Русское Зарубежье. Ф. 7. Архив Всероссийского Национального Центра. Д. 4. Лл. 1–5.

Раздел 8

Белое «надполье» и подполье

Глава 1

Деятельность межпартийных и надпартийных коалиционных общественно-политических объединений на территориях, контролируемых белыми правительствами в 1918–1919 гг.

(Всероссийский Национальный Центр,

Совет Государственного Объединения России,

Союз Возрождения России)

В формировании политической программы Белого движения в 1919 г. значительную роль продолжала играть деятельность межпартийных и надпартийных структур, сложившихся в первой половине 1918 г. Уже отмечалось их существенное влияние на разработку социально-политических установок Белого движения на первом и втором этапах его развития. Важным становилось также их значение в качестве альтернативы политическим партиям. Как отмечалось в записке об образовании Совета Государственного объединения России, «после большевистского переворота русские общественные круги претерпели значительное расстройство». «Одни из них совершенно сошли со сцены, другие в силу сложившихся общих политических условий должны были уйти в подполье и совершенно изменить характер своей работы. Отличительной чертой общественной работы этого периода (1918 – начало 1919 гг. – В.Ц.) приходится считать общее стремление перейти от чисто партийной работы к группировкам и сложным образованиям разнородных общественных элементов, которые объединялись на элементарных платформах и ставили себе несколько общих задач, не вызывающих споров и разногласий. К таким задачам относились: борьба с большевизмом, возрождение Русской Государственности, объединение России, содействие Добровольческой Армии и поддержка тесных отношений с союзниками».

Помимо практических рекомендаций по созданию управленческих структур, немаловажную роль играло обоснование идеологической «борьбы с большевизмом». В этом отношении показателен проект, выдвигавшийся профессором П.И. Новгородцевым осенью 1919 г. По воспоминаниям юрисконсульта управления иностранных дел Особого Совещания Г. Н. Михайловского, посетившего известного философа-правоведа в ноябре, в Ростове-на-Дону, суть проекта состояла в создании некоей «ученой корпорации» («республики философов»), которая объединила бы «академиков, профессоров высших учебных заведений и молодых работников науки» для создания Манифеста русских ученых, обращенного к интеллектуальным кругам Европы и Америки. Манифест должен был содержать основные положения идеологии Белого движения и одновременно показывать «мировой общественности» всю опасность «большевизма». Позднее, в эмиграции, в Праге, эта идея Новгородцева осуществилась в форме резолюции «1-го академического съезда русских ученых», но истоки ее зарождались еще на белом Юге (1). Деятельность трех ведущих межпартийных и надпартийных коалиционных структур (Всероссийского Национального Центра, Совета Государственного Объединения России и Союза Возрождения России) показательна и с точки зрения идеологических обобщений проводимой «борьбы с большевизмом», и с позиции разработки оптимальных форм военно-политического управления. Показательно и то, что по целому ряду вопросов вышеперечисленные структуры смогли выступать с совместными заявлениями, что подтверждает тезис о создании единой политической платформы.

Во многом именно благодаря достигнутым в Москве договоренностям между ВНЦ и СВР в мае – июне 1918 г. была составлена общая схема «создания государственности на новых демократических началах». Таковыми признавалась передача верховной власти «Директории трех» (Верховный Главнокомандующий, представители от «несоциалистических» и «социалистических течений»), отрицание полномочий Учредительного Собрания созыва 1917 г., «верность Антанте» и «недопустимость сотрудничества с Германией». 6 августа 1918 г., накануне начала работы Челябинского Государственного Совещания, согласованный проект был отправлен на Урал, в расчете на его использование при создании новой власти, но, как показали события октября – ноября 1918 г., в работе Уфимской Директории данная московская резолюция использовалась лишь отчасти.

В согласительной резолюции не менее важной была информация о порядке образования надпартийных структур, об их взаимодействии. Отмечалось, что «Союз» и «Центр» существуют «параллельно и не сливаясь между собой, объединяя каждый персональным представительством разные политические группы и течения; связью между ними является кадетская партия, представители которой входят в то и другое объединение». Несмотря на упоминание партии народной свободы в качестве «связующего звена», резолюция подчеркивала, что «эти, возникшие в разное время политические группы вызваны были к жизни укрепившимся в общественных кругах Москвы сознанием, что только объединение всех государственных сил страны, отрешение от узкого партийного догматизма и отыскание общих элементарных основ – может спасти страну». Стремление к объединению усилий особо подчеркивалось: «В силу достигнутого московскими политическими кругами сговора относительно главных начал будущего государственного устройства, надлежит напрячь все усилия к тому, чтобы разрозненные доселе действия в стране происходили в одном общем, согласованном плане».

С начала своего формирования в 1918 г. Центр ориентировался на сотрудничество именно с Добровольческой армией. Московское антибольшевистское подполье систематически поддерживало контакты с белым Югом. Сам факт создания Центров был обусловлен, с одной стороны, стремлением генерала Алексеева к сохранению постоянных контактов с авторитетными общественно-политическими сферами, к поддержке зарождавшегося белого дела. С другой стороны, российским политическим деятелям была необходима опора на авторитетный военный центр. На имя генерала Алексеева и в Политическую канцелярию Добрармии регулярно отправлялась информация. С ведома Алексеева проводилось зачисление в состав Центра. В одном из писем (6 июля 1918 г.), подписанном ведущими членами ВНЦ (М. М. Федоровым, Н. И. Астровым, П. Б. Струве, Д. Н. Шиповым, А. С. Белевским (Белорусовым), Н.К. Волковым, В. А. Степановым, А. В. Карташевым, Н.Н. Щепкиным, А. А. Червен-Водали), содержалась развернутая информация об основных положениях будущей программы объединения. Отмечались скорая победа Антанты над Германией и причины раскола Правого Центра, часть членов которого образовала Национальный Центр: «Мы полагаем, что Русская Государственная власть, чтобы быть Русской Национальной властью, должна возникнуть без содействия и разрешения только что повергших Россию врагов… Мы полагаем, что никогда интересы России не совпадут с интересами Германии. И как бы безнадежно и позорно ни было иго большевизма, искать спасения у Германии безумно и бесполезно». Правда, в отношении союзников России господствовал характерный для 1918 г. оптимизм: «Они (страны Антанты. – В.Ц.) не могут в своих интересах допустить усиления Германии за счет России». «Мы не должны среди войны, пока еще не кончена мировая война, забывать, кто мы, кто наши враги и кто наши друзья».

Перспективы разворачивающегося летом 1918 г. антибольшевистского сопротивления (успешные действия Чехословацкого корпуса, крестьянские восстания в Центральной России, выступления вооруженного подполья в Сибири и на Урале) внушали лидерам московского ВНЦ надежду на скорое падение советской власти. В этой связи представлялся наиболее перспективным «Волжский фронт»: «Очередная задача – это связать все действия на Волге в одном общем плане и этот план согласовать с действиями и планами союзников (десант в Архангельске и Ярославское восстание – звенья этого плана. – В.Ц.)». Повторялся, хотя и в несколько ином виде, «царицынский план» командования Добрармии, разработанный еще до «Ледяного похода» в качестве альтернативы «походу на Кубань». «Теперь центр действий, имеющих целью освобождение Москвы и восстановление России, по-видимому, переходит на Волгу, и нам, в согласии с союзниками, кажется, что Ваша славная Добровольческая армия должна быть отведена на Волгу и там стать руководящей частью нового фронта». В перспективе объединения ведущих анти-

большевистских фронтов вставала необходимость определения «лидера». И здесь ВНЦ был категоричен: «В связи с этим передвижением Вашей армии мы надеемся видеть Вас во главе общего командования военными силами, под прикрытием которых должна образоваться Русская Национальная власть. Эта власть будет иметь против себя немцев и их ярость. Но за ней будут возрождающаяся Россия и ее надежды. Эта власть снова свяжет себя с союзниками, которые обещают всякую помощь и всякую поддержку».

Принципиально важным для понимания политико-правовой эволюции Белого дела было следующее указание московских лидеров ВНЦ: «Когда мы говорим об образовании власти в России, мы не ставим себе форму (правления. – В.Ц.) раньше содержания. Мы думаем, что историческая Россия должна для своего восстановления и воссоединения иметь монарха. Но из этого мы не строим для себя кумира. Мы полагаем, что для переходного времени нужна сильная власть диктатора, но чтобы эта диктатура была приемлема для беспокойно подозрительно настроенных масс; мы готовы принять предлагаемую Союзом Возрождения форму Директории с военным авторитетным лицом во главе. Для нас Вы, Михаил Васильевич, представляетесь и в этом качестве. Эта Директория должна очистить территорию, установить порядок, подготовить население и дать ему новое основание для выборов в Народное Собрание, которое и должно установить окончательную форму правления. Великий Князь Михаил Александрович в надежных руках и в надежном месте. Он исполнит свой долг, когда наступит время (в действительности, к этому моменту Великий Князь был уже убит. – В.Ц.)». Таким образом, ведущие политики Белого движения продолжали верить в перспективу восстановления в России монархии (через стадию «диктатуры») и право на Престол Михаила Александровича Романова. Но, пока ожидаемого провозглашения генерала Алексеева всероссийским военным вождем не произошло, ВНЦ официально запрашивал согласия на то, чтобы Верховный руководитель Добровольческой армии стал бы председателем Всероссийского Национального Центра. Показательно и упоминание о важности сотрудничества с Союзом Возрождения России: «Политическая группа, именующаяся «Союз Возрождения»… уже направила генерала Болдырева в Саратов, Челябинск, чтобы связать действия разрозненных частей и положить начало единому военному центру за Волгой. Мы тоже посылаем наших людей на Волгу с той же целью». В следующем письме (22 июля 1919 г.), отправленном к Алексееву вместе с выехавшим из Москвы членом правления ВНЦ В. А. Степановым, подтверждалось желание видеть генерала во главе всех вооруженных антибольшевистских сил России и в качестве «носителя верховной власти до создания окончательных форм, в которых определится государственная жизнь России». Тем самым Алексеев «возводился» уже на роль Верховного Правителя, в тот статус, который фактически (из-за кончины генерала 25 сентября

1918 г.) принял на себя 18 ноября 1918 г. адмирал Колчак (2).

К концу 1918 г. ситуация стала меняться. Ведущие центры объединений переместились из центра России на юг. Правление Центра переехало в Одессу и затем в Екатеринодар. ВНЦ позиционировал себя как структура, призванная обеспечить не просто «междупартийное объединение», но сыграть роль «политической опоры Добровольческой армии», которая «ждет от Национального Центра указаний и советов по ряду вопросов» (из выступления Н.И. Астрова на заседании 31 января 1919 г.). Центр ориентировался на единство армии и политической власти: «Россия должна и может восстановить себя только сама, и основным средством такого восстановления может быть только армия. Выполнила свой долг до конца перед Родиной, не прерывала войны с немцами и ее ставленниками – большевиками, и своими подвигами покрыла себя неувядаемой славой только одна армия – Добровольческая, и только она может и должна стать основным ядром восстановления русской народной армии. Армия по всей России должна быть едина и должна быть собрана под единым командованием. Совершенно несомненно, что вождем этой армии должен стать вождь Добровольческой армии».

Что касается организационной специфики ВНЦ, то в специальном сообщении Астрова она определялась как «персональное представительство». В состав Центра принимались персонально те, кто разделял «основные положения политической платформы» (см. приложение № 31). Следуя принципу создания единой всероссийской власти, ВНЦ с весны 1919 г. декларировался уже «организацией всероссийской», «готовой и обязанной служить всем силам, работающим на дело освобождения России, где бы эти силы ни возникали». Почетным председателем ВНЦ считался генерал Алексеев. Председателем Правления был М.М. Федоров, приехавший в Екатеринодар после участия в Ясском Совещании. Фактически «явную и гласную деятельность» на белом Юге Центр начал именно в Яссах. По свидетельству Астрова, «к этому времени из членов Правления в Екатеринодаре были: В. А. Степанов, приехавший из Москвы еще летом 1918 г. (в качестве курьера к генералу Алексееву. – В.Ц.), и я (Астров. – В.Ц.). В ноябре приехали члены Правления В.Н. Челищев, а несколько позднее Н.К. Волков, А. С. Салазкин, А. А. Червен-Водали, а еще позднее П.И. Новгородцев. В ноябре в Екатеринодаре окончательно сложился Центральный Отдел Всероссийского Национального Центра. В состав Правления вошли и новые люди, а именно: князь Павел Дм. Долгоруков, избранный товарищем Председателя правления, гр. С. В. Панина, П.П. Юренев, А. Н. Ратьков-Рожнов (управляющий делами Центра. – В.Ц.), И.М. Малинин, П.П. Гронский, М.В. Бернацкий. Правление Центра стало быстро развивать свою деятельность. В ряде городов были открыты отделения Центра. В состав его членов стали записываться лица разных профессий и состояний, признававших неотложно оказать всяческую поддержку Добрармии и содействовать укреплению диктаторской власти Главнокомандующего. Центр установил сношения с Сибирью, Архангельском, Парижем, с славянскими странами, поддерживал связь с Москвой, периодически направляя туда свои сообщения, и получал оттуда письма, сообщения о положении и настроениях на севере, выражая часто неодобрение действиям южан». В течение 1919 г., кроме Екатеринодарского, возникли отделения Центра в Новороссийске, Ростове-на-Дону, Таганроге, Харькове, Батуми, Тифлисе, Баку, Кисловодске, Симферополе.

Согласно разработанным Центральным Правлением инструкциям, местные отделения ВНЦ могли создаваться «лицами, на которых Правлением возлагалось образование отделения». Уполномоченный Центром подбирал «из числа сочувствующих задачам и Основным Положениям» лиц в состав «Учредительного Собрания», которое утверждало создание Правления отделения, а участники Собрания становились членами отделения. Правление работало на постоянной основе, регулярно созывалось Общее Собрание отделения. Правление представляло кандидатов в члены отделения, избрание которых проходило в индивидуальном порядке, «квалифицированным большинством» Общего Собрания (2/3 от числа присутствовавших). Но предлагаться к голосованию могли только кандидаты, получившие единогласное одобрение Правления. Пополнение состава самого Правления могло проводиться путем персонального «приглашения» к работе в его составе «лиц из числа членов отделения, участие которых в составе Правления признается полезным». «Приглашенные лица» утверждались ближайшим Общим Собранием. Центральный аппарат ВНЦ постоянно контролировал подбор местных кадров. Правление ВНЦ регулярно получало информацию обо всех изменениях и дополнениях в списочном составе отделений, а также информационные сводки о «событиях в местной жизни», «настроениях населения» и т. д. Основным направлением деятельности отделений признавалась пропаганда. Члены правлений «организовывали публичные лекции и заседания в целях правильного освещения и ознакомления с происходящими явлениями и событиями широких слоев населения», «помещали статьи в повременных изданиях». Правления местных отделений получали из «центра» ВНЦ указания, а также «периодические сообщения о ходе событий, как по внутренним, так и по внешним делам страны, об издаваемых правительством или разрабатываемых им законах и распоряжениях».

Взаимодействие между отделениями обеспечивалось Центральным Правлением из Екатеринодара и Ростова-на-Дону. Наиболее активным на Юге России был отдел Центра в Одессе (работал с 25 января вплоть до эвакуации города в конце марта 1919 г.). В его состав вошли находившиеся тогда в Одессе полковник Новиков, Родичев, профессор Новгородцев, Шульгин и его супруга, Федоров, Ратьков-Рожнов, Энгельгардт, граф Гейден. Здесь, в процессе организации гражданской власти, предпринимались попытки создания единых структур управления на основе соглашений между ВНЦ, СГОР и СВР. Членам одесского отдела указывалась важность переговоров с другими общественными, партийными структурами, сохраняя при этом «твердую защиту» основных положений Национального Центра. Персональное представительство оставалось приоритетным при приеме новых членов. ВНЦ должен был «явиться центром всех этих новых организаций», но «осуществить это следует не путем включения организаций в своем полном составе, а посредством привлечения к работе в Н.Ц. отдельных наиболее выдающихся деятелей этих групп и организаций». Что касается сотрудничества с «широкой общественностью», то здесь следовало «привлекать к работе в Н.Ц. из всех общественных слоев и групп нужных людей, не включая их в состав Н.Ц., но только давая им указания для их работы»: «Правление по поручению Общего Собрания просит отдел иметь в виду, что оно считает… весьма полезным и необходимым постоянные и организованные сношения и переговоры с течениями, группами и партиями (конечно, кроме крайних, антигосударственных) и надеется, что сношения эти будут возобновлены в наиболее приемлемой для Национального Центра форме и на началах дальнейшего укрепления занятой Национальным Центром позиции». Помимо этого, нужно было «направлять общественную работу руководителей Добровольческой Армии, удерживая их от принятия мер, противных духу времени», «вести пропаганду за Добровольческую Армию», наладить издание газеты (3).

В отношении к существовавшим в России политическим партиям ВНЦ открыто заявлял, что своим «персональным составом очень тесно связан с партией народной свободы, и потому естественно, что взгляды этой партии в значительной мере отражаются на деятельности Центра». Анализируя сохранившийся «Список членов Национального Центра», работавших в отделениях на Юге России (в октябре 1919 г. – 110 человек), можно отметить весьма разнообразный его состав. В частности, кадетская партия была представлена в нем далеко не рядовыми членами. Среди них: председатель Ростовского отделения ЦК партии, князь П. Д. Долгоруков, члены ЦК партии – Н. И. Астров, графиня С. В. Панина, В. А. Степанов, К. Н. Соколов, Н.К. Волков, П.И. Новгородцев, П.П. Гронский, П.П. Юренев, Д.Н. Григорович-Барский, Ф.И. Родичев, И.П. Демидов, М.Л. Мандельштам,

A. В. Тыркова-Вильямс, Н. В. Тесленко, В. А. Харламов. В кадетской партии состояли Г. А. Мейнгардт, В. Н. Челищев, М. В. Бернацкий, А. А. Червен-Водали (член ЦК Восточного отдела партии), В. Ф. Зеелер (глава Донского областного комитета партии), А.Н. Веденяпин, Н.Н. Николаев, Ф.И. Иваницкий, Н.Н. Богданов, B. В. Келлер, А. С. Соловейчик, В. И. Снегирев, А. В. Маклеров, Б.Е. Шацкий, И.М. Малинин, В.Ф. Кокошкин (брат убитого в январе 1918 г. Ф.Ф. Кокошкина), Н.Н. Ковалевский, А.С. Салазкин, Ю.Ф. Семенов. Представительство в Центре было обеспечено также членам Особого Совещания, работникам правительственных структур, судебным служащим. В состав ВНЦ входили: А. А. Нератов (заместитель управляющего отделом иностранных дел), Федоров (глава Комиссии по разработке рабочего законодательства), Астров (глава Малого присутствия правительства), Бернацкий (управляющий отделом финансов), Д.Н. Григорович-Барский (председатель Киевской судебной палаты), Н.Н. Богданов (министр внутренних дел Крымского правительства), П.П. Гронский (товарищ управляющего отделом внутренних дел), Г. А. Мейнгардт (председатель правительственной Комиссии по расследованию злодеяний большевиков) и С. Н. Матвеев (член данной Комиссии), Степанов (Государственный контролер), Соколов (управляющий отделом законов и глава отдела пропаганды), Э.П. Шуберский (управляющий отделом путей сообщения), В.П. Юрченко (директор департамента отдела путей сообщения), А. Д. Билимович (управляющий отделом земледелия и землеустройства), В. Ф. Малинин (управляющий врачебно-санитарным отделом управления внутренних дел), А. С. Щетинин (член Особого Совещания без портфеля), В. А. Харламов (председатель Донского войскового круга и Южно-Русской конференции), полковник Б. А. Энгельгардт (помощник управляющего отделом пропаганды), А. К. Эйлер (директор департамента управления внутренних дел), В.Н. Челищев (управляющий отделом юстиции), граф Г. Н. Трубецкой (глава управления исповеданий). Помимо правительственных, в состав ВНЦ входили представители земско-городского самоуправления, промышленных, финансовых структур, журналисты:

C. П. Рябушинский, П. О. Гукасов (председатель Совета съездов бакинских нефтепромышленников), П. А. Пятин (директор Волжско-Камского банка), Астров (бывший городской голова Москвы), Зеелер (городской голова Ростова-на-Дону), Ф. И. Иваницкий (товарищ городского головы Харькова), С. П. Шликевич (председатель Главного Комитета Всероссийского Земского Союза), П.П. Юренев (председатель Союза городов Юга России), Богданов (бывший председатель Таврической губернской земской управы), Н.В. Дмитриев (особоуполномоченный Союза городов), Н.Н. Ковалевский (председатель Харьковской городской думы (созыва осени 1919 г.), В.М. Левицкий (редактор газеты «Россия»), О. Л. Орлицкий (заведующий санитарным отделом Союза городов), Ю. Н. Потехин (член комитета Всероссийского Земского Союза), А. С. Салазкин (бывший городской голова Нижнего Новгорода), Ю.Ф. Семенов (заместитель председателя Закавказского Русского Национального Совета), Н. Б. Чижик (уполномоченный Союза городов), А. Я. Чемберс (товарищ Председателя Англо-Русской палаты), Н.В. Фенин (член Совета горно-промышленников Юга России), М.И. Игнатищев (товарищ председателя Торгово-промышленного съезда), И. П. Демидов (редактор газеты «Русский Голос»), А. В. Маклеров (редактор газеты «Новая Россия»), Б.Е. Малютин (редактор газеты «Свободная Россия»), К. А. Ефимовский (журналист), В. М. Бухштаб (председатель городской думы Таганрога), банковские и промышленные деятели Е. Н. Фену, Б. Г. Фалькнер, А. Шапошников, Кащенко, С. О. Генч-Оглуев, А. И. Литовкин, В. С. Соколов. Единственным военным, что вполне понятно, учитывая исключительный характер членства воинских чинов ВСЮР в общественно-политических организациях, был полковник Генерального штаба И. М. Новиков.

Персональное представительство отличалось тем, что в Центр входили известные специалисты в юриспруденции, в экономике: профессор экономики и статистики Билимович, профессор политической экономии Бернацкий, профессор государственного права Соколов, профессор философии права Новгородцев, инженер-строитель, автор проекта Московского метрополитена Юренев, профессор уголовного права Харьковского университета Маклеров, профессор государственного права Гронский. Члены ВНЦ имели политический опыт работы в российских представительных и правительственных структурах еще с начала XX столетия: товарищ министра иностранных дел (1910–1917 гг.) Нератов, министр финансов Бернацкий (с 1917 г.), бывший российский посол в Сербии князь Трубецкой, Малютин – бывший делопроизводитель Государственной Думы, члены I–IV Государственной Думы Родичев, III–IV Государственной Думы Волков, II–IV Государственной Думы Салазкин, I Государственной Думы Ковалевский, IV Государственной Думы Демидов. Национальный Центр осуществлял также персональное объединение с Советом Государственного Объединения и с Союзом Возрождения России. Члены Бюро СГОРа В. В. Шульгин, граф Д. Ф. Гейден (председатель Всеукраинского Союза хлеборобов), князь Г. Н. Трубецкой, Н. Н. Чебышев (управляющий отделом внутренних дел), профессора А. Д. Билимович, П.И. Новгородцев, А. А. Нератов и сам Астров (до февраля 1919 г.) состояли одновременно членами Центра. И. П. Алексинский, член ЦК трудовой народно-социалистической партии, входил в Союз Возрождения. С полным основанием Всероссийский Национальный Центр можно было назвать политической элитой, интеллектуальным центром южнорусского Белого движения.

Что касается других белых регионов, то в них деятельность структур Национального Центра также проводилась. В Сибири работали командированные из Москвы по заданию ВНЦ В.Н. Пепеляев, А. С. Белевский (Белоруссов) и Н.А. Бородин. О своей преемственной связи с московским Центром заявляло руководство созданного в Екатеринбурге Всероссийского Национального Союза и его печатный орган «Отечественные Ведомости». На Северо-Западе во взаимодействии с центральным правлением ВНЦ работал Русский Политический Комитет и получившие поручения от московского ВНЦ П.Б. Струве и А. В. Карташев (подробнее об их работе – в разделах об общественных организациях на Востоке России и о Северо-Западном фронте). Были налажены контакты с Зарубежьем: велась регулярная переписка с В. А. Маклаковым, князем Г. Е. Львовым и Н. В. Чайковским. Продолжалась работа структур Центра и в подполье (4).

В августе руководство Центра, одновременно с переездом Особого Совещания, переехало в Ростов-на-Дону. На первом 4 декабря 1918 г. заседании обсуждался разработанный в Москве проект Основных законов – развернутой по всем отраслям общественно-политической и экономической жизни, своеобразной «временной» Конституции России. Это был весьма примечательный политико-правовой документ с точки зрения отражения позиций Белого движения по главным проблемам общественной, экономической и культурной жизни. Срок его действия определялся в преамбуле: «впредь до созыва Народного Представительства, имеющего установить основные законы Государства Российского». Временная Конституция делилась на десять отделов, в первом из которых излагались положения «О Государстве Российском». Утверждался главный для идеологической программы лозунг «Государство Российское едино и нераздельно» (ст. 1.). В позиции «по национальному вопросу» Конституция допускала возможность создания новой системы управления. «Всякое изменение» территории России, равно как «образование на ней каких-либо автономных областей или суверенных государств», в принципе не исключалось, но решения об этом допускались только «в порядке законодательном», то есть в ходе принятия соответствующих законов (ст. 2.). При этом Конституция безусловно гарантировала «национально-культурную автономию» («все народности имеют право охранять и развивать свою национальную и культурную жизнь») (ст. 3.). Русский язык признавался общегосударственным, употребляясь в вооруженных силах и во всех государственных учреждениях. «Языки отдельных национальностей» допускались «в самоуправлениях, суде, школе государственной и общественной», но их употребление в каждом конкретном случае регламентировалось особыми законами (ст. 4.).

«Христианская Православная вера кафолическая Восточного вероисповедания», «исповедуемая большинством населения», признавалась «первенствующей в Российском Государстве». Другим конфессиям обеспечивалась «свобода и право самоуправления», а государственная власть лишь наблюдала за «соответствием» их деятельности законам (ст. 5, 6).

Следующий раздел проекта Основных законов был разработан в ходе совместных заседаний с СВР и назывался (в первоначальном проекте) «О Директории и Правительстве». «Верховная власть» представлялась как принадлежащая Директории (ст. 7 первого варианта). Правда, при этом не уточнялся ее персональный состав (на месте, где должны были быть вписаны фамилии директоров, в оригинальном тексте стояло многоточие). Директория осуществляла руководство внешней политикой, вооруженные силы подчинялись ей «в лице их Главнокомандующего, ею назначаемого» (ст. 8 первого варианта). Принципиально важный, с точки зрения событий 18 ноября 1918 г., пункт определял, что «в случае выбытия кого-либо из членов Директории, его место замещалось» по выбору самой Директории (ст. 9 первого варианта). «Внутренняя автономия» Директории определялась также выборами председателя Директории и его заместителя и установлением срока их полномочий самими директорами. «Распределение дел» внутри Директории также определялись коллегиально (ст. 10 первого варианта), членам Директории гарантировалась «неприкосновенность» и «безответственность» (неподотчетность) (ст. 13 первого варианта). Исходя из вышеизложенных полномочий, статус «верховной власти» – согласно временной Конституции – можно определить как «коллегиальная диктатура», признанная в качестве оптимальной модели управления многими политическими структурами в 1918 г. Принцип диктатуры (или «коллегиальной», или «единоличной») был востребован. По воспоминаниям Челищева, «проект восстанавливал в общих чертах те исключительные законы, на которых зиждилось управление Россией в последние до революции годы (то есть Первой мировой войны. – В.Ц.)…Военная диктатура, как экстренная мера, вытекающая из уже сущего состояния страны в гражданской войне». Директория не была частью «Правительства Российского Государства», таковым являлся Совет министров, председатель и члены которого назначались и увольнялись Директорией (ст. ст. 14, 15 первого варианта). Процедура принятия законов определялась в соответствии с разделом 3 «О власти законодательной». Временная Конституция утверждала, что «власть законодательная» осуществляется Директорией. Акты, исходящие от нее, скреплялись ее председателем или заместителем. После этого законы следовало согласовать с Советом министров, председатель которого и «подлежащий министр» подписывали законодательный акт, чтобы «принять на себя ответственность» за исходящие от власти решения. Очевидно, что Совет министров обладал правом законодательной инициативы, но при «неотложной необходимости и невозможности своевременно собрать Совет министров» Директория могла принимать временные законы (за исключением актов по бюджету, внешним займам и внешнеполитическим действиям), подлежавшие окончательному утверждению уже после созыва Правительства. Законы обратной силы не имели, за исключением специально оговоренных случаев (ст. 11, 16,18, 25 первого варианта.).

Окончательный вариант проекта разработал К. Н. Соколов. Он полностью повторил формулировки статей по определению государственного суверенитета, вероисповеданию и «национально-культурной автономии». Но при этом целиком изменил статьи о Директории, ее структуре и полномочиях. Вместо них появились статьи о «Правителе», осуществлявшем «верховную власть в Государстве Российском». Новый проект исходил из факта свершившегося «переворота» 18 ноября 1918 г. и осуществления «единоличной», а не «коллегиальной диктатуры». Полномочия Правителя полностью повторяли полномочия Директории и также предусматривали осуществление законодательной власти «при участии Совета министров». Принципиальной разницы в процессуальных вопросах, касавшихся порядка согласования и принятия законов, не было и в сравнении с т. и. «Конституцией 18 ноября», по которой работало Российское Правительство в Омске. Как и в первоначальном проекте, «закон принимал силу только после его одобрения Советом министров и утверждения Правителем. «Хранителем законов», обеспечивающим их правовую оценку и «обнародование во всеобщее сведение», традиционно оставался Правительствующий Сенат (ст. 9—17 нового варианта; далее – ссылки на статьи нового проекта Основных законов, разработанных Соколовым). Деятельность Правителя и Правительства была «безответственной» с точки зрения отсутствия контроля со стороны каких-либо представительных органов (существовала ответственность только за должностные преступления). В то же время провозглашалось необходимое «установление порядка выборов в народное представительство, долженствующее определить государственный строй России… установление срока этих выборов и срока созыва самого народного представительства» (п. 21 б). В законодательном порядке предполагалось «предоставление отдельным местностям и областям России особого устройства и особых прав самоуправления». Раздел 4 Основных законов в проекте Соколова конкретизировал взаимоотношения и Правителя, и Совета министров и повторял основные принципы «Конституции 18 ноября». Провозглашалось, что «власть управления принадлежит Правителю и осуществляется через Совет министров, его председателя и отдельных министров» (ст. 23). «По представлению» главы Совмина или «подлежащего министра» Правитель мог назначать и увольнять тех или иных должностных лиц (ст. 24). Правитель «направлял внешнюю политику» и руководил деятельностью дипломатических представительств (ст. 25). Через военного министра и министра внутренних дел Правитель получал право объявления военного или «какого-либо другого исключительного положения» (ст. 26). Отдельные министры получали право издавать самостоятельные «распоряжения» в их ведомственной компетенции (ст. 27), но «законы» принимались Правителем и Правительством. Что касается судебной власти (5-й раздел 1-го отдела Основных законов), то она «отправлялась от имени Государства Российского и его Правителя независимыми, подчиненными лишь закону судами» (ст. 28). Судьи назначались Правителем по представлению министра юстиции и могли отстраняться от должности (ст. 29). Через министра юстиции осуществлялись также амнистии (ст. 32). Военная юстиция действовала в пределах норм военного положения, но в случае его отмены «дела о государственных преступлениях» решались судом присяжных (ст. 30). А «вопросы о закономерности действий правительственных органов, органов местного самоуправления или учреждений, имеющих публично правовое значение», решались введенными еще в 1917 г. административными судьями (ст. 31).

Специальный раздел временной Конституции был посвящен «правам и обязанностям российских граждан». Прежде всего заявлялось о «равенстве в правах и обязанностях» всех граждан Государства Российского «без различия классов, национальностей и вероисповеданий» (ст. 33). Обеспечивалась «неприкосновенность личности» (ст. 36), свобода вероисповедания (ст. 42), неприкосновенность жилища (ст. 39), обеспечение права собственности (ст. 41), свобода создания союзов (ст. 45), право обжалования действий должностных лиц (ст. 47). Любые ограничения прав и свобод применялись только в условиях военного положения или по «особым случаям», установленным законом. Сохранялась всеобщая воинская повинность (ст. 34). Последующие «отделы» Основных законов были разработаны уже отдельными членами Центра. «Программа иностранной политики» (отдел II) в первом же пункте декларировала, что «Правительство не признает никакой – ни правовой, ни фактической – силы» за Брестским миром. Слова о «полном единении с союзными державами» и «неприемлемости всякого сепаратного соглашения с Германией» были важны, поскольку проект составлялся еще во время продолжавшихся военных действий. Память о «великой жертве, принесенной Россией во время войны, о «геройских подвигах ее армии, предотвратившей удары, направленные Германией и Австро-Венгрией против Франции и Италии», безусловно «давала право России занять на международной конференции приличествующее ей место».

Заранее предполагалось, что в послевоенной Европе сохранится то «единение», которое сложилось в ходе войны, и будет основано «на сознании многообразных общих интересов и на чувстве духовной близости между возрожденной к новой жизни Россией и Францией, Англией, Соединенными Штатами, Италией и Бельгией». «Представители России будут поддерживать на конгрессе условия мира, выработанные совместно с союзниками, следуя в этом отношении обязательствам, принятым с начала войны». Опасность гегемонии Германии и Австро-Венгрии следовало устранить навсегда, но при этом нужно было поддерживать «добрососедские отношения с германским народом», а также «всеми народностями Австро-Венгрии, устроившими свою жизнь на началах национальной свободы». Произошедшие после 1917 г. перемены, создание «государственных образований» не должно нанести ущерб интересам России: «Правительство считает, что для мирного равновесия и предупреждения новых международных потрясений необходимо восстановить единство и целость России, возвратить ей части территорий, в настоящее время от нее отторгнутые… Россия не может обеспечить своей политической и экономической самостоятельности без возвращения Балтийского и Черного морей с прилегающими областями, коими она владела, без восстановления всей ей принадлежащей территории Закавказья». Образование «особых мелких государств» в Прибалтике и на Кавказе, «со сталкивающимися и часто противоположными интересами», привело бы только «к нескончаемым распрям и даже вооруженным столкновениям, как показывает история Балканского полуострова». А создание «особого Украинского Государства» представляет «великую опасность для экономической и культурной мощи русского народа и для его здорового политического развития». Альтернативой «призрачной независимости» могло стать «предоставление автономного строя» и «свободного национально-культурного развития». Это «удовлетворит в полной мере стремления этих народностей и… даст им благо участия в жизни великого, единого Государства». Неоспоримая независимость признавалась только за Польшей и Финляндией. При этом Польше («естественному союзнику России») гарантировались выход к Балтийскому морю и объединение в границах единого государства всех областей «с преобладающим польским населением» в России, Пруссии и Австрии (ликвидация последствий «разделов» XVHI века). На Балканах России следовало всемерно поддерживать интересы Сербии в обеспечении присоединения к ней Боснии и Герцеговины, а также выхода к Адриатическому морю. Ближневосточный регион вызывал интерес с точки зрения обеспечения безопасности южных границ России и гарантии «экономического роста нашего Юга и Черноморской торговли». Конституция напоминала: «Русское Правительство имеет полную уверенность в поддержке союзных держав, уже признавших во время войны права России на территории, примыкающие к проливам». Следовало добиться признания новых границ и в бывшей Османской Империи. Прежде всего «обеспечить права армянского народа, который обитает в пределах Турции и который во время войны перенес тяжкие страдания». Заявлялось также о «поддержке решения английского правительства по поводу устройства в Палестине особого еврейского государства». Гарантии прав России в Персии, «прочность основ союзных и дружеских отношений, которые связывают с Японией и Китаем», и перспективы заключения «особого соглашения» о дальнейшем экономическом освоении территорий Монголии и Маньчжурии – все это определялось текстом временной Конституции.

Но наиболее важное значение придавалось статусу будущего конгресса. С точки зрения составителей Основных законов, следовало приложить все усилия к тому, чтобы новый конгресс стал продолжением тех идей мира и сотрудничества, сокращения вооружений, которые были высказаны еще Государем Императором Николаем II во время работы мирных конференций в Гааге. Новый Конгресс должен был также «укрепить начала международного права во время войны и мира, обеспечить свободу морей, права нейтральных государств». Примечательно, что многие предположения, относящиеся к послевоенному устройству мира и выраженные в Основных законах, оказались воистину пророческими и впоследствии осуществились фактически в той форме, как это было предсказано. Это относилось и к созданию Лиги наций, и к решению вопросов о территориальном размежевании в бывшей Австро-Венгрии и Османской Империи, и в отношении Польши и Финляндии. Но в решении вопросов, непосредственно затрагивающих интересы России, ее позиция не была удовлетворена в полной мере.

Весьма важным был отдел III, посвященный вопросам организации местной власти, местному самоуправлению. В противоположность хаосу, созданному революционным временем 1917–1918 гг., Основные законы выдвигали «установление власти, которая, не будучи связана с каким-либо классом и служа общенациональным задачам, представляется в виде стройной системы должностных лиц, друг другу соподчиненных со строго обозначенным кругом обязанностей и в достаточной мере по своему личному составу соответствующим задачам, на них возлагаемым». Временно допускался отказ от выборов и переход к «непосредственному назначению» всех представителей Правительства на местах, начальников губерний и уездов: «Представители власти должны располагать необходимой силой и в своей повседневной работе, и во всех тех случаях, когда общественная жизнь будет выходить из рамок своего обычного течения». Чрезвычайные меры, ограничение закона властью, введение военного положения в различных местностях – полностью оправдывались важностью «восстановления порядка и права и обеспечения нормального течения гражданской жизни». «Представители власти должны действовать быстро, точно исполняя все распоряжения, которые исходят сверху». Жесткая исполнительная вертикаль – условие, необходимое для восстановления страны после окончания «Смуты».

Что касается местного самоуправления, то на переходный период оно должно подчиняться власти административной: «Власть управления во всем ее объеме должна принадлежать не органам самоуправления, а начальникам губерний и уездов». Тем не менее «вся работа власти немыслима без работы общества». Органы самоуправления обеспечивают нормальную работу местного общественного хозяйства. И хотя «советская власть самоуправление разрушила», оно должно быть восстановлено Правительством. Принципы «восстановления» предваряли будущие проекты реорганизации структур самоуправления, принимавшиеся в Белом движении: восстановление прежнего состава земских, городских, волостных управ и их назначение, когда это требовалось. Признавая несовершенство избирательной системы 1917 г. («слишком спешные», «масса населения оторвана от своих родных мест» и т. д.), в новых выборах (после января 1919 г.) должны были участвовать «только лица, фактически связанные проживанием с теми городами, уездами и волостями, в которых выборы производятся». Вводился возрастной ценз – 25 лет. Изменения, внесенные в систему управления дооктябрьскими событиями 1917 г., следовало сохранить в отношении волостного земства («основа всесословного уклада управления») и административных судов.

В отношении судебной системы временная Конституция предполагала «немедленное упразднение всех, созданных после 25 октября 1917 г. для отправления судебных функций органов (народных судов. – В.Ц.), лишенных по своему устройству основных гарантий правосудности», и «признание ничтожности всех процессуальных действий, совершенных этими органами». Вместо них – «создание равного для всех и независимого суда, стоящего на страже безусловной силы права, поколебленного ныне провозглашением господства революционного правосознания над законом». «Восстанавливаемый суд должен быть скорым, правым и независимым». Надлежало «немедленно восстановить» Правительствующий Сенат и общие судебные учреждения в их составе на момент 25 октября 1917 г. Следовало провести «мобилизацию» всех судебных служащих и незамедлительно направить их «к быстрому и нелицеприятному разрешению судебных дел» и заранее предусмотреть возможность увеличения штатов судебных структур. Мировые суды должны были вернуться к нормам дореволюционного законодательства. Выборы судей временно должны были заменяться их назначением Правительством. Компетенция мировых судов должна была расшириться. Учитывая восстановление равного, бессословного суда, мировые судьи обязывались решать «все дела местной подсудности и все дела местного сельского населения». Для национальных регионов допускалось существование особых судебных учреждений, связанных со спецификой местных традиций и обычаев. Суды присяжных восстанавливались по спискам 1917 г.

Крайне важным в разрешении «земельного вопроса» представлялся тезис Конституции о «незыблемости прав частной собственности», ограничение которой признавалось «в известных пределах, лишь исходя из общегосударственных интересов». Правительство, таким образом, «признавало ничтожными все изданные после 25 октября 1917 г. постановления, касающиеся прав частных лиц на недвижимое и движимое имущество». Правительство «ныне же приступало к разработке законоположений, направленных к восстановлению нарушенных личных и существенных прав частных лиц и учреждений и урегулированию тех взаимоотношений в гражданском правовом обороте, которые явились последствием отрицания прав собственности». Важность земельных преобразований признавалась и в историческом контексте: «После Смуты конца XVI начала XVII века Россия сама решала свою судьбу и свое государственное устройство. Она тем более решит их и в начале XX века. Приведет Россию к этому великому моменту ее истории только та власть, которая ясно поставит себе эту задачу и сумеет ее достойно подготовить, только та власть, которая… смело и правильно поставит земельную проблему, имея за собой в этом вопросе весь русский народ».

Государственное регулирование – в известных пределах – допускалось и при решении проблем продовольственной (отдел V) и земельной (отдел VI) политики. Допускалось временное введение твердых розничных цен на продукты и товары первой необходимости. Однако основой политики в этой сфере становилась отмена ограничений на частную инициативу. Предполагалась ликвидация всех продовольственных комитетов. Правительство намеревалось использовать возможности частных лиц и кооперации в решении вопросов снабжения, объединив их усилия в рамках создаваемого Высшего Совета по продовольственному делу. Спекуляции опасаться не следовало: «Накопление запасов и естественная конкуренция должны понизить цену на хлеб до тех пределов, которые определятся действительными издержками производства и транспорта», розничная торговля должна находиться под контролем органов местного самоуправления. Главным же принципом земельной программы становилось «принудительное отчуждение земель, которые должны перейти к трудовым земледельцам», и «передача им этих земель на праве собственности». Самой надежной опорой государственного строя считался значительный слой мелких и средних земледельческих хозяйств, «трудящихся на собственной земле»; провозглашались главные преимущества самостоятельного хозяйства: «Только собственность дает владельцу уверенность, что плоды его труда достанутся ему или его наследникам. Только собственник земли сумеет извлечь из нее наибольшее количество хозяйственных благ и тем в наибольшей степени содействует росту общего благосостояния. Только собственник дает побуждение к постоянному улучшению хозяйства». «Восстановление законности» отнюдь не означает «возврата к старому» – тезис также ставший принципиальным при проведении земельных преобразований. В то же время, продолжая в целом курс, провозглашенный еще П.А. Столыпиным, Основные законы подтверждали «неотчуждаемость высококультурных хозяйств», важных для экономики. Отчуждению не подлежали также установленные для каждой местности «земельные максимумы». Правительство контролировало земельные сделки, пресекая случаи перепродажи земли в спекулятивных целях, без намерений вести на них хозяйство. Значительные средства предполагалось вложить в развитие сельскохозяйственного машиностроения, лесного хозяйства, проведение переселенческой политики.

V и VII отделы временной Конституции были посвящены развитию промышленности, торговли и финансов. Восстановление промышленного потенциала было невозможно без широкого привлечения частной инициативы, частного капитала. Но частные интересы не абсолютизировались. Напротив: «Каждое предприятие, даже самое малое, является лишь атомом в общем сцеплении народно-хозяйственного организма, поэтому внутренняя жизнь такой отдельной хозяйственной ячейки не может руководствоваться принципами исключительно частноправовыми. Здесь неизбежно установление известных публичных правовых норм, соответствующих наличным взаимоотношениям труда и капитала и преобразующих эти взаимоотношения в уровень с экономическими силами страны и ее правосознанием». Принимая этот тезис, важно было стремиться к «солидарности всех групп, участвующих в промышленной жизни». Солидаризм исключает конфликт между «трудом» и «капиталом» и не дает возможности развиваться классовой борьбе. Всячески следовало поощрять деятельность профсоюзов, обеспечивать защиту труда, а 8-часовой рабочий день, безусловно, сохранить «для квалифицированных рабочих». Возникающие споры необходимо решать с помощью примирительных камер. Создаваемые на местах торгово-промышленные палаты считались оптимальными формами сочетания общественных, частных и государственных общехозяйственных интересов.

Не менее сложные проблемы предстояло разрешить в финансовой сфере. Прежде всего Основные законы предполагали резко сократить военные расходы, отмечая их непроизводительность и «разрушительный характер» для бюджета. Следовало упорядочить налоговую систему, принимая во внимание практически полную разлаженность «податного аппарата» и низкую заинтересованность населения в уплате сборов. Наибольший эффект принесло бы увеличение косвенных налогов, акцизов. Прямое налогообложение не должно мешать развитию производительных сил, а налоги на имущество – целесообразно передать в ведение структур земского и городского самоуправлений.

Во всех программных заявлениях белых правительств говорилось об обязательном «признании всех законно заключенных займов», «всех государственных обязательств». Однако в условиях крайне разбалансированного финансового хозяйства обеспечить их уплату предполагалось «в соответствии с возможностями своими, на том международном совещании, которое неизбежно должно будет заняться вопросом о взаимных расчетах воевавших держав по их обязательствам». Национальные капиталы еще предстояло создать, поэтому значительное место в структуре капиталов, привлекаемых к восстановлению промышленности, принадлежало бы иностранным кредитам и концессиям. Но не следовало и забывать, что «на почве экономической зависимости создается политическое подчинение». В практике предоставления концессий «необходимо соблюдать большую осторожность, чтобы под флагом экономической работы не происходил политический захват, чтобы Россия не была обращена в колонию, состоящую под экономическим и политическим господством иноземных держав». Завершение отдела подчеркивало исключительную важность производительного труда перед любого рода финансовыми операциями: «Народный труд – основа не только экономического, но и финансового оздоровления». «Чтобы народное хозяйство – основа государственного благополучия – развивалось, необходимо создать надлежащую трудовую атмосферу, нужно чтобы производство превышало потребление, чтобы вырабатывалось не меньше, а больше того, что продается».

Заключительные отделы (IX и X) Основных законов были посвящены проблемам Церкви и народного просвещения. Впервые после февраля 1917 г. вопросы состояния Русской Православной Церкви были отмечены на конституциональном уровне. «Первенствующее значение» в возрождении России, по оценке авторов акта, имел «рост культуры духовной и свободное раскрытие сил человеческого духа». В полном объеме восстанавливалось государственное значение религиозной жизни: «Все формы скрытого и явного гонения религии немедленно прекращаются». Декрет Совнаркома об отделении государства от Церкви признавался юридически ничтожным. «Храмы-святыни, насильно отторгнутые», возвращались Церкви. В рамках гражданско-правовой практики восстановления нарушенных прав собственности все церковное имущество незамедлительно возвращалось. В школах восстанавливалось преподавание Закона Божия, возобновляли свою работу все религиозные учебные заведения. «Вероисповедным бракам» возвращался прежний правовой статус. Восстанавливался православный церковный календарь. «Правительство будет защищать и охранять религиозную жизнь российских граждан, предоставляя полную свободу к развитию и процветанию». Отмечалось, что хотя в Российском Государстве нет «господствующего вероисповедания» и государство не оказывает больше исключительной поддержки, однако именно Русская Православная Церковь «естественно занимает первенствующее среди других исповеданий публично-правовое положение». Декларировалось, что «Правительство признает все определения Чрезвычайного Всероссийского Священного Собора, касающиеся строя церковного управления, отныне автономного». Церкви выделялись «ассигнования из государственного казначейства… по титулам последнего года». Государственный надзор сохранялся только в плане «наблюдения» за действиями «вероисповедных организаций», с точки зрения «закономерности» их деятельности.

Весьма важную роль в сохранении общественной стабильности играла школа. Ведь «Великая разруха Русского государства явилась прямым следствием слабого развития образования и темноты народных масс. Только эта темнота дала возможность врагам нашей Родины при помощи людей, чуждых патриотизму, так быстро привести к полному развалу Россию в самый критический момент мировой войны». В деле народного просвещения также будет господствовать личная инициатива, а министерство просвещения станет лишь административно-финансовым органом. Весь распорядок работы учебных заведений, их снабжение переводилось в компетенцию местного самоуправления. Восстанавливалась автономия вузов, а при Правительстве создавался Совет научных и технических исследований, призванный координировать направления работы российских ученых. В средних учебных заведениях вводилось самоуправление.

Таковы были основные положения разработанной Всероссийским Национальным Центром временной Конституции Российского Государства. Следует отметить, что сам по себе факт разработки политико-правового документа, излагающего не только главные принципы организации власти, но и дающего характеристику основным направлениям внутренней и внешней политики, был очень важным. Предшествующие проекты Основных законов (например, «Конституция генерала Корнилова», «Конституция 18 ноября») – излагали лишь самую общую схему организации власти Российского правительства, были слишком краткими и неизбежно требовали доработки по каждому из пунктов. В них не были установлены в должной мере пределы полномочий властных структур и, тем более, не содержалось достаточно развернутых характеристик политического курса, определений аграрно-крестьянской, финансовой или национальной политики, перспектив развития местного самоуправления. О важности выработки некоей «хартии прав» говорилось и прежде не только в Москве и Екатеринодаре, но и в Омске (предположения Г. Тельберга об «общегражданском своде прав и обязанностей», «Habeas Corpus Act»), но наиболее реальный проект Конституции оказался разработанным только Всероссийским Национальным Центром. То, что данный документ так и остался проектом, еще не свидетельствует о наличии в нем неустранимых, принципиальных недостатков. Нельзя, конечно, не признать, что целый ряд положений нуждался в дальнейшей детализации и доработке. Это относилось, в частности, к проблеме его введения в действие. Очевидно, что проект Основных законов создавался в условиях конкретной, сложившейся на рубеже 1918/1919 гг. ситуации в Белом движении, факта ликвидации Уфимской Директории, перехода от коллегиальной к единоличной форме правления, обусловленной военным положением. Проект не называл конкретной личности Правителя, но было ясно, что и после «освобождения Москвы» единство Белого дела обеспечит всеобщее признание будущего главы Российского Государства (хотя бы и временного) и проводимого им политического курса, основы которого содержали положения Конституции.

ВНЦ смог быстрее других организаций продвинуться в разработке общегосударственных программных актов. В полной мере можно назвать их результатом «коллективного творчества». Каждый отдел был написан специалистами в своей области знаний и практической деятельности. Как уже отмечалось, К. Н. Соколов был автором первоначального проекта Основных законов, постатейно излагавшего основные принципы организации управления, права и обязанности граждан, его «схема власти» вошла в качестве первого отдела в итоговый проект. Что касается ряда прилагаемых «отделов» по различным направлениям политики, то стоит отметить, что в составлении отдела о судебной системе принимал участие В. Н. Челищев, о местном самоуправлении – П. П. Гронский, о религиозной жизни – князь Г. Н. Трубецкой, о торговле и промышленности – М.М. Федоров, о продовольственной политике К. И. Зайцев. Н.И. Астров свел воедино творчество своих коллег по Центру, разработал преамбулу и скорректировал отдел об устройстве власти. А. В. Карташев принимал деятельное участие в разработке отдела о взаимоотношении Церкви и власти, получив одобрение от Святейшего Патриарха Тихона. Проект временной Конституции показателен как идеологическая конструкция Белого движения. То, за что неоднократно упрекали его лидеров уже в эмиграции, то, что представлялось одной из главных причин поражения Белого дела в России – отсутствие идеологической платформы, способной объединить антибольшевистские силы, – опровергается наличием Основных законов (5).

Основные законы обсуждались членами ВНЦ в Екатеринодаре. Сразу же были отмечены три основных политико-правовых момента, недостаточно разработанных в проекте. Это относилось к порядку введения в действие Конституции, к проблеме «ответственности» и «разделения властей» в будущей власти и к оценке будущего национально-государственного устройства. По первому пункту Астров заявил, что поскольку Центр высказывается «за единоличную диктатуру, возникающую как факт, а не в порядке соглашения (в отличие от Директории. – В.Ц.)», то она и обеспечит принятие Основных законов. Э. П. Шуберский указал, что в настоящее время (конец 1918 г.) говорить о Единой России еще преждевременно, тогда как «краевые новообразования – непреложный факт действительности». Следовательно, исходной точкой создания единой власти должно стать введение единого военного командования, «а затем – превращение его в единую власть». Тезис Шуберского скорректировал Федоров, подчеркнувший, что «Основные законы будут обнародованы не сейчас, а тогда, когда единое военное командование, получив союзное признание, овладеет всей полнотой власти, т. е. превратится в диктатуру; издание Основных законов как раз имеет в виду эту диктатуру надлежащим образом обставить». Подобная модель управления стала оформляться в 1919 г., когда после признания власти Деникина и Колчака как Главнокомандующих, наделения верховными военными полномочиями Миллера и Юденича началось постепенное создание структур общего гражданского управления (работа Южно-русской конференции, попытки подчинения ВПСО Омску и др.). По словам Федорова, успех власти будет обеспечен лишь тогда, когда она получит «опору в тех или иных общественных слоях», без чего «никакая диктаторская власть удержаться не сможет».

Говоря о реорганизации структур управления и проблемах национально-государственного устройства, В. Н. Челищев выразил сомнение в определении терминов «автономные области» и «несуверенные государства», заявив, что провести различия между ними невозможно. Г. Трубецкой отметил отсутствие конкретных установок, определяющих форму «взаимоотношения отдельных частей России с центральной властью», и предположил, что наиболее оптимальным вариантом было бы создание законосовещательного органа при Правителе, который, во-первых, «избавит Совет министров от обременительной законодательной работы», а во-вторых, удовлетворит «областные стремления», гарантирует отдельным областям представительство и защиту их интересов. Астров и Федоров считали, что зачатки будущих центральных органов можно «выделить уже теперь, коль скоро сами представители Добровольческой армии признают необходимость законодательного нормирования состоящих при ней органов и в существующем

Особом Совещании видят зародыш будущего Совета министров». Тем не менее нужно при этом учитывать неудачный опыт Временного правительства в 1917 г. (на это указывал Шуберский), объединившего законодательную и исполнительную власть: «Законодательствующие министры совершенно лишены возможности управлять своими ведомствами, отчего сильно страдает деловая работа, так как товарищи министров, вполне естественно, не решаются брать на себя всю ответственность». Гораздо предпочтительнее выглядел проект Правительства, построенный по примеру «рабочей артели, ведущей деловую работу и связанной солидарной ответственностью». Законосовещательный орган лучше всего создать «по принципу назначения, а не избрания». Тезис о «солидарной ответственности» оспорил Федоров, поскольку при «диктаторском режиме начала парламентаризма нецелесообразны». Он же предложил создать специальную согласительную комиссию, которой предстояло провести рассмотрение проектов Соколова и проекта Центра. В ее состав в качестве независимого эксперта был избран Челищев, а членами – основные участники обсуждения: Астров, Соколов, Степанов, Г. Трубецкой и Шуберский (6).

На заседании 16 декабря 1918 г. обсуждались основные направления организации судебной системы и корректировался отдел Основных законов, посвященный судебной власти. По мнению Челищева (основного докладчика), при восстановлении мировых судов следовало сохранить должности за теми судьями, которые уже были утверждены Сенатом по выборам 1917 г., и прибегать к назначению лишь в случае отсутствия судей. Аналогичную систему предполагалось использовать и применительно к судам присяжных. В том случае, если мировые суды и суды присяжных уже работали на основании краевого законодательства (в Крыму, на Кубани), то их состав и полномочия сохранялись до последующего «разрешения в общегосударственном порядке». Избранные, но еще не утвержденные Сенатом судьи могли назначаться распоряжениями по управлению юстиции. Что касается самого Сената, то «кадровый вопрос» с сенаторами можно было бы решить «путем применения предоставленного Сенату права самовосполнения». Показательно, что на этом же заседании Центра был заслушан и принят проект Положения об Особом Совещании при верховном командовании Добровольческой армии (7).

Заседание 26 декабря 1918 г. было посвящено обсуждению программы Центра по организации местного управления и самоуправления. Здесь главным докладчиком выступал А. А. Червен-Водали, предложивший введение для каждой губернии должности Главноначальствующего, осуществляющего высшую «военную и гражданскую власть», должности начальника губернии, при котором будет сосредоточен «обычный аппарат гражданского управления» и должности начальника уезда. Из структур местного самоуправления сохраняли свои полномочия только городские и земские управы, а избранные в 1917 г. городские думы и земские собрания распускались с 1 января 1919 г. Червен-Водали доложил также о разработке положений о государственной страже и новых городовых и земских положений. На опасения князя П. Д. Долгорукова относительно целесообразности восстановления избранных «в ненормальной революционной обстановке демократических управ», коль скоро они «неизбежно займутся критикой Добровольческой армии», а не решением насущных хозяйственных проблем, докладчик ответил, что в этом случае «у командования всегда есть полная возможность от них избавиться», тогда как «априорное и огульное отрицание выборных управ навлечет нарекание на армию в реставрационных стремлениях». В свойственном ему стиле «защитника демократии» Червен-Водали отмечал, что «борьбу с большевизмом нельзя успешно вести одной голой силой, не считаясь с народными настроениями. Поэтому, соглашаясь с членами ВНЦ о неправомерности восстановления Учредительного Собрания, которое «умерло, едва родившись, и не нашло даже красивого жеста перед смертью», Червен-Водали убеждал собравшихся в том, что избранные в 1917 г. земства «во многих случаях работают добросовестно и удовлетворительно». Типичным для политической программы Белого движения было данное докладчиком сравнение советской власти и земско-городской системы: «Советы основывались на насильственном навязывании всему населению воли небольшой его части, тогда как в основу органов самоуправления было положено здоровое правовое начало, хотя бы и получившее уродливое, искаженное применение под влиянием обстановки (выборы в «революционных условиях» 1917 года. – В.Ц.)». В итоге ни точка зрения Долгорукова (одновременный роспуск дум и управ), ни точка зрения Червен-Водали (перевыборы дум и временное сохранение управ) на собрании Центра не получили достаточной поддержки.

На базе проекта Основных законов уже в январе 1919 г. началось обсуждение «Основных положений Всероссийского Национального Центра». На заседании 25 января Федоровым и Новгородцевым была изложена краткая программа предполагаемых ВНЦ изменений в организации власти. Отмечалось, что текст, в отличие от Основных законов, должен быть максимально сжатый и доступный для понимания. Федоров отметил важность упоминания формулировки: «правительство при диктатуре, образуемое по деловому признаку из лиц, пользующихся общественным доверием». Но главная дискуссия развернулась в отношении определения статуса будущей российской Конституанты. По мнению Н.К. Волкова, в документе нужно было избегать конкретики при описании аграрной, рабочей политики, но «определенно указать на будущее Учредительное Собрание, как на орган, призванный сказать свое решающее слово». В этом случае «временное назначение диктатуры станет совершенно ясным, и с нее будет снято подозрение в реакционности». Соглашаясь с ним, Червен-Водали заявил, что отсутствие санкции диктатуры со стороны «Собрания с учредительными функциями» закономерно приведет к упрекам в «узурпации власти». Полномочия Конституанты не следует распространять далее решения вопроса о форме правления. Рассмотрение «аграрного и рабочего вопросов» должно происходить «в обычном законодательном порядке». Степанов напомнил, что, наряду с самой Конституантой, существуют и другие способы «народного волеизъявления», как, например, «плебисцит» (референдум) или «последующее одобрение Народным Собранием уже возникшей власти». «Психологическую неприемлемость» термина «Учредительное Собрание» отметил Долгоруков.

В итоге из четырех поставленных Федоровым на голосование вариантов определения будущей Конституанты: «Учредительное Собрание; Народное Собрание на основе всеобщего избирательного права; Народное Собрание, имеющее установить форму правления; Формула Екатеринодарского съезда кадетской партии (Учредительное Собрание, созванное Временным правительством. – В.Ц.)», – большинством голосов за основу была принята 3-я формулировка – «Народное Собрание, имеющее установить форму правления». В окончательной редакции – «Народное Собрание, которое установит основы Государственного строя». Таким образом, в политической программе ведущей общественной организации Белого движения было решено ограничить полномочия Конституанты вопросом о форме правления (иначе говоря, утверждением 1-го тома Свода законов). Вся дальнейшая законотворческая деятельность должна была перейти к новой «Легацианте» (по аналогии с событиями Французской революции XVIII века). Кроме того, не оговаривался и порядок избрания Конституанты, можно было предположить, что взамен «четыреххвостки» произойдет делегирование членов от различных политических, профессиональных организаций или социальных групп. На собрании 31 января 1919 г. обсуждение Положений продолжилось. На этот раз наибольшие споры вызвал пункт об избирательном праве в контексте выборов в местное самоуправление и в Народное Собрание. И хотя в окончательном варианте слова о «всеобщем избирательном праве» остались, на собрании высказывалось мнение о возможности получить «народное признание» уже a posteriori (Степанов): «Лучше, чтобы возникнув, власть созвала Народное Собрание, а последнее ее признало». Графиня С. В. Панина отметила, что «общее желание населения иметь Царя ясно обнаружится до созыва Учредительного Собрания, например, через петиции и заявления земских городов». «Но окончательное решение будет все-таки принадлежать Собранию, ибо нельзя найти другой эмблемы общенародного признания».

В итоге «Основные положения ВНЦ», этот своего рода катехизис Белого дела, были приняты 7 февраля 1919 г. и изданы в форме листовки. «Положения» фиксировали наиболее важные тезисы политического курса, согласие с которыми становилось условием принятия в члены ВНЦ (см. приложение № 31). Главной идеей «Положений» стало провозглашение общественного единства в противостоянии лозунгам «классовой борьбы» и «засильем большевиков»: «Раздору классов и гражданской войне должна быть противопоставлена общая для всех патриотическая задача возрождения Единой и Великой России, восстановления в ней социального мира и государственного порядка, утверждающегося на примирении и сотрудничестве всех классов и всех групп населения». «Партийным и классовым лозунгам» следовало противопоставить «общенациональную и патриотическую программу», «открывающую возможность деятельной поддержки ее со стороны всех классов и партий, идущих под знаменем патриотизма и государственности». Завершение вооруженной борьбы с советской властью требовало, чтобы «власть гражданская» подчинялась «власти военной». Оптимальным вариантом организации временного управления объявлялась «единоличная военная власть, обладающая чрезвычайными полномочиями». Она была сама источником законодательства и декларировала свое верховенство. «В помощь себе» эта «власть» создавала «Правительство из лиц, пользующихся общественным доверием, по строго деловому принципу, независимо от их партийной принадлежности». «Верность союзным обязательствам» не должна наносить ущерб «целости, единству и нераздельности» России, и, несмотря на «помощь» союзников, «Россия должна надеяться сама на себя, на свои собственные силы, на своих верных сынов». Бессословное местное самоуправление должно было строиться «на основе всеобщего избирательного права», земельная реформа предполагалась как «принудительное отчуждение государственной властью частновладельческих земель», а будущее «Народное Собрание утвердит основы Государственного строя в России» – данные пункты (6; 7 и 12) «Положений» признавались «носящими декларативный характер, не обязательный для всех членов Центра, при условии, однако, что члены организации, не разделяющие этих положений, не имели права публичного против них выступления». Остальные пункты определялись как «забронированные», то есть не подлежащие корректировке, неизменные. Декларировались «автономия Церкви, свобода вероисповедания и совести», «восстановление деятельности просветительных и учебных учреждений». Оценка состояния промышленности предусматривала ее «восстановление» и «подъем производительности труда», сохранение профсоюзов, 8-часовой рабочий день для квалифицированных рабочих. В отношении национально-государственного устройства декларировался принцип «широкой областной автономии».

Другим документом, также написанным на основе временной Конституции, стало обращение ВНЦ «Граждане России!». Его публикация предполагалась в момент наибольшего приближения белых армий к Москве и Петрограду. Начинаясь словами: «Владычество большевиков, ввергнувших нашу Родину в бездну невиданных унижений и бедствий, поправших все божеские и человеческие законы, низвергнуто в ряде областей России», – обращение отмечало: «Настал час, когда власть, уже признанная в освобожденных от насильников частях России, должна признать себя общенародной». «Общенародный» характер власти предполагал также и «всенародный» характер Белой армии. Будущее российской государственности представлялось связанным с «широкими преобразованиями, открывающими перед Россией и перед всеми ее народностями и классами путь новой жизни». Далее шло изложение основного содержания отделов Основных законов.

Поиск вариантов конституционных проектов, однако, не закончился с принятием временной Конституции. Спустя полгода, 20 октября 1919 г., на заседании Центра выступил сопредседатель национально-демократической партии Чехословакии, доктор правоведения К. П. Крамарж, представивший свой проект основных законов. Этот проект был согласован с членами РПС в Париже (с ним ознакомились князь Г. Е. Львов, П.Б. Струве, В. А. Маклаков, Б. В. Савинков, М. А. Стахович, М. М. Винавер, М. С. Аджемов и Ю. В. Ключников,), а затем обсуждался в Симферополе и в Ростове-на-Дону (в обсуждении участвовали члены ВНЦ и СГОРа: князь П. Д. Долгоруков, профессор П. И. Новгородцев, А. В. Кривошеин, Н.Н. Львов, Н.И. Астров, Н.И. Чебышев). В отличие от первого, «московского» проекта Основных законов, носившего характер временного документа, действующего до завершения «борьбы с большевизмом», «Конституция Крамаржа» ориентировалась на «общеевропейские» политико-правовые тенденции и была рассчитана на более длительный период. Она в немалой степени отражала характерное для послевоенной Европы состояние, порожденное распадом Империй (Германской, Австро-Венгерской) и образованием новых государств, и была актуальна для России, переживавшей схожие процессы. По определению самого Крамаржа, главной целью составления этого акта было стремление предложить иной вариант «разрешения вопроса национальностей» – так, как это было бы приемлемо в российских условиях. Проект Крамаржа отражал также характерную для Белого движения осени 1919 г. тенденцию «сближения со славянством»: «Кровь, пролитая чехословаками за дело освобождения России от власти большевиков, связывает нас с Чехией узами «кровного родства». Многие из обсуждавших были готовы видеть в его проекте направленность на создание «общеславянского единого государства», противостоящего как «германизму», так и «большевизму» (порождению Германии), а в самом Крамарже видели «не только истинного друга России и выдающегося политического вождя дружественного и родного нам народа», но и «стойкого борца против натиска германизма и горячего поборника идеи славянского объединения». Доктор выступил на Общем собрании ВНЦ 20 октября 1919 г. и получил заверения, что «во взглядах его и Национального Центра на будущий общественный строй России обнаруживается почти полное тождество».

В начале своего доклада Крамарж заявил собравшимся, что «Россия своей кровью запечатлела свое сочувствие свободе малых славянских государств, вступив в войну не из корыстных целей, а в защиту Сербии. Ставя судьбу славянских народностей в зависимость от возрождения России, мы не можем заинтересоваться вопросом о будущем политическом строе России. Только здоровая Россия может объединить славянство, а потому мы и заботимся о том, чтобы вместо прежней России, обнаружившей во время войны свою слабость, создалась новая Россия – мощная и сильная, крепкая единением между властью и народом. Мы, чехи, надеемся, что Россия, преодолев у себя большевизм, спасет от большевизма и Европу». Потенциально возможный союз с Германией очень беспокоил Крамаржа: «Мы опасаемся не столько расчленения России, сколько сродства между духом германского империализма и духом русского насилия. Запад, где царит демократическое городское направление, не представляет собой благоприятной почвы для развития духа насилия и гнета, свойственного более Востоку и, в том числе, России. Вот почему славянство желает новой, свободной, демократической России. Возрождение ее объединит славянство, которому суждено открыть новую эру в истории мирового развития народов. Славянство ожидает большое будущее». Это «будущее», – подводил итог Крамарж, – «представляется как единение славянских государств в союзе с Англией, Францией и Америкой».

В проекте Основных законов Крамаржа отражены две принципиально важные идеи, о которых он высказался на Общем Собрании, – это «конституционное, парламентарное устройство России» и решение «вопроса об отношении России к отдельным, входящим в состав ее национальностям». «Конституционный строй, несмотря на всем известные его недостатки, представляет собой надежную гарантию против революции», так как «в случае неверного курса внутренней политики недовольство народа направляется не на само государство, не на власть вообще, а на большинство Парламента». «Парламентаризм – лучший громоотвод против социальных и политических опасностей». Что касается «национального вопроса», то Крамарж считал неизбежным признание суверенитета славянских народов. И если в отношении Польши он не сомневался, что когда ее границы будут установлены, «поляки поймут, как нужна им Великая и Единая Россия в борьбе с Германией, и сделают необходимые уступки», то в отношении Украины нужно «предоставить известные права на национальное самоопределение», учитывая, что «восстановление порядка» в России неизбежно приведет к «росту центростремительного движения к России». Решение «аграрного вопроса», по мнению Крамаржа, сводилось к признанию принципов реформ Столыпина: «Если в России создастся многочисленный класс мелких земельных собственников, то она из вулкана и очага революции превратится в страну новой и спокойной социальной эволюции».

Основные законы в варианте Крамаржа по структуре изложения – главы, разделы, даже их наименования – были схожи со структурой Основных законов ВНЦ, обсуждавшихся в январе 1919 г. Первые разделы определяли статус «Главы Государства», органов законодательной и исполнительной власти, порядок принятия законов, структуру местного самоуправления. Проект признавал необходимость созыва Учредительного Собрания, но его функции ограничивал лишь «определением формы и основ государственного устройства России», дальнейшая законотворческая работа отводилась органам законодательной власти.

Проект Крамаржа предлагал своеобразный вариант конституционной монархии. В пояснительной записке к проекту Конституции он писал, что во главе государства будет «или Царь, или Президент». «Даже если Учредительное Собрание решит, что Россия должна быть царством, Царь (именно этот термин использовался Крамаржем. – В.Ц.) не должен бы иметь больше власти, чем Президент Республики». Глава Государства избирался Общим собранием обеих палат Парламента простым большинством голосов (при кворуме не менее 2/3 членов обеих палат). «Он должен быть выбран палатами пожизненно», передача власти по наследству отходила в прошлое, но права на Престол принадлежали только Дому Романовых. Избрание Царя проводилось бы из числа членов Царствующего Дома. «Никто из семейства монарха не был бы лишен возможности быть избранным, но избрание это находилось бы в обязательной зависимости от личных заслуг избираемого и доверия к нему страны». Принцип «наследственности наивысшей мощи в государстве слишком феодален для нашего времени… Наследственная монархия прямо толкала к паразитному существованию», когда «все доставалось по рождению: доходы, положение, чины, ничто – по заслугам». «Теперь надо считаться и в России с более развитым народным сознанием. Трудно себе представить, чтобы народ мог теперь удовлетвориться одним фактом рождения, чтобы слепой случай решал о том, будет Царь хорош или плох». Монархический строй, исторически неизбежный для Российского Государства, сохранялся, но был бы существенно изменен. С точки зрения Крамаржа, «наследственная монархия», смененная «избирательной монархией», стала бы оптимальной формой власти: «Решение о свободном избрании своего Царя и избрание лица, наиболее достойного принять имя Монарха, было бы, в случае постановления Учредительного Собрания о монархии в России, наилучшим примирением и монархического, и современного принципа, по которому вся власть исходит из народа». Тем самым «были бы примирены и символ, и трехсотлетняя традиция, и принцип верховной воли народа». После избрания должен совершаться обряд «Помазания на Царство». «Царь – Помазанник Божий», этот порядок, показывавший симфонию Церкви, Царя и Царства, сохранялся, но также получал бы новые формы: «При помазании на Царство председатель избирательного конгресса возложил бы корону на голову избранного, а в руку его вложил бы жезл председатель другой палаты. Этим было бы наглядно выражено, что, несмотря на помазание, источник власти царя в воле народа», подданные присягают не лично Царю, а Конституции (на верность ей присягал и сам Глава Государства), которую следовало «защищать всеми средствами против всякого посягательства на ее принципы, даже если бы это сделал сам избранный Царь».

Полномочия Главы Государства ограничивались бы по закону Парламентом и структурами «общегосударственного управления». Конституция декларировала, что «ни один акт главы государства не имеет обязательной силы, если он не скреплен подписью канцлера или главой соответствующего ведомства». После прохождения процедуры утверждения закона Царь «санкционировал и обнародовал законы имперские и областные, скрепленные ответственными министрами», но если Глава Государства отказывался санкционировать закон, а Парламент утверждал его вторично, то в этом случае либо распускался Парламент (причем его новый состав утверждал бы отклоненный закон уже без санкции Главы Государства), либо Царь подписывал закон. Сроки выборов, роспуск Парламента и областных сеймов были в ведении царской власти, однако приступить к работе новоизбранные палаты должны были не позднее, чем через шесть месяцев после прошедших выборов. Царь объявляет войну и заключает мир, ратифицирует международные договоры. Ему же принадлежит власть «высшего начальника армии и флота». По существу, полномочия Царя уравнивались с полномочиями Президента, и различия могли сложиться лишь в случае «учредительно-санкционирующих» решений будущего Всероссийского Собрания.

Российский Парламент (II глава Конституции) предполагался двухпалатным, состоящим из Государственной Думы (нижней палаты) и Государственного Совета (верхней палаты). Дума должна избираться на основании «всеобщего, равного и тайного избирательного права на шесть лет», а Государственный Совет – «избираться на шесть лет областными сеймами». Активное избирательное право ограничивалось возрастным цензом (25 лет) и цензом оседлости (проживание в месте выборов не менее года). Пассивное избирательное право для выборов в Парламент предполагало ограничение по возрасту (30 лет для члена Думы и 40 лет для члена Совета). Система выборов Крамаржем не устанавливалась, но в примечаниях к проекту отмечалась важность сохранения всеобщности избирательного права. Прямые выборы следовало оставить только для городов и деревень с численностью населения свыше 10 тысяч. Остальные населенные пункты выбирали «одного избирателя на 500 жителей», и составленная таким образом коллегия выборщиков принимала участие в прямом голосовании. Такое ограничение прямых выборов Крамарж объяснял невысокой степенью гражданской ответственности и низким культурным уровнем («отсутствие школьной повинности»): «Если еще раньше было совсем рискованно ожидать от неграмотного мужика и тем более от его бабы сознательных выборов, то едва ли теперь дело обстоит иначе». В самом ближайшем будущем, при введении в стране обязательного среднего образования, выборы станут прямыми. Палаты Парламента предполагалось избирать на основе пропорционального представительства. ¾ состава Государственного Совета избирались бы областными сеймами. Это позволяло обеспечить решающее большинство в Совете за представителями областей. Другая ¼ членов включала в свой состав делегатов от различных учебных заведений, Академии наук, торговых палат, профсоюзов и назначаемом Главой Государства членов. Компетенция двухпалатного Парламента заключалась, согласно Конституции, в принятии законов «общегосударственного значения», включая «утверждение международных договоров», «военное законодательство», «законы о Православной Церкви», «законы о воспитании, о школьной повинности», финансовое, торгово-промышленное, транспортное законодательство всероссийского характера, установление общих норм гражданского, уголовного, коммерческого права. Парламент также утверждал бюджет и все финансовые постановления правительства. Принятие законов требовало большинства в 2/3 голосов при наличии кворума в половину от списочного состава членов каждой из палат. Государственный Совет в течение полугода мог отклонить закон, принятый нижней палатой, но вторичное его принятие Думой освобождало закон от повторного обсуждения в Совете. Члены Парламента имели право запросов в правительство (запрос должен быть подписан не менее чем двадцатью членами Думы или десятью членами Совета). Сессии не могли быть завершены при непринятии бюджета.

Глава III – «Общегосударственное управление» – регламентировала полномочия исполнительной и судебной власти, различных аппаратных структур. Государственный Канцлер выступал в качестве главы Общеимперского Управления (11 министров), выполнявшего всероссийские функции. Канцлер и министры были ответственны перед Государственной Думой. Функции Правительствующего Сената осуществляли Верховный уголовный и гражданский и Верховный административный суд. Высшие судьи назначались Главой Государства, однако половина судей назначались по представлению министра юстиции «из числа лиц, представленных областными правительствами», что гарантировало соблюдение региональных интересов в судебной вертикали.

Своеобразно определяла Конституция проект взаимоотношений Церкви и Царя: «Православная Церковь управляется Патриархом и Священным Синодом», но «Глава Государства имеет право отвода кандидатов в Патриархи и глав других вероисповеданий», а канцлер – членов Синода и высших управлений других вероисповеданий.

В будущей России гарантировалось единство вооруженных сил, таможенного управления, путей сообщения, государственного контроля. Разграничение полномочий с областными структурами определялось IV главой «Областное законодательство и управление». Органы местной власти копировали порядок, принятый для общегосударственного управления. «Областничество», санкционированное Конституантой, провозглашалось основой территориального устройства: «Российское Государство разделяется Учредительным Собранием на области, сообразно национальным, экономическим и социальным местным условиям». Крамарж указывал на необходимость четкого разграничения понятий «автономия» и «федерация». По его суждению, «федерация предполагает добровольный договор независимых, самостоятельных государств о соединении в одно федеративное государство для точно определенных государственных целей» (в современной политологии это определение соответствует понятию «конфедерация». – В.Ц.). Но поскольку «подобных свободных государств в России не было», то есть не было «субъектов федеративного договора», то и опасности федерации не существовало. Ведь чтобы признать, например, независимость прибалтийских и закавказских государств, считал автор проекта, «нужно не только признание их державами, но и добровольное или вынужденное согласие государства, частью которого они были, т. е. России», а для этого нужно издание «формального международного акта». Всякого рода соглашения и договоренности, которые заключала советская власть с этими т. н. «государствами», не будут иметь «никакого значения» для будущего Всероссийского Учредительного Собрания, поскольку «оно одно будет иметь право решать о границах Государства». «Нет юридических оснований говорить о какой-то федеративной России. Россия должна была бы сначала создать своим согласием эти государства, если бы хотела устроить Империю, как Федерацию». Дать согласие на эту свободу «Россия должна сама, без всякого давления извне, как свободное проявление Верховной воли всех граждан новой России в свободно избранном Учредительном или Народном Собрании».

Тем не менее необходимо разрешить проблему пределов региональной самостоятельности, и сделать это возможно только в условиях децентрализации. Новые области могли издавать себе свободно законы по всем нуждам местного характера и иметь для приведения этих законов свое независимое правительство, ответственное перед областным законодательным учреждением». Каждая область управлялась областным сеймом и правительством. Однопалатный Областной сейм повторял в своих полномочиях и порядке избрания статус Государственной Думы. Число членов в сеймах определялось «в соответствии с числом жителей областей». В многонациональных областях (например, на Кавказе) следовало «обеспечить соответствующее численности каждой народности участие в управлении области как центральном, так и местном». Областные сеймы должны были выбираться из членов, представлявших интересы «экономических, культурно-просветительных и социальных корпораций». К компетенции областной законодательной власти относилось издание постановлений и распоряжений в финансовой сфере (ведение сметы областных доходов и расходов), законодательство «о правах местных языков», «о местных церквах», «о местных путях сообщения», а также во всех отраслях социальной политики, местного управления – в той мере, насколько это согласовывалось с «общеимперским законодательством».

По мнению Крамаржа, «надо всю Россию децентрализовать, разделить на области и дать этим областям возможность не только свободно работать, но еще возможность самого идеального соревнования… Для этого области должны быть в своем законодательстве, в управлении и, главное, в финансах совершенно свободны и независимы». Должны быть «сила центра и свобода частей». «Областное управление» находилось в ведении «областного министерства». Власть «центра» непосредственно сохранялась по двум позициям: Царь назначал и увольнял областного министра внутренних дел, осуществлявшего также полномочия председателя Совета министров, и назначал и увольнял предлагаемых им министров (7 человек). «Так как политика областей будет, за отсутствием политики иностранной, сосредоточена, главным образом, в министерстве внутренних дел», то этим, по мнению Крамаржа, можно оправдать совмещение должностей председателя областного управления и министра внутренних дел. «Областные министры ответственны перед сеймами только за проведение законов, принятых этими сеймами», причем областные законы окончательно утверждались Царем.

В отдельной V главе – «Вопрос о языках» утверждалось, что «русский язык является языком государственным», на котором публикуются все законы (что не исключает их последующий перевод на местные языки в областных собраниях). В отношении «областных законов» признавалась их публикация на местных языках, «допускаемых на заседаниях областных сеймов, и на русском языке». Приоритет русского языка сохранялся во всех структурах управления при печатании денежных знаков, на печатях и т. д. В школах выбор языка определялся «решениями местных сеймов», но при этом преподавание русского языка было обязательным. Русская история, история русского права, гражданское и уголовное право и судопроизводство преподавались на русском языке.

Низовые структуры управления определялись VI («земства») и VII («города и деревни») главами. Области разделялись на губернии, уезды и волости. В каждой из этих единиц работали земства, избираемые местным населением из числа плательщиков муниципальных налогов. В компетенции земств находились хозяйственные дела. Самоуправление получало право запросов в отношении действий местной администрации, подчиненной непосредственно областным правительствам. По мнению Крамаржа, возможностей «для удовлетворения прав гражданского элемента в самоуправлении будет совершенно достаточно, если земство получит право контроля над чиновниками, право запросов и право и обязанность высказывать в местном земстве мнение населения о деятельности чиновников». В прежней практике управления «между правительством и земствами была пропасть, ставшая непроходимой от враждебной политики абсолютической бюрократии против гражданского самоуправления». Для устранения «двоевластия» между бюрократией и земством следовало, чтобы «каждый орган правления, даже и в низших инстанциях, должен был быть ответственен не только перед своим начальством в губернии или области, но также перед местным земством, уездным или областным». Но при этом земские служащие не должны были подменять административный аппарат. Для более оперативного разрешения местных хозяйственных проблем могли создаваться «специальные смешанные комиссии», в которых на паритетных началах работали представители соответствующих губернских и уездных ведомств и земские гласные. Учреждение подобных «смешанных комиссий», переход к «коллегиальному» решению местных проблем давали «наилучшую гарантию против ошибок и односторонностей бюрократизма». Представительство городов и деревень составлялось на основе всеобщего избирательного права, но при наличии возрастного ценза (25 лет) и ценза оседлости (год проживания). В компетенции городского и сельского самоуправлений были хозяйственные проблемы: «о местных нуждах, о порядке, чистоте, гигиене, о бедных, к работе неспособных» и т. д. Им предоставлялось право введения собственных пошлин и сборов. Проект давал «полное самоуправление с выборными чиновниками только городам, деревням и волостям – исключительно для местных потребностей». Ответственность местной администрации предполагалась в порядке «административного судопроизводства». Как полагал Крамарж, в системе, им предложенной, «…доведен до последней возможности принцип участия выборных элементов во всем государственном управлении», что якобы создавало максимально допустимые возможности решения проблемы участия граждан во властных структурах.

Конституция Крамаржа, несмотря на свое «иностранное авторство», была близка к государственной модели будущей России, выдвигавшейся политической программой российского Белого дела. В ней отразились стремления к монархическому правлению страной, к разграничению полномочий между центром и регионами, посредством областной системы управления, к введению максимально допустимого выборного начала. Характерно, что «выборность» Царя (аналогичная избранию Президента) во многом была созвучна принципу «народного суверенитета» в решении вопроса о форме правления, провозглашенному еще в акте о непринятии Престола Великим Князем Михаилом Александровичем. Эта же идея (регулярного избрания Императора) прозвучала позже, на Приамурском Земском Соборе 1922 г., даже считавшегося «примером» провозглашения монархических лозунгов в Белом движении. Крамарж завершал свой проект словами, отражавшими веру в создание государства солидарными общественными усилиями: «Сверху Россию погубили автократический бюрократизм и большевистское насилие. Пусть грядущая Россия возродится работой снизу, дружной работой всех русских и нерусских своих граждан! Потом она станет неразрушима, даже если бы новые бури сломили ее верхушки. Пусть будет каждый русский человек строителем своего нового Отечества, и не найдется больше силы, которая подорвала бы могущество Свободной России» (8).

Из числа вопросов, связанных с деятельностью органов власти, можно отметить дискуссии по проблемам функционирования деникинской администрации, работы органов местного самоуправления в районах, занятых ВСЮР. На заседании Правления 7 октября 1919 г. подводились предварительные итоги муниципальных выборов в южнорусских городах. Как отмечалось в разделе о местном самоуправлении на белом Юге, Тесленко, Новгородцев и князь Долгоруков считали недостаточным успех кадетской партии и Национального Центра. При введении мажоритарной системы выборов в избирательной системе исключались повторные баллотировки в случае, если ни один из списков блоков и партий не получал абсолютного большинства (из опасений абсентеизма при повторных выборах). Также исключалось внесение в списки дополнительных имен кандидатов, первоначально в них не указанных (английская система муниципальных выборов). Из-за этого, по мнению участников собрания, не был обеспечен приоритет блокам кадетскому и ВНЦ. Выход представлялся в заключении соглашений Центра с левыми и правыми партиями. Предпочтение должно было отдаваться «блокам направо» (то есть заключениям соглашений членов ВНЦ с правыми партиями) и рассылке специальных объявлений в города, где еще не состоялись выборы, с призывом голосовать за представителей Центра и кадетской партии. В то же время считалось важнейшим «не оттягивать время выборов… использовать то наиболее благоприятное настроение, которое создается после занятия тех или других городов Добровольческой армией», даже «пожертвовав чистотой принципов выборного законодательства». Тем не менее за исключением «недостатков», связанных с недопустимостью перебаллотировок и изъянами мажоритарной системы, ВНЦ приветствовал очевидный успех «деловых элементов» (не членов партий и блоков), что, по мнению Федорова, было прямым результатом отказа от избирательных норм 1917 г. и при сохранении всеобщего избирательного права (9).

25 мая 1919 г. на заседании Общего Собрания Центра выступил Н.Н. Львов с сообщением о Южно-Русском Церковном Соборе. Вопросы отношения Церкви и Государства всегда интересовали деятелей Центра, некоторые из которых (А. В. Карташев, братья Е.Н. и Г. Н. Трубецкие) имели прямое отношение к церковной жизни того времени. В сообщении говорилось «о необходимости оживить деятельность Церкви и поддержать пробудившиеся религиозные настроения в населении». «Связь религиозного движения с общим движением против большевиков и мысль о том, что только в Церкви и христианском учении возможно найти мощное умиротворяющее средство против классовой злобы и ненависти, выдвинули вопрос об оживлении деятельности Церкви на Юге». Это стремление к покаянию и умиротворению стало одной из причин созыва Южнорусского Собора, на котором было принято несколько обращений с призывами поддержать Добровольческую армию в «борьбе с большевизмом», сохранить единство фронта и тыла (10). Неоднократно обсуждались на заседаниях Общих Собраний и Правления Центрального отдела ВНЦ проблемы продовольственной, финансовой, земельной, промышленной, рабочей политики.

Особое значение в деятельности ВНЦ играло стремление стать координатором антибольшевистского движения в различных регионах, добиться объединения южнорусского и восточного центров Белого движения – Деникина и Колчака. Неоднократно на собраниях Центра выступали делегаты из Сибири. 31 декабря 1918 г. с сообщением о начале подпольного антибольшевистского движения и об образовании Уфимской Директории выступил Н. И. Леонов. После получения достоверной информации о падении Директории и установлении власти Колчака Правление Центра составило специальное «Приветствие» (23 января 1919 г.), в котором информировало об основных направлениях проводимого на Юге политического курса и подчеркивало военно-политическое единство двух фронтов. Приветствовался сам факт перехода к военной диктатуре. «Твердая власть адмирала Колчака, сменившая попустительство и нерешительность Уфимской Директории, с точки зрения Национального Центра является той опорой порядка и государственности, на которой должно создаваться умиротворение России…; в условиях переживаемой тяжелой разрухи только военная диктатура, единоличная и непреклонная в своих решениях, способна довести страну до того состояния устроенности и умиротворения, когда возможно будет передать правление постоянной власти, законно и всенародно поставленной».

Основной идеей «приветствия» провозглашалась идея «социального мира» и «солидарности», уже отмеченная в проекте Основных законов (на их основе составлялось и обращение к Колчаку): «Власть не может сделать себя орудием мести отдельных классов, как бы ни были поруганы и нарушены их права. Во имя общего мира и государственного единства она призвана охранять равновесие и сотрудничество всех групп населения, привлекая всех одинаково к участию в строительстве Русского Государства и охраняя каждое отдельное состояние, каждый отдельный класс от проявлений Гражданской войны, от посягательств на социальный мир… Это же начало единого для всех права, положенное в основу воссоздания русской государственности, должно явиться также началом, на котором надлежит утвердить взаимное отношение отдельных народностей, населяющих Россию. К старому бесправию и утеснению народностей не может быть возврата. Мир и благоденствие России в целом связаны с удовлетворением справедливых стремлений ее народов». Но, при этом, подчеркивалось, что «…построение Государства Всероссийского на началах федеративного устройства является несоответственным и опасным для целости и единства России». Альтернативой представлялись все те же начала «широкой областной автономии» и «административной децентрализации», ставшие основой национальной политики Белого дела в 1919 г. (11).

Выступления «приехавших от Колчака» на собраниях Центра продолжались. 14 февраля 1919 г. с докладом о «перевороте» 18 ноября, положении дел на Восточном фронте и важности установления связи с Югом посредством оказания помощи уральским казакам выступал прапорщик Крашенников (будущий курьер от Колчака и от штаба ВСЮР для установления взаимодействия с московским подпольем). 8 апреля в качестве своеобразной «инструкции» был составлен меморандум «Национальный Центр и его деятельность», предназначенный для передачи в Сибирь. «Платформа» ВНЦ отмечала целесообразность идеи «временной, единоличной, военной, верховной власти, воплощенной – для данного момента и в известных территориальных пределах – в лице генерала Деникина, и долженствующей, совместно с Правительством и силами адмирала Колчака, довести страну до Национального Собрания, которое свободной волей народа и установит постоянную форму Правления в России». Позиция «непредрешения» определяла «вопрос о времени, способах и форме слияния двух властей – генерала Деникина и адмирала Колчака» («вопрос этот будет разрешен в десять минут, – по словам генерала Деникина, – и будет разрешен так, как этого потребуют интересы общей цели, к которой в равной мере стремятся оба вождя»). Центр «не сомневался, что так же быстро и просто будет разрешен вопрос о слиянии или изменениях» Правительств Востока и Юго-Востока. Учитывая сходство политических позиций, действительно, можно было предположить создание Всероссийской власти на основе объединения аппаратов Российского правительства и Особого Совещания, хотя и с персональными изменениями.

Поэтому ВНЦ не стремился к «соперничеству» с Сибирью: «Центр не мыслит и возможности какого-либо соревнования в двух средоточиях сил, борющихся за свободу России, и, если суждено Москве встретить славные знамена сибирских войск ранее, чем пробьются к ней ее сыны с Дона, Кубани и Терека, Национальный Центр будет приветствовать победителей в этот великий день с тем же чувством беспредельной и ничем не ограниченной радости, как если бы счастье первыми увидеть Москву выпало на долю героев Добровольческой армии». В разделе об «отношении к союзникам», написанном в условиях скоротечной эвакуации французских войск из Одесского района и неоправданных надежд на равноправное участие России в мирной конференции, место оптимистических прогнозов о неизбежной поддержке Антантой Белого движения заняли довольно сдержанные оценки перспектив союзной политики. Коротко оговаривались три позиции внешнеполитического курса: «Во первых – право России требовать помощь, во-вторых – опасность большевизма для Западной Европы, в-третьих – недопустимость каких-либо мероприятий, напоминающих колониальную политику (Англия в Закавказье)». «К приглашению на Принцевы острова Центр относится категорически отрицательно». «Фатальное сходство союзной и немецкой политики по отношению к России» было отмечено в связи с попытками Англии и Франции вести и поддерживать дипломатические и военные отношения с возникшими «государственными образованиями».

Весной 1919 г., в условиях успешного наступления Восточного фронта и в ожидании возможного международного признания Колчака (как уже отмечалось в разделе о подчинении Главкома ВСЮР Верховному Правителю России), деятельность Центра стала еще более целенаправленной в плане достижения единства Белого движения. 13 апреля на Общем Собрании выступил полковник Егоров, осветивший вопросы, связанные с приходом к власти адмирала Колчака и основными принципами его политической программы. Наконец, 20 апреля на Общем Собрании выступил вернувшийся из командировки в Сибирь (отправленный туда еще Корниловым и Алексеевым) генерал от инфантерии В.Е. Флуг. Он подробно осветил специфику деятельности антибольшевистского подполья в Сибири, выступление которого совместно с частями Чехословацкого корпуса привело к свержению советской власти, остановился на проблеме легитимации Временного Сибирского правительства и Уфимской Директории, отметил особенности хозяйственного состояния, отношений с союзниками. 8 июня с докладом о положении на Урале и в Сибири выступил член екатеринбургского Национального Союза Н. П. Брухановский, отметивший важность решения вопроса о создании единой власти, единой политической программы и единого военного фронта. Брухановский привез членам Центра ответные письма от Пепеляева, Жардецкого и Белевского (Белорусова) (часть из них приведена в приложении № 13, 14, 16). 7 сентября на Общем Собрании Центр выслушал последнее выступление курьера из Сибири, поручика Е. И. Новицкого. На этот раз докладчик подробно изложил события весеннего наступления, его неудачу и причины отхода войск Восточного фронта за Урал.

Несмотря на неоднократно заявленное стремление к объединению, позиция правления ВНЦ оставалась прежней: даже при общности политического курса и единстве взглядов на отношения с союзниками вопрос о подчинении Деникина Колчаку можно будет ставить только после соединения армий и личной встречи двух «вождей». На заседании Правления 26 мая 1919 г. Федоров так отметил этот политико-правовой момент: «Власть будет создана в России самой Россией. Создание ее началось на Юге подвигами Алексеева и Корнилова; при них естественно и органически возникла гражданская власть. Второй по времени ее зарождения явилась власть адмирала Колчака. И то, и другое правительство возникли из одного источника и выросли на одной общей почве; они выросли из одной и той же, проникнутой истинным чувством патриотизма и духом государственности, группы, поставившей себе активную задачу борьбы с большевизмом в России и одинаково пользовались и пользуются поддержкой союзников. Между ними нет соперничества и соревнования. Единая власть после соединения армий образуется путем соглашения их вождей. Между ними уже состоялся обмен письмами (содержание писем см. раздел об объединении Юга и Сибири. – В.Ц.), и характерно, что содержание этих писем, отправленных одновременно, почти тождественно: это указывает на единство взглядов и служит ручательством того, что соглашение состоится».

Переломным в вопросе признания власти Колчака стал для ВНЦ приезд делегации из Парижа в конце мая 1919 г. Выступление М.С. Аджемова на заседании Общего Собрания Центра 30 мая акцентировало внимание на скором международном признании Колчака, без чего «невозможна энергичная поддержка союзников в деле восстановления нормальной жизни в России», а в последующем весьма вероятно «вхождение России в Лигу наций». Кроме того, Аджемов отмечал опасность давления на союзников со стороны «самостийных делегаций», в частности, Кубанской во главе с Л. Л. Бычом, который «отказался войти в состав Русского Политического Совещания и завязал тесные сношения с представителями Украины, Грузии и других государственных образований… а равно и с представителями французских радикальных партий». Немалую опасность представляла и позиция Керенского, обратившегося (совместно с Зензиновым, Аргуновым и Авксентьевым) к союзникам с требованием установить «демократический контроль за действиями адмирала Колчака и генерала Деникина». Итоговым решением ВНЦ стало согласие на признание власти Верховного Правителя. Федоров направил в Париж наказ от Центра, в котором подчеркнул, что «Национальный Центр стремился с самого своего возникновения разрешить вопрос о создании единой всероссийской власти». «Знаменательно, что между столь отдаленными центрами, как Омск и Екатеринодар, при отсутствии постоянной и регулярной связи, наблюдается полная аналогия в подходах к разрешению важнейших вопросов русской жизни. Торжество русского дела обеспечивается и тем единством взглядов, которое существует между адмиралом Колчаком и генералом Деникиным; оно служит залогом образования единой всероссийской власти и торжества идеи Единой, Великой России» (12).

Стремлением к утверждению всероссийского государственного статуса объясняется негативное отношение ВНЦ к «краевым государственным образованиям», считавшимся не только «пережитком» периода распада Империи в 1917–1918 гг., но и прямой угрозой национальным интересам Единой России. На собрании 31 декабря 1918 г. рассматривалось положение в Крыму, причем Астровым было отмечено, что «Крымский полуостров не имеет никаких данных для признания его областью… местная власть не может быть приравнена к тем краевым властям, с которыми волей-неволей приходится считаться (казачьи области Юга России. – В.Ц.). Крымское правительство составилось из достойных общественных деятелей… но в деле возрождения России она не является элементом, непременно подлежащим сохранению». По этой причине, а также потому, что на территории полуострова находятся части Добровольческой армии, обладающие возможностью создания собственной администрации, Астров считал неизбежным прекращение деятельности Крымского правительства.

На заседании ВНЦ 13 января 1919 г. с обширным докладом выступал прибывший из Закаспийской области Е. П. Джунковский. Неоднократно на заседаниях Центра заслушивались сообщения о положении русского населения в Закавказье, о перспективах взаимоотношений с Грузией, Азербайджаном и Арменией. Столь заметный интерес к событиям в этом регионе был обусловлен не только его территориальной близостью и стратегическим значением для белого Юга, но и тем, что в Батуми и в Баку с середины 1919 г. были образованы региональные отделения ВНЦ. 7 февраля Центр был информирован о положении дел в Тифлисе, об отношении Великобритании к Грузии, о политической позиции руководства Армении, стремящейся к сближению с Россией, а также о попытках Грузии установить контакты с Азербайджаном, с командованием английского экспедиционного корпуса и с «самостийными» политиками из Кубанской рады в расчете на то, чтобы помешать Добрармии утвердить свое влияние в регионе (доклад П. В. Арцимовича). По оценке Астрова и Федорова поведение союзных миссий на Юге России (английской на Кавказе, французской в Одессе и Крыму) не свидетельствуют о понимании союзниками специфики российской внутренней политики, но вызвано это не столько умышленным стремлением подорвать авторитет России, сколько элементарной неосведомленностью. В этом отношении показательно было выступление управляющего отделом иностранных дел Особого Совещания А. А. Нератова. Отметив справедливость мнения, что некоторые британские военные и политические представители, «воспитанные в идеях индийского империализма, готовы у нас проводить политику экономического внедрения и влияния при помощи начала самоопределения, но одновременно можно указать и на обратные примеры полного признания единства и неделимости России». Нужно понять, что «собственные внутренние трудности препятствуют союзникам развернуть с полной ясностью их политику в отношении России и борьбы с большевизмом». Задача состоит в том, чтобы наладить «постоянную работу наших представителей в Париже (имелось в виду создаваемое Русское Политическое Совещание. – В.Ц.)» и добиться «согласованности и определенности действий». 24 февраля с развернутым докладом о положении дел в Батумской области и о положительном значении работы Русского Национального Совета в Батуми выступил доктор А. А. Рязанов. Он отметил, что «русскому населению удалось отстоять свои интересы», и в Батумской области, занятой отрядом британских войск, действует русское самоуправление. «Если бы

Национальный Совет выпустил инициативу из своих рук, англичане неминуемо назначили бы в Батуми грузинскую или английскую администрацию». 2 марта снова началось обсуждение вопросов, связанных с положением на Кавказе. На этот раз говорилось о трудностях, с которыми пришлось столкнуться Батумскому Совету, и высказывались пожелания о создании в городе отделения ВНЦ. 30 марта перед собравшимися выступил глава Закавказского Русского Национального Совета Ф. Н. Лебедев, отметивший, что за истекшие полгода «Грузия окончательно вступила на путь сепаратизма», а в Азербайджане «верхи и интеллигенция, войдя во вкус власти, уже не склонны с ней расстаться».

«Решительный протест» против действий грузинских властей заявило Правление ВНЦ, получив сообщения о произошедших в Страстную седмицу насилиях над русскими православными прихожанами в Тифлисе (закрытие кафедрального собора), а также о произвольных арестах руководства Русского Национального Совета, игнорировании прав Российского Красного Креста и о земельной реформе конфискационного характера. Правление посчитало «долгом совести возвысить голос в защиту достоинства Родины и прав ее граждан и высказать полную уверенность, что близко то время, когда возрожденная Единая и мощная Россия воздаст по заслугам всем тем, кто, пользуясь временной слабостью, пренебрежительно и оскорбительно относился к правам и верованиям Русского народа». Немаловажное значение для определения позиции Центра в отношении Закавказья стало заседание Общего Собрания 8 июня. На нем были снова заслушаны сообщения

A. А. Рязанова о положении в Батумской области и председателя Русского Национального Совета в Баку М.Ф. Подшибякина. В отношении Батумской области констатировалось осложнение отношений с англичанами, что выразилось в запрете последними деятельности Совета и организации власти с использованием исключительно английской военной администрации. По мнению Рязанова, нужно было, чтобы взаимоотношения с британским командованием основывалась на следующих принципах: «власть английского командования есть власть временная, призванная поддерживать порядок и спокойствие в области»; «считаясь с фактом оккупации и признавая законность экономических интересов Англии в области, ввиду задолженности России Англии, следует отстаивать неустанно мысль об исторических правах России на эту область»; «гражданская власть должна осуществляться английскими властями через местные, по преимуществу, русские элементы ввиду исторических прав и культурного превосходства русского населения»; «необходимо поддерживать живую связь с Верховным Правителем Сибири (так в тексте. – В.Ц.) адмиралом Колчаком и Добровольческой армией на Юге России и ее Главнокомандующим». Аналогичные по содержанию тезисы были озвучены Подшибякиным: «В Закавказье должен быть создан центр русского влияния в качестве проводника русской идеи», «создание такого центра необходимо для сохранения русской культуры на Кавказе до того момента, когда Кавказ снова станет составной частью русского государства». В Баку, который мог бы стать реальным центром «русского влияния» в Закавказье, следовало «организовать пропаганду русской национальной идеи, разрешить вопрос о помощи русским беженцам… организовать русское население для содействия Добровольческой армии». 7 октября 1919 г. на заседании Правления ВНЦ выступил батумский городской голова

B. А. Голицын, осветивший положение, сложившееся в регионе ввиду готовящейся эвакуации английских подразделений из Батуми. Для того чтобы избежать ввода в Аджарию грузинских или турецких войск, требовалась срочная замена англичан частями ВСЮР. В Батумскую бухту была отправлена канонерская лодка «Терец», и заявлялась необходимость присылки еще нескольких эсминцев Черноморского флота, на нефтяном ходу. Новгородцев от имени правления ВНЦ просил Голицына заверить Батумское отделение, что «не только Главнокомандующий, но и все общественные организации, стоящие на платформе Единой и Неделимой России, считают Батуми неотъемлемой частью России» (13).

Нельзя не отметить и неоднократных сообщений, касающихся внешней политики. Так, на заседании 13 января 1919 г. с докладом о положении на Украине и в Одесском районе, после падения власти гетмана, выступил Новгородцев. Давая оценку действий французского командования, он заметил, что «момент», когда с помощью союзных войск можно было легко ликвидировать советскую власть, уже миновал. Теперь существует реальная опасность распространения большевизма в Европе, что доказывают события в Германии (ноябрьская революция). Новгородцев пророчески отмечал, что, «борясь с большевизмом в России, союзники, в сущности, защищают в гораздо большей мере свои интересы, чем наши, но до сих пор не сознают в достаточной степени значение этой борьбы». Поэтому следовало «всеми доступными средствами разъяснять союзникам международную опасность большевизма и… настаивать на скорейшей помощи, пока она не опоздала».

На совещании Правления 29 января 1919 г. дебатировался вопрос об отношении Центра к инициативе В. Вильсона о созыве конференции на Принцевых островах. Долгоруков повторил позицию уже определившегося по этому вопросу ЦК кадетской партии, признавшего, что «если на совещание будут допущены большевики, то партия ни в коем случае не будет в нем участвовать», а «если совещание состоится без большевиков, то партия должна будет явиться на совещание». Федоров и Червен-Водали указали, что проблему нужно рассматривать шире, в контексте создания власти в России под эгидой союзников, что само по себе неприемлемо, хотя бы даже здесь имели место «благие намерения», что нужно добиться общественного и партийного соглашения и прекратить противостояние в стране. Опыт Одессы подтверждал нерешительность французского командования в отношении своих действий в России, неопределенность его намерений (попытка договориться со всеми политическими силами на Украине). Степанов отметил важность принципа, по которому «союзников следует ставить перед совершившимся фактом»: «Примеры переворота Колчака и занятия Сочи (военный конфликт с Грузией осенью 1918 г. – В.Ц.) показывают, что такие смелые действия не вызывают с их стороны возражений». Смелость и быстрота действий вполне оправданы с точки зрения соблюдения «национальных интересов» Российского Государства. Одним из перспективных направлений европейской послевоенной политики России представлялось «противопоставление Германии крепкого союза латинских и славянских народов».

На заседаниях Центра заслушивались отдельные сообщения о позициях ведущих мировых держав по отношению к России и «русскому вопросу». На заседаниях Правления 12 и 13 марта, в докладе А. А. Титова освещались результаты его поездки по Европе и впечатления от начавшейся мирной конференции. В частности, касаясь перспектив сотрудничества с Великобританией, отмечалось, что наиболее лояльным в отношении к Белому делу является военное министерство. Возглавляемое лордом У. Черчиллем, оно санкционирует поставки «военного и иного снабжения» на 250-тысячную армию, «но все это делается в тишине и даже не проникает в печать». При этом следовало также учитывать изменившиеся общественные настроения: «Силы, борющиеся против большевизма, должны выявить свое демократическое лицо, чтобы сделать для английского общественного мнения приемлемой мысль о вооруженной поддержке». Франция, с точки зрения Титова, действовала более последовательно в своем «антибольшевизме», не одобряя отправку делегации на Принцевы острова и поддерживая идеи военной интервенции. Американские политики (особенно представители республиканской партии), хотя и не признают советскую власть, но «не мыслят России иначе как в форме федеративного государства», принимают «без оговорок» революционные перемены и отрицают «реакцию».

13 апреля на Общем Собрании ВНЦ с развернутым докладом выступил Нератов, подчеркнувший необходимость соблюдения верности союзническим обязательствам. В его выступлении были затронуты особенности международного положения России. Относительно Англии докладчик отметил ее традиционное «стремление окружить свои владения кольцом государственных образований, которые играли бы роль буфера и охраняли бы неприкосновенность английской территории», а также явное намерение англичан утвердить свое влияние на Кавказе и в Туркестане. Однако после прямых переговоров Деникина с военным представителем Англии, генералом Мильном, было подтверждено, что английские военные и дипломаты не будут поддерживать сепаратистских «домогательств» отдельных народностей на Кавказе и в Закаспии, а «станут на точке зрения единой и неделимой России». Применительно к политике Франции, по мнению Нератова, можно с уверенностью говорить о проявлении непримиримой позиции по отношению к советской власти («отпускаются кредиты на борьбу с большевиками», «поддерживаются поляки в борьбе с большевиками»), а неудача французского десанта в Одесском районе объясняется тем, что «Франция переоценила свои силы, решив выступить более активно, чем это было для нее возможно по обстоятельствам данного момента» («Франция истощена войной»). Касаясь позиции САСШ, Нератов отметил, что здесь нужно учитывать столкновение демократической партии «с Вильсоном во главе» («несколько утопично расценивающая события, питающая наивные надежды на Лигу народов») и республиканской («трезвее относящаяся к идее всеобщего мира и более склонная к реальной политике»). Сторонники «доктрины Монро» и «изоляции от Европы» выступают против участия в «русских делах». Что касается «польского вопроса», то здесь нужно стремиться к восстановлению Польши как «этнографически цельной» территории, с выходом к морю через Данциг, а не через Ригу или Либаву. На этом же собрании выступил и генерал Эрдели, объехавший Закавказье и Туркестан и отметивший позитивные изменения, произошедшие у англичан в отношении к русским политическим организациям в этих регионах.

Особое значение в истории ВНЦ имело торжественное заседание 19 мая 1919 г. В нем участвовал весь состав Правления и наличные члены Центра, были специально приглашены начальники британской и французской военных миссий со своими подчиненными (генерал Бриггс и полковник Корбейль). Федоров как председатель Правления открыл заседание докладом, в котором описал историю создания ВНЦ и его перспективные задачи. Первым тезисом Федоров декларировал, что «восстановление Единой, Неделимой и Великой России может быть достигнуто лишь усилиями и жертвами самого русского народа, самих русских людей», поэтому «Национальный Центр так тесно связал свою деятельность с Добровольческой армией». Второй тезис был посвящен весьма актуальной проблеме и обращен к приглашенным представителям союзников. Федоров определил его суть кратко – «верность России союзным обязательствам». «Великая Европейская война… была войной за право, за свержение давившего мир германского милитаризма», хотя участвовать в победе «помешал русскому народу привитый ему яд большевизма». Сохраняя верность союзникам, «никогда не признавая Брестского мира» и «считая борьбу с большевизмом продолжением борьбы с Германией», Центр предупреждал о важности международной поддержки Белого движения. «Большевизм – явление не русское только, а мировое, – и грозит он не только русской, но и мировой культуре». «Сломить его в России и восстановить Россию может и должен сам русский народ, но чтобы эта зараза не охватила весь мир, ее надо подавить быстро. Вот почему союзники должны, во имя ограждения самих себя и спасения мировой культуры, помочь России скорее справиться с большевизмом… поспешить на помощь России и морально, и материально».

Затем было зачитано и вручено специальное обращение к союзным державам, в котором главной идеей было выражение признательности союзным державам, особенно – Великобритании, за помощь военными поставками. С эмоциональной речью выступил Астров. Центральным тезисом его доклада стало обоснование идеи «cause commune» («Общее дело» – одноименная парижская газета под редакцией В. Л. Бурцева). Со ссылками на Священное Писание Астров говорил о стремительно меняющемся послевоенном мироустройстве, о тех глубоких политических переменах, которые вызваны гибелью Империй, становлением новых государств, о быстром росте национального самосознания: «Человечество вступает в новую эру… Будущие историки будут писать, как величественно было это вступление, как грандиозно было разрушение старого мира и как велики были те, кто прозревал и предвидел, кто видел дали и вел взволнованные народы по новым путям культуры и прогресса». «Cause commune» – это то, что придавало единство в борьбе против общего врага в годы «Великой Европейской войны… Мы, русские, были участниками этого «общего дела». Эта траурная таблица, свидетельствующая об этом участии – 1700000 убитых за общее дело человечества, – дает нам право на участие в нем в его новой стадии, в стадии жизни, сменившей стадию смерти. 18 у миллионов мобилизованных ради общего дела, из которых 9 млн раненых, обращенных в инвалидов, пленных и убитых – разве не дают нам право на участие в общем деле? А неистощимые богатства России, которые судьба как бы приберегла для новой эры? Разве все это не дает нам, русским, право с высоко поднятой головой вступить в новую эру вместе с другими народами?» Но верно и то, что «для уставшего народа, охваченного революцией, нужно время, чтобы собрать свои силы и сложить разрушенный им самим великий дом». Как же следовало поступать союзникам для продолжения «cause commune»? «Скажите вашим великим народам и доблестным вождям народов, что мы просим не милости, не сострадания к нашим страданиям и мукам, а настаиваем на участии в общем деле строительства жизни человечества… пора кончить с колебаниями и нерешительностью других, пора навсегда сойти с пути, который приводит то к Принкипио (конференции на Принцевых островах. – В.Ц.), то к постановке вопроса о признании большевиков. Пора понять: жертвы, принесенные Россией прежде и теперь, это подтверждают, что большевизм никогда не был и не может быть социализмом, что большевизм никогда не станет национальным явлением». «Болезнь Русского народа, его большевизм, которого по понятным основаниям боятся наши союзники и не хотят к себе пускать, – не может быть признан ими как явление, нормальное для России, заслуживающей их поддержки. Нельзя обрекать Россию на судьбу страны прокаженных. «Cause commune», «Общее дело» – разовьется и станет великим делом человечества тогда, когда Россия снова вернется в свою Москву, когда раздавлено и рассеяно будет гнездо ядовитых змей, отравивших своим ядом русский народ». Таким образом, участие в «cause commune» союзников теперь, в 1919 году, по убеждению Астрова, отражавшего позицию, характерную в целом для Белого движения, – это обширная помощь белым армиям, прежде всего военная, это признание равного права на участие в послевоенном мироустройстве. О «верности союзникам» говорил и другой член ВНЦ, выступавший также и от имени ЦК кадетской партии, князь П. Д. Долгоруков.

С ответным словом выступил генерал Бриггс, точно отметивший главное желание участников торжественного собрания: «Теперь не должно быть места политическим разногласиям и спорам. Я – солдат, и считаю, что солдат не должен заниматься политикой, и сам никогда не участвовал в выборах. Когда соединятся армии генерала Деникина и адмирала Колчака, – то, в чем будет наибольшая нужда, – это государственные люди, а не политиканы, ищущие популярности среди избирателей, не люди, преследующие личные цели, а люди, имеющие в виду благо своей страны, которые сумеют стоять у кормила власти и дать правильный курс государственному кораблю, избегая стремнин и подводных камней, не уклоняясь ни влево – к большевизму, ни вправо – в крайние проявления реакции. Таким образом должно образоваться то мощное правительство, которое создаст новую Россию – Единую, Великую и Неделимую, что позволит ей занять то место, которое по праву принадлежит среди великих народов».

На состоявшемся Общем Собрании Центра (25 мая 1919 г.) Нератов вновь подтвердил, что «каково бы ни было положение дел в России, но если оно будет выгодно для союзников, то они самой жизнью будут принуждены следовать по той линии, которая отвечает их интересам». В настоящее время «верховенство Англии неоспоримо в Европе, и поэтому «на союз с Англией должно быть обращено особое внимание». Франция, истощенная войной, будет играть меньшую роль в европейских делах. Но, в любом случае, главная надежда должна быть на собственные военные успехи: «Спасение России зависит прежде всего от того, как сложатся здесь, в России, реальные силы. Необходимо иметь в виду, что время для строгого и неуклонного осуществления идеи единства России еще не наступило; когда создастся и укрепится единая власть, тогда создастся более благоприятная обстановка для соединения в одно всех частей России. Нужно ждать того момента, когда произойдет соединение трех армий, ведущих борьбу с большевиками за будущее единой России». Примечательно мнение Нератова в отношении независимости Финляндии. Он отметил, что «этот факт признается», но с учетом «весьма существенных ограничений, вызывающимися соображениями о необходимости обезопасить Петроград и прилегающую к нему окраину России (то есть с безусловным сохранением в составе России Выборга и Карелии. – В.Ц.)». Кроме того, «нельзя считать целесообразным признание независимости Финляндии в настоящий момент», поскольку «Россия связала бы себя и поставила бы себя в неблагоприятное положение в отношении домогательств и притязаний на государственную самостоятельность других, кроме Финляндии, национальностей и государственных образований». «Для переговоров о судьбе Финляндии необходимо выбрать другой момент, когда Россия будет достаточно сильна и авторитетна». В этой связи Нератов сдержанно оценивал тезис, столь популярный на рубеже 1918–1919 гг., – о насущной необходимости равноправного с другими странами-победительницами представительства России в работе Парижской мирной конференции. Заседания конференции уже подходили к концу, и, по мнению Нератова, «в настоящий момент надлежало бы воздержаться от участия в мирной конференции». «Многое уже решено без участия России, и если бы теперь представители России приняли участие в работе конференции, то этим подкрепили бы лишь обязательность ее решения для России в тот момент, когда Россия не обладает еще мощью и авторитетом. Когда Россия окрепнет и восстановит свои силы, возможно, будет не только требовать, но и настаивать на пересмотре неприемлемых решений; лучше выждать и дать России окрепнуть». Федоров, поддерживая точку зрения Нератова, добавил, что при решении вопроса о признании независимости Финляндии был нарушен важнейший принцип международного права, – «участие заинтересованной стороны», то есть России (14).

Для характеристики идеологии ВНЦ, типичной для всего Белого движения в период 1918–1919 гг., показательны оценки политического курса, даваемые видными представителями российской общественной мысли, философами и правоведами. Заметное влияние на формирование идеологических позиций Белого дела оказал «сборник статей о русской революции» «Из глубины», изданный в Петрограде в 1918 г. и ставший своеобразным переходом от широко известного сборника «Вехи» к произведениям периода 1919–1920 гг. и эмиграции. Так, П.Б. Струве в статье «Исторический смысл русской революции и национальные задачи» отмечал необходимость скорейшей замены социалистических «утопий» прогрессивным национализмом, ориентированным на сохранение русских исторических традиций. «Русская революция… покончила с властью социализма и политики над умами русских образованных людей. На развалинах России, пред лицом поруганного Кремля и разрушенных ярославских храмов (статья была написана после подавления Ярославского восстания в июле 1918 г. – В.Ц.) мы скажем каждому русскому юноше: России безразлично, веришь ли ты в социализм, в республику или в общину, но ей важно, чтобы ты чтил величие ее прошлого и чаял и требовал величия для ее будущего, чтобы благочестие Сергия Радонежского, дерзновение митрополита Филиппа, патриотизм Петра Великого, геройство Суворова, поэзия Пушкина, Гоголя и Толстого, самоотвержение Нахимова, Корнилова и всех миллионов русских людей, помещиков и крестьян, богачей и бедняков, бестрепетно, безропотно и бескорыстно умиравших за Россию, были для тебя святынями. Ибо ими, этими святынями, творилась и поддерживалась Россия как живая соборная личность и как духовная сила. Ими, их духом и их мощью мы только и можем возродить Россию. В этом смысле прошлое России, и только оно, есть залог ее будущего. На том пепелище, в которое изуверством социалистических вожаков и разгулом соблазненных ими масс превращена великая страна, возрождение жизненных сил даст только национальная идея в сочетании с национальной страстью. Это та идея – страсть, которая должна стать обетом всякого русского человека… Если есть русская «интеллигенция» как совокупность образованных людей, способных создавать себе идеалы и действовать во имя их, и если есть у этой «интеллигенции» какой-нибудь «долг перед народом», то долг этот состоит в том, чтобы со страстью и упорством нести в широкие народные массы национальную идею как оздоровляющую и организующую силу, без которой невозможно ни возрождение народа, ни воссоздание государства. Это – целая программа духовного, культурного и политического возрождения России, опирающаяся на идейное воспитание и перевоспитание образованных людей и народных масс».

На новом понимании политики и политической деятельности как религиозном служении, основанном на принципе преемственности, настаивал С. Л. Франк в статье «De Profundis»: «Вся наша жизнь и мысль должна быть пропитана духом истинного, высшего реализма… Для этого реализма общественным идеалом может быть не выдуманная, оторванная от жизни отвлеченная идея, извне вторгающаяся в жизнь и коверкающая ее, а лишь живая сила устремления, органически вырастающая из самой жизни и движения всенародного сознания, – сила, которая только потому способна творить новое, что укреплена в старом и неразрывно связана с ним… Не в отрицании и нивелировании, не в упрощении и рационализировании, а, наоборот, в любовно-внимательном, бережном охранении и развитии всей органической сложности и полноты исторических форм жизни усматривает он путь к развитию культуры. Это развитие он мыслит поэтому только в конкретно-исторических, органически произрастающих из народной веры и воли коллективных единствах Нации, Государства, Церкви. Лишь в таких непосредственных, не искусственно созидаемых, а исторически слагающихся и растущих формах жизни он усматривает проявление истинной народной воли, т. е. осуществление подлинного идеала демократии как внутренней обоснованности общественных отношений и политического строя на живом духе, конкретных нуждах и идеальных устремлениях народа. Политическую деятельность как отдельной личности, так и всего народа он мыслит не как самочинное дерзание, руководимое преходящими нуждами мига и поколения, а как смиренное служение, определяемое верой в непреходящий смысл национальной культуры и долгом каждого поколения оберечь наследие предков, обогатить его и передать потомкам.

Еще одним автором сборника, профессором П. И. Новгородцевым готовились проекты т. н. Республики философов и Манифеста русских ученых, отражавшего, как казалось, главные требования политиков и ученых к «мировой общественности». Данный документ не был составлен, но основные его положения излагались философом в многочисленных письмах, обращениях, декларациях, формально написанных от имени Национального Центра. Для Новгородцева партия большевиков была «лишь авангардом крупнейшего идеологического движения, существовавшего во все времена и носившего разные названия – коммунизм, коллективизм, социализм, и, следовательно, борьба с ним должна быть обоснована идеологически». Для Новгородцева «борьба с большевизмом была лишь страницей борьбы идеализма с материализмом… он не мог «сменить вехи», так как в «идеалистических вехах» была вся его жизнь». В январе 1919 г., в записке «О международной опасности большевизма» и предназначенной для передачи в Парижское посольство Новгородцев обосновывал собственное понимание идеологии большевиков, предостерегал от искушения соблазном немедленного обогащения, независимо от имеющихся возможностей и материальных благ. «В странах, одержавших блестящую победу над Германией, господствует мнение, что большевизм не угрожает Державам Согласия: большевизм есть болезнь слабых и обессиленных; счастье победы освобождает от этой заразы Державы Согласия… Однако в этом оптимизме руководящих вождей западных демократий заключается источник величайших ошибок в оценке современного положения. Во-первых, большевизм недооценивается в его опасности к распространению и заразительной силе. Во-вторых, единство победивших народов переоценивается в его продолжительности и прочности». «По существу большевизм есть проповедь классовой борьбы; это проповедь обращения к массам, к толпе совершить немедленно социальную революцию, овладеть всем, что принадлежит богатым и имущим… Эта проповедь несет с собой величайшую приманку для массы… Эта проповедь обращается ко всем пожеланиям и страстям обездоленных и трудящихся, и если у некоторых избранных и одаренных она порождает энтузиазм, стремление к высшей справедливости, внушает им жажду подвигов и жертв, то у большинства, у толпы, у черни – она подымает худшие эгоистические инстинкты, корыстолюбивые вожделения и страсти… Во всем этом – для бедных, для обездоленных, для пролетариата – есть великий соблазн. Они знают только, что им обещается власть, богатства, преимущества. Одни – с радостным энтузиазмом, другие – с корыстными эгоистическими надеждами – стекаются под знамена большевизма. И пока жизнь не научит, что обещания были обманчивы, что надежды были ошибочны, очарование продолжает действовать, зараза оказывается непреодолимой».

Очень нелицеприятно определял Новгородцев сущность формировавшегося большевистского режима «диктатуры пролетариата»: «Социальная революция через слепое, стихийное движение масс, растрачивающих свои силы в анархии буйства и произвола, неизбежно приходит к деспотизму и террору кучки демагогов. Масса выдвигает из своей среды угнетателей и сама подчиняется их деспотической воле в уверенности, что еще более жестоко эта воля обрушивается на прежних властителей и господ… Чем долее он (этот режим. – В.Ц.) существует, тем более становится жестоким и насильственным. Он создает классовое господство пролетариата, выдвигаемого до привилегированного положения в государстве и осуществляющего свою власть через их вождей. Это противополагает большевистскую диктатуру пролетариата демократической форме государства, основанной на сотрудничестве всех классов, на единстве всего народа». Новгородцев задавался вопросом: «Устоит ли против этого Запад? Победоносный и счастливый, выдержит ли он против великого соблазна богатства и власти, брошенного в ряды подчиненных и неимущих?… Когда армия вернется к родным очагам и спросит себя, что дала ей победа, когда она сравнит то, что дает демократия, с тем, что ей обещает демагогия, устоит ли она?» Вопрос оставался открытым. Ведь совсем недавно, в ноябре 1918 г. в Германии произошла революция, попытка прихода к власти немецких коммунистов. Полным ходом шла подготовка к созданию Коммунистического интернационала. Странам-победительницам следовало бы добиться «скорейшего устранения большевизма в России и Германии». Если этого не произойдет, то «Европа стоит перед новой войной, в которой Советская Германия и Советская Россия будут сражаться с Францией и Англией (это представление было распространено после заключения Рапалльского договора и позднее, во время действия пакта о ненападении 1939–1941 гг. – В.Ц.). Будет ли эта война успешна для Западной демократии, это покажет будущее».

В феврале 1919 г. Новгородцев снова обратился к международной общественности, составив обращение от имени Национального Центра по поводу совещания на Принцевых островах. Профессор пытался разъяснить мотивы отказа белых правительств от участия в конференции, акцентируя внимание зарубежных политиков и дипломатов на невозможности оценить события, происходящие в России стандартными мерками политических учений. Не отрицая искренности намерений союзников («Мысль созвать выразителей самых различных течений и из их разнообразных заявлений получить представление о подлинном общественном мнении России – теоретически очень правильна»), Новгородцев возражал против формы осуществления этого намерения. Идея созыва максимально большого числа различных политических партий и общественных организаций с целью выработки некоего определенного соглашения (в случае с Принцевыми островами – с целью создания единого всероссийского представительства на Мирной конференции путем объединения всех политических организаций) казалась вполне приемлемой для периода 1917–1918 гг. Новой была попытка «посадить за круглый стол» не только антисоветские, но и просоветские структуры (представителей партий большевиков, левых эсеров, меньшевиков-интернационалистов и др.). Новгородцев приводил примеры Московского Государственного Совещания, Уфимского Государственного Совещания и Ясского Политического Совещания, подчеркивая, что они достигали результатов лишь тогда, когда ограничивали свою работу или общими высказываниями по поводу текущей политической ситуации (Московское Совещание), или определением только внешнеполитических приоритетов (Ясское Совещание). Даже наиболее удачный, с точки зрения достигнутых результатов, опыт работы Уфимского Совещания, закончившегося созданием Всероссийского правительства, очень скоро оказался невостребованным: «Эта Директория оказалась настолько бессильной, что адмиралу Колчаку не стоило никаких усилий ее устранить». Причины подобных «провалов», по мнению Новгородцева, заключались в бесперспективности любых попыток добиться соглашений и компромиссов на основе «соглашений» различных, нередко противоположных друг другу партийных структур. «Созывая по чисто искусственному способу… привлекая в свой состав, по большей части, представителей отдельных партий или групп, слабо организованных и не имеющих за собой ни моральной, ни материальной силы, отражающих более теоретические партийные мнения, чем жизненные интересы страны, все совещания этого рода являются оторванными от почвы и лишенными авторитета в глазах населения».

Профессор не отрицал принципиальной важности представительных структур. Ведь «настоящие представительные собрания, избираемые в условиях нормального времени, также составляются из членов партий». Но «в нормальных условиях… члены партий проходят через избрание всего избирательного корпуса, и, хотя он (избранный депутат. – В.Ц.) является представителем отдельного округа, но считается представляющим интересы и волю всего народа (выборы на мажоритарной основе – из членов различных политических партий. – В.Ц.)». А на вышеназванные Совещания «представители привлекаются непосредственно от партий и избираются, за ненормальностью настоящих партийных съездов, партийными комитетами». Повторять эту ошибку на Принцевых островах – недопустимо. Кроме того, в самом партийном калейдоскопе периода гражданской войны трудно найти структуры, отличающиеся не только прочной организацией, но и «идущие под флагом государственности». Партии периода «думской монархии» оказались в большинстве своем раздробленными, ослабленными. «Различные интеллигентские партийные организации, оторванные ходом событий от участия в непосредственной борьбе – это колеблющиеся и нерешительные (структуры. – В.Ц.)». Относительно «умеренные революционно-социалистические партии, пытающиеся идти сейчас под флагом государственности, полагают, что восстановление порядка в России должно сопровождаться немедленным восстановлением в ней и полной свободы в пределах, установленных правительством Керенского». Повторение опыта политической борьбы 1917 г., возврат к «режиму безграничной свободы» – также неприемлемы. Место прежних партий начинали занимать новые организации. Между тем союзники считали возможным пригласить их к совместному обсуждению важнейших государственных проблем, что было бы, по убеждению Новгородцева, роковой ошибкой («Эти интеллигентские течения, выброшенные за борт жизни суровым ходом событий, и приглашаются, главным образом, на Принцевы острова).

Что же нужно понять союзникам в отношении происходящих в России стремительных и бурных перемен? В условиях гражданской войны, как убеждал Новгородцев, «есть две настоящих реальных силы, которые борются между собой: сила большевиков и сила тех государственных элементов, которые прочно спаялись с армиями генерала Деникина и адмирала Колчака. К этим последним элементам относятся и местные образования, как организация Всевеликого Дона и Кубани». Ограничения «демократии» были неизбежны и применялись и Белым движением, и большевиками. «Государственные элементы, группирующиеся вокруг Добровольческой армии», убеждены, что «в момент длящейся борьбы с большевизмом и анархией охрана порядка требует чрезвычайных полномочий, не совместимых с режимом безграничной свободы». «В целях успешности борьбы необходимо наделение власти чрезвычайными полномочиями для восстановления порядка… необходима такая организация власти, которая обеспечила бы ей твердость, решительность и быстроту действия». Военное положение в прифронтовой полосе и, в случае необходимости, в тылу, – есть не «гибель свободы», а закономерное и необходимое для власти решение.

Почему же именно диктатура является естественным и неизбежным результатом развития политико-правового развития России во время революции и гражданской войны? Потому что таков закономерный итог развития «революционного процесса», замечает Новгородцев: «В каждой долго длящейся революции бывает момент, когда… революция гибнет от своей безудержности и своих заблуждений, когда остается только искать спасения во власти, по существу своему дисциплинирующей и распорядительной. Так было во Франции в годы Директории, так есть сейчас в России. Вожаки партий, начинавшие революцию, продолжают твердить о свободе и правах народа, не замечая, что бедствия народа проистекают теперь уже не от излишества власти, а от крайностей свободы, не от избытка дисциплины, а от анархической разнузданности интересов и страстей». Это происходит с «большевизмом», который «идет навстречу потребности власти, дисциплины и самообуздания; поскольку он остается делом партии и класса, постольку он оказывается неспособным выражать интересы наций во всей совокупности ее элементов, он становится террористическим и ненавистным». Белому движению приходится вести борьбу с диктатурой пролетариата. Но если приходится считаться с этой диктатурой во имя разрушения, во имя господства одного класса над другими, то диктатура во имя общенациональных ценностей и целей тем более оправданна и необходима. «Только подлинная национальная власть, выражающая нужду народа во всей совокупности его классов, способна выполнить дело воссоздания государственности и восстановления народной жизни». В этой оценке Новгородцев убежденно отстаивал идею, характерную для третьего периода в истории Белого движения (осень 1918 – осень 1919 г.): коалиции и компромиссы возможны только на основе объединения вокруг единоличной власти. Признавалась актуальность военной диктатуры, которая сама решит, какие формы взаимодействия с общественностью будут для нее приемлемы. «Для борьбы с большевизмом, который представляет собой яркий пример централизации власти, необходима такая же централизация всех сил и для борющейся с ним стороны. Построить власть на основе народоправства и по типу Директории, в угоду чисто теоретическим требованиям коллегиальности и коалиционности, – значит сделать ее бессильной и бездейственной».

Так же однозначно высказывался профессор и по поводу попыток союзников призвать «государственные новообразования» на конференцию. Бесперспективность подобных намерений была, по его мнению, очевидной, когда в основу их закладывается принцип «признания федералистических начал». Новгородцев отстаивал также характерный для политико-правовой программы Белого движения в 1919 г. тезис об опасности федерализма для России: «Федералистическое устройство неосуществимо без расчленения России, без превращения ее в конфедерацию, в союз государств, тянущих в разные стороны». «Федерация есть всегда порыв к соединению и предполагает силы центростремительные: у нас же федерацию берут как ступень расчленения, на которой скрепя сердце соглашаются остановиться центробежные силы. Федерация есть тяжкий удар по единой России, и в практическом осуществлении она даст не единый фронт против большевизма, а разрозненные стремления отдельных местных центров, ослабляющих друг друга своим разногласием». Таким образом, Новгородцев предлагал союзникам признать три принципиальных позиции, провозглашенные еще на Ясском Совещании: «Россия – единая в пределах, которые она имела до переворота 25 октября». «Отдельные представительства частей России в международных сношениях недопустимы… вопрос о пределах местных свобод этим не предрешается». «Если союзники хотят помочь русскому народу, – говорилось в итоге заявления, – для этого есть только один действенный путь. Надо помочь генералу Деникину и адмиралу Колчаку устранить большевиков и довести Россию до той степени устроенности и умиротворения, при которой возможно будет Учредительное Собрание… Кто хочет разрушить Россию, тот должен помогать большевикам, как это делали немцы. Кто хочет спасать Россию, тот должен помочь сломать большевиков, и сделать это нужно не только для России, но и для всего человечества, для блага мировой культуры».

Одновременно с запиской о Принцевых островах и о «международной опасности большевизма», в феврале 1919 г., Новгородцев развивал свои идеи в письме от имени ВНЦ В. А. Маклакову. В дополнение к вышеперечисленным тезисам о возможном росте симпатий к советской власти со стороны населения европейских стран и, в особенности, Германии, о бесперспективности созыва совещания на Принцевых островах отмечалась недопустимость и опасность политики, проводимой союзниками по Антанте в отношении «государственных образований» в бывшей России: «Помощь, оказываемая Единой России, отличается слабостью и нерешительностью, и наряду с этим, союзники весьма реально поддерживают независимую Грузию, как будто имеют план независимой Армении, независимой Финляндии, ведут какие-то переговоры с самостийной Украиной… Возникает тяжкое подозрение: не изменился ли общий политический план. Не стало ли так, что нашим союзникам и друзьям уже не нужна Единая и Великая Россия, что им выгоднее иметь Россию раздробленную и ослабленную». «Конечно, мы слишком хорошо знаем, что в политике нет места мечтам и чувствам и что в ней царит суровый закон столкновения интересов и сил. Но если стать и на эту точку зрения реальной политики, мы невольно спрашиваем себя: неужели союзники пришли к тому, чтобы повторить в отношении к России политику Германии, чтобы поддерживать идею расчленения и ослабления России, чтобы приготовить новый вариант Брестского договора, может быть, с теми же договаривающимися лицами, с большевиками и с сепаратистами?»

Упреждая обвинения российского Белого движения в «недемократичности», Новгородцев и подписавшие это письмо члены Правления ВНЦ (Федоров, Долгоруков, Астров, графиня Панина, Челищев, Червен-Водали, Волков, Степанов) заявляли о невозможности проведения иной политики, кроме той, которая провозглашалась в официальных и официозных документах, исходивших от военно-политического руководства Добрармии: «Может быть, помощи Краснову не дают потому, что на Дону преобладают монархические элементы, а Деникину слабо помогают потому, что Добрармия не носит ярко республиканского флага. Так что же нам делать, если демократические элементы не способны у нас к организации борьбы с большевизмом? Разве забыты несчастные опыты демократических организаций на Волге, кончившиеся сдачей Казани и Самары (падение фронта Комуча. – В.Ц.)? Не хотеть поддержать те элементы порядка, которые уже показали себя, а ожидать появления тех, которых у нас нет, не значит ли это играть в руку большевикам. Нас хотят заставить быть республиканцами и свободными, по старому слову Руссо: «On les forcera d’etre libres». Это не удалось во Франции в XVIII веке, почему же это удастся у нас?..»

Но Державы Согласия должны исходить из того, что восстановление России состоится неизбежно. «Недавний опыт блестящей победы на Кавказе (1-й и 2-й Кубанские походы. – В.Ц.) показал, что Добровольческая армия справляется и сама прекрасно с большевиками, но дайте же ей обеспеченный тыл, дайте средства технические и военные, помогите России подняться – вот что два с половиной месяца мы повторяем столь же неустанно, сколько безрезультатно… Мы уже сейчас имеем случай наблюдать чудесное и мгновенное воскресение освобождаемых от большевизма областей и гигантский порыв к просвещению и к труду, пробужденный перенесенными испытаниями. Шульгин прав: Россия уже при близком будущем будет создана из несгораемого материала. Горе тому, кто покинет ее в минуты несчастья, кто воспользуется этим несчастьем, чтобы попытаться сделать ее обессиленной и слабой. Россия все же есть великан, хотя и ослабленный болезнью большевизма. Но болезнь пройдет, и великан встанет с новой силой». Письмо к Маклакову завершалось все тем же, типичным для идеологической программы Белого дела заключением: «Мы очень хотели бы, чтобы вы там, на Западе, дали понять, что здесь, в далеких степях и теснинах Северного Кавказа,

Добровольческая армия борется не только за русскую государственность, но и за европейскую культуру, что борьба с русским большевизмом охраняет не только Россию, но и Европу».

10 апреля 1919 г. Новгородцев отправил еще одно письмо Маклакову, в котором подводились итоги неудачной военной операции французских экспедиционных сил в Одесском районе и Крыму. Достаточно важным признавалось укрепление отношений не только с Россией, но и со славянскими странами. Нельзя представлять себе «будущего равновесия Европы без тесного единения Франции и России со всеми славянскими странами». Между тем во французских политических сферах распространялась точка зрения, что «возможно сильную Россию заменить сильной Польшей». Поэтому следует усилить Польское государство не только за счет земель, отторгаемых от Германии, но и за счет России (земли Виленской, Витебской и Могилевской губерний. – В.Ц.) для создания «Великой Польши». То же самое можно было бы сказать и применительно к Украине, создание которой, по мнению автора письма, привело бы только к конфликту с Великороссией. Союзники должны избрать иной путь «спасения Украины от большевизма»: «Надо спрашивать не о том, кого надо поддерживать в Украине, а кого надо поддерживать в России… Союзники хотели восстанавливать Россию по частям, начав с окраин и национальностей. Между тем как надо было всю возможную силу сразу бросить сюда, к генералу Деникину, к адмиралу Колчаку, в эти яркие центры всероссийского объединения… Когда близкие к соединению силы генерала Деникина и адмирала Колчака готовятся нанести большевизму последний удар, когда сами большевики говорят о том, что приходит, может быть, их последний час, мы заклинаем Вас блюсти залоги дружбы Франции и России» (15).

В определении сущности Белого движения и его целей, наряду с Новгородцевым, заметным было влияние другого члена ВНЦ, будущего министра иностранных дел Правительства Юга России и не менее авторитетного философа, экономиста П. Б. Струве. В ноябре 1919 г. в Ростове-на-Дону им была прочитана лекция о текущем политическом положении, позднее озаглавленная «Размышления о русской революции». В ней, в частности, отмечалась одна из причин роста революционных настроений в обществе, а именно – «безнациональность интеллигенции, единственный в мировой истории случай забвения национальной идеи мозгом нации». Но теперь, «после того, как толпы людей метались в дикой погоне за своим личным благополучием и в этой погоне разрушали историческое достояние предков, нам ничего не остается, как сплотиться во имя государственной и национальной идеи». России не приходится надеяться на понимание Запада. «Русский национализм не может рассчитывать на то, что Запад и его общественное мнение легко поймут неотвратимость развития национального сознания в России, необходимость завоевания России идеей национализма. Для Запада работа этой новой в России духовной силы долго будет казаться простой реставрацией старого порядка и старого духа. Но это не так… Русский народ был великим государственным народом, но величие его стихийного государственного творчества погасило или, вернее, не дало развиться в нем, в его образованном классе, живому национальному сознанию». Национальное возрождение, как и в начале XVII века, будет основываться на общественном движении: «Россию от Смуты спасло национальное движение, исходившее от средних классов, среднего дворянства и посадских людей и вдохновляемое духовенством, единственной в ту пору интеллигенцией страны… национальное движение средних классов, руководимое идеальными мотивами охраны Веры, Церкви и спасения Государства». Опираясь на исторические оценки в исследованиях С. Ф. Платонова, Струве проводил примечательные параллели «второй Русской Смуты» со Смутным временем начала XVII века. И так же, как три столетия назад, новая Смута должна завершиться «возрождением России». «Любопытно само собой напрашивающееся сравнение Добровольческой Армии с Нижегородским Ополчением. Ядром Нижегородского Ополчения явились беженцы, смоленские дворяне, изгнанные из своей родины поляками и нашедшие себе приют в нижегородской земле, подобно тому, как ядром Добровольческой Армии явились беженцы-офицеры, нашедшие себе приют в Донской области и на Кубани. И то, что старый летописец говорит о князе Пожарском и Минине, всецело применимо к Корнилову и Алексееву: «положили они упование на Бога и утешали себя воспоминаниями, как издревле Бог поражал малыми людьми множество сильных». «Аналогии между той эпохой и нашей поразительны. Разве эпопея Скоропадского не воспроизвела призвания королевича Владислава, которое также диктовалось не одними своекорыстными мотивами, а в известной мере – государственными побуждениями? Разве в то время не замечалось признаков разложения и распада государства, совершенно аналогичного тому, что переживаем мы. Но Московское Государство спасло национальное чувство русского человека, в ту эпоху, как и теперь, неразрывно связанное с Верой и Церковью». Восстановление Российского Государства должно произойти в сочетании преемственности исторических традиций и новых форм общественной самоорганизации. «Новая жизнь и старая мощь» – вот два лозунга будущей России (16).

Таковы были основные направления идеологически-программной деятельности Всероссийского Национального Центра в отношении важнейших политико-правовых аспектов Белого движения в конце 1918–1919 гг. Следует отметить ясно выраженную направленность на осуществление военной диктатуры и обеспечение ей поддержки – задача, которую Центр решал с максимально возможной по тому времени эффективностью. Среди всех межпартийных объединений Центр отличался не только наибольшим влиянием, но и наибольшей активностью. Этот официозный блок можно было в известной степени считать и официальным. Полностью соединившись с южнорусской белой властью, диктатурой генерала Деникина, Центр разделил в конечном итоге и судьбу «деникинского периода» в истории Белого движения. Уже в январе 1920 г., после ликвидации Особого Совещания и создания Южнорусского правительства, ВНЦ фактически прекратил работу, уступив место общественным структурам, выступающим за «ослабление диктатуры». Последние заседания правления Центра прошли 13 декабря 1919 г. в Ростове и 19 января 1920 г. в Новороссийске. В феврале 1920 г. (4, 6 и 9 февраля) проходили только заседания Бюро Центра. Все местные отделения Центра (за исключением Симферопольского) прекратили свою работу и частью своих членов перешли к подпольной антибольшевистской борьбе. Также Центр не возобновлял свою работу и в белой Таврии в 1920 г., оказавшись невостребованным с политической программой, ориентированной на жесткое отрицание федерализма, постепенность земельной политики и верность традиционному «имперскому» курсу во внешнеполитической доктрине (9 апреля 1920 г. в Крыму состоялось последнее заседание оставшихся членов Екатеринодарского правления).

Другой, менее влиятельной, но достаточно представительной, надпартийной коалиционной структурой в 1918–1919 гг. стал Совет Государственного Объединения России. В отличие от московского Совета общественных деятелей и ВНЦ, Совет Государственного Объединения России создавался на принципиально другой основе. СГОР воплощал идею первичной основы будущего представительного фундамента южнорусского, а возможно, и всероссийского Белого движения. В течение 1918–1919 гг. возникали планы воссоздания в какой-либо форме Государственной Думы или Государственного Совета. Идеологически программа новой организации «должна была объединить в себе более или менее либеральные буржуазные элементы, далекие от социализма. Эта организация должна была составить правое крыло прогрессивной русской общественности», – утверждалось в докладной записке, составленной членом ВНЦ, полковником Новиковым (17).

«Правое крыло прогрессивной общественности» – довольно точная оценка СГОРа. И по своему составу, и по идеологическим конструкциям Совет не был организацией, выражавшей стремление к «восстановлению старого строя», безоговорочному «легитимизму» в том понимании, как это озвучивалось немногочисленными монархическими группами в 1918 г. Сходство ряда идеологических позиций позволяло СГОРу вести переговоры и заключать коалиционные соглашения с Национальным Центром и Союзом Возрождения России. Тогда как ВНЦ не скрывал своей близости со многими программными положениями кадетской партии, а СВР вообще составлялся из представителей руководящих органов социал-демократических партий, то СГОР позицировался в качестве «надпартийной» структуры не только с точки зрения состава, но и с точки зрения идеологии, хотя последняя не отличалась у Совета твердой последовательностью.

Совет был создан в Киеве, в октябре 1918 г. По воспоминаниям М. С. Маргулиеса (бывшего гласного Петроградской городской думы, члена Центрального военно-промышленного комитета и будущего министра Северо-западного правительства), «в Киев понемногу стали стекаться видные политические и общественные деятели со всей России… беглецы из Совдепии, начавшие очень быстро разбиваться на привычные группы, незамедлившие установить между собой контакт». Первой группой, ставшей основой СГОРа, было Совещание членов Законодательных палат (Государственной Думы всех созывов и Государственного Совета) и Бюро Совещания во главе с графом А. А. Бобринским (членом Государственного Совета). Затем была создана т. н. Земская группа во главе с С. Н. Масловым (бывший председатель Орловской губернской земской управы, будущий глава Управления продовольствия Особого Совещания), в которую входили А. С. Хрипунов (член Орловской губернской земской управы), М.А. Нарочницкий, Ф.В. Шлиппе (председатель Московской уездной земской управы). Одновременно была образована группа из городских гласных, возглавляемая Ю. Н. Глебовым (бывший Петроградский городской голова) и состоявшая из М. В. Брайкевича (Одесский городской голова), М.С. Маргулиеса, Н.А. Ростовцева и В. В. Пржевальского. Характерно, что обе группы (Земская и Городская) включали в свой состав членов только «цензовых» дум и собраний, избранных до 1917 г. Маргулиес, используя свои контакты по военно-промышленному комитету, также принял участие в формировании Торгово-промышленной и финансовой групп. Бобринский, в свою очередь, сорганизовал Группу земельных собственников (из членов Всероссийского Союза земельных собственников и Союза хлеборобов), т. н. Церковную (из участников

Поместного Собора Русской Православной Церкви) и Академическую (из профессуры высших учебных заведений) группы. Показательным фактом являлось «непризнание» полномочий группы членов Государственной Думы со стороны Родзянко. Бывший председатель IV Государственной Думы намеревался создать на территории деникинского правительства представительство бывших думцев под собственным руководством.

На совместном заседании комитетов Земской и Городской групп было решено создать уже единую надпартийную коалицию, допускающую персональное вступление (в отличие от Национального Центра) лишь в качестве исключения. Представительство должно было строиться на основе вхождения в состав Совета по пять членов от каждой группы (на практике численность была скорректирована). В первоначальный состав СГОРа вошли представители девяти организаций: 1) Бюро Совещания членов Государственного Совета и Государственной Думы (17 мест), 2) Финансовая группа (3 места), 3) Академическая группа (2 места),

4) Всероссийский Церковный (Поместный) Собор (Церковная группа) (3 места),

5) Земская группа, 6) Городская группа, 7) Комитет торговли и промышленности, 8) Союз земельных собственников, 9) Сенаторская группа (по 5 мест каждая). Пленум Совета был установлен в количестве 45 человек, которые избирали из своего состава Бюро из 9 человек во главе с председателем. Организация групп происходила неравномерно: если Совещание членов законодательных палат, Земская, Городская группы и группа земельных собственников образовались достаточно быстро, то Сенаторская и Церковная группы долго не могли пополнить своего состава из-за малочисленности представителей данных категорий учреждений (Правительствующего Сената и Поместного Собора). Поэтому на заседании 30 января 1919 г. было решено обратиться к митрополиту Одесскому Платону с просьбой о дополнении состава Церковной группы двумя представителями местного духовенства. Только 21 февраля 1919 г. была утверждена «пятерка» Академической группы (профессора Новороссийского университета А.Д. Билимович, В. В. Завьялов, Д.П. Кишенский, И.М. Малинин, П.И. Новгородцев).

Председателем Совета был избран бывший председатель Петроградской губернской земской управы, член Государственного Совета барон В. В. Меллер-Закомельский. Земская группа и группа Союза земельных собственников считала более предпочтительной кандидатуру А. В. Кривошеина – бывшего главы Управления земледелия и землеустройства, ближайшего сподвижника П.А. Столыпина, А. В. Кривошеина. Однако большинство поддержало Меллера-Закомельского. Важное значение имел тот факт, что барон был одним из лидеров Прогрессивного блока членов законодательных палат ив 1916 г. активно добивался введения «министерства общественного доверия». В 1917 г. он был одним из подписавших телеграфное обращение к Николаю II «от выборных членов Государственного Совета» о немедленной замене правительства князя Голицына правительством «народного доверия» (28 февраля 1917 г.). Летом – осенью 1917 г. он входил в руководство Совета общественных деятелей. Кривошеин стал товарищем председателя, а позднее – фактическим лидером Совета. В первоначальный состав Бюро Совета вошли Милюков (выдвинут от группы членов Государственной Думы), Маслов (от Земской группы), С.Н. Третьяков (от Торгово-промышленной группы), профессор, князь Е. Трубецкой (от Академической группы), И. Г. Коган (от Финансовой группы), С.Е. Крыжановский (от Сенаторской группы), князь A. Д. Голицын (от «Протофиса» – Союза промышленности, торговли и финансов на Украине), Маргулиес (от Городской группы). Позднее в состав Бюро вошли

B. И. Гурко, граф Бобринский, Н.В. Савич (от Совещания членов законодательных палат), Хрипунов, князь М. А. Куракин, граф Гейден, М. В. Челноков (от Городской группы), В. А. Мусин-Пушкин, Н. Н. Львов, Г. В. Глинка (от Всероссийского Союза земельных собственников), Н. Н. Чебышев (от Сенаторской группы). «Отличительной особенностью вновь возникшего Совета, – отмечалось в докладе Новикова, – было то, что он объединял в себе не отдельных одинаково мыслящих лиц, а ряд различных общественных и политических организаций, имеющих общерусское значение. Выборные представители этих организаций и составляли Совет Государственного Объединения; каждая участвующая в Совете организация получала право на определенное число мест в нем, в зависимости от своего удельного веса. Исключение из общего правила было сделано только для нескольких политических деятелей, включенных в состав Совета персонально… Получилась весьма значительная организация, подчинившая своему влиянию целый ряд других организаций, имеющих – уже сами по себе – государственное значение, поэтому с тем большим основанием новая политическая организация присвоила себе наименование Государственного Объединения».

С точки зрения программных позиций, СГОР так и не разработал, в отличие от ВНЦ, проекта, аналогичного Основным законам. Лозунги организации не отличались от основных лозунгов Белого движения: «Единая, Неделимая Россия, борьба с большевизмом и единое представительство на мирной конференции». На одном из первых заседаний, после переезда Совета в Одессу, было заявлено, что его «политическая платформа совпадает почти по всем пунктам» с позицией Национального Центра. И все-таки идеологической цельностью СГОР не отличался и нередко менял свое отношение к тем или иным происходившим событиям. Многие считали, что это происходит из-за его разнородного состава. По оценке Новикова: «С первых же своих шагов Совет обнаружил явную неустойчивость, – то он горой стоял за Добровольческую армию, то его видные члены агитируют против нее; то он стоит за единоличную военную диктатуру, то резко меняет фронт и обещает поддержку Директории. Эта неустойчивость, постоянное шатание привели к тому, что на Совет стали смотреть как на организацию отнюдь не государственную, не серьезную, а скорее как на организацию, стремящуюся защитить интересы определенных групп в данную минуту и не способную к творческой государственной работе… Отсутствие идейного руководства отчасти объясняется тем, что в самом Совете не было достаточного единства среди членов, также не было и достаточной дисциплины, да и вообще сдерживающие начала были развиты слабо». Новиков предупреждал даже о возможности политических интриг со стороны деятелей Совета, «укрывшихся под защиту Добровольческой армии» после падения Киева и Одессы (апрель 1919 г.): «Не решаясь теперь обнаружить своих истинных намерений, они в то же время самым решительным образом не желают признать совершившихся фактов. Их цели – возврат к старому… Исключительная осторожность должна лежать в основе отношений к этой политической группировке. Это люди изжитых возможностей, но еще не исчерпанных вожделений, и не с ней могли бы быть связаны какие-либо надежды на будущее России» (18).

Столь скептичную оценку СГОРа со стороны члена Национального Центра и полковника Генштаба не следует, конечно, считать объективной. Отсутствие «достаточной дисциплины» (в оценке военного), в принципе, было характерно для подавляющего большинства политических партий – противников большевиков в 1919 г. и тем более – для коалиционных надпартийных структур. Слабость местных отделений СГОРа в 1919 г. во многом была обусловлена тем, что они изначально находились на территории гетманской Украины, что привело к их существенному ослаблению или к полной ликвидации после наступления войск УНР. К осени 1919 г. положение стало меняться, появились новые местные отделения, хотя, в сравнении с ВНЦ, СГОР уступал ему по их количеству и влиятельности.

13 ноября 1918 г. Совещание членов законодательных палат направило в адрес Деникина приветственную телеграмму. 26 ноября от него был получен ответ, в котором генерал приветствовал создание Совещания, как важный факт «служения общему делу восстановления и величия нашей многострадальной Родины и, в то же время, высказал пожелание: «Для большей успешности в достижении целей, поставленных Добровольческой армией, весьма желательно было бы расширить круг политических и общественных групп, обществ и учреждений, примкнувших к Совету Объединения России, дабы Добровольческая армия могла опираться на возможно широкий, беспартийный блок всех государственно-мыслящих классов Русской Общественности» (19). Эти слова Деникина выражали его стремление получить поддержку не только со стороны партийных (значительно ослабленных) или внепартийных структур, но также и от «цензовой общественности», известных политических деятелей предреволюционного периода.

Что касается практической деятельности, то наибольшую активность Совет развернул после окончания Ясского Совещания, в период создания гражданской власти в Одесском районе (декабрь 1918 – март 1919 г.). Приехавшие в город члены Совета Хрипунов и князь Е. Н. Трубецкой «привезли», по словам Маргулиеса, «благословение оставшихся в Киеве членов СГОР на перенесение всей организации в Одессу и на кооптацию новых членов в Одессе» (на собрании 22 декабря 1918 г. Бюро Совета санкционировало «считать СГОР перешедшим из Киева в Одессу»). «Одесский опыт» управления предполагалось использовать впоследствии и на других «освобожденных от большевиков» территориях. Здесь представители СГОРа показали свою готовность к признанию «директориального» принципа управления, выразили готовность к активному сотрудничеству с социал-демократическими группами, объединенными в Союз Возрождения. На первых же заседаниях Совета говорилось о «желательности привлечения общественных элементов к обсуждению принципиальных вопросов в области гражданского управления». «Союз с общественностью» оценивался и с точки зрения «международного признания»: «Желателен сговор между буржуазными и социалистическими элементами, ибо только объединенные выступления всей русской общественности смогут воздействовать в определенном направлении на общественное мнение Франции». О той же тенденции в международном общественном мнении говорил в докладе на совместном заседании СГОРа и ВНЦ 10 января 1919 г. Новгородцев. Он отмечал также тактическую целесообразность сотрудничества с «левыми партиями» (хотя бы и временную). «В только что закончившейся мировой войне победа осталась за державами, в которых установлен весьма демократический образ правления. Рассчитывать при этих условиях на установление в России в тех или иных формах автократического строя нельзя. Необходимо поэтому принять меры к достижению соглашения с левыми партиями. Как бы мало ни верить в способность этих партий к государственному строительству, в бесплодность соглашения с ними, все же следует всячески идти им навстречу и, не жертвуя принципиальными своими воззрениями, идти на уступки в отдельных второстепенных требованиях».

На заседании Бюро 27 января 1919 г. было принято решение об образовании при Совете Особой Комиссии по внешним сношениям, в обязанности которой входило бы «собирание всех политических сведений, исходящих от находящихся в Одессе представителей союзного командования и равно информирование последних об истинном положении дел на Юге России». Ее председателем стал Меллер-Закомельский, а в состав вошли Маргулиес, князья Куракин, Голицын, Щербатов и граф И. И. Капнист. 8 марта было решено отправить в Париж («для осведомления находящихся там членов Совета о положении дел на Юге России, а также для постановки дела широкой агитации за границей в пользу интервенции») князя Е. Трубецкого и Маргулиеса. Что касается органов местного самоуправления, СГОР ходатайствовал перед Деникиным о «нераспространении» на Одессу его приказа о прекращении деятельности городских дум с 1 января 1919 г. В докладе на собрании Совета 30 января Меллер-Закомельский заявил, что «демократические круги отказываются подчиниться приказу генерала Деникина, усматривая в этом акт военной диктатуры». Группа военно-промышленного комитета предложила создать Особый комитет снабжения, образованный из различных общественных организаций, занимающихся снабжением фронта, и отдавать предпочтение кооперации и земству.

Совет не упускал из своего внимания и вопросов внешней политики. Помимо регулярных сообщений о взаимодействии с французским командованием, Бюро Совета заслушивало доклады о подготовке и работе Парижской мирной конференции (17 февраля 1919 г.), о совещании на Принцевых островах (30 января и 11 февраля), о проектах Совета белорусских общественных деятелей (19 февраля), о поездке князя Л. В. Урусова по славянским странам Восточной Европы (11 марта). В феврале СГОР, за подписью Меллера-Закомельского, составил обращение к генералу Вертело, в котором призывал к скорейшему расширению военного присутствия союзников в Одесском районе, к активной интервенции: «Для предотвращения катастрофы, угрожающей Одессе, представляется необходимым немедленно прислать сюда войска – в количестве, достаточном не только для предупреждения большевистского вторжения, но и для предоставления франко-русским частям средств для продвижения на север». Обращение настаивало на «немедленной присылке» достаточного количества военного снаряжения, обмундирования и медикаментов, а также на оказании «немедленной финансовой помощи», «немедленного подвоза продовольствия» для Добровольческой армии. Обращение предупреждало об опасности переговоров французов с Украинской Директорией: «Верные нашему девизу – Единая и Неделимая Россия, – мы горячо убеждаем наших союзников воздержаться от заключения каких-либо договоров с теми частями России, которые желают от нее отделиться».

Особое внимание СГОР уделял порядку взаимодействия властей белого Юга и Сибири. 19 января 1919 г. обсуждалась информация об «объявлении адмирала Колчака диктатором России и Верховным Главнокомандующим всех сухопутных и морских сил». СГОР отметил, что «единственным источником верховной власти» Совет считает «генерала Деникина и образованное при нем правительство. Но информации из Сибири было недостаточно. Поэтому с большим вниманием на заседании Бюро СГОРа 10 февраля был выслушан доклад капитана Щербакова, отправленного от Колчака «для осведомления Деникина о положении дел в Сибири». Вместе с ним в Одессу из Омска приехал будущий активный участник монархического движения, поручик П. А. Толстой-Милославский. Подробно описав общее стратегическое положение на фронтах, докладчик выделил перспективы объединения белых фронтов Юга и Востока и коснулся проблемы военно-политической субординации. «Население Сибири отнеслось весьма сочувственно к перевороту и всецело признало власть адмирала Колчака» – такими словами Щербаков охарактеризовал положение на Востоке России накануне «переворота 18 ноября» (офицеры выехали из Омска 15 ноября 1918 г.). «В дальнейшем нет никаких оснований опасаться возникновения каких-либо трений между генералом Деникиным и адмиралом Колчаком. Оба служат одной цели восстановления единства и величия России… Как только ход военных операций позволит установить прочную постоянную связь между Сибирью и Югом России, взаимоотношения генерала Деникина и адмирала Колчака будут вполне ясны и определенно установлены».

Об отношении Главкома ВСЮР к власти Колчака говорилось также в выступлении вернувшегося из Екатеринодара в Одессу князя Е. Трубецкого. Член Бюро СГОР зачитал ответ Деникина на заданный ему вопрос о «взаимоотношениях с Колчаком». Генерал «заявил, что оба они признают власть каждого из них в сфере их оперативных баз; при этом добавил, что «когда мы встретимся, мы сговоримся в пять минут» (фраза, ставшая затем хрестоматийным определением отношения Деникина к Верховному Правителю. – В.Ц.). Во время визита в Екатеринодар и встреч с Деникиным в январе 1919 г. Трубецкой заявлял, что СГОР «стоит на точке зрения всемерной поддержки Добровольческой армии и никогда, и ни при каких условиях не выступит против решений Верховного Командования в области гражданского управления». По впечатлениям князя «и в Сибири (об этом говорили и Щербаков, и Толстой-Милославский. – В.Ц.), и на Северном Кавказе наблюдается постепенное поправение». Происходит «борьба двух миросозерцаний, мелкобуржуазного и социалистического», – так определял Трубецкой свои впечатления от поездки на Кубань и о кубанском казачестве. Эта борьба, – считал докладчик, – «несомненно окончится победой буржуазных элементов, как более здоровых, сильных и устойчивых. Надеяться на союзников особенно не приходится, так как до сего времени они не оказали Добрармии никакой помощи… Вся надежда России на Восток, откуда успешно начал свое движение адмирал Колчак. И потому пора бросить соглашательскую политику с социалистическими партиями, ничего за собою в сущности не имеющими и лишь мешающими нормальному ходу выздоровления нашей Родины» (20).

После оставления Одессы бюро СГОРа переехало в Екатеринодар, а затем в Ростов-на-Дону. «Постепенное поправение», применительно к самому СГОРу, выразилось в постепенном отказе от сотрудничества с представителями земско-городских объединений, отказе от идеи создания «директориальной власти» и в переходе к поддержке политики деникинского правительства. Уже в марте 1919 г., накануне эвакуации Одессы, в Екатеринодаре состоялось совместное заседание делегации СГОРа (Меллер-Закомельский, Кривошеин, Львов, Савич, Чебышев, князь Е. Трубецкой) и членов Правления ВНЦ (Федоров, Нератов, графиня Панина, князь Г. Трубецкой, Степанов, Юренев). 15 марта обсуждался проект организации южнорусской власти. Совещание носило, скорее, согласительный, а не «учредительно-санкционирующий» характер. Нужно было добиться взаимопонимания между ведущими российскими общественно-политическими организациями в отношении к уже сложившейся на белом Юге системе управления. В выступлениях руководителей обеих организаций, Астрова и Кривошеина, высказывались общие оценки. Астров подчеркивал весьма интересный политико-правовой момент: при условии сохранения верховного командования у Антанты, генерал Деникин мог считаться подчиненным только Верховному Главнокомандующему маршалу Фошу, в качестве «одного из военачальников» союзной армии и, таким образом, признавался «де-факто» державами Согласия. Следовало считаться со сложившейся на Юге системой правительственной власти, но говорить о каком-либо подчинении генерала Деникина союзному командованию в лице генерала Франшэ д’ Эспере, учитывая уже сложившуюся систему правительственной власти, вряд ли возможно. «Деникин – созидатель государственной власти», поэтому «все присутствующие в заседании единогласно признали, что власть должна быть организована в форме диктатуры в лице генерала Деникина».

Астрова поддержал Кривошеин, высказавшийся, что «в вопросе умаления генерала Деникина, с точки зрения государственности, ни на какие уступки идти нельзя». Напротив, с точки зрения политической целесообразности, Кривошеин (его поддерживали также Савич и Масленников) предложил объявить Главкома ВСЮР еще и Правителем Юга России. Юренев, Степанов, Кауфман и Федоров считали это провозглашение преждевременным, но не терпящим отлагательств: сразу, «как только с продвижением Добровольческой армии вперед или при первой крупной победе над большевиками наступят благоприятные к тому условия». Показательна эволюция политических взглядов членов СГОР. Если во время работы Ясского Совещания Савич и Кривошеин настаивали на диктатуре Великого Князя Николая Николаевича, то спустя несколько месяцев они уже соглашались на признание диктаторских полномочий Деникина. Важно отметить, что провозглашение в региональном масштабе статуса единоличной власти было характерно для последнего этапа южнорусского Белого движения. Так, Правителем Юга России стал в 1920 г. генерал-лейтенант П. Н. Врангель, а сами Кривошеин и Савич вошли в состав Правительства Юга России.

Еще раньше, в начале января 1919 г., Савич предлагал план в форме записки на имя Астрова реорганизации власти, по которому «Главой власти должен быть глава армии», имеющий двух помощников – по военной и по гражданской части. Первым во властной «троектории» являлся начальник штаба, вторым – премьер-министр, наделенный, вместе с Советом министров, всеми гражданскими полномочиями. Совет министров «приглашался Главковерхом» по персональному признаку, а «не по выбору и делегированию партий или классов». Предпочтение следовало отдавать «лицам с административным опытом», «партийная окраска» которых – «не важна». Кроме этого, «при Главковерхе организуется совещательный орган по гражданским и политическим делам из общественных деятелей, им приглашаемых персонально или по рекомендации учреждений и партий, в числе от 40 до 60 человек». Совещание становилось «как бы трибуной для всяких принципиальных обращений власти к населению», а также занималось «подготовкой материала для законодательства». Савич оригинально оценивал предполагавшееся Совещание: «Задача этого учреждения – удовлетворить самолюбия главарей групп и партий, дать суррогат Парламента, предоставить правительству публичную кафедру, служить опорой для внешней политики правительства». По мнению Астрова, «права этого Совещания близко подходили к правам Государственного Совета старого состава». «Эта схема должна была подготовить почву для Великого Князя Николая Николаевича, который должен был выступить, когда произойдет соприкосновение Добрармии с регулярной Красной армией (очевидно, с целью привлечения на свою сторону кадрового офицерства и солдат, вынужденных служить у большевиков. – В.Ц.)». Но Савич не исключал возможности осуществления такой реорганизации к моменту предполагавшегося переезда Ставки Главкома ВСЮР в Крым (21).

В Екатеринодаре руководящие полномочия фактически перешли к Кривошеину, хотя формальным председателем Совета продолжал считаться Меллер-Закомельский. На открытии отделения СГОРа в столице Кубани выступил Н. Н. Львов. Его обширный доклад отражал проблемы формирования Белого движения, его идеологии и был весьма важен в плане сближения с позицией самого СГОРа. Налицо было явное «поправение» его позиций, что отразилось, в частности, в пафосной трактовке Львовым популярных терминов и словосочетаний («старый режим», «Вандея», «славянское единство» и др.). Начав с оценки последствий Первой мировой войны («Война – не борьба двух чудовищ империализма – Англии и Германии, – а столкновение двух миров: славянского и германского… победа союзников означает, прежде всего, освобождение славянства от гнета и порабощения германизмом», «отныне славянство не будет служить навозом для германской культуры»), Львов в заключении горько сожалел: «Трагизм России заключается в том, что в этот торжественный день в истории она выведена злодейской рукой из строя победителей». «Ее историческая миссия среди славянства оборвана изменой… Славянство освобождено не Россией, а союзными державами».

Львов предсказывал с убежденностью (в отличие от многих политиков Национального Центра), что в послевоенном мире будет усиливаться влияние уже не Старого Света – Англии, Франции и, тем более, Германии, – а САСШ и славянских государств: «Глашатаем новых гуманных идей освободительных явилась демократия Северо-Американских Соединенных Штатов». Для него была очевидной опасность диктата со стороны Америки политических ценностей, выраженных в известных «пунктах президента Вильсона». «В Северо-Американской демократии, гордой своей победой над могущественной Германской империей, установилось отношение к старой России, как к варварской стране с азиатским деспотизмом, угнетавшим народ, стране политической каторги, жандармского произвола и еврейских погромов» – таково определение отношения к внутриполитическим проблемам России, выраженное Д. Шотуэллом в откровенной беседе с Г. Н. Михайловским в марте 1920 г., на что руководитель Союза земельных собственников ответил, что «хотел бы напомнить горделивой Северо-Американской демократии… что освобождение крестьян в России произошло в то время, как в Америке господствовало рабовладение и торговля людьми». «Великие реформы» Александра II проходили при широкой «поддержке всего общества», тогда как отмена рабства в САСШ привела, по мнению Львова, «к кровавой гражданской войне». Тем, кто упрекал Россию в «отсутствии демократии», уместно было бы напомнить и «страницы из жизни русского земства, земства, которым может гордиться Россия, как творчеством ее общественных сил… земства, где бывший крепостной был посажен вместе с владельцем крепостных душ, и оба призваны вести общее земское дело». «Гуманная идея о всеобщем разоружении провозглашена ныне северо-американской демократией, – продолжал Львов, – но первое слово было заявлено русским Императором Николаем II на Гаагской конференции, созванной по почину России… Россия бросила свои полки в болота Восточной Пруссии, обрекая их на гибель, но спасая тем самым Париж. Старая Россия осталась верна союзу до конца, и последние остатки старой армии, рискуя своей гибелью, отвергли всякое соглашение с Германией (имелись в виду кадры Добровольческой армии. – В.Ц.) и сохранили верность раз данным обязательствам. И вот Россия уничтожена, низвержена из общества европейских народов, и голос ее не смеет звучать при торжестве того дела, на которое было принесено столько жертв и пролито столько Русской крови».

«Можно ли, – спрашивал Львов, – строить Россию на силах подобной демократии?.. Старую Россию хотят обречь на смерть и заменить новой демократией, той революционной демократией, для которой чужды и ненавистны и русские национальные чувства, и историческая миссия России, и идея славянства, и весь правительственный и религиозный уклад прошлой русской жизни». Но такая «революционная демократия», был убежден Львов, ничего не принесла России. Ведь «не большевики, а революционная демократия начала разрушение армии; большевики еще не появлялись в Петрограде, когда создавались Советы солдатских и рабочих депутатов и стали осуществлять «революционную» власть над остатком русской государственности и русской вооруженной силой». Задачи Белого движения, в понимании Львова, состояли, во-первых, в «организации армии», которую следовало создавать «только на старых началах строгой дисциплины, уважения к офицерскому званию, беспрекословному исполнению воинского долга». Во-вторых, «восстановление Русского государства» должно создаться на основе новой армии». Показательно, что оценка Добровольческой армии как «государственного фактора» полностью совпадала с официальными заявлениями военно-политического руководства белого Юга в 1918–1919 гг. Восстановление возможно «лишь на тех же старых началах верности, чувства долга и чести, обязанности перед Государством, уважения к закону и авторитету власти и на духе повиновения».

Отдавая должное произошедшим после 1917 г. переменам, Львов признавал их необратимость, но не принимал идеи разрыва с прошлым, со «старым строем»: «Я не говорю о реставрации, о восстановлении Петербурга во всем его прежнем величии и блеске. Я не говорю о возвращении к прежнему разврату и роскоши дворцов. На тех развалинах, среди которых погиб Петербург, нельзя восстановить прежнего великолепия. Я не говорю о возвращении к старой системе правительственной централизации, использовавшей все ресурсы страны для внешней цели и принижавшей естественный рост народного организма… Наступает новый период творчества и созидания, где из обломков прошлого нужно воздвигать новое здание, но на старом фундаменте. Во главу угла должен быть положен камень, отвергнутый строителем, на котором строилась старая Россия… Будет ли восстановлена монархия – я не знаю, но я твердо знаю, что будет создана единая национальная всероссийская власть».

Генерал Деникин был достоин олицетворять эту «власть», которая «не преследует никаких частных интересов, никаких партийных задач, никаких обособленных классовых обязательств», а «осуществляет одну национальную задачу». Добрармия ведет войну, которую нельзя оценивать стандартными политическими критериями: «Это не силы высших классов и буржуазии, поднявшейся на самозащиту против низших слоев населения. Это не было также крестьянским восстанием Вандеи за короля и Церковь во время французской революции. Крестьянские массы были или безучастны, или прямо враждебны отряду добровольцев… Я не знаю, с кем можно было бы сравнить героический остаток Русской армии». В качестве исторических аналогов Добрармии Львов ссылался не только на пример Смутного времени начала XVII столетия (это, как отмечалось выше, использовал в своем докладе «Размышления о русской революции» Струве), но и на романтичный образ Жанны д’Арк, спасшей воинскую честь Франции в годы Столетней войны, «освободившей Орлеан» и восстановившей на Престоле легитимную династию. Будучи сам участником «Ледяного похода», Львов приводил примеры, свидетелем которых он был. Среди них он отмечал гибель полковника, просившего похоронить его со словами молитвы «За Веру, Царя и Отечество живот свой положивший». «За какого Царя? Не за могущественного всероссийского Императора, а за изгнанника, униженного и покинутого, замученного тюремщиками в далекой глуши своего бывшего царства». Завершалось выступление Львова словами веры в возрождение «старой России». «В старой России было заключено то, что движет людей на подвиг исключительного самопожертвования, за что люди готовы идти на смерть. Старая Россия таила в себе задатки великого будущего. Настанет скоро день, когда наши боевые полки под трехцветным знаменем старой России войдут в стены старого Кремля и предстанут перед Царскими вратами древнего Успенского собора. И это будет днем воскресения из мертвых России» (22).

Если Львову образ будущей России и цели политических преобразований представлялись в ярких, красивых символах, то Кривошеин попытался сформулировать небольшую по объему, но конкретную по содержанию программу. 8 сентября 1919 г. он выступил на открытии отделения СГОРа в Ростове-на-Дону. В своей речи Кривошеин обозначил центральную позицию Совета: «Основная задача деятельности общества, как и всех организаций, преследующих государственные цели, – всемерно поддерживать Добровольческую армию и всеми силами ей служить. Служение Добровольческой армии объединяет общество со всеми одинаково по этому основному вопросу мыслящими группами, куда бы они ни отклонялись, направо или налево». Примечательно, что выступившие после него А. В. Тыркова и князь П. Д. Долгоруков, хотя были членами не Совета, а Национального Центра, подтвердили готовность к тесному взаимодействию двух ведущих политических структур: «Такое сближение особенно признается желательным во взаимных отношениях Общества Государственного Объединения и Национального Центра. Обе эти организации, уже по своим наименованиям, предназначены централизовать и объединять деятельность политических групп, расходящихся, преимущественно, в деталях». Кривошеиным было составлено также краткое изложение программных пунктов СГОРа: «Единство России на основе самоуправления и широкой автономии отдельных областей, имеющих свое историческое прошлое или обособленные хозяйственные условия («областная автономия». – В.Ц.); «верность договорам с союзниками и строгое соблюдение принятых Россией обязательств»; «участие в Лиге народов (Лиге наций. – В.Ц.) во имя общего мира, свободы и культуры», «подавление анархии, восстановление внутреннего мира, охрана Церковных святынь и упрочение законности и порядка», «утверждение и защита права собственности», «создание в стране условий, при которых возможно было бы свободное и сознательное выражение народом своей воли в определении основных начал государственного строя (имелось в виду избрание Учредительного Собрания. – В.Ц.)»; «разрешение всех важнейших вопросов государственного бытия, в том числе земельного и рабочего, законодательными учреждениями, установленными волей народа»; «восстановление сельского хозяйства и промышленности при участии иностранного капитала», «планомерный переход к свободному торговому обороту», «восьмичасовой рабочий день, примирительные камеры, страхование рабочих». Как видно, принципиальных отличий от политической программы того же Национального Центра Совет не декларировал. Более развернутыми и несколько отличными от позиции «непредрешения», поддерживаемой ВНЦ, были тезисы об аграрной реформе, в которых Кривошеин стремился вернуться к законоположениям реформы Столыпина. Провозглашался «безотлагательный приступ к подготовке законопроектов, имеющих основной задачей – поставить на первый план и обеспечить жизненные интересы широких народных масс и быстрый рост производительных сил страны… образование и скорейшее развитие мелкой собственности, отмену всех ограничений в праве распоряжения крестьянскими надельными землями, создание примирительных земельных комиссий, широкое поощрение добровольных соглашений о переходе земли в крестьянские руки и принудительных – за справедливый выкуп во всех случаях, когда государственный интерес того требует». Год спустя эти принципы станут основой земельной реформы правительства Врангеля – Кривошеина. Не была обойдена вниманием и амнистия для тех, кто был вынужден поддерживать советскую власть: «Полное забвение прошлого для всех, кто… окажет без промедления активное содействие делу возрождения Родины для мирного труда, равенства всех перед законом и прекращения классовой борьбы и нетерпимости» (23).

К концу 1919 г. отделения СГОРа работали в Ростове-на-Дону, Екатеринодаре, Новороссийске, Одессе, Севастополе, Ялте. Значительных политических выступлений Совет не предпринимал, однако в разногласиях между генералами Деникиным и Врангелем его члены – в большинстве своем, поддерживали будущего Правителя Юга России. Ряд членов Совета впоследствии вошли в состав Правительства Юга России (Кривошеин – премьер-министр, Савич – Государственный контролер, Глинка – глава управления земледелия). Но, подобно Национальному Центру, СГОР в 1920 г. не продолжил свою работу как действующая общественно-политическая структура.

Активность Союза Возрождения России в 1919 г. заметно снизилась в сравнении с 1918 годом. Если на протяжении всего 1918 г. СВР не только разрабатывал программные установки антибольшевистского движения, но и принимал непосредственное участие в организации правительств (Верховного Управления Северной области, Временного Областного правительства Урала и др.) и в антисоветской подпольной деятельности, то в 1919 г. его «политический вес» заметно снизился. В Сибири местные отделения СВР вошли в состав Омского блока и подтвердили свою поддержку Верховного Правителя. На белом Юге члены Союза участвовали в работе согласительного «Совета четырех» организаций, обсуждавших вопросы создания Южнорусского правительства в Одессе в январе – марте 1919 г. Переговоры по этим вопросам окончились безрезультатно, однако от своих принципиальных идеологических позиций СВР не отошел. В своей политической программе СВР, в отличие от Съезда Земских и Городских самоуправлений Юга России, отличался большей умеренностью. Не соглашаясь с мнением Деникина, что «Совет Земско-Городского Объединения был филиалом Союза Возрождения», Астров считал СВР, в котором преобладали энесы во главе с Мякотиным, гораздо более склонной к компромиссам и сотрудничеству с властью структурой. И действительно, активной политической оппозицией деникинскому политическому курсу СВР не стал. В то же время нельзя считать, что Союз в 1919 г. был совершенно «проправительственной» организацией, как это делал, например, один его из основателей А. А. Аргунов. Мнение о Союзе как «оппозиции слева», высказанное самим В. А. Мякотиным, представляется более объективным.

В Екатеринодар в апреле 1919 г. прибыла лишь небольшая группа членов ЦК Союза. В ее состав входили В. А. Мякотин (председатель ЦК Трудовой народно-социалистической партии, А. А. Титов (член Президиума Трудовой народно-социалистической партии, участник Русского Политического Совещания в Париже) и А. В. Пешехонов (член ЦК Трудовой народно-социалистической партии, бывший министр продовольствия Временного правительства). Во время встречи с генералом Деникиным обсуждались вопросы о преобладании методов «военно-полевой юстиции» над гражданским судопроизводством, о фактах «произвола военных», об основных направлениях политического курса ВСЮР. Примечательно высказывание Деникина по вопросу о «случаях насилий и грабежей в армии»: «Теперь у нас не армия добровольцев, а армия, набранная путем мобилизации, плоть от плоти и кровь от крови нашего русского общества. И если в армии есть негодяи, то это потому, что негодяи есть в русском обществе». «Когда с большевиками будет покончено, я выставлю свою кандидатуру в Государственную Думу. Надеюсь, меня выберут, и тогда мы поговорим с господами социалистами», – ответил Главком ВСЮР на вопрос Мякотина о необходимости развивать сотрудничество с «демократическими структурами» в общем деле «борьбы с большевизмом».

По мнению СВР, «путь военной диктатуры», ревностно исповедуемый руководством ВСЮР, подменял идею борьбы широкого фронта «народовластия» с «тиранией большевиков» идеей «столкновения диктатур» («большевистской» и «генеральской»), что, само по себе, подрывало степень общественной поддержки Белого движения. В вопросах легитимации власти, остро воспринимавшихся на белом Юге во время работы Южнорусской конференции», СВР поддерживал представителей казачества постольку, поскольку они, опираясь на «свои представительные органы, стремились к защите перед добровольческой военной диктатурой права населения самому решать свои местные дела». СВР также критиковал их за «недостаточно демократичное» разрешение проблем статуса «иногороднего населения». Кроме того, «неприемлемой представлялась и позиция тех элементов среди казачества, которые выдвигали на первый план не единую русскую государственность, а узко понятые областные интересы».

Членами ЦК СВР были созданы группы Союза в Екатеринодаре, Ростове-на-Дону, Харькове, Киеве. Главным направлением работы признавалась пропаганда через прессу. Активное содействие в этом оказывал член СВР и, одновременно, Национального Центра, профессор Алексинский. Официозным органом для Союза Возрождения стала «беспартийная, социалистическая газета» «Утро Юга», выходившая в Екатеринодаре, а с октября 1919 г. – «Парус», издававшийся в Ростове-на-Дону. СВР на белом Юге провел несколько собраний. В июне 1919 г. на совещании в Ростове были приняты общие тезисы об отношении к Добровольческой армии. Считалось важным «энергично помогать армии в борьбе с большевиками, направленной к освобождению русского народа и восстановлению русского государства, и одновременно организовать возможно более широкие слои населения на платформе создания демократической государственности». Следовало стремиться к «возрождению России в виде демократического государства, признающего права как отдельных граждан, так и национальностей и областей, к решительной борьбе с большевиками, как с врагами народа, путем насилия захватившими власть над ним и попирающими его права, к установлению в освобожденных от большевиков частях страны демократического государственного порядка и к созыву после окончательного низвержения большевиков полновластного Учредительного Собрания». По оценке Мякотина, «для нас, людей, объединившихся в Союзе Возрождения России для борьбы с большевиками за русскую демократическую государственность, была неприемлема позиция правоверных социалистов-революционеров, сводившаяся к лозунгам: «Ни Ленин, ни Колчак», «ни Ленин, ни Деникин», неприемлема потому, что она была явно безжизненна. Реальную борьбу с большевиками вели именно Колчак и Деникин, и организовать и вести рядом с ней другую борьбу было невозможно». В отношении к необходимости признания Колчака Верховным Правителем России Союз исходил из, как казалось, большего демократизма его политической программы по сравнению с Особым Совещанием. Мякотин писал: «Политика Колчака и его правительства, как ее рисовали себе в Екатеринодаре, представлялась… гораздо больше считающейся с интересами и волей населения, нежели политика Особого Совещания, поэтому в кругах, близких по своему настроению к Союзу Возрождения России, рассматривали признание Деникиным верховной власти Колчака как крайне желательное явление, так как в подобном признании склонны были видеть новый и серьезный шаг не только к созданию общерусской власти, но и к приданию этой власти более нормального характера».

Однако положение дел на фронте и в тылу требовало принятия конкретно развернутой программы. Ее решено было утвердить на созываемом съезде СВР в Ростове-на-Дону. Из-за недостаточного числа прибывших к началу работы съезда его было решено переименовать в конференцию Союза. Она проходил с 20 по 24 сентября 1919 г. и завершилась принятием обширной резолюции. В ее преамбуле отмечалось, что «задачей Союза является борьба за демократическую Россию и созыв Учредительного Собрания». «Не разделяя во всем политической линии нынешней временной власти и считая ее конструкцию несовпадающей со взглядами Союза, конференция, тем не менее, считает необходимым поддерживать ее в борьбе с большевиками и находит целесообразную предполагаемую реформу ее как шаг вперед на пути привлечения населения к делу строительства России». Предстоящие выборы земских собраний и городских дум нужно было «использовать… для проведения своих членов в Высший Совет». Участие в органах власти следовало сделать средством, с помощью которого «члены Союза будут всеми силами содействовать осуществлению демократизации государственного строя России путем созыва Учредительного Собрания немедленно по низвержении советской власти».

По поводу союзов с «близкими организациями» конференция подтвердила, что «Союз, не вступая в постоянный блок с общественно-политическими организациями, стоящими от него вправо, может заключать с ними временные соглашения, руководясь при этом, как политической позицией этих организаций, так и потребностями текущего момента, но отвергая всякие соглашения с организациями, преследующими реставрационные цели». Немаловажное значение уделяла конференция аграрному вопросу, считая, что до созыва всероссийской Конституанты возможны «лишь временные меры для урегулирования земельных отношений, в смысле предоставления крестьянам пользования той землей, которая находится в их фактическом владении, при условии обработки земли ее нынешними обладателями» (24).

Такой была позиция Союза Возрождения в период успехов ВСЮР летом – осенью 1919 г. Но после поражения «похода на Москву» политические принципы стали меняться. 18 декабря ЦК СВР, за подписью Мякотина, направил на имя Деникина записку о текущем политическом положении. ЦК попытался обобщить причины «тяжелых событий на фронте». Одной из главных причин СВР считал «бессилие, безволие и бездействие государственной власти», что объясняется «самой конструкцией правительства, которое до сих пор сохраняет форму случайно создавшегося Особого Совещания, разнородного по своему составу, совмещающего в себе законосовещательные и исполнительные функции и… оторванного, ничем органически не связанного с широкими кругами общества и массой населения». Реорганизация правительственного аппарата, о которой было принято решение на Южнорусской конференции, неоправданно затягивается. Правительственный курс отличается «узкоклассовыми и реставрационными тенденциями». Это более всего проявляется в аграрном вопросе, где «вырабатываются проекты, имеющие своей целью… восстановить помещичье землевладение», в отношении местного самоуправления («восстанавливается старый бюрократический, полицейский строй… администрация назначается из деятелей старого режима», «правительство медлит с организацией местного самоуправления, в земских и сельских местностях к этому даже не приступлено и необходимые для этого положения все еще не выработаны») и в продовольственной политике – «рост дороговизны и спекуляции». Из-за этого, по мнению авторов записки, страдает армия, вынужденная заниматься «самоснабжением». «Армия-освободительница при этих условиях рискует превратиться в армию-завоевательницу, каковой в гражданской войне не должно быть места, ибо сам себя народ завоевывать не может и не будет». Совершенно недопустимое явление – еврейские погромы, «компрометирующие дело Добровольческой армии и новой государственной власти не только в русском обществе, но и во всем культурном мире».

Что же предлагалось изменить? «Обращаясь к мерам, которые необходимо предпринять, чтобы оздоровить тыл и армию, поднять их дух и увеличить их силу, Союз Возрождения России отнюдь не намерен предлагать какие-либо радикальные изменения, которые затрагивали бы самое существо сложившейся государственной власти». Предлагалось, сохранив преемственность политического курса, изменить форму его реализации. Прежде всего, «деятельность правительства должна определяться ясной, понятной населению и способной привлечь к себе программой, чуждой каких бы то ни было узкоклассовых и реставрационных устремлений и имеющей своей задачей, кроме непосредственной борьбы с советской властью, еще и установление того режима свободы, права и порядка, какой был обещан в Ваших (Деникина. – В.Ц.) декларациях…; представляются особенно важными установление хотя бы минимальных гарантий для граждан и утверждение законности в управлении с установлением судебной ответственности для должностных лиц». Нужно как можно скорее приступить к земельным преобразованиям: «Устранить землевладельцев от непосредственных сношений и расчетов с крестьянами…; теперь же, при посредстве земельных органов, способных внушить доверие населению, приступить к проверке и упорядочению фактического землепользования, сложившегося за время революции». При этом важно иметь в виду, что «если раньше население удовлетворялось декларациями, верило, так сказать, новой власти в кредит, то теперь этот кредит уже исчерпан, и необходима самая энергичная деятельность власти в намеченном направлении».

Следовало провести незамедлительную реорганизацию правительства. «Вместо Особого Совещания во главе исполнительной власти должен быть поставлен Совет министров, объединенный общей программой, готовый и способный неуклонно проводить ее в жизнь… Должен быть возможно скорее создан давно уже проектируемый Высший Совет (проекты Южнорусской конференции. – В.Ц.), в котором были бы представлены по возможности все слои населения и который, осуществляя законосовещательные (не законодательные. – В.Ц.) функции и контроль над администрацией (право запросов. – В.Ц.), сблизил бы государственную власть с населением». Наконец, нельзя было оставлять без внимания местное самоуправление и «кадровые вопросы»: «Для упрочения государственной власти в низах к участию в местном управлении должны быть привлекаемы по возможности местные деятели, пользующиеся доверием населения». Обществу «должен быть предоставлен в органах местного самоуправления и в других формах достаточно широкий простор для самодеятельности».

Записка Союза была, по воспоминаниям Мякотина, отправлена Главкому ВСЮР незадолго до отступления из Ростова-на-Дону обычной почтой. Ответа на нее не было получено, однако необходимость предложенных мер была очевидна, и они были реализованы в последующем (реорганизация Особого Совещания, земельная и земская реформы в Крыму). Руководящий состав СВР после эвакуации Ростова практически прекратил свою деятельность, однако в конце февраля 1920 г. в Екатеринодаре состоялось частное совещание членов ЦК, на котором присутствовал приехавший для участия в Южнорусском правительстве Н. В. Чайковский. Собравшиеся убеждали, что «дело Деникина» обречено, однако «старый революционер» и глава правительства Северной области не принял аргументов народных социалистов и вошел в последний состав деникинского правительства. После отступления частей ВСЮР от Екатеринодара СВР прекратил свою деятельность. Многие из членов Союза остались в Советской России. Член ЦК Пешехонов впоследствии работал в составе Центрального статистического комитета Украины и в Комиссии Помощи голодающим (Помгол) при Украинском ЦИКе, а Мякотин, добровольно оставшийся в РСФСР, был арестован по делу «Тактического Центра» и в 1922 г. выслан за границу (25).

Немаловажное значение для формирования политического курса южнорусского Белого движения имели попытки выработки общей позиции между тремя вышеназванными общественно-политическими объединениями. Первой реальной попыткой добиться согласованных действий стали совещания в Москве весной 1918 г., во время разработки общей модели временного политического устройства власти в рамках всероссийского антибольшевистского движения и споров по вопросу об «ориентациях» во внешней политике. Вторично совместная работа продолжалась в рамках Ясского политического совещания в ноябре 1918 г., и после его окончания продолжались переговоры между членами СГОРа, ВНЦ и СВР. Одной из форм взаимодействия были приглашения докладчиков из одной организации на общие собрания другого объединения, а также одновременное членство в структурах Совета, Союза или Центра. В третий раз совместные заседания прошли в Одессе во время работы согласительной комиссии «Совета четырех» (январь – март 1919 г.). Четвертым общим заседанием ВНЦ, СГОРа и СВР стало обсуждение приказа генерала Деникина о признании власти Верховного Правителя России адмирала Колчака.

5 июня 1919 г., в здании екатеринодарского городского театра прошло объединенное торжественное собрание Всероссийского Национального Центра (от его имени выступали Астров и Федоров), Совета Государственного Объединения России (от его имени выступал Савич) и Союза Возрождения России (от его имени выступал Алексинский). Результатом собрания стало принятие резолюции в поддержку единой всероссийской власти в лице Верховного Правителя России и объединившихся вокруг него белых правительств (содержание резолюции – в разделе о координации политического взаимодействия белой Сибири и Юга России в 1918–1919 гг.). Что касается произнесенных речей, то их содержание во многом отражало политические позиции трех организаций. Астров, в свойственной ему образной манере, сосредоточился на оценке международных проблем, положения России в послевоенном мире. Обращаясь к политикам и военным державам Согласия, к общественному мнению «держав-победительниц», Астров отмечал типичные черты просоветской пропаганды на Западе и предупреждал иностранные государства от политики «международного пилатства», при которой вчерашние союзники по Антанте «умывают руки» и не оказывают должной поддержки Белому движению. «Народам… внушали, что в России совершается святая революция, что русский большевизм – это авангард, открывающий путь в новую эпоху, в которую уже вступает человечество. Упрекали демократию Запада, что она мешает великому народу совершать великое дело устроения своей судьбы по собственному желанию, по пресловутому «самоопределению». Убеждали, что большевизм – это подлинно национальное явление, а все остальное – не что иное, как черная реакция и реставрирование поверженного класса, его преимуществ и привилегий».

В результате стали возможны попытки соглашения – предательство интересов «борьбы с большевизмом», «политика Принцевых островов». «А когда до них доносились стоны мучеников за Россию, когда на мгновение перед ними вырастал великий образ истязуемой России, России, принесшей для торжества общего дела миллионы жизней и всю себя для их славы, для их победы, торжества правды над материальной силой… они отворачивались от кровавого образа и говорили, что внешняя политика не может быть сентиментальной, что политика – это учет, сочетание и борьба выгод и интересов, что истинные демократы не могут, наконец, вмешиваться в сложные и интересные процессы претворения интернационализма в чисто национальное движение». К счастью, положение стало меняться, «международное пилатство» завершилось и, как считал Астров, «порукой тому – доблестная Англия, стойкая и великая в исполнении принятых ею решений. Она уже давно идет к нам с помощью. Англия – авангард, за которым двинется мир на защиту дела правды». Астров не без пафоса подчеркнул, что «акт 30 мая полагает начало объединения России, собирания русской земли, создания единой государственной власти в Единой, Неделимой России и наносит удар расчленителям, вольно или невольно исполняющим старый немецкий план… Наш доблестный вождь передал спасенную идею великой государственности и зародившуюся здесь, на Юге, государственную власть Верховному Правителю России («первородство» Белого дела на Юге добровольно передается Востоку. – В.Ц.)… Церковь благословила возродившуюся государственную власть. Проникнут величием исторический момент, который раскрылся перед нами. Это момент рождения России – Государства».

Г. А. Алексинский от имени Союза Возрождения России заявил о неприемлемости популярного в «левых» кругах лозунга – «Ни Ленин, ни Колчак». Связь СВР с Колчаком – регулярная, и провозглашенная им политическая программа вполне демократична. «Существует лишь одна точка зрения: кто не с Колчаком, тот за Ленина, и иная постановка вопроса считается недопустимой». С точки зрения Алексинского, «большевизм пошел на пользу не истинному пролетариату, а только люмпен-пролетариату. Большевистский социализм – не пролетарский социализм, а только люмпен-социализм».

Савич построил свою речь на утверждении приоритетности принципов преемственности российской государственности и, коснувшись важности «акта 30 мая», попытался обрисовать перспективы России будущего. «Добровольческая Армия, воплотившая в себе Русскую Государственную идею, не нашла себе места в одурманенной России и ушла в далекие, привольные степи Юга, где ей пришло на помощь казачество, не зараженное ядом большевизма… Русская Государственная идея была спасена. Заслуга Добровольческой Армии в том, что в самые тяжелые минуты она боролась одна, поддерживая упавший дух… там, где условия были благоприятны, где имелись такие же широкие пространства и незараженное население, там были успехи. Так было в далекой, холодной Сибири… Так образовалось второе ядро борьбы за спасение Родины». «Но Сибирь не сразу встала на верный путь, – поучительно-категорично заявлял Савич, – там одно время господствовали идеи «сепаратизма» (весьма своеобразное толкование южнорусскими политиками программы «сибирского областничества». – В.Ц.)». «Только здесь, на Юге, – продолжал Савич, – ни разу не опускалось трехцветное знамя… Только с момента появления Колчака восторжествовала идея Единой Государственной России. С того момента с большевиками борются параллельно две силы, слитые воедино идеей воссоздания Российской Государственности. Но уже самый факт наличия двух Правительств и двух Армий давал повод сомневаться, имеется ли действительно единая государственность?» Необходимо было добиться и единого российского представительства на мирной конференции, поскольку «маленькие народности не отстаивали интересов России, а стремились в последний момент урвать, что можно, от больного гиганта. Все это заставило ускорить признание Единой Верховной Власти и одного Верховного Командования… На чьей стороне было преимущество? – В Сибири – большая территория, но за Югом моральное право. Ждать было нельзя. Акт 30 мая разрубил этот гордиев узел. Мы видим самопожертвование для блага государства, отказ от своего права. Нет больше ни добровольческой, ни сибирской армий, есть Единая Русская Армия, есть два фронта, руководимые не только одной идеей, но и одним командованием. Есть одно Русское Национальное Правительство. В акте 30 мая Добровольческая Армия осталась верна себе самой, своим лозунгам: самопожертвование и самоотречение. Актом 30 мая большевизму нанесен тяжкий, смертельный удар».

Представление об «обновленной российской государственности» выражалось Савичем так: «Я убежденный конституционно-монархист, но я заявляю, что мы, умеренные и правые, не мыслим установления формы правления, организации государственного строя, не иначе как по свободному волеизъявлению всего русского народа, выраженному в постановлении его свободно и законно избранных народных представителей… Мы понимаем, что старые взаимоотношения классов и сословий рухнули, что разорваны вековые экономические связи, произошла перегруппировка политических и экономических сил. Мы знаем, что будущее России нельзя строить ни на классовом господстве, ни на классовой диктатуре. Должно быть обеспечено равноправие всех национальностей, проведена в жизнь свобода и равноправие всех вероисповеданий при бережном и любовном обеспечении прав нашей Святой Православной Церкви, освобожденной, прославленной только что перенесенными гонениями, омытой слезами заблудившихся и ныне раскаивающихся ее чад. Мы понимаем, что не может быть прочной государственности без социального мира. Для достижения этого мира необходимо обеспечить насущные интересы трудящихся масс, и ради этого имущие классы должны принести большие жертвы. Будущие законодательные собрания должны провести земельную реформу и рабочее законодательство в интересах этих масс, героически сочетая эти интересы с благом целого, благом всего государства».

В рамках развития идеи «областной автономии», по мнению Савича, разрешался и «национальный вопрос»: «Самое название той политической организации, Совет Государственного Объединения России, представителем которой я здесь являюсь, – говорит Вам, что в основу строительства государства мы ставим объединение, единство Великой России. Но это единство не исключает ни широкого местного самоуправления, ни местных автономий там, где последние имеют обоснование в историческом прошлом, в экономических и бытовых особенностях данной части государства» (26).

Речь Савича на торжественном собрании завершалась примечательной фразой: «Я скажу несколько слов о наших политических партиях. Русская разруха вызвана отчасти постоянной сварой политических партий. Девиз – «В борьбе обретешь ты право свое» (лозунг эсеров. – В.Ц.) – привел к крушению Государственной идеи. Мы должны стремиться к сглаживанию конфликтов между собой, к внутреннему миру и соглашению». Нужно признать, что общественные объединения, выражавшие в условиях гражданской войны идею широких коалиций, оказались более эффективными в поддержке политического курса Белого движения. Вполне вероятно, что в перспективе на основе Национального Центра (центристское направление), Совета Государственного Объединения (правоцентристское направление) и Союза Возрождения России (левоцентристское направление) создались бы и новые партии. При опоре на межпартийные и надпартийные структуры могло бы реализоваться создание «белой государственности» не на основе Государственного или Политического совещания, не на основе соглашения «государственных образований», а на основе договора общественно-политических объединений. Данная модель формирования государственной власти не получила развития в Белом движении, но его возможность нельзя не учитывать. При отсутствии полномочной представительной власти коалиционные структуры обеспечивали белым правительствам некоторую, но еще явно недостаточную, степень легитимности. Однако после распада белых фронтов в 1919 г. межпартийные и надпартийные группы не смогли сохранить свое единство и в начале 1920 г. «сошли с политической сцены». Несмотря на провозглашенную политическую и идеологическую преемственность, поддержка «нового курса» Белого дела в 1920–1922 гг. стала осуществляться «новыми» общественно-политическими объединениями.

* * *

1. Михайловский Г. И. Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства. 1914–1920. Кн. 2. М., 1993, с. 269–270.

2. ГА РФ. Ф. 6028. Он. 1. Д. 4. Лл. 1–4; Ф. 446. Он. 2. Д. 51. Лл. 21–23; Д. 33. Лл. 149–150.

3. ГА РФ. Ф. 5913. Оп. 1. Д. 272. Лл. 2–2 об.; БФРЗ. Ф. 7. Делопроизводство Национального Центра. Дело «Одесса». Л. 4.

4. ГА РФ. Ф. 5913. Оп. 1. Д. 260. Лл. 1–5; Д. 272. Лл. 4–8; Астров Н.И. Воспоминания. Указ. соч. Л. 93.

5. БФРЗ. Ф. 7. Архив Всероссийского Национального Центра, Оп. 1. Д. 2. Лл. 30–31; ГА РФ. Ф. 6088. Он. 1. Д. 11. Лл. 64–85; Ф. 6611. Он. 1. Д. 1. Л. 316, 337.

6. ГА РФ. Ф. 5913. Он. 1. Д. 262. Лл. 6–9.

7. Там же, Лл. 18–19.

8. БФРЗ. Ф. 7. Архив Всероссийского Национального Центра, Оп. 1. Д. 2. Лл. 21–22 об.; ГА РФ. Ф. 5913. Оп. 1. Д. 262. Лл. 40–41 об.; 188–190; К.П. Крамарж. Основы Конституции Российского государства // Архив русской революции. Т. 1, Берлин, 1921, с. 263–287.

9. ГА РФ. Ф. 5913. Он. 1. Д. 265. Лл. 62–63.

10. Там же. Д. 262. Лл. 125–125 об.

11. Там же. Д. 309. Лл. 1–4.

12. Там же. Д. 260. Лл. 28–32 об.; Д. 262. Л. 29; Лл. 93–95; Лл. 115–119; 163–166 об.; Д. 265. Лл. 15–15 об.

13. Там же. Д. 262. Лл. 29–30; 33–35; 44–47; 121–124 об.; Д. 265. Лл. 63–64; Д. 272. Лл. 10 об. – 11 об.

14. Там же. Д. 262. Лл. 34–35; Лл. 67–68 об.; Лл. 125–129; Ф. 1066. Он. 1. Д. 11. Лл. 26 об. – 28 об.; Д. 52. Лл. 26–30.

15. Михайловский Г.Н. Указ, соч., с. 270–271; ГА РФ. Ф. 6179. Оп. 1. Д. 35. Лл. 1–2; Ф. 5913. Он. 1. Д. 235. Лл. 1–4 об.; 8–9; Д. 260. Лл. 24–27 об.

16. Струве П.Б. Размышления о русской революции. София, 1921, с. 17, 23.

17. ГА РФ. Ф. 5913. Он. 1. Д. 144. Лл. 1–2.

18. Там же. Лл. 2–3 об., 5 об.; Маргулиес М. С. Год интервенции. Кн. 1. (сентябрь 1918 – апрель 1919 г.)., Берлин, 1923, с. 13–19.

19. Маргулиес М. С. Указ, соч., т. 1, с. 354–355.

20. ГА РФ. Ф. 5913. Он. 1. Д. 144. Лл. 2 об. – 3; Ф. Varia. Он. 1. Д. 127. Лл. 1–1 об., 4 об., 22, 40–44, 47, 74–75 об.

21. ГА РФ. Ф. 5913. Он. 1. Д. 265. Лл. 25–26; Д. 262. Лл. 32–32 об.; Астров Н.И. Указ, соч. Лл. 90–91.

22. ГА РФ. Ф. 5936. Он. 1. Д. 211. Лл. 1–5 об.

23. ГА РФ. Ф. 5955. Он. 1.Д. 3. Лл. 58–59 об.

24. Мякотин В. Из недалекого прошлого (отрывки воспоминаний) // На чужой стороне, кн. IX, Прага, 1925, с. 280, 288–291, 293, 298; кн. XI, Прага, 1925, с. 215, 218–220; Деникин А. И. Очерки русской смуты. Берлин, т. V, 1926, с. 24; Астров Н. И. Указ, соч., с. 140–141.

25. Мякотин В. Из недалекого прошлого (отрывки воспоминаний) // На чужой стороне, кн. IX, Прага, 1925, с. 228–231; кн. XIII, Прага, 1925, с. 200–202.

26. Русское дело, Омск, № 3, 8 октября 1919 г.; № 4, 9 октября 1919 г.; La Cause Commune. Общее дело, Париж, № 51, 10 июля 1919 г.

Глава 2

Специфика деятельности надпартийных и межпартийных политических объединений и подпольных организаций на территории Советской России в конце 1918–1919 гг.

К концу 1918 г. «оставленная Москва» оказалась, с точки зрения политического потенциала, довольно слабым антисоветским центром. Наличие всероссийского центра Белого движения (Российского правительства во главе с Верховным Правителем России адмиралом А. В. Колчаком) привело к попыткам наладить координацию различных белых регионов. В этот период активизировалось взаимодействие подпольных «центров» со штабами белых армий, сбор для них информации общеполитического и военного характера, проведение диверсий, терактов против представителей советской власти. Теперь главной задачей московских подпольщиков стала передача разведывательной информации на белый Юг и в Сибирь. С начала 1919 г. деятельность московского подполья привлекла усиленное внимание представителей белых спецслужб. По свидетельствам Виноградского, СОД провел совещание под председательством Леонтьева, на котором участвовали (конец марта 1919 г.) военные представители Сибири (Азаревич) и Юга (представитель контрразведывательного отдела штаба ВСЮР полковник К. В. Хартулари). Так как «военные центры постепенно теряли свое значение в качестве первичных структур будущих полков и дивизий, «каналов» переброски добровольцев на белые фронты, на первое место выдвигалась подрывная работа в советском тылу, прежде всего – подготовка восстаний в крупных городах к моменту подхода к ним белых армий. В 1919 г. подполье должно было решать конкретные задачи по «дестабилизации советского фронта и тыла».

«С врагом надо воевать серьезно, и первым делом надо знать точно и вовремя каждый его шаг, – говорилось в брошюре «Что такое разведка и для чего она нужна», изданной штабом Западной армии в Уфе. «Надо знать… где и сколько у него силы – пехоты, конницы, пушек, пулеметов, обозов, складов. Все это должны знать наши ходоки – разведчики; сделать это не так-то уж и трудно, потому что неприятель действует на нашей земле и в каждой деревне, в каждом дворе ходок – разведчик найдет приют и помощь» (1). Примечательная характеристика «внутреннего политического шпионства» содержалась и в секретной инструкции, разработанной в генерал-квартирмейстерской части Ставки адмирала Колчака. В разделах «внутреннее политическое шпионство» и «причинение вреда на почве политической жизни страны» определялось, что эти понятия включают в себя сбор сведений о «настроениях правительственных сфер и различных общественно-политических групп», «настроениях широких народных масс», «возможностях перемен в составе правительства», «росте недовольства в стране». Агентуре предписывалось заниматься «способствованием всеобщему недовольству управлением страной путем распространения тревожащих население слухов», «поддержкой всевозможных резких выступлений на политической почве (политические забастовки, заговоры и т. п.)», «пропагандой местного сепаратизма», «организацией и субсидированием вооруженных восстаний» и «вообще внесением в страну дезорганизации, лишающей ее возможности сопротивляться вооруженным силам неприятеля». Иное дело, – насколько эффективно мог выполняться подобный перечень заданий людьми, лишенными навыков разведки – вчерашними профессорами, студентами, чиновниками. Правда, по мнению видного аналитика работы спецслужб С. С. Турло, «в эпоху гражданской войны, когда буржуазия еще надеялась услышать звон Кремлевских колоколов, тогда шпионажем занимались все. Занимались и буржуазия, и интеллигенция, и офицерство и ученые. Занимались шпионажем и офицеры Генштаба, и просто разные командиры» (2).

Передача информации из Москвы осуществлялась посредством частной переписки и отправки зашифрованных сообщений. Одним из постоянных корреспондентов от московского антисоветского подполья стал Щепкин. С начала 1919 г. фактическое и, впоследствии, формальное руководство московским ВНЦ также перешло от Шипова к Щепкину. Кадетский «патриарх» постепенно перестал присутствовать на заседаниях Центра. Причиной этого был не столько его возраст (в 1919 г. ему исполнилось 68 лет), сколько разочарование в излишнем «академизме» московских заседаний и, что немаловажно, отсутствие налаженных контактов с «уехавшими» на белый Юг, что, однако, в условиях конспирации и разлаженности средств сообщения было вполне объяснимо. Если до декабря 1918 г. письма отправлялись на Кубань через Украину, то после падения власти Гетмана письма стали пересылаться только со специальными курьерами или другими оказиями. По словам Астрова, «за три месяца пребывания вне Москвы было отправлено 14 сообщений», «с разными оказиями было отправлено 10 писем». В письме 8 сентября 1919 г. Щепкин отмечал, что «с юга изредка дают вести, с опозданием на 1,5 месяца, и тоже – только словесные утешения. Посланные Колчака, те совсем молчат. Не знаем, что думать, – мучаемся. В Петрограде наши гнезда разорены, связь потеряна. Пишите и шлите прямо в Москву по адресам, указанным гонцом. Имена и адреса берегите – повсюду шпионы».

Содержание многих писем Щепкина в Екатеринодар сводилось, главным образом, к призывам: «Скорей, скорей! Все гибнет, все в развалинах! Идите же скорее на выручку! Зовите союзников перейти от слов к делу!» Жалобы на крайнюю нерегулярность ответов сопровождались «катастрофическими» оценками положения в Московском регионе: «Всякое промедление грозит гибелью последних следов всякой культуры в городах, особенно в деревнях, – писал Щепкин 25 ноября 1918 г., – все губернии в открытом восстании (осенью 1918 г. это соответствовало действительности, так как подъем крестьянского повстанчества был довольно высок. – В.Ц.). Все идет стихийно. При подавлении деревни уничтожаются. Еще месяц, и от средней России останутся пустяки… Москва умирает. Лучшие из населения невольно думают о примирении с большевиками, ибо не видят и не знают, откуда ждать выручки… Необходимо ускорение действий союзников. Каждая лишняя неделя делает освобождение России более трудным». 5 декабря 1918 г. аналогичные требования усилить переписку предъявлял в Екатеринодар Шипов. В его письме отмечалось, что в условиях отсутствия должных указаний работа московской организации крайне затруднена. Отмечались проблемы в использовании конспиративных квартир. В условиях начавшейся в городе политики «уплотнения», когда в многокомнатные «буржуазные» квартиры «подселялись» рабочие семьи, встретить курьера от Колчака или Деникина, провести тайное собрание становилось невозможным (3).

Но, несмотря на столь пессимистичную оценку, «москвичи» продолжали отправлять сообщения. Щепкин продолжал считать, что разработка политического курса может происходить только при взаимодействии с Москвой: «Я живу в московской Руси, знаю настроения Севера и Сибири… государственное дело может совершаться только после решения судьбы Центральной России и в самой Центральной России, так как разобраться в том, что делается на Руси, можно, только прожив в самом горниле анархии и распада». Многие из сообщений достаточно полно отражали настроения столичного региона, содержали общую сводную схему наличия сил РККА на Южном и Петроградском фронтах. 20 сентября 1919 г. начальником разведотдела Штаба Главкома ВСЮР была составлена сводная ведомость «О поступлении донесений из Национального Центра в Москве». Список в четко расписанном по датам отчете говорил сам за себя: сообщение от 25 марта – «Об организации Стогова, ее деятельности и установлении непрерывной связи с ней при помощи курьеров», «о связи с адмиралом Колчаком», 2 апреля – «О политическом и экономическом положении Советской России», 21 августа – «О настроении в московских советских правящих кругах», 2 сентября – «О восстаниях в Совдепии», «о настроении в Красной армии», «о нашей агитации и ее результатах», «состав управления Военно-Революционного Совета», «о численности красных Армий и перебросках с Восточного фронта», «о продуктивности заводов в Совдепии, работающих на оборону», «о снабжении в красных армиях». 4 сентября было получено сообщение, включавшее в себя пункты: «финансовое состояние Московской военной организации», «о попытках рабочих Москвы организовать восстание», «о «Брусиловской группе» в Москве», «о большевистской разведке», «о настроении крестьян в Совдепии», а также «список и характеристику работников Военно-Законодательного Совета Советской Республики». К сожалению, сохранились лишь некоторые из них, но, несомненно, что характер передаваемых сведений был немаловажным. Подполье работало «до последнего». 7 и 15 сентября 1919 г., уже после того как ЧК провела аресты руководства подполья, были отправлены сообщения «О значении рейда генерала Мамонтова», «о численности штыков в красных армиях», «о новых формированиях в советских армиях», «о производстве заводов, работающих в Совдепии на оборону», «о перебросках советских войск», «о положении в Петрограде» (4).

Военные сообщения, передаваемые в Ставку Главкома ВСЮР, и Особое Совещание сохранились в чрезвычайно фрагментарном виде. Но и те немногие сохранившиеся достаточно показательны. Способы шифровки применялись различные. Летом 1919 г. для шифровки использовались тексты Евангелия: «Последняя цифра каждого числа обозначает букву стиха, указанного предшествующими ей цифрами этого числа». Перевозились они на тонких листах папиросной бумаги, прятались в папиросных мундштуках. Согласно инструкции, разработанной в военном отделе ВНЦ, разведку интересовали, в частности, «сведения о расположении советских армий», «местонахождение бронеотрядов», «расположение и передвижение тяжелой артиллерии», «производительность патронных заводов», «сведения об артиллерийских снарядах», «планы и настроения высшего советского командования». ВНЦ утверждал, что только его структуры более других политических организаций сохранились в условиях «красного террора», так как «все эти организации одна за другой раскрывались и ликвидировались… благодаря неумению правильно вести конспиративную работу, привлекая в свою среду мало проверенных и недостаточно надежных лиц в очень большом количестве». Тем не менее ВНЦ заверял, что его деятельность будет продолжаться. «Ведется учет советских работников», «имеется связь с отдельными красноармейскими частями в Тверской губернии», «организована группа унтер-офицеров, которые должны взять руководство зелеными в случае восстания», «намечены лица, которые в случае удачного восстания в Москве займут командные должности и станут во главе управления» (5).

В 1919 г. сообщения о политической жизни антисоветского подполья стали весьма ограниченными. Оторванность от белого Юга и Сибири, сильное «информационное давление» со стороны советской периодической печати приводили к тому, что из Москвы весной 1919 г. отправлялись письма с такими вопросами: «Подчиняется ли генерал Деникин адмиралу Колчаку в военном, политическом и административном отношениях?», «может ли Центральная Россия рассчитывать на свое освобождение ранее или позднее июля старого стиля?», «какова политическая и административная программа генерала Деникина?» Некоторые сообщения из столицы имели откровенно пропагандистский характер, далекий от реальности; накануне наступления ВСЮР на Москву, в частности, утверждалось, что «в Красной армии царит полный развал» и «зимней кампании Красная армия не вынесет» (6).

Курьеры из Москвы передвигались и по территории Советской России (в Мценск зимой 1918/19 г., в Ханскую Ставку и на Туркестанский фронт, для связи с местными военными организациями). От Колчака в Москву прибыло два курьера с деньгами (В. В. Мишин и Н. Крашенников) с миллионом рублей каждый. Прапорщик Крашенников выехал из Омска 28 декабря 1918 г. и прибыл в Добровольческую армию в начале февраля 1919 г., выступив с подробным докладом о положении на Восточном фронте и основных направлениях политики Российского правительства на заседании ВНЦ 14 февраля. В качестве конспиративного помещения для связи с агентами от Колчака использовался Детский дом (бывший Детский очаг имени М. Н. Муромцевой) под управлением М. А. Якубовской. Арест Крашенникова послужил поводом для начала «дела Национального Центра» в ВЧК. Другой курьер от Колчака доставил сведения о планировавшемся наступлении Восточного фронта, нанесении главного удара через Вятку в середине февраля 1919 г. Вообще, для 1919 г. характерно незначительное и крайне нерегулярное поступление денег на поддержку ВНЦ в Москву. Из иностранных представительств в Москве работали консульства Швеции и Дании. Через них удавалось переводить небольшие суммы в валюте для подполья. Связь Москвы с разведкой ВСЮР активизировалась только после весенней поездки в Москву полковника Хартулари, но для создания собственной, аналогичной «Азбуке», структуры московский ВНЦ не имел достаточных средств. Смета, составленная Центром, включала в себя понятия «мирный месяц» (то есть период обычной работы) и «месяц действий» (накануне и в ходе вооруженных выступлений). На них требовалось по 1 и 5 миллионов соответственно. Предполагалась закупка оружия, для чего требовалось 10 млн рублей. «Гонцы от двух-трех в неделю по трем направлениям, считая и изготовление депеш – 150 тысяч в месяц», «переправка лиц бегущих, помощь в тюрьмах в один месяц – 100 тысяч», «административные расходы, провинциальные отделения», а также поддержка сочувствующей прессы составляли по 2 миллиона «на каждую организацию» на 2–4 месяца. Учитывая подобную смету, нельзя сказать, что полученные от Колчака суммы были значительны. Показательно, что ВНЦ на заседании 29 января 1919 г. одобрил предложение о предоставлении московскому отделению Центра средств в размере «не менее 100 тысяч рублей», переданных через «едущего в Москву» Хартулари (7).

Основную часть сообщений из Москвы передавали агенты «Азбуки» В. В. Шульгина. Правда, использование данного «канала» предполагало наличие нескольких копий одного и того же сообщения, что создавало риск «утечки информации». Посылаемые в Москву курьеры, по свидетельству Астрова, «нередко попадались и погибали». В отчетном докладе Шульгина Главкому ВСЮР (5 ноября 1919 г.) говорилось, например, что «киевское отделение «Азбуки» «составляло и издавало агитационную литературу… самоотверженно распространяло эти издания по г. Киеву и по всей Малороссии, создавая в уездах и селах конспиративные национальные организации (Комитеты национального объединения России), разрушало военное имущество и подвижной состав большевиков… Пойманные, замученные и расстрелянные сотрудники «Азбуки» свято исполнили свой долг до конца, и работа Киевского отделения со всей самоотверженностью, энергией и исключительным мужеством продолжалась до самого дня освобождения г. Киева добровольцами». «За 2 года своего существования «Азбука» понесла значительные потери личного состава, доходившие до 50 % штатного ее состояния». Курьерская служба несла большие потери (из шести высланных из Таганрога в Киев курьеров до места назначения добрался один). Шульгин писал, что «в Киеве в совершенстве работали фотометрическая часть и фабрика фальшивых документов, что давало возможность расставить регулярную курьерскую связь между отделением в Клеве и в большевистских центрах со Ставкой». После занятия Киева войсками У HP и после установления советской власти на Украине работа «Азбуки» существенно усложнилась. До апреля 1919 г. еще действовало отделение в Одессе. Для решения проблем финансирования и улучшения связи между Киевом, Екатеринодаром, Одессой и Москвой предполагалось взять «Азбуку» под контроль ВНЦ. «В Киеве новый, пополненный Москвичами, Нац. Центр потерял прямую связь с Киевской «Азбукой»… связь эту надо восстановить во что бы то ни стало. И не только восстановить связь, а необходимо достигнуть полного слияния. Сил антибольшевистских, антисоциалистических и… монархических – слишком мало, чтобы их дробить». Екатеринодарским отделом «Азбуки» стал руководить прибывший из Москвы Червен-Водали. Но общее управление оказалось нарушенным. В телеграфном разговоре с Шульгиным 9 января 1919 г. В. А. Степанов (член Особого Совещания и ВНЦ, числившийся также начальником отделения «Азбуки» при Ставке Главкома ВСЮР (агент «Слово») отметил, что «совокупность организаций, объединявшихся Вашим руководством и не имевших между собой иной связи, кроме своего рода личной унии в Вашем лице, пришла вследствие Вашего отсутствия в состояние полной запутанности и неясности взаимоотношений». В таких условиях вероятной становилась опасность провокаций. Степанов предлагал объединить структуры «Азбуки» с ВНЦ, а Особый отдел «Азбуки» передать в ведение агента «Люди» (генерал-квартирмейстеру Кавказской армии генерал-майору А.А. фон Лампе). «Азбука», переведенная на финансирование из бюджета ВСЮР, летом 1919 г. могла бы стать структурой, занятой разведкой на территории Советской России и даже в «ближнем Зарубежье». Генерал Драгомиров указывал, что очень «мало обслужены местности, не занятые Добровольческой Армией, и, в частности, Совдепия…». Предполагалось, что будут открыты «осведомительные пункты» 1-го (Москва, Киев), 2-го (Харьков, Воронеж, Саратов) и 3-го разрядов (Одесса, Кишенев, Львов, Холм, Варшава, Вильнюс) (8).

Что касается московской «политической платформы», то, если в 1918 г. московские политики инициативно разрабатывали принципы государственной власти для белого Юга и Сибири, в 1919 г. они, как правило, уже признавали сложившиеся в этих регионах формы управления. В апреле 1919 г. состоялось новое «соглашение» между ВНЦ, СВР и СОД на следующих принципиальных основаниях: «Власть, способная свергнуть в России большевизм, водворить правовой порядок, объединить Россию, должна быть признана всеми»; «возрождение России возможно только на основаниях широкой частной инициативы и восстановления права частной собственности»; «власть довершает свои действия созывом Национального Собрания, собранного на демократических основаниях для определения взаимоотношений частей России и ее государственного устройства». В отличие от соглашения 1918 г., московские «деятели» теперь признавали приоритетным принцип единоличной власти и считали, что «до Национального Собрания другой власти не требуется, кроме Колчака». Объединение основывалось на признании «диктатуры до созыва Национального Собрания» и «умолчании о сроке и условиях созыва этого последнего», «единоличная, военная, диктаториального характера власть как необходимая переходная форма власти, могущая восстановить в стране элементарные условия порядка и немедленно приступить к разрешению ряда неотложных вопросов общегосударственного характера, социального мира». Тем не менее в своих письмах Астрову (от 25 ноября и 3 декабря 1918 г.) Щепкин отмечал: «У нас настроение иное, чем на Юге. Мало кого привлекает призрак монархии… Север и Москва ярко демократичны… Большевики здесь ненавистны, но замена их режимом недемократическим не приемлется», «если крестьянство увидит прочную силу, а не налеты казаков, то само уничтожит совдепию… не теряйте времени, но это не значит, что вы должны спеха ради отдать Россию в кабалу правящей кучке или союзникам» (9).

«Правые круги» (связанные с Марковым 2-м), ссылаясь на акт Великого Князя Михаила Александровича, относились к Национальному Собранию как «к простому регистратору очередного претендента из бывшей династии», подчеркивая, однако, что игнорировать «интересы Центральной России» нельзя и населению необходимы демократические реформы, прежде всего, земельная.

Сообщения об очередном московском соглашении СВР, ВНЦ и СОДа появлялись даже в прессе, вопреки правилам конспирации. Приехавший на Юг России член СВР социал-демократ Алексинский заявил, что «сплотились все группы, от октябристов – до социалистов включительно. Лозунгом объединения, по словам Алексинского, стала «поддержка адмирала Колчака, с которым антибольшевистские организации, в пределах самой Совдепии, имеют регулярную связь через курьеров… Существует лишь одна точка зрения: кто не с Колчаком, тот за Ленина, и иная постановка вопроса считается недопустимой…» Характеризуя московское подполье, Алексинский замечал: «Несмотря на то, что сыск поставлен у большевиков не хуже, чем при старом режиме, загнанные в подполье политические организации развивают широкую деятельность и в тайных типографиях печатают свои прокламации, подвергающие беспощадной критике большевиков» (10).

Во время посещения Москвы Хартулари и Азаревичем на квартире С.М. Леонтьева обсуждался, в частности, вопрос об отношении к политическому курсу Российского правительства. СОД, в целом поддержав его (особенно тезис о необходимости «военной диктатуры до Национального Собрания»), отметил нецелесообразность восстановления в неизменном виде законодательства Временного правительства о местном самоуправлении. Продолжалась разработка экономических программ, в их составлении участвовали известные ученые – аграрники, члены Совета Н. Д. Кондратьев и С. Л. Маслов. Последние заседания СОДа прошли в мае и июне 1919 г. На них обсуждались вопросы об отношении к предполагаемому «вооруженному выступлению в Москве». Леонтьев, обратившись к СОДу, поручил «обдумать вопрос о первых шагах новой власти в Москве в случае падения советской власти», и соответствующая записка была составлена как характеристика «отношения к обществам, собраниям, профсоюзам, домовым комитетам». Но применительно к общей оценке перспектив «вооруженного выступления», СОД «единогласно признал в принципе несвоевременность этого выступления, даже если оно в самой Москве имело бы успех, ввиду отдаленности Колчака и Деникина и совершенной неизвестности о том, входило ли бы такое действие в их план и намерения» (11).

С точки зрения Щепкина, крайне вредным для Белого движения было отсутствие взаимодействия между фронтами: «Действия извне против большевиков разрозненны: один фронт выступает, потом отходит, за ним – второй и т. д. Эти толчки вредны. После каждого – внутри страны взрывы террора и жертвы, а в занимаемых местах – массовые расстрелы и разочарование населения. Предпочтительнее общий удар сразу. Хотя «Центр» изнемогает и вымирает, но готов молча терпеть, если будет знать, что вместо толчков будет накоплена сила и месяца через два последует один общий удар и освобождение… сообщите, есть ли уверенность в спасении «Центра» до наступления холодов… Если нет – так и скажите: Москва разбежится» (12).

Связи с военными организациями у Национального Центра начались не ранее середины лета 1918 г., то есть времени, когда большая часть военных уже участвовала или в организации генерала Довгерта, или в «Союзе» Савинкова. После ликвидации обоих центров оставшиеся военные кадры, если они еще оставались в Москве, стали сотрудничать с ВНЦ. Здесь уже в полной мере соблюдались правила конспирации. Контакты с иностранными дипломатическими представителями вел Шипов, а контакты с военными осуществляли Щепкин и Леонтьев. По оценке Челищева, «ограниченный и замкнутый круг лиц», вовлеченных в данную работу, предотвращал возможность серьезных, массовых провалов (13).

С марта 1919 г., очевидно, не без влияния Хартулари, начался набор личного состава для организации т. н. Добровольческой армии Московского района, а члены московского военного подполья стали числиться состоящими на службе во ВСЮР. Ориентировочно, в марте 1919 г. генерал-квартирмейстерской частью Ставки Главкома ВСЮР был разработан общий секретный план организации вооруженных отрядов, действующих в советском тылу. Концентрируясь в крупных городах (Москва, Киев, Одесса), данные организации должны были не только заниматься разведывательной работой, но и готовить мобильные группы для захвата стратегически важных городских пунктов (телеграфа, телефона, электростанции, вокзалов). Затем эти группы должны были стать основой для будущих боевых подразделений (условно – «дивизий»), входящих в состав ВСЮР. Главная задача офицерских отрядов и групп – «нанести удар изнутри», парализовать сопротивление советских войск при обороне крупных городов. Но данные действия должны были строго согласовываться с командованием ВСЮР и никоим образом не должны были носить самостоятельного характера. В Москве предполагалось формирование двух дивизий из нескольких ударных групп (от 150 до 200 человек). Показательна роль Хартулари как координатора взаимодействия московского подполья и штаба ВСЮР. Будучи профессиональным юристом, выпускником Военно-юридической академии, он служил в прокуратуре Московского военного округа. Это обеспечивало ему как контакты с московскими юристами и общественными деятелями (он был лично знаком с Леонтьевым), активными участниками подпольной работы, так и с военно-политическим руководством белого Юга. При организации контактов с военными московское подполье полагало, что «офицеров у большевиков много, но состояние их ужасное и морально они разбиты, особенно сам Стогов, Начальник Всероссийского штаба. Офицеры являются только техническими руководителями». В 1919 г. центрами, где работали члены военной организации ВНЦ, стали Главная инспекция артиллерии и штаб Южного фронта. По оценке члена РВС РСФСР С. Гусева, «чрезвычайно осведомленный информатор… имел возможность получать (вероятно, по своему служебному положению или личным связям) ценные сведения общего характера (оперативные планы, характеристики спецов)». Таким информатором был Щепкин, работавший в полном соответствии с указаниями штаба Главкома ВСЮР. Все контакты с Деникиным велись через него, и его арест подорвал не только финансирование подполья, но и нарушил связь Москвы с Югом и Сибирью (14).

Деятельность «военки» при ВНЦ, возглавлявшейся генерал-лейтенантом Н.Н. Стоговым, первоначально не ориентировалась на самостоятельное выступление. Еще летом 1918 г., в разгар военной активности подполья, генерал Болдырев категорически запрещал какие-либо самостоятельные выступления. Но с весны 1919 г., очевидно, под влиянием установок штаба Главкома ВСЮР началась подготовка вооруженных акций. По оценке заместителя Стогова, полковника В. В. Ступина, «все дело организации было основано на том, чтобы не делать преждевременных изолированных выступлений, а решено было их прежде согласовать с общим настроением населения и возможностью в случае успеха в Москве как можно скорее соединиться с приближающимися к Москве частями Добровольческой армии Колчака или Деникина, в зависимости от того, кто будет ближе к Москве» (15). В случае «стихийного и неожиданного» выступления против большевиков предполагалось, что подполье сможет «вполне справиться со взятием стихии в свои руки». Щепкин указывал на важность создания отдельного «отряда особого назначения», способного обеспечить порядок в городе к моменту подхода белых сил. Дальше этого ни Щепкин, ни «военные» во главе с генералом Стоговым не считали возможным идти: «О каком-либо самостоятельном выступлении в Москве речи абсолютно быть не может. Организация могла бы сослужить службу только в том случае, если бы какая-нибудь регулярная армия, разбив Красную Армию, подошла бы к Москве и здесь под влиянием этого акта началось бы какое-нибудь массовое движение среди населения красноармейских частей, рабочих. Только при подобной общей конъюнктуре руководители организации и допускали возможность ее роли как небольшой, но организованной силы среди наступившего хаоса» (16).

Оставшиеся в Москве представители антибольшевистского подполья стремились к объединению. По признанию Леонтьева, теперь платформой для объединения в плане «разработки политической и экономической программы» служил «Совет московских совещаний», а для объединения в плане организации сопротивления – «тактическое соглашение», поддержанное также Щепкиным и «военными кругами», с которыми он взаимодействовал. Тенденция к единству действий усилилась после того, как контакты с белым Югом и белой Сибирью стали вестись не только по линии «политических» и «академических рекомендаций», но и по линии передачи секретных сведений (результат поездки Хартулари). Работа ВНЦ получала уже практически значимый характер. ВЧК была уверена, что именно разведработа вызвала к жизни создание Тактического Центра (далее – ТЦ). Как сказано в следствии по «делу Тактического Центра», эта структура представляла собой «высший орган, направлявший деятельность контрреволюционных организаций в Москве и разрешавший все более или менее крупные вопросы политического характера». По оценке Леонтьева, в состав Центра входили наиболее активные и авторитетные оставшиеся в Москве политики: Н. Н. Щепкин, С. П. Мельгунов, О.П. Герасимов, князь С.Е. Трубецкой, Д.М. Щепкин и С.М. Леонтьев (17).

Но по мнению С. П. Мельгунова, советское «правосудие» выдавало желаемое за действительное. ТЦ так и не оформился окончательно, хотя и представлял собой «попытку общественного договора, возможности найти общий язык». Единого центра не существовало, а после ареста и гибели членов ВНЦ и СВР, осуществлявших контакты с военными (Щепкина и В. В. Волк-Карачаевского), вся практическая работа «московского подполья» оказалась парализованной. Именно эта сторона деятельности отделений ВНЦ оказалась в центре внимания органов ВЧК. 23 августа 1919 г. в «Известиях ВЦИК» был напечатан список 67 человек, расстрелянных по постановлению ВЧК. В их числе были члены московского и петроградского отделений ВНЦ: Н.Н. Щепкин, Н.А. Огородников, В. И. Штейнингер и П.В. Герасимов. Оставшиеся на свободе члены московского отделения ВНЦ теперь проводили только частные встречи академического характера в Институте экспериментальной биологии. Заниматься разведкой было уже некому. В феврале 1920 г. ВЧК провело ликвидацию остатков антисоветского подполья. Хотя Мельгунов и утверждал, что от «дела Тактического Центра» пострадала только без вины виноватая «московская интеллигенция», он же отмечал свое «внутреннее удовлетворение» от того, что «власть так и не узнала о составе Союза Возрождения и о его реальной деятельности, ибо все сведения о фактах и лицах шли от людей, принадлежавших к другим организациям» (18).

Занимаясь разведкой, ВНЦ не стремился привлекать к ней «теоретиков» из «общественных деятелей». Очевидно, что положение не изменилось и после создания Тактического Центра. Виноградский на допросах в ЧК свидетельствовал, что «образование ТЦ поставило СОД по отношению к нему в положение, приблизительно одинаковое тому, которое наблюдалось в 1918 г… ТЦ, подобно НЦ, оказался организацией «актуальной», СОД – оставался политической базой, он давал Леонтьеву и Щепкину свое мнение по вопросам общественно-политического значения, но активности не имел. Только Щепкин и Леонтьев имели контакты с военными». Особое значение придавал СОДу Леонтьев. Работая в Министерстве внутренних дел Временного правительства, он признавал важность «сотрудничества с общественностью» при организации управления. И именно Леонтьев (в отличие от Гурко, Кривошеина и Щепкина) сочувствовал идее восстановления СОДа как «консультативного центра» (19).

Однако в 1919 г. антисоветским подпольем, равно как и командованием белых армий, недостаточно уделялось внимания организации повстанческого движения в тылу РККА. По мнению Челищева, еще летом 1918 г. сохранялась вера в то, что успехи антибольшевистских сил на Урале, в Сибири и на Дальнем Востоке приведут к повсеместным восстаниям, и большевики «будут сметены лавиной народа, который присоединится к победителям». Щепкин пытался наладить контакты с повстанческими отрядами «зеленых» в Московской губернии, а также в районе следования корпуса генерала К. К. Мамантова (в Ельце, под Воронежом). Но данная работа требовала больших затрат, а ввиду отдаленности фронта не могла дать тех результатов, которые от нее ожидались. К тому же довольно часто вместо ожидавшихся т. и. повстанческих отрядов были только группы недовольных продразверсткой крестьян и скрывавшихся по лесам дезертиров из РККА. Их еще нужно было обучить и организовать. В этих условиях Московский центр ограничивался пропагандой, составлялись листовки, определявшие политическую программу Белого движения. Обращение к «Подмосковным крестьянам» указывало: «Идите в Москву, организуйте заставы для задержки автомобилей со скрывающимися коммунистами», «Да здравствует Народное Собрание на основе всеобщего избирательного права!», «За поруганную Православную Церковь!», «За справедливое решение земельного вопроса» (20).

О перспективах развития повстанческого движения в Советской России говорилось в докладе офицеров, перешедших колчаковский фронт в районе действий 3-й армии, в сентябре 1919 г. Поручики Вольский и Соболянов представились членами тайной организации «Возрождение Великой, Единой, Неделимой России». По их словам, организация была основана в Петрограде известным доктором тибетской медицины Бадмаевым, использовала «прикрытие» грузинского посольства и имела разветвленную сеть местных организаций (в Москве, Клеве, Одессе, Брянске, Тамбове, Воронеже). Ее целью провозглашалось «свержение большевистской власти и созыв Национального Собрания». До начала «красного террора» и начавшейся обязательной регистрации всех, проживавших в Москве офицеров, организация успешно занималась отправкой добровольцев на Украину и в Сибирь. С этой целью подпольщики создали пересыльный пункт на станции Навля и «беспрерывно фабриковали и выдавали подложные советские документы для безопасного проезда». Но уже зимой 1918/19 г. в организации осталось только семь человек, вынужденных скрываться от преследований ЧК по подмосковным дачам. Именно здесь и зародилась идея организации антисоветских выступлений с опорой на крестьян центральных губерний. Доклад двух поручиков содержал указания на конкретные повстанческие отряды из дезертиров и крестьян, действовавшие на территориях Ярославской, Владимирской, Брянской, Нижегородской, Рязанской, Московской губерний. По их оценке, дезертиры «воевать за еврейские власти, которые вводят коммуну… они не желают и хотят создать крестьянское учредительное собрание». Тем не менее «рассыпанная во всех губерниях и уездах по лесам зеленая армия не представляет собой боевую силу… пока не нашлось людей, которые бы объединили их. Объединив их всех, можно с уверенностью сказать, что эта армия превзойдет численностью Красную армию». Для «объединения» повстанчества Вольский и Соболянов предлагали «срочно отправить в Россию возможное число офицеров во главе с талантливым, опытным в боях», «снабдить возможно большим числом керенок» и «приступить к срочной разработке плана общих совместных действий». Представители организации заверяли, что «все посланные» будут «обеспечены документами, дающими им возможность передвижения по всей Советской России». Но «заготовлять советские подложные печати и бланки» нужно было «по их указанию».

Если исключить провокационные задачи данной организации, созданной с целью «переманивания» в Советскую Россию «талантливых» и «авторитетных» белых офицеров (сведений о фактах ее работы в этом направлении не содержалось ни в отчетах ВНЦ, СВР или СОДа, ни в показаниях на допросах в ЧК арестованных московских подпольщиков), то идеи координации белого фронта и повстанческого движения нельзя считать абсолютно бесперспективными (21).

Уместно отметить, что взаимодействие белых армий и повстанцев признавалось весьма опасным и советским руководством. Так, например, в докладе полковника Ф. Е. Махина (перешедшего позднее в Народную армию Комуча бывшего командарма 2-й советской армии, летом 1918 г.) говорилось о важности организации «народного движения» как условия успешного ведения войны против Германии и против большевиков. На основе созданных из остатков российской регулярной армии отрядов «завесы», действовавших против немецких войск, Махин, будучи уже в армии Комуча, предлагал создать новый Восточный фронт по линии от Вятки до Астрахани. Бывший красный командарм считал важным незамедлительно «приступить к разработке плана народного восстания в тылу противника, составлению инструкций для партизанских действий». Приоритетное внимание создания «народной армии» не исключало «связь и согласование действий с регулярными войсками», а также с союзными войсками. Антинемецкая и антибольшевистская борьба считались тогда неразделимыми (22).

На возможность взаимодействия повстанческого движения и белого фронта рассчитывало и разведотделение штаба Донской армии. В августе 1918 г. сотрудник разведки, есаул А. П. Падалкин, был командирован в Борисоглебск для связи с местным Союзом унтер-офицеров и подготовки антисоветского восстания. Спустя год, летом 1919 г. Падалкин, ставший уже сотрудником особой части Отдела пропаганды, получил задание от штаба 4-го Донского корпуса генерала К. К. Мамантова и лично от полковника Хартулари – установить контакт с «зеленоармейцами» для их перехода в ряды Белой армии. Оформив подложные документы в ростовской милиции, Падалкин удачно перешел фронт, однако вскоре был задержан как «перебежчик». Зачисленный в Пензенский запасной полк, Падалкин попытался бежать, был арестован и отправлен в Бутырскую тюрьму в Москве. Поразительно то, что его скоро освободили и снова зачислили красноармейцем в стрелковый полк. Убив политрука роты, Падалкин вместе с несколькими бойцами перешел фронт и вернулся в Ростов, проведя в советском тылу около четырех месяцев. Установить связь с повстанцами ему так и не удалось, и вся его работа свелась лишь к агитации перехода к белым среди красноармейцев. Весьма важной считалась та часть задания, где есаулу предписывалось установить контакт с бывшим начальником милиции Кирсановского уезда А. С. Антоновым: «Сообщать сведения о местонахождении «зеленых» вообще и, в частности, Антонова». «Связавшись с ним, договориться о возможности присоединения их к корпусу Мамантова… закончив эту миссию… отправляться для политической разведки и агитации в район Пенза – Ряжск – Рязань. По возможности, в этом районе создать разведывательно-агитационные базы и информировать генерала Мамантова о положении дел в этом районе. Но долго в тылу противника не задерживаться». Таким образом, можно утверждать о соучастии белого командования в организации знаменитого Тамбовского восстания 1920–1921 гг. (23). Хорошие перспективы сотрудничества с повстанцами отметил генерал Мамантов в своем выступлении на Донском Круге в сентябре 1919 г. И хотя отдельных повстанческих подразделений в составе корпуса ему создать не удалось, местным крестьянам было роздано немало оружия, захваченного на складах советского Южного фронта (24). Тем не менее крестьянскому повстанчеству не уделялось должного внимания настолько, чтобы сделать его надежным союзником наступавших на Москву и Петроград белых армий. Это положение стало исправляться в 1920–1922 гг., однако время для успешного взаимодействия на общем антибольшевистском фронте было уже утрачено.

Московское подполье было неоднородным и в 1919 г. Среди подпольных центров встречались и совершенно импровизированные структуры. По данным следствия ВЧК, т. н. организация В. В. Волконского «была пуфом, созданным для влияния на женщин (интриговал) и, кажется, для получения денег» (25). После арестов руководящего состава московского антисоветского подполья осенью 1919 г. его активность существенно снижается. Ставка Главкома ВСЮР уже не могла рассчитывать на получение необходимой развединформации, а составление проектов политических и экономических программ теряло смысл. Следует отметить, что ни Леонтьев, ни Щепкин, ни Шипов на следствии не раскрыли большей части контактов подполья. Щепкин ограничился общими высказываниями о своем отношении к советской власти и обоснованием неправомерности его ареста. Аналогичные ответы на допросе дал и Леонтьев (26).

Петроградское подполье в 1918–1919 гг., в отличие от московского, было слабым. Пик политической активности антисоветских структур пришелся здесь на конец 1917 г., время работы «Комитета спасения Родины и революции» и Петроградской городской думы. После формальной ликвидации этих легальных структур началась организация подполья. В 1918 г. Петроградская военная организация, по впечатлению Гурко, «просто не существовала». Существовал «лишь небольшой кружок лиц, усердно втирающих очки, что они будто бы что-то представляют, и на этой почве извлекающих некоторые материальные выгоды» (27). Петроградский отдел СВР в своей программе практически полностью повторял положения московского центра. Ведущее положение в нем занимал член ЦК партии эсеров A. Р. Гоц. Военная организация при СВР в Петрограде первоначально была представлена бывшим комиссаром Временного правительства в Ставке Главкома ВСЮР

B. Б. Станкевичем. В петроградской «военке» в разное время состояли генералы Болдырев и Суворов, а также бывший военный министр Временного правительства Верховский (28). Существовавшие в то время местные структуры СВР, ВНЦ и «Союза освобождения России» обсуждали главным образом проблемы «организации гражданского управления Петроградом и Петроградской областью» в первое время после вероятного занятия города белыми войсками. Общеполитическая формула управления сводилась к признанию «власти местной диктатуры и отказу от выборного начала», хотя впоследствии следовало «возможно скорее… приступить к организации местных самоуправлений на основе всеобщего избирательного права» (29).

Аналогом Союза защиты Родины и свободы в Петрограде в 1918 г. можно было считать группу, созданную бывшим сподвижником Савинкова и генерала Корнилова, М.М. Филоненко. В нее входил Л. А. Каннегисер – убийца начальника Петроградской ВЧК Урицкого. Это убийство было совершено по непосредственному указанию Савинкова, с которым Филоненко продолжал поддерживать тесные контакты. Кроме убийства Урицкого, группа Филоненко намеревалась устроить взрыв во время заседаний Всероссийского съезда Советов. Однако кроме убийств и подобных терактов, никаких сопутствующих им действий – восстаний, массовых беспорядков – проводить не предполагалось. Как справедливо замечал один из участников группы, «террористические акты в отношении отдельных лиц, как показал опыт, требовали много времени, а кроме того, постоянно приходилось сталкиваться с непредвиденными препятствиями… действуя в узком масштабе, мы добивались только репрессий со стороны противников, но не смогли бы их даже устрашить». Возможность осуществления «более широкого образа действий… не допускала малочисленность организации, пополнить которую, при инертности общества, было трудно… Убийство Урицкого, покушение на Зиновьева, когда была брошена бомба в «Асторию», убийства ряда мелких деятелей, организатором которых был Филоненко, привели к массовым арестам и страшному террору в Петербурге… впрочем… красный террор пробудил к жизни те офицерские массы, которые впали в апатию, превратились в мелких торгашей, наводнивших улицы Петербурга, или артельных рабочих. В силу обстоятельств они были вынуждены стать активными и пополнить ряды противобольшевистских армий» (30).

Одной из серьезных подпольных военных групп в Петрограде было т. н. тайное разведывательное бюро, в котором работал будущий глава контрразведки Военного управления на белом Юге, действительный статский советник В. Г. Орлов. Бюро состояло из 80 сотрудников, «проникших во все более или менее важные учреждения большевистской власти». Основной целью данной структуры был сбор «для генерала Алексеева и союзников секретных сведений, материалов и документов военного и политического характера». Как отмечал Орлов в отчетном докладе, «перед моими сотрудниками были раскрыты двери всех советских учреждений, и полная осведомленность во всех кругах у большевиков давала возможность заблаговременно раскрывать все планы и намерения… а также своевременно предупреждать нежелательные обыски, аресты и расстрелы». В начале марта 1918 г. Орлов внедрил своих агентов в штаб Петроградского района, которым руководил генерал-лейтенант А. В. Шварц (будущий военный губернатор Одессы). По плану Шварца в Петрограде предполагалось развернуть новую армию, на основе «восстановления старых гвардейских полков в местах их стоянок, из старых офицеров и известных им солдат». Под контролем Шварца в его штабе «открылась запись офицеров, вокруг командиров гвардейских полков стали группироваться гвардейские офицеры». Тесные контакты Шварц поддерживал с представителями Антанты (майором Корбейлем, полковником Бойсом и самим Локкартом). Однако ВЧК довольно быстро раскрыла планы штаба Шварца. Части Преображенского и Псковского полков были разоружены. Попавший под подозрение Шварц поспешил выйти в отставку и тайно покинул Петроград. Тем не менее некоторые из привлеченных им на службу офицеров продолжали готовить антисоветские выступления (31).

Примечательна история офицерской организации бывшего Гвардии Семеновского полка. Полк был оставлен в составе Петроградского гарнизона (переименован в 1-й полк по охране Петрограда), и в него зачислялись на должности рядовых, «скрывая таким образом свое офицерское звание от большевиков, большое количество офицеров, домовладельцев, купцов, лавочников, хуторян из окрестностей Петрограда». После подавления восстания крестьян в Петергофском уезде часть повстанцев пробралась в Петроград и была зачислена в состав полка. «Настроение полка было противобольшевистское». Сохранялись все регалии полка, включая старое полковое знамя. Весьма показательна оценка председателя Петроградской ЧК Урицкого: «Семеновцы – это честные белогвардейцы». Вербовкой и отправкой офицеров, «снабжая их деньгами и документами», в Финляндию и на Юг, в Добрармию, занимался капитан Лобачевский. Другая группа офицеров занималась отправкой сведений в Финляндию Юденичу. Своеобразным «прикрытием» для подпольных структур в Семеновском полку являлась инспекция пехоты штаба Петроградского военного округа во главе с полковником Головиным. В результате, при первой же возможности выступившие на фронт семеновцы перешли на сторону армии Юденича (32).

Руководитель Петроградского ВНЦ, бывший гласный городской думы, инженер В. И. Штейнингер сосредоточил подпольную работу на отправке разведданных через линию фронта. Несмотря на близость границы с Финляндией, маршрут ее перехода удалось наладить только к осени 1918 г. При проведении разведки в Петрограде штаб Юденича ориентировался на организацию генерал-лейтенанта А. В. Владимирова (Новогребельского) и на структуры общества «Белый Крест» (реорганизованного еще в октябре 1917 г. по инициативе генерала Алексеева). В этой организации работали капитан 2 ранга Тихомиров (Палицын), штабс-ротмистр Ленц, штабс-ротмистр Домбровецкий. При всем том реальная польза от организации была невелика. В секретном донесении говорилось: «На фронте шла… «энергетическая» работа агентов Владимирова. Его правая рука штабс-ротмистр Ленц… безостановочно ходил и ездил то в Гатчину (штаб 7-й Красной армии), то назад в Нарву (штаб генерала Юденича): «Связывал» штабы Белой и Красной армий и «организовывал» общее восстание рабочих в Петрограде. Затратив большие деньги на подготовку этого восстания, штаб генерала Юденича твердо и слепо верил Ленцу и его агентам, что при подходе С. 3. Армии к Петрограду весь рабочий контингент восстанет и поддержит наступление изнутри. На этой уверенности базировался весь план предпринятого наступления, и слепая вера в агентов генерала Владимирова неминуемо должна была привести армию к катастрофе… кончилось, конечно, все это очень грустно. Ни один рабочий в Петрограде к восстанию не был подготовлен и о нем и не помышлял… втянутый в эту игру и затем спровоцированный Ленцем начальник штаба 7-й Красной армии полковник Люндеквист… был расстрелян и с ним несколько штабных» (33).

Значительной активностью отличалось в 1919 г. антисоветское подполье на территории Украинской Народной Республики и Советской Украины. После падения режима Скоропадского и занятия войсками УНР Киева, Харькова и Одессы действовавшие здесь с начала 1918 г. центры Добровольческой армии стали постепенно возобновлять свою работу. Но в 1919 г. их деятельность имела особую специфику. Во-первых, практически полностью изменился личный состав и характер работы бывших Центров. Теперь они занимались не только приемом на службу добровольцев и их отправкой в ряды Добрармии. Разведка и контрразведка, подготовка диверсий и терактов против советских работников, взятие под контроль главных городских объектов перед подходом к городу частей ВСЮР – характерные особенности подпольной работы на Украине в 1919 г. Подполье контролировалось как военными (генерал-квартирмейстерская часть Ставки Главкома ВСЮР, Военное управление), так и политическими (Всероссийский Националный Центр) структурами.

В Одессе военное подполье создали офицеры, не успевшие эвакуироваться с союзными войсками. Здесь, в соответствии с планом Хартулари, полковником А. П. Саблиным были созданы боевые группы – «десятки», каждая из которых получала в «ведение» отдельный сектор города. Диверсионная работа в Одессе проявилась в отправке неисправных орудий на фронт, порче средств связи. Согласно планам Одесского Центра, поручик А. П. Марков наладил взаимодействие с восставшими немцами-колонистами Херсонского уезда. Как и во многих других городах, подпольщиков поддерживала местная милиция во главе со штабс-ротмистром Асановым (около 1500 человек). Однако руководство одесского подполья было арестовано ЧК накануне высадки белого десанта, и только благодаря милиционерам Асанова их удалось освободить (34).

Конкретные цели киевского подполья были изложены в отчетном докладе о его работе, переданном Главкому ВСЮР в сентябре 1919 г. «Информационная работа» означала отправку сводок более полного содержания, с такими данными, «которые не потеряют своего значения в течение нескольких недель». «Боевая работа» включала в себя «порчу железных дорог в тылу Красной армии, уничтожение военных складов, а также добывание денежных средств для Центра путем ограбления советских учреждений и должностных лиц». «Политическая работа» предусматривала «обработку общественного мнения всех слоев населения в пользу Добрармии», «в подготовке материалов для будущей власти по всем отраслям управления и по всем вопросам внутренней жизни» (показательно, что в деятельности московских структур ВНЦ, СОД а этот пункт стоял в 1918–1919 гг. на первом месте. – В.Ц.), «в антисоветской агитации, имеющей целью разрушение Красной армии, советского аппарата управления и развития саботажа». Накануне оставления Киева советскими войсками члены Центра должны были «собирать материалы об остающейся в Киеве для подпольной работы коммунистической организации». Удавалось также поддерживать контакты с польской разведкой (через Винницу). Структурно Киевский Центр использовал уже знакомый со времен Савинкова принцип конспирации: Центр строился по системе «девяток», каждый член организации знал только 9 человек, чтобы в случае провала терялось максимум девять. Организация каждый месяц меняла пароль, а в качестве шифра использовались номера накладных, которые сообщали одному киевскому кооперативу (35).

Для передачи сообщений также использовались курьеры «Азбуки». Правда, с марта по август 1919 г. Киевский Центр действовал в полной автономии. Единственный курьер из штаба ВСЮР прибыл накануне оставления Киева советскими войсками. В свою очередь, курьеры из Киева доезжали до Екатеринодара дважды (в начале мая и в начале июня). Хотя «Азбука» формально объединилась с Киевским Центром, но ее главная задача по-прежнему заключалась в содействии созданию коалиционного «Областного Комитета Национального Объединения», в состав которого вошли представители кадет, социал-демократов, военных (глава Центра – полковник Барцевич) и Церкви. Целью Комитета стало «объединение всех сохранивших в себе общественную энергию сил, которые считают своим гражданским долгом работать над возрождением русской государственности и создать мощную общественную поддержку власти Добрармии». Местные отделения Комитета стали создаваться в городах Киевской губернии (36).

Хотя боевые отряды (по указаниям Хартулари) в Киеве сформировать не удалось, для подпольной работы большое значение получило внедрение агентов в различные советские учреждения. Как отмечалось в отчете, офицеры Центра служили в оперативном отделе Губвоенкома, в фотометрическом отделении воздушного флота, в артиллерийском отделе снабжения. Для внедрения в советские штабы использовались бумаги, подписанные 1-м помощником Наркомвоенмора Украины, бывшим полковником Б. М. Шапошниковым. Переводчицей в аппарате Наркомвоенмора Украины Н. И. Подвойского работала член Киевского Центра Е. Гауг (37). Штаб Южного фронта был значительно инфильтрирован антисоветской агентурой. «Программа» работы Киевского Центра включала в себя: «Извлечение всех ценных документов», «разрушение вновь создавшейся Украинской армии», «работа по обострению отношений Укрфронта и Наркомвоен», «разжигание угрозы внутренней смуты и мятежей, систематическое запугивание» и «оттягивание всех лучших сил на внутренний фронт», а также «борьбу всеми силами с посылкой подкреплений на Донецкий фронт». Агенты-«информаторы» сообщали в Центр «хотя и недостаточно полные данные о составе, организации, группировке, снабжении и состоянии красной украинской армии». «Была надежда, что при дальнейшем развитии сети осведомительных органов Центр будет получать исчерпывающие данные по указанным вопросам». Работа в штабах РККА, в условиях невозможности передачи сведений в Ставку Деникина, сводилась к дезорганизации командования, нарушению порядка передислокации воинских частей, к намеренному искажению получаемых директив, несвоевременному их исполнению. Данные акции сыграли немаловажную роль во время наступления частей ВСЮР на Полтаву и Киев. По оценке одного из членов Киевского Центра, работавшего в штабе Южфронта, «сам Подвойский (наркомвоенмор Украины. – В.Ц.) всецело подчинялся нашему влиянию». Попытка создания активного подпольного центра была предпринята весной 1919 г. и в Полтаве. Здесь на основе кадров Виленского военного училища была образована офицерская группа, имевшая запас оружия (спрятанный в здании училища) и располагавшая небольшой суммой (250 тысяч рублей) для ведения подпольной работы. Была установлена связь со штабом ВСЮР, однако, незадолго до занятия Полтавы частями Добровольческой армии, вся организация была раскрыта и арестована ЧК (38).

Возможности для внедрения агентуры в штабные структуры РККА существенно возросли после того, как на VHI съезде РКП (б), в марте 1919 г., при активной поддержке председателя Реввоенсовета Л. Д. Троцкого была осуждена «военная оппозиция», выступавшая против приема военспецов на службу в РККА. Теперь любая критика со стороны «спецеедов» воспринималась как критика партийного курса. «Доверие к спецам», правда, имело двоякие последствия. Показательный эпизод произошел во время боев под Орлом в начале октября 1919 г. В штаб Корниловской дивизии по секретному поручению начальника штаба 13-й армии будущего известного советского военного теоретика генерала А. М. Зайончковского прибыл адъютант штаба 13-й советской армии, передавший белым полный набор оперативных документов, давших возможность корниловцам предупредить внезапный удар Латышской стрелковой дивизии 5 октября 1919 г. Сохранились свидетельства и о «контрреволюционных намерениях» генерал-лейтенанта Л. М. Болховитинова (будущего военного министра Кубанского правительства), занимавшего в 1918 г. должность начальника инспекции пехоты РККА штаба Верховного Главнокомандующего М.Д. Бонч-Бруевича. По его словам, «если Бог поможет мне сформировать хотя бы два настоящих корпуса – столбов не хватит для виселиц, чтобы перевешать этих разбойников». Позднее Болховитинов перешел к белым. В контексте работы «военного подполья» можно рассматривать и роль генерала А. А. Брусилова, его группы в Москве. Даже будучи тяжелораненым в октябре 1917 г., он, очевидно, не оставлял надежды вернуться в строй и занять руководящее место в антибольшевистском движении. Согласно воспоминаниям генерал-майора Б. С. Пермикина, командированного в Москву еще весной 1918 г., Брусилов отдал ему некий «устный приказ»: «Всем офицерам оставаться на своих местах», т. е. продолжать службу в советских учреждениях. В своих воспоминаниях Брусилов писал, что он «полагал полезным всем оставшимся в России офицерам быть на случай переворота на своих местах в Красной Армии». Таким же образом предполагал дождаться момента для начала выступления бывший командующий армией на Северном фронте, генерал Парский. Весной 1918 г. с ним в Петрограде встречался комендант форта Красная Горка А. Неклюдов (впоследствии возглавивший восстание форта против советской власти). «Парский разделял мою точку зрения на необходимость действовать хитростью, захватить командные должности в армии, добиться популярности, а затем произвести военный переворот… «Вся подпольная работа подготовки к восстанию велась чрезвычайно осторожно; так, например, каждый участник заговора не знал одновременно больше 3-х лиц. Остальные даже не имели представления друг о друге». Тем самым участие многочисленных «военспецов» в «поддержке» РККА становилось вполне оправданным, с точки зрения последующей неизбежной борьбы с ней «изнутри». Однако ход военных действий не позволил, очевидно, в полной мере осуществить планы данных военных групп белого подполья (39).

На Юге России работа белого подполья во многом основывалась на структурах бывших Центров Добровольческой армии. В Харькове работа Центра уже не восстанавливалась в том объеме, как это было в 1918 г. В середине декабря 1918 г. начальнику Центра полковнику Б. А. Штейфону было приказано прекратить отправку офицеров в Добрармию и покинуть город. Разведывательную работу пришлось налаживать заново. Начальник разведотдела Харьковского Центра полковник Двигубский через своего бывшего сослуживца поступил в штаб Украинского советского фронта. При его участии началась не только передача донесений в Ставку, но и стало готовиться антисоветское выступление караульного полка (3 апреля 1919 г.). Эксплуатируя популярную идею «мировой революции», Двигубский настоял на подготовке наступления «на помощь Советской Венгрии» и на Бессарабию. Это позволило отвлечь советские войска от тяжелого для белых Донецкого фронта. Намеренное составление заведомо ложных директив штаба Украинского фронта также стало одним из направлений работы. После его разоблачения ЧК Двигубский, несколько раз меняя документы, вернулся в Харьков и занялся подготовкой восстания. Согласно его докладу в Ставку Главкома, он «объединил все организации антибольшевистского характера» (офицерские, студенческую, отряд местной милиции, а также часть рабочих местного завода сельхозмашин Гельферих-Заде). Органы милиции нередко занимали активную антибольшевистскую позицию, принимали участие в вооруженных выступлениях. Так, например, еще в марте 1918 г. сотрудник белой контрразведки подпоручик Н.Ф. Сигида, возглавлявший один из райотделов милиции Ростова-на-Дону, продолжал свою службу и при большевиках и даже баллотировался на выборах в краевой Совет. 9 июня 1919 г., накануне вступления в Харьков частей Добрармии, Двигубский подготовил выступление офицерских групп и не только помог наступавшим, но и сумел обезвредить целый ряд советских работников, оставшихся в городе для организации антиденикинского подполья (40).

Члены антисоветских центров активно внедрялись не только в штабы, но и в различные главки. «Главкизм», как неизбежное следствие государственной системы управления централизованной экономикой, требовал огромного количества чиновников, профессионально разбирающихся в бюрократических «тонкостях». По оценке князя Г. Н. Трубецкого, большевики оказались «бессильны побороть одно из главных зол старого строя – бюрократизм и чиновничество. Наоборот, и то, и другое усилилось до невиданных прежде размеров. Расплодилось множество учреждений, главная цель коих состояла в том, чтобы предоставлять хорошие оклады служащим. Так появились «центротекстиль», «центрожир» и неисчислимое количество других «центро», не говоря о комитетах. Многие тысячи людей кормились в этих учреждениях» (41). Рост «главков» способствовал «внедрению» в советскую вертикаль управления. Вскоре после окончания «саботажа» ноября-декабря 1917 г. многие чиновники стали возвращаться к работе в различных учреждениях (в частности, муниципальных), причем для многих это означало не «примирение» с советской властью, а лишь работа в ожидании неизбежного скорого ее падения. Но советская управленческая система не исключала шпионажа. В 1918–1919 гг., например, в этом отношении проводил «работу» сын известной кадетской деятельницы А. В. Тырковой А. А. Борман. При содействии бывшего служащего Земгора А. И. Ашуба-Ильзена он сумел устроиться на работу в Наркомат торговли и промышленности. По их оценке, «советская власть еще была плохо организована… В те дни Чека била направо и налево, еще в значительной степени вслепую. Если бы тогда в Москве существовала организованная группа людей, то можно было бы извне, а, главное, проникнув в советские учреждения, изнутри взорвать большевиков». «У большевиков не хватало своих людей для заполнения всех мест в комиссариатах, они даже не могли производить строгую проверку всех лиц, поступавших к ним на службу. Все учреждения были заполнены контрреволюционерами…». Принимая непосредственное участие в работе отделов НКТП, Борман «главное внимание сосредоточил на захвате в свое ведение печатей комиссариата», что позволяло готовить фальшивые документы. Проработав в составе Наркомата с апреля по ноябрь 1918 г., присутствуя даже на заседаниях Совнаркома, Борман благополучно перешел на нелегальное положение и через Петроград был переправлен в Финляндию (42).

Весьма удобной структурой для внедрения агентов, не вызывавшей подозрений у ВЧК, стал Главсахар. Наделенный, согласно декрету ВСНХ от 2 мая 1918 г., чрезвычайными полномочиями в области регулирования сахарной промышленности, этот главк (как и Наркомпрод, Главвод, Главнефть) мог создавать собственные охранные части (только в июне 1919 г. они перешли в ведение НКВД). Одну из таких частей контролировал резидент генерала Алексеева Н.Ф. Иконников. Принимая на службу в полки Главсахара юнкеров и офицеров, он регулярно переправлял их в Добровольческую армию «до тех пор, пока три имевшиеся налицо полка Главсахара не перешли уже полными составами, с оружием и пулеметами, на сторону белых». Одним из полков командовал бывший офицер Текинского конного полка, сотник Капков. Этот переход завершился под Киевом в августе 1919 г., когда с полком Киевского Главсахара перешел к белым сам Иконников. Ведомствами, давшими легальное прикрытие бывшим офицерам, были также Главкрахмал и Главтоп (43).

В отношении использования различных легальных структур в качестве формального прикрытия показательна также деятельность военных, «ветеранских» (выражаясь современным языком) организаций. Так, например, таганрогский отдел «Союза увечных воинов» стал основой для создания Таганрогского Центра Добровольческой армии, а отдел этого «Союза» в Бердянске смог даже самостоятельно поднять восстание против советской власти в апреле 1918 г. В Борисоглебске легально работал «Союз унтер-офицеров», организовавший антибольшевистское восстание в ночь на 25 августа 1918 г. и пытавшийся присоединиться к частям Донской армии, действовавшими на Воронежском направлении (44).

В 1918 г. на Урале, в Поволжье, в Закавказье и Туркестане значительным влиянием среди местного населения пользовались т. н. Союзы фронтовиков. Построенные по беспартийному признаку, «Союзы» объединяли в своих рядах и солдат, и офицеров, и военных чиновников. Членство в «Союзе» обеспечивалось лишь пребыванием на фронте и не требовало каких-либо цензовых отличий. В 1918 г. «Союзы» могли выступать и на стороне большевиков (как, например, в Звенигородском уезде Киевской губернии, где «фронтовики» вошли в состав уездного ревкома), и на стороне их противников. Главные уставные задачи «фронтовиков» сводились к помощи в трудоустройстве и других формах «экономической взаимопомощи». В этой деятельности «Союзам» активно содействовали кооперативные структуры. Легальный статус позволял открывать счета в государственных кассах, собирать пожертвования. На практике, довольно часто, Союзы выступали организаторами подготовки антисоветских восстаний. Наиболее известными из них были восстания в Ижевске в начале августа, в Самаре и Саратове в мае, в Омске и в Екатеринбурге в июне, в Баку в июле 1918 г. (45).

В Ижевске первоначально «фронтовики» тесно сотрудничали с местным Советом. «Союз» возглавлял фельдфебель Солдатов (по другим данным – прапорщик В. И. Мерзляков). Ижевский Союз, по разным сведениям, насчитывал от 800 до 4 тысяч членов и занимался самой обширной деятельностью: от создания касс взаимопомощи до проведения театральных постановок и «лекций по общеобразовательным вопросам». У Союза были местные отделения в селах Красноуфимского и Сарапульского уездов Вятской губернии. По советским данным, в Союзе нелегально числилось около 80 офицеров, пользовавшихся им для прикрытия своей «контрреволюционной деятельности». Но более точными представляются свидетельства, согласно которым подготовку выступления вела только «пятерка» – часть руководства Союза во главе с солдатами Непряхиным, Разживиным, Мехоношиным, Стялскиным и Пьянковым. Именно они координировали действия между ижевской и боткинской группами Союза, между крестьянскими отделениями в окрестных селах, а также между Союзом и офицерским подпольем, действовавшим автономно, тогда как остальная часть Союза выступила уже по заранее запланированному сценарию. Это позволило провести достаточно организованное антибольшевистское выступление 17–18 августа 1918 г. В течение нескольких часов после начала выступления удалось «из вооруженной, неорганизованной толпы рабочих и фронтовиков… формировать отделения, взводы, роты» (46).

Таким образом, для деятельности антисоветского подполья в конце 1918–1919 гг. характерно стремление выполнять определенные, конкретные задачи, связанные с разведкой. В последующий период (1920–1922 гг.) подполье перейдет к более активному сотрудничеству с разворачивающимся повстанческим движением в Советской России. Наряду с этим антисоветская агентура будет стремиться к «внедрению» в органы советского и даже партийного аппарата, ради их внутреннего «перерождения», эволюции в сторону «нормального буржуазного развития», связанного с проведением НЭПа. Не случайно именно в эти и последующие годы в среде части русской эмиграции стали популярны не только идеи «сменовеховства» и «возвращения на Родину», но также идеи т. н. термидора – политического перерождения советской системы. Но в 1919 г. антибольшевистское подполье стремилось не к «перерождению» советского аппарата, а лишь к его наиболее эффективному использованию – с точки зрения выполнения тех или иных задач, поставленных военно-политическим руководством Белого движения. Что касается надпартийных и межпартийных коалиционных общественно-политических структур, то их деятельность оправдала себя не только с точки зрения результатов «программно-академической» работы, но и по итогам подпольной антисоветской деятельности. Она оказалась гораздо «продуктивнее» в сравнении со структурами российских политических партий начала XX столетия. Как показал опыт решения разнообразных политических проблем в условиях гражданской войны, именно межпартийные коалиционные структуры выполняли роль элементов представительного фундамента Белого движения в 1917–1920 гг.

* * *

1. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 400.

2. Общее понятие о шпионстве и родственных ему явлениях. Приложение к приказу № 340 от 18 апреля 1919 г. с. 57–58; Турло С. С., Залдат И. П. Шпионаж, М., 2002, с. 216–217.

3. Астров Н.И. Воспоминания. Указ. соч. Лл. 67–68, ГА РФ. Ф. 5913. Оп. 1. Д. 189. Лл. 15–16; Красная книга ВЧК, М., 1989, т. 2. с. 249–250.

4. ГА РФ. Ф. 5913. Оп. 1. Д. 189. Лл. 9-16; Ф. 5827. Оп. 1. Д. 168. Лл. 3–5; Астров Н. Николай Николаевич Щепкин // Памяти погибших. Париж, 1929, с. 99—100.

5. ГА РФ. Ф. 5913. Оп. 1. Д. 298. Лл. 1–2.

6. РГАЭ. Ф. 3527. Оп. 4. Д. 21. Лл. 21–24.

7. Астров Н. И. Воспоминания. Указ. соч. Л. 66; ГА РФ. Ф. 6396. Оп. 1. Д. 93. Лл. 10–10 об.; Ф. 5881. Оп. 1. Д. 458. Лл. 16–17, 23; Ф. 5913. Оп. 1. Д. 262. Лл. 48–49 об.; Библиотека-фонд «Русское Зарубежье». Архив Национального Центра. Дело «Одесса, Украина». Л. 86; Котляревский С.А. Указ, соч., с. 137–138; Красная книга ВЧК, М., 1989, т. 2. с. 8, 367, 391–392, 407, 431–434.

8. Бортенвский В. Г. К истории осведомительной организации «Азбука» // Русское прошлое, 1993, № 4, с. 170–172.

9. Котляревский С.А. Указ, соч., с. 141–142; Астров Н.И. Воспоминания. Указ. соч. Лл. 67–69.

10. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 47. Лл. 1–5; Русская жизнь, Гельсингфорс, № 99, 4 июля 1919 г.; Красная книга ВЧК, М., 1989, т. 2, с. 197, 241, 350.

11. Виноградский Н. Н. Указ, соч., с. 101–103; Красная книга ВЧК, М., 1989, т. 2. с. 356.

12. Красная книга ВЧК, М., 1989, т. 2. с. 249.

13. ГА РФ. Ф. 6611. Оп. 1. Д. 1 Л. 341.

14. Красная книга ВЧК, М., 1989, т. 2. с. 183–184, 188; ГА РФ. Ф. 6396. Оп. 1. Д. 93. Л. 4; Красная книга ВЧК, М., 1989, т. 2. с. 280.

15. Красная книга ВЧК, М., 1989, т. 2. с. 172.

16. ГА РФ. Ф. 5913. Оп. 1. Д. 298. Лл. 1–2; Красная книга ВЧК, М., 1989, т. 2. с. 241, 251, 359.

17. Мельгунов С.П. Указ, соч., с. 138; Красная книга ВЧК, М., 1989, т. 2, с. 206–210, 356; Виноградский Н. Н. Указ, соч., с. 101–103.

18. Мельгунов С. П. Суд истории над интеллигенцией (к делу «Тактического Центра» // На чужой стороне, т. III. Берлин, с. 153.

19. Виноградский Н.Н. Указ, соч., с. 101–103; Красная книга ВЧК, М., 1989, т. 2.

с. 356, 431–434; Котляревский С.А. Указ, соч., с. 137–138.

20. ГА РФ. Ф. 6611. Оп. 1. Д. 1. Л. 339; 344; Виноградский Н.Н. Указ, соч., с. 101-ЮЗ; Красная книга ВЧК, М., 1989, т. 2. с. 356.

21. ГА РФ. Ф. Varia. Он. 1. Д. 381. Лл. 2, 7–8, 9.

22. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 387. Лл. 1–5; Из архива В. И. Лебедева // Воля России, Прага, т. VIII–IX, 1928, с. 194–196.

23. ГА РФ. Ф. 6469. Оп. 1. Д. 7; Как тамбовские крестьяне борются за свободу, б. м. 1921. с. 6–7.

24. Голубинцев В. Рейд генерала Мамонтова. // Первопроходник. № 9, С. 28–29; Ковалев Е. К 40-летию Мамонтовского рейда. // Родимый Край. № 26, январь – февраль 1960 г. С. 14–15.

25. Красная книга ВЧК, М., 1989, с. 385.

26. Красная книга ВЧК, М., 19189, т. 2. с. 417–425.

27. Гурко В. И. Указ, соч., с. 18.

28. Верховский А. И. На трудном перевале, М., 1959, с. 396, 398–400.

29. Красная книга ВЧК, М., 1989, т. 2. с. 95–97, 286.

30. Н-ъ Н. Белые террористы // Голос минувшего на чужой стороне. Париж, № 1/ XIV, 1926, с. 149–150.

31. ГА РФ. Ф. 3510. Он. 1. Д. 5. Лл. 1–2.

32. ГА РФ. Ф. 5881. Он. 2. Д. 454. Лл. 3 об., 6, 12, 15.

33. Красная книга ВЧК, М., 1989, т. 2. с. 95–97, 286; ГА РФ. Ф. 5881. Он. 1. Д. 188. Лл. 1, 3.

34. В.Ш. Добровольцы в освобожденной Одессе // Единая, Великая и Неделимая Россия. Серия 1, Выпуск 1, Одесса, 1919, с. 15–19; Библиотека-фонд «Русское Зарубежье». Архив Национального Центра. Дело «Одесса, Украина». Лл. 90–90 об.

35. Библиотека-фонд «Русское Зарубежье». Архив Национального Центра, Дело «Одесса, Украина», Лл. 13–14; ГА РФ. Ф. 6396. Оп. 1. Д. 41. Лл. 32–32 об.

36. Доклад о деятельности Киевского Центра Добровольческой армии; Рапорт Генерального штаба подполковник N представителю Д. Армии в Киеве; Рапорт состоящего при штабе Представителя Верховного Командования Добрармии Генерального штаба подполковника С-го представителю Верховного Командования в Киеве // Белый архив, т. 2–3, 1928, с. 121–123, 129–130; 140–144; 145–150.

37. Гауг Е. На службе у большевиков // Белое дело. Летопись белой борьбы. Берлин, 1927, т. II, с. 202–232.

38. ГА РФ. Ф. 5881. Он. 2. Д. 570. Лл. 1–5.

39. ГА РФ. Ф. 5881. Он. 2. Д. 380. Лл. 22–23. Ф. 5956. Он. 1. Д. 392. Лл. 139–140, 264; Брусилов А.А. Мои воспоминания. М., 2004. С. 326; Рутыч Н.Н. Белый фронт генерала Юденича. М., 2002. С. 452–469.

40. ГА РФ. Ф. 5881. Он. 2. Д. 754. Лл. 187–188; Ф. 439. Он. 1. Д. 108. Лл. 16–27 об.

41. Трубецкой Г.Н. Указ, соч., с. 88–90.

42. ГА РФ. Ф. 5881. Он. 1. Д. 81. Лл. 2–5.

43. Иконников Н. Ф. Указ, соч., с. 71–72, 97—100; Мечов Л. Записки добровольца // Белое дело. Летопись белой борьбы, т. VII, Берлин, 1933, с. 8, 12, 37; Долгополов А. Мои приключения в Совдепии // Вестник первопоходника, № 49, октябрь 1965, с. 9—10.

44. Деятельность Таганрогского Центра Добровольческой армии // Белый архив,

т. 2–3, 1928, с. 133–135; Абальянц. Восстание Бердянского Союза увечных воинов в начале апреля 1918 г. // Вестник первопоходника, № 51–52, XII/ 1965 – I/ 1966; ГА РФ. Ф. 6469. Он. 1. Д. 7.

45. Федичкин Д. И. Ижевское восстание в период с 8 августа по 20 октября 1918 года. // Первопоходник, Лос-Анджелес, 1974, кн. 17, с. 65–68; Филимонов Б. Б. На путях к Уралу. Поход степных полков. Лето 1918 года. Шанхай, 1934, с. 25; Флуг В.Е. Отчет о командировке из Добровольческой армии в Сибирь в 1918 году // Архив русской революции. Берлин, 1923, т. IX, с. 272; Байков Б. Воспоминания о революции в Закавказье. 1917–1920 гг. //Архив русской революции, Берлин, 1923, т. IX, с. 129–130, 199.

46. Гутман (Ган) А. Ижевское восстание // Белое дело. Летопись белой борьбы. Берлин, 1927, кн. 3, с. 148–160; Молчанов В.М. Борьба на Востоке России и в Сибири // Первопоходник, Лос-Анджелес, 1974, кн. 17, с. 38–42; Лотков С.Н. Камско-Воткинский завод и его рабочие // Вестник общества русских ветеранов Великой войны, Сан-Франциско, кн. 179–181, июль – декабрь 1941, с. 41–52; Сапожников Н. Ижевско-Воткинское восстание // Пролетарская революция. М., 1924, кн. 8–9 (31–32), с. 5—11.

Заключение

Специфика и итоги развития политико-правового курса Белого движения в 1919 году

1919-й год стал временем утверждения политической программы Белого движения. Именно к началу 1919 г. Белое движение не только окончательно отделяется от общего антибольшевистского фронта, но и формирует самобытную политическую систему, идеологию и намечает пути их осуществления в рамках всероссийского единства. По верному замечанию начальника международно-правового отдела МИДа Г. Н. Михайловского, после событий октября 1917 г. «могучее антибольшевистское движение, будучи побеждено в центре – в Петрограде и Москве, было отброшено на периферию и вылилось в Белое движение с совершенно новыми лозунгами, а затем очутилось в эмиграции». На фоне очевидных военных успехов белых армий, в преддверии казавшейся близкой «победы над большевизмом», определилась потребность в выработке общероссийской политической программы. Эта потребность проявилась, в частности, в активизации процессов государственного строительства в Белом движении, в попытках модернизировать аппарат власти, приспособить его к решению широкого спектра политических, экономических и социальных задач после прихода к власти в масштабах бывшей Империи.

Бесспорным лидером, своеобразным камертоном общероссийских политикоправовых моделей стала Сибирь. Это определялось, прежде всего, ее статусом всероссийской власти. Однако Милюков, например, считал, что хотя «Колчак и Сибирь официально считались основным стержнем Белого движения», но «выбор этот диктовался не внутрирусскими соображениями, а тем, куда раньше всего и в наибольшем размере притекала помощь союзников. В действительности, сделать Сибирь средоточием всего Белого движения значило само по себе уже рисковать неудачей» (1).

Выше уже отмечалась характерная черта Российского правительства – претензия на общегосударственный масштаб при отсутствии необходимых для этого возможностей, в частности, из-за длительного «кадрового голода» на Востоке России. Обращаясь к своим коллегам по кадетской партии и Национальному Центру, А. К. Клафтон по приезде в Омск призывал общественных и политических деятелей России ехать в Сибирь для «усиления» правительства (письмо от 24 июня 1919 г.): «У нас нет людей, штатских и военных, которые были бы на голову выше среды и узких интересов дня… Нужно прислать с Юга срочно лучшие силы, чтобы они могли руководить общественной и государственной жизнью, став во главе правительственных и общественных учреждений. Необходимы люди с авторитетом и именами, известными России… Здесь нет ни финансистов, ни дипломатов, ни аграрников». Обращаясь к Астрову, Клафтон призывал его приехать в Омск с перспективой возглавить Совет министров: «Ваш нравственный и государственный долг встать во главе правительства». Прибытие делегатов с Юга объединит «политически и морально Юг и Сибирь, Деникина и Верховного Правителя» (2).

В 1919 г. одним из путей политического развития признавалось создание коалиционных органов управления (модель, предлагаемая ВНЦ и кадетской партией). Но при этом принцип приоритета единоличной власти должен был оставаться неизменным. Как заявлялось, например, в постановлениях Харьковского совещания кадетской партии (3–6 ноября 1919 г.), необходимо, «чтобы вновь создаваемые органы, привлекая общественные силы на служение государству и объединяя разрозненные ныне области к совместной государственной деятельности, никоим образом не подрывали и не колебали основ национальной диктатуры» (3).

Не только кадровые перемены в уже существующих правительственных структурах могли улучшить политическую систему, создаваемую Белым движением в 1919 г. В условиях, когда бюрократический аппарат оказывался недостаточно эффективным, большинство политиков считало, что изменить положение сможет введение представительной практики, привлечение к управлению максимально широкого круга общественных организаций, органов местного самоуправления, кооперации, учреждений образования, церковных приходов. По мнению Гинса, «чиновничий аппарат, находясь в постоянном и тесном сотрудничестве с общественными деятелями, избегнет нежизненных бюрократических тенденций» (4). В 1919 г. сотрудничество «власти и общества» выразилось в создании ряда правительственных «комиссий» по образцу Особых Совещаний периода Первой мировой войны. В белой Сибири (помимо структур, рассмотренных в предыдущих разделах) на этой основе работали Совет по делам местного хозяйства (в его составе участвовали представители сибирских земств и городов), Совет Государственного Контроля (по одному представителю от земских и городских самоуправлений), Совет при министре торговли и промышленности (по три представителя от Совета кооперативных съездов, один – от объединения частных банков и два представителя от земств и городов). Междуведомственное совещание по рабочим вопросам на водных путях, комитет по внешней торговле, Совещание при уполномоченном по уральской промышленности, присутствие по государственному промысловому налогу, попечительные Советы по делам государственного призрения, тарифный Совет – все эти многочисленные структуры должны были действовать во взаимодействии с различными общественными организациями и местным самоуправлением (5). Позднее, в эмиграции, именно Гинс выступил защитником идеи политической системы, основанной на тесном сотрудничестве, «соработничестве» аппарата управления и органов самоуправления, рассматривая это в контексте философии «солидаризма» (6).

На белом Юге также создавались структуры, ориентированные на взаимодействие бюрократического аппарата и «общественности». Так, например, профессор В. И. Савицкий еще в конце 1918 г. подготовил проект «Положения о постоянном Экономическом Совещании при Главнокомандующем Добровольческой Армии». Основными задачами Совещания признавались: «Положить правильные основы экономической политики, преследующей интересы Единой России… содействовать скорейшему восстановлению нашей промышленности, внутреннего и внешнего товарообмена… всемерно помочь Добровольческой Армии в удовлетворении насущных ее нужд по обеспечению средствами, по снабжению, транспортом». В его состав, наряду с «представителями Ведомств – военно-морского, дипломатического, торговли, промышленности и снабжения, финансов, путей сообщения и земледелия», предполагалось ввести «представителей от биржевых комитетов, обществ фабрикантов и заводчиков», «лиц, сведущих теоретически или практически в вопросах промышленности, торговли, сельского хозяйства, финансов, транспорта». В довершение всего такой состав предполагался лишь после утверждения списка кандидатов, представленного Особым Совещанием (7). Астров и управляющий отделом продовольствия Маслов, в предположении скорого вступления ВСЮР в Московский регион, разработали проект Комиссии по снабжению Москвы и районов, занятых Добровольческой армией, продовольствием и топливом. Статус Комиссии определялся как «высшее государственное установление»: работе Комиссии «никакое правительственное место или лицо не дает предписаний и не может требовать от нее отчета», ее председатель «подотчетен только Главкому ВСЮР и только после окончания работы Комиссии». В ее составе намечались представители управлений торговли и промышленности, продовольствия, финансов, путей сообщения, земледелия и землеустройства, внутренних дел, Государственного Контроля, Всероссийского Союза городов, Всероссийского Земского Союза, Всероссийского Центрального Союза потребительских обществ, народного и коммерческих банков, военно-промышленного комитета, Всероссийского Союза торговли и промышленности. Комиссия могла направлять запросы в правительство, частные компании и общественные организации, налагать секвестр на имущество промышленных предприятий, проводить реквизиции, устанавливать предельные цены на тот или иной товар (8).

Таким образом, на белом Юге России даже в период явного преобладания принципов «единоличного правления» не было заметного противостояния «власти» и «общества». Наследие 1917 г., выразившееся, в частности, в чрезмерной «политизированности» общественности, оказывало определенное влияние на правительственный курс. Это напрямую зависело от положения на фронте. Когда белые армии были близки к успеху и обозначились перспективы «раздела власти», росли интриги, стремления «захватить портфели» в правительственных структурах. Когда же на фронте происходили неудачи, «общественность» усиливала критику правительственного курса. Как правило, подобные проявления сводились к замене «обанкротившейся бюрократии» «новыми, передовыми людьми». По замечанию Гинса, «общественность… рабски преданная трафарету, жаждала парламента». Особенно ярко это проявилось в период декабря 1919 г. – марта 1920 года. (9). В таких условиях соблюдение принципа независимости верховной власти, ее определенной авторитарности, представлялось необходимым. Как отмечал летом 1919 г. Астров, «организовать сейчас правильное представительство (то есть на основе выборов) невозможно, и к этому не стоит стремиться; организовать сейчас правильное представительство… – это значило бы связать волю высшей единоличной власти и парализовать великое значение принципа военной диктатуры (!), совершенно неизбежного и единственно благодетельного в условии переживаемого времени» (10).

В противоположность лидерам «демократической контрреволюции», работавшим в составе Уфимской Директории, Комитете Членов Учредительного Собрания, Временного правительства автономной Сибири и Временного Сибирского правительства, отрицавшим любую форму единоличного правления как «реакционную», Верховный Правитель России адмирал Колчак утверждал, что в условиях войны принцип единоначалия неизбежен: «Меня называют диктатором. Пусть так. Я не боюсь этого слова… Как Сенат Древнего Рима в тяжкие минуты государства назначал диктатора, так Совет Министров Российского государства в тягчайшую минуту нашей государственной жизни… назначил меня Верховным Правителем». Многие из «общественных структур», поддерживавших Белое движение в 1919 г., исходили из того, что лучшей формой правления для эффективной борьбы с советской властью, опиравшейся, как считалось, на жесткий аппарат командования и подавления, может быть только военная диктатура, что ради скорой «победы над большевизмом» можно «поступиться принципами» и признать приоритет (хотя бы временный) военно-бюрократических моделей над общественно-представительными. Лидер ВНЦ Федоров так определил эту, типичную для данного периода истории Белого движения, позицию: «Для установления государственности в России нужна прежде всего военная сила… эта военная сила является не только силой, которая должна сломить большевизм, но которая должна окончательно успокоить страну. При создавшейся обстановке власть должна быть тесно связана с военной силой и должна находиться в руках одного лица, стоящего во главе этой силы. Создать власть путем теоретических построений сейчас нельзя. Вот почему мы относимся отрицательно ко всяким проектам организации Директории, к проектам организации власти путем созыва разных государственных совещаний… Задача диктатуры заключается в том, чтобы успокоить страну и довести ее до той постоянной общероссийской власти, которая должна быть создана Народным Собранием, вполне выражающим волю народа. Задача временной власти, обладающей чрезвычайными полномочиями, заключается в том, чтобы довести страну до такого положения, при котором созыв такого Народного Собрания стал бы действительно возможным». Сподвижник Федорова по Национальному Центру Астров так осмысливал роль «диктатора»: «Когда стихийный процесс революции разрушил государственные скрепы, когда овладеть революцией могла только личность или течение, возникшее из самой стихии революции. Мы же старались создать диктатуру из сил вне революционной стихии. В этих условиях и диктатура и демократические формы, которые так отстаивали социалисты – не привели бы к желанным результатам» (11).

На практике принцип военной диктатуры осуществлялся не везде и не в полной мере. Даже назначение адмирала Колчака Верховным Правителем России прошло с санкции Совета министров. В казачьих областях парламенты, войсковые круги и рады ограничивали власть своих атаманов. Это особенно проявилось на Кубани и привело в ноябре 1919 г. к «кубанскому действу», своеобразному «мини-перевороту», после чего наиболее радикальная часть депутатов была арестована, а краевая конституция была изменена в сторону усиления власти атамана и правительства. Недостаточно полно принцип единоличного правления выражался и на Северном, и на Северо-Западном фронтах.

В 1919 г. достаточно прочно утвердилось также мнение о том, что единоличная диктатура станет предпосылкой восстановления монархии. По существу за будущую Российскую Федеративную Демократическую Республику в среде Белого (не антибольшевистского) движения продолжала выступать лишь часть депутатов

Кубанской Рады, для которых гораздо важнее был именно второй (федерация) элемент формулы. Говорить о восстановлении монархии уже не считалось «зазорным». Дискуссии могли идти лишь о характере монархического строя. Показательно, что даже журнал сибирских областников «Сибирские записки» публиковал статьи, обосновывающие идею неизбежного установления в России «буржуазной монархии»: «Грядет монархия, не прежняя крепостнически-земледельческая, не пуришкевическая, но европейски-буржуазная… с тем же историческим девизом «обогащайтесь», что при Луи Филиппе. Дворянство как влиятельная сила безвозвратно рассыпалось и его не собрать вновь… никакими заклинаниями. В то же время наше третье сословие расширилось за время войны и революции до огромных размеров… Теперь нужен добрый буржуазный царь (отнюдь не дворянский!) не Бурбон, но Орлеан». «Почему все же Царь? Потому что во всей наготе и с режущей реальностью предстала наша культурная нищета, убожество раздавленных деспотизмом слабых еще ростков духовной, гражданской, технической культуры… когда для восстановления оторванных клочьев великой страны не оказывается других средств, кроме старых, ржавых приемов… и под старыми, восточно-западными символами, не потерявшими доселе некоторой гипнотизирующей власти, в особенности над крестьянскими массами».

Еще более развернутое обоснование неизбежности монархии было дано в официально изданной в июле 1919 г. в Ростове-на-Дону брошюре «О гражданском долге в демократии». Ее автор – заслуженный профессор административного и государственного права, сенатор В.Ф. Дерюжинский (участник Юридического Совещания в 1917 г.). Она отмечала закономерность восстановления монархической формы правления, но с учетом тех перемен, которые произошли в стране. «В отношении будущего России я твердо убежден, что обеспечения его нельзя искать ни в создании республиканского строя, ни в восстановлении абсолютной монархии. Самодержавие, своевременно создав Великую Россию, давно выполнило свое историческое призвание. Удержавшись искусственно слишком долго, оно явилось фактором постепенного ослабления России. Обветшавшая государственная форма не мирилась с запросами и потребностями естественного роста народного. Бюрократическое чиновничье самодержавие… задерживало своевременное разумное удовлетворение выдвигаемых жизнью новых потребностей и оставляло неразрешенными многие жгучие вопросы… Что же касается республиканского строя, то до него не созрели даже наши общественные верхи: и до революции, а особенно в течение ее, они обнаружили крайнюю неподготовленность к тому, чтобы разбираться в сложных положениях, и потонули в потоке громких фраз и бесконечных словопрений. А что сказать о народных массах, о степени их политического развития при царящей в их среде безграмотности?

Какою же должна быть Россия для того, чтобы она могла не только возродиться, но и сделаться государством сильным, свободно развивающимся ко благу населяющих его народов и способным занять согласное с достоинством его положение в сонме великих свободных демократических держав? Таким государством Россия может стать, в современных условиях, только как монархия парламентарная с прямым признанием народного суверенитета, в обстановке демократического правления, возглавляемого монархом как выразителем единства государства и действующего с ответственными перед народным представительством носителями власти».

Дерюжинский, как и большинство белых государствоведов, в 1919 г. отрицал необходимость федерации, отстаивая принцип унитарной монархии парламентарного («английского») типа: «Россия будущего не может и не должна быть государством федеративным. Начало федерации ведет ко благу тогда, когда оно является началом, объединяющим государства, которые жили самостоятельной жизнью и по условиям своего развития приведены к сознанию необходимости сплотиться в единый союз… Применение же начала федерации к государству единому, каким явилась Россия в результате векового развития, знаменовало бы собой распадение его, разложение на составные части, неизбежно ведущее к его обессилению, ослаблению».

Таким образом, если в 1918 г. обоснование монархической идеи в политическом курсе Белого дела представлялось в форме восстановления «легитимного» Главы Династии (в зависимости от обстоятельств им признавался или сам отрекшийся Государь, или не принявший Престола Великий Князь Михаил Александрович, или Наследник Престола Цесаревич Алексей Николаевич) в идеальном варианте унитарной Германской Империи, то в 1919 г. восстановление монархии представлялось в конституционных и территориальных формах наиболее близких, по своей сути, к Британской Империи. «В России будет: или республика, как во Франции и Америке, или честная конституционная монархия, как в Англии и Италии», – так писал в одном из номеров парижского «Общего дела» даже такой «враг Престола», каким считался в России В. Бурцев. И все же республиканская форма власти в ее парламентском выражении в 1919 г. встречалась среди программных установок Белого движения крайне редко. Еще одним вариантом создания власти, оптимально сочетавшим в себе элементы сильной власти и демократические тенденции, считалась или «выборная монархия» в проекте Крамаржа, или «национальная диктатура», постепенно переходящая в монархию, но обладающая значительным потенциалом «общественного доверия». Проекты возвращения к национальным монархическим традициям, одинаково чуждым и абсолютистско-бюрократического «западничества» и сакрально-самодержавного «византинизма», будут характерны для более позднего периода 1920–1922 гг.

Что касается будущего государственного устройства России, то здесь весьма показательны оценки, даваемые в докладной записке на имя Деникина главы Отдела законов Особого Совещания К. Н. Соколова (9 июля 1919 г.). Отметив очевидные успехи белых армий и «рост русского национального движения», автор записки замечал перемену отношения представителей «самостоятельных образований» к руководителям Белого движения. Среди них усилились «федералистические течения». «В современных условиях «федерализм», как противоположность позиции полной независимости, знаменует со стороны «национальностей» уступку идее Единой России… пока «федерализм» имеет наибольшие шансы у белорусов и литовцев, затем у части украинцев. Хуже обстоит дело с балтийскими «национальностями» и еще хуже с закавказскими. По сравнению с этим «федерализмом», федерализм наших казаков – не считая окончательно скомпрометированного Быча – очень безобидная вещь. По содержанию федералистические настроения «национальностей» немногим отличаются от нашей конструкции областной автономии. Но очень важно не устраненное до сих пор разногласие по вопросу о форме, в какой должны быть закреплены взаимоотношения между центральной властью в России и ее федеративными или автономными частями. С русской стороны твердо стоят на том, что это должно быть сделано только волею Всероссийского Учредительного Собрания. Напротив «национальности» полагают, что это должно быть сделано путем соглашения между «русской» Россией и окраинными «образованиями», в лице русского и местных учредительных собраний. В этом отношении гораздо предпочтительнее выглядел вариант «широкой областной автономии», сторонники которого имели заметное влияние не только в структурах Особого Совещания, но и среди ведущих общественно-политических объединений. Правда, в ряде случаев, как считали многие, достаточно было бы и «культурно-национальной автономии».

Для того чтобы успешно договариваться с «национальностями», Соколов считал необходимым «иметь твердую почву в виде готового проекта Конституции». Таковых было несколько. Это и проект «Терской Конституции», определявшей статус Терско-Дагестанского края, и развернутая программа Основных законов профессора Крамаржа и проект «областной автономии», разработанный членами Дипломатического Совещания в Париже. Исходя из этого, перспективы проводимой в 1919 г. политики сближения «государственных образований» с «единым центром» на началах «областной автономии» представляются довольно успешными, и говорить об обреченности политического курса Белого дела в этой сфере – едва ли верно.

Процессы формирования политических структур власти в Белом движении, происходившие в период его подъема и военных успехов в овладении территориальным пространством, проводились в атмосфере не только надежд на победу, но и в полной уверенности в скором поражении большевиков и возврата России к нормам легального и легитимного правления. В своих записных книжках Астров приводил интересные высказывания Деникина о возможно скором «освобождении Москвы». Например, в декабре 1918 г. генерал говорил: «Если союзники исполнят обещания (об интервенции. – В.Ц.), буду в Москве через 1,5–2 месяца». В апреле 1919 года Главком ВСЮР уверенно заявлял, что «будет в Москве раньше Колчака на три недели», и даже в декабре 1919 г. отмечал, что «будет в Москве на Страстной неделе в четверг».

Уместно также обратиться к замечаниям Шульгина относительно будущего устройства России, высказанные им в период решающих боев Вооруженных Сил Юга России под Орлом и Курском. Несмотря на определенную предвзятость в отношении будущего Учредительного Собрания и избирательной системы, приводимые ниже положения достаточно полно показывают возможный процесс создания Российского Государства: «Учредительное Собрание само по себе – ничто. 802 головы, в которых нет содержимого, собравшись вместе, не родят ни единой мысли… Мне кажется будет три периода.

Первый период. Никаких выборов. Всюду сверху донизу действует принцип назначения. Фактическая форма правления – временная абсолютная монархия, то есть военная диктатура. В этом периоде должно быть: 1) Закончена борьба с большевиками и сепаратистами; 2) Уничтожены банды; 3) Обеспечена безопасность жизни и имущества; 4) Проведено административное деление на области, то есть административная децентрализация… 5) Приведены в порядок транспорт и вообще хозяйственная жизнь страны; 6) Выработаны основы аграрной реформы и начато ее проведение в жизнь. Я не верю в то, что аграрная реформа может быть проведена в короткое время через 802-голосное собрание. Я видел, как самоочевидная реформа П. А. Столыпина встретила чисто политиканское сопротивление… аграрная реформа должна быть разрублена властно сверху. Вопрос только в том, следует ли предоставить ее «возвращение» абсолютной власти диктатора или же той власти, перед которой в 1861 году безмолвно склонились и те, у кого отняли, и те кому дали землю; 7) Заключены предварительные международные соглашения…

Второй период – Учредительно-Санкционирующий. Кто возьмет на себя санкцию сделанного и учреждение постоянной формы правления, – предсказать нельзя. Будет ли это Учредительное Собрание? – Может быть. Но не исключены и другие способы «волеизъявления»: плебисцит, всенародная свободная присяга (очевидно, в форме «присяги» по аналогии с Земским Собором 1613 года, передавшим власть Русскому Государю. – В.Ц.) или еще какой-нибудь путь, нам неизвестный. Но такой период учредительно-санкционирующий будет. Должно желать, чтобы он был покороче.

Третий период. Переход к постоянной форме правления. Я представляю себе постоянную форму правления в виде конституционной монархии. В этот период должны начать функционировать рядом с администрацией правильные выборные учреждения. Во главе государства – Государственная Дума и, может, Государственный Совет. Во главе областей: Областные Думы, Круги, Рады и прочие наименования местных представительных учреждений. Права их разные: самые большие у казаков, самые меньшие у диких народов. Посередине нормальная область, которой переданы – вся компетенция губернских земств, вся «вермишель» из Государственной Думы и другие местные дела. Выборы и в Государственную Думу и Областные Собрания должны происходить по национальным куриям (подобное замечание В. В. Шульгина вполне отражает его взгляды и оправданно по отношению, например, к Правобережной Малороссии, с ее сложным национальным составом, «чертой оседлости», но в большинстве губерний Великороссии данная практика избирательной системы вряд ли может считаться приемлемой. – Прим, ает.). Сколько процентов данный народ имеет в государстве или области, – столько он получает мест в Государственной или Областной Думе. Для того чтобы определить процентное отношение наций, должна быть проведена всеобщая народная перепись. Внутри наций выборы должны проходить по пропорциональной системе (то есть в соответствии с численностью каждого сословия определялось и его представительство в будущих выборных органах. – В.Ц.)». На вполне предсказуемые упреки о «чрезмерном влиянии военных элементов» на управление государством в условиях, пока еще не закончилась война, на обвинения в «военной диктатуре», в «потенциально опасной реакции» можно привести ответ профессора Ростовского университета Т. Локотя: «Не нужно больше партийной революционной борьбы, не нужно сепаратного раздробления народных сил… Пусть будет единая народная воля и единая народная сила, ведущая к возрождению единого государства, Единой, Великой и Неделимой России! Этой единой народной волей и единой народной силой может быть только Народная Армия, утверждающая народную волю только силой оружия… Армия… объединяет все социальные и политические силы народа, – а потому и хозяином великого русского дела – возрождения России в данный – боевой период этого процесса, может и должна быть только Армия. А взаимная борьба профессиональных политических верхов, и теперь – как и раньше – стремящихся к «строительству» ради власти, это – нечто далекое от народа. Это – пыль, всегда поднимающаяся над великой работой народного государственного сознания».

В области международного статуса белых правительств следует отметить, что в сравнении с 1918 г. они имели гораздо больше возможностей для утверждения собственного суверенитета. Этому способствовали объединение вокруг Российского правительства, наличие единого представительства в сфере внешней политики – РПС в Париже, достаточно большая площадь контролируемой территории бывшей Российской Империи и очевидные шансы на военный успех (удачно начавшиеся «походы» на Петроград и Москву). Не имея формального признания и аккредитованных послов от мировых держав в Омске, Российское правительство во главе с Верховным Правителем России, тем не менее, вполне могло считаться признанным «фактически». Как отмечал Г. Михайловский, «согласно международному праву, признание de facto может иметь самые разнообразные формы, начиная от торжественной декларации, посылки и приема дипломатических представителей до молчаливого признания данного правительства путем фактических деловых сношений с ним, признания его паспортов, фактического признания прав его подданных наравне с другими иностранцами, допущения с ним торговых сношений, хотя бы и без всяких специальных договоров по этому поводу и т. д.». В этом отношении развитие отношений иностранных государств с белым Югом и Востоком России можно считать вариантом признания на условиях временного согласия с отсутствием белой власти в центре России и доверия к провозглашенной политической программе, совпадающей, по сути, с ожиданиями союзников (13).

Успех военных действий приобретал в 1919 г. решающее значение, с точки зрения перспектив Белого движения. Наряду с оптимизмом по поводу быстрого продвижения ВСЮР и Северо-Западной армии к российским столицам в белых правительствах стали проявляться и другие настроения. Так, например, уже в мае 1919 г. в докладе сенатора А. В. Бельдгардта признавалось, что «наступающее лето представляет последнюю возможность свержения большевизма активными действиями извне. Красная армия начинает проявлять признаки оздоровления, и в недалеком будущем можно ожидать ее усиления настолько, что борьба с нею добровольческим организациям будет не под силу. Одновременно с усилением Красной армии приобретает силу и власть центральное Советское правительство, которое в данное время, вопреки распространенному за границей мнению, никакой власти не имеет» (14). Последовавшие за этим периодом катастрофические для белых армий события, потери территории и ресурсов для продолжения борьбы, изменили подход к проблемам формирования власти, попытки решения этих проблем уже имели характер скорее выживания на «окраинах» бывшей Империи, чем прежней веры в победу. Этот последний этап государственного строительства в Белом движении (1920–1922 гг.) требует отдельного рассмотрения.

* * *

1. Михайловский Г.Н. Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства. 1914–1920. Кн. 2. М., 1993, с. 34–35; Милюков П.Н. Россия на переломе. Т. 2. с. 122.

2. ГА РФ. Ф. 5913. Оп. 1. Д. 702. Лл. 1–2 об.; А. К. Клафтон // В сб-ке «Памяти погибших», Париж, 1929, с. 169.

3. ГА РФ. Ф. 5832. Оп. 1. Д. 61. Лл. 1–2.

4. Гинс Г. К. Указ, соч., с. 326–327.

5. Там же. С. 327–328.

6. Гинс Г. К. Предприниматель. М., 1992, с. 215–218.

7. ГА РФ. Ф. 5913. Оп. 1. Д. 184. Лл. 1–2.

8. Там же. Д. 176. Лл. 1–3.

9. Гинс Г. К. Указ, соч., с. 328.

10. ГА РФ. Ф. 5913. Оп. 1. Д. 194. Л. 3.

11. Правительственный вестник, Омск, № 11, 30 ноября 1918 г.; ГА РФ. Ф. 5904. Оп. 1. Д. 30. Лл. 1 об. – 2; Ф. 5955. Оп. 1. Д. 3. Л. 52; Астров Н. И. Воспоминания. Указ. соч. Л. 71.

12. ГА РФ. Ф. 5827. Оп. 1. Д. 126. Лл. 1—16; Сибирские записки, Красноярск, август 1919 г., с. 76–77; Дерюжинский В. Ф. О гражданском долге в демократии, Ростов-на-Дону, 1919, с. 21–23; La Cause Commune. Общее дело, Париж, № 28, 20 октября 1918 г.

13. Михайловский Г.Н. Указ, соч., с. 584.

14. ГА РФ. Ф. 5881. Оп. 1. Д. 773. Л. 11; Ф. 5913. Оп. 1. Д. 53. Л. 28; Киевлянин, Киев. № 40, 11 октября 1919 г.; Локоть Т Смутное время и революция, Берлин, 1923.

Приложения

Приложение № 1

Правительственное сообщение о событиях

18 ноября 1918 г. е Омске.

Утром 18 ноября к председателю Совета министров поступило сообщение о том, что минувшей ночью в квартирах членов Временного Всероссийского правительства Авксентьева и Зензинова, заместителя Аргунова и товарища министра внутренних дел Роговского произведен был обыск лицами, одетыми в военную форму, и после обыска вышеперечисленные лица арестованы и увезены, причем местопребывание их Председателю Совета Министров установить не удалось.

Проверив это сообщение, Председатель Совета Министров по соглашению с членом Временного Всероссийского Правительства немедленно созвал чрезвычайное заседание Совета Министров и из сведений, сообщенных другими министрами, выяснилось, что за последнее время среди широких общественных кругов, особенно среди кругов военных, назревало сильное недовольство нерешительной политикой Временного Всероссийского Правительства по отношению к тем левым течениям, которые вновь начинали свою разрушительную противогосударственную работу, выразившуюся в составлении и распространении преступных прокламаций, попытках частичных восстаний и проч. Нерешительная политика Всероссийского Временного правительства по отношению к этим левым течениям ставилась общественными кругами в связь с тем фактом, что председатель Временного Всероссийского Правительства Авксентьев, заместитель его Аргунов, член Правительства Зензинов и руководитель государственной милицией Роговский были видными деятелями и отчасти ответственными руководителями партии социалистов-революционеров и что, согласно постановлению последнего съезда этой партии, члены ее, участвовавшие в Правительстве, должны нести ответственность за свою политику перед центральным комитетом партии.

При таких обстоятельствах резкое недовольство, накопившееся в широких общественных и военных кругах политикой Временного Всероссийского Правительства, естественно сосредоточилось около четырех вышеперечисленных лиц. Из доклада Председателя Совета министров выяснилось, что министерство внутренних дел, стремясь предотвратить возможность каких-либо эксцессов на этой почве, держало усиленные наряды около помещений, занятых Н.Д. Авксентьевым и В.М. Зензиновым.

Выслушав эти сообщения и установив, что никакими законными властями, – ни военными, ни гражданскими, не отдавалось распоряжения об аресте вышеперечисленных лиц, Совет Министров почел первым своим долгом единодушно осудить такие самоуправные и вносящие смуту действия и постановил безотлагательно назначить под личным наблюдением министра юстиции расследование событий, имевших место в ночь на 18 ноября, поручив вместе с тем министру юстиции и военному принять решительные меры к обнаружению местонахождения незаконно лишенных свободы членов Правительства и к обеспечению личности их от всяких насилий.

После сего Совет Министров занялся обсуждением вопроса о возможности дальнейшей деятельности Временного Всероссийского Правительства. Председательствовавший на заседании член Временного Всероссийского Правительства П. В. Вологодский и все члены Совета выразили единодушное убеждение, что при сложившихся обстоятельствах Временное Всероссийское Правительство, представленное сейчас в Омске лишь двумя членами, должно слиться с Советом Министров и что Совет Министров при таких условиях естественно становится временно органом верховной власти. К этому мнению присоединился и член Временного Всероссийского Правительства В. А. Виноградов, который вместе с Советом Министров пришел к выводу, что Временное Всероссийское Правительство, потрясенное в своем авторитете как событиями минувшей ночи, так и вообще настроениями, вызвавшими эти события, не будет в состоянии поддержать порядок и спокойствие в государстве и предотвратить возможности дальнейших самоуправных действий.

Выслушав эти сообщения и исходя из убеждений, что на Совете Министров, ответственном за судьбу государства, лежит обязанность обеспечить непрерывное функционирование Верховной Власти, Совет Министров в полном единении с наличными членами Временного Всероссийского Правительства постановил принять на себя всю полноту верховной государственной власти. Вслед за сим Совет Министров, приняв, в качестве верховного органа, некоторые положения экстренного неотложного характера, приступив к обсуждению вопроса о тяжком и тревожном положении государства. В последовавшем обмене мнений членами Совета Министров высказаны были и единодушно поддержаны следующие положения: 1) что основная задача, стоящая сейчас перед правительством – борьба с германо-большевистским натиском, от исхода которой зависит судьба России, требует полного сосредоточения власти военной и гражданской в руках одного лица с авторитетным именем в военных и общественных кругах; 2) что только такое сосредоточение власти, отвечающее общественным настроениям, остановит, наконец, непрекращающиеся покушения справа и слева на неокрепший еще государственный строй России, покушения, глубоко потрясающие государство в его внутреннем и внешнем положении и подвергающиеся опасности политическую свободу и основные начала демократического строя; 4) что такое сосредоточение власти необходимо как для длительной борьбы против разрушительной работы противогосударственных партий, так и для прекращения самоуправных действий отдельных воинских отрядов, вносящих дезорганизацию в хозяйственную жизнь страны и в общественный порядок и спокойствие.

Под давлением таких соображений Совет Министров единогласно и в полном составе постановил передать временно осуществление верховной власти одному лицу, присвоив ему наименование Верховного Правителя. Вслед за тем Совет Министров, непрерывно продолжая заседание, приступил к обсуждению проекта положения о временном государственном устройстве России с целью установить порядок совместной деятельности Верховного Правителя и Совета Министров. По одобрении сего положения произведены закрытой баллотировкой выборы Верховного Правителя. Избранным оказался Александр Васильевич Колчак, который принял это избрание и в краткой речи пояснил Совету Министров, что главными задачами своей деятельности он ставит формирование и снабжение армии, обеспечение в стране порядка и спокойствия и охрану свободного демократического строя.

Правительственный вестник, Омск, № 3, 21 ноября 1918 г.

Приложение № 2

Беседа с управляющим Министерством иностранных дел Ю.В. Ключниковым о событиях 18 ноября 1918 г. и международном положении России

19 декабря управляющим министерством иностранных дел Ю.В. Ключниковым были приняты представители прессы, в беседе с которыми Ю.В. Ключников высказал мнение о международном положении России и происходящих событиях.

Политическая обстановка быстро изменяется, как на Западе, так и у нас. Решающую роль для жизни играет факт победного перемирия наших союзников с Германией. Условия перемирия дают России возможность считать, что ни одно из обещаний ей союзниками не забыто и что она может стать великой и сильной. Сильная Россия нужна всем. Она – необходимое условие международного равновесия и вместе с тем условие образования лиги государств, которая по благородному почину президента Вильсона должна быть создана, как итог войны и предотвращение будущих войн. Приходится отмечать, как нечто весьма радостное, – что Россия сама также хочет быть сильной, великой и единой. Международная программа первого периода революции, как мир без аннексий и контрибуций, на основе самоопределения народов не отвергается, как идеал и высшее выражение требований международной справедливости, но те наивные формы, в которых эта программа провозглашалась ранее, и те крайние выводы, которые делались из нее, не привлекают уже более общественного внимания России.

Мир на основе самоопределения народностей не должен быть миром, разлагающим государства и позволяющим одним государствам безнаказанно разрушать мирную жизнь или заливать потоками крови другие государства. Это должен быть мир, усиливающий государства, способствующий облегчению сношений и дружественных отношений между ними, мир, в котором идея справедливости должна превалировать над всеми другими, более частными и менее возвышенными идеями. Большим государствам и большим соединениям государств на международно-правовых основах принадлежит будущее. Мечты многих теоретиков международного права, политиков и философов о создании единого, всемирного союза государств, и даже единого всемирного союзного государства, не должны считаться утопией. Я глубоко верю, что такой союз, а впоследствии, быть может, и такое союзное государство осуществится в будущем и устраняет навсегда возможность повторения войн…

Если бы Россия осталась ослабленной и раздробленной, она действовала бы против разума истории и совершила бы преступление по отношению к прогрессу культуры и мировой солидарности. Вопрос в том, какими путями ей предстоит достичь своей цели. Акт уфимского совещания 23 сентября 1918 года был первым актом, обнаружившим волю России к единству и силе. Чувствовалось, что к этому акту будут присоединяться и другие области. Так и случилось. О подчинении всероссийской власти заявили север Европейской России и Дальний Восток.

Еще не менее важным шагом вперед в смысле торжества идеи Всероссийской власти был акт, в силу которого областные автономии временно устранялись и Временное Сибирское Правительство отказалось от своих верховных прав и прерогатив во имя Временного Всероссийского Правительства. Можно сказать, что всероссийская власть получила силу только потому, что провозгласила себя всероссийской. Но вместе с тем с самого начала было видно, что власть, созданная в Уфе, внутренне была не крепка, компромиссна и противоречива. Члены левого крыла ее не всегда умели возвыситься над уровнем партийных требований. Правое крыло, во имя сохранения единства власти, оказывалось вынужденным уступать в известной мере там, где страна не хотела уступок. В некоторых случаях власть оставалась пассивной и бездейственной, так как не могла найти нужного единства воли. Неудивительно, что с самого начала она не пользовалась искренней поддержкой народа и лишь искусственно держалась в надежде, что естественный ход событий сам изменит ее основу.

Заключение мира создало для непосредственного признания всероссийской власти союзниками новые затруднения. Освобождение территории России от немцев должно повлечь за собой и освобождение ее от большевиков, и как следствие этого вместо одного государственного центра должно было образоваться несколько таких государственных центров. Между тем Омское правительство вынуждено было в силу обязательств перед уфимским совещанием настаивать, чтобы присоединение новых частей России происходило при соблюдении всех пунктов уфимского протокола. Между тем в возможность созыва Учредительного Собрания в составе 250 членов на 1 января 1919 года никто не верил. При вновь складывающейся обстановке нельзя было приурочивать конец полномочий Временного Правительства к моменту созыва Учредительного Собрания. Все эти мысли висели в воздухе и многих заставляли еще с большей опаской относиться к Директории, которая настойчиво хотела, благодаря левому своему крылу, с полной буквальностью поддерживать все условия уфимского совещания.

Несколько дней тому назад, ввиду тех обстоятельств, о которых я говорил, я счел вынужденным подать Временному Всероссийскому Правительству докладную записку, в которой указывал на необходимость немедленно опубликовать следующего рода заявление: 1) Заключение мира значительно приближает дело всероссийского объединения и возлагает на правительство ряд совершенно новых задач и обязательств. 2) Сохраняя титул Всероссийской власти, Временное Правительство не может отмежевать от себя те части России, которые хотели бы подчиниться ему, но потому и не в состоянии целиком принять на себя обязательства, содержащиеся в акте уфимского совещания. 3) Этот акт может быть восполнен новым конституционным актом, причем на Временное Всероссийское Правительство падает обязанность требовать исполнения уфимского акта лишь по мере возможности. 4) При создавшемся положении созыв Учредительного Собрания на основе положений уфимского совещания был бы неправомерен и осуществлен не будет. 5) Ввиду необходимости поставить всех членов Учредительного Собрания на территории России в одинаковые правовые условия – съезд членов Учредительного Собрания прекращает свои полномочия. 6) Как раньше Временное Всероссийское Правительство должно было сложить свои полномочия к моменту созыва Учредительного Собрания, так и ныне оно должно сделать это к моменту объединения всех главных русских правительств. 7) До момента такого Временное Всероссийское Правительство считает вправе изменить пределы и характер своих полномочий в той мере, в которой это потребовалось бы задачами всероссийского объединения и одобрено было бы с точки зрения политической целесообразности Советом Министров. 8) При наличии всех этих условий Временное Всероссийское Правительство приложит все усилия к тому, чтобы быть признанным иностранцами.

В среде Временного Правительства тезисы моей докладной записки встретили неодинаковый прием, зато Совет Министров признал их подлежащими срочному обсуждению и назначил на 18 ноября специальное заседание для подробного обсуждения записки. Можно было надеяться, что если бы предложение мое было бы принято, то кризис, который назревал и ясно чувствовался, благополучно разрешился бы сам собою. Однако события предупредили окончательное рассмотрение и принятие подсказывавшимися условиями момента решений и всем известен конституционный кризис, происшедший в ночь на 18 ноября.

По отношению к вопросу о международном положении России на мирном конгрессе Временному Правительству подсказывался ряд следующих соображений. Наш заграничный дипломатический корпус, находясь в формальном подчинении Всероссийскому Временному Правительству, не мог и не может ограничиваться служением одному только этому правительству. Всероссийское Временное Правительство не было правительством всей России в точном смысле этого слова, а между тем задачей русского представительства за границей как было, так и осталось служить представительством именно всей России. С этой точки зрения наш заграничный дипломатический корпус должен считать своей задачей и обязанностью не только выражение воли главнейшего из русских правительств, но и служить целям объединения всех остальных русских правительств, не могло не чувствоваться некоторых неудобств в наименовании всероссийской властью власти, в действительности не являющейся таковой. Эти соображения также ставили перед Временным Правительством необходимость сделать отступления от уфимского акта.

Не может и не должно быть на мирном конгрессе нескольких русских делегаций, и вместе с тем на нем должны быть представлены интересы всей России. Лично я склонен смотреть в данном случае достаточно оптимистично. Мне представляется, что в тот момент, когда различные русские правительства получат возможность (конечно, за исключением большевистского правительства) сноситься друг с другом непосредственно или через наших заграничных представителей, единство России на мирном конгрессе будет обеспечено, так как будет вполне подготовлено действительное объединение всей России. Есть все основания думать, что идея единства всей России столь же дорога и остальным отдельным русским правительствам, как она дорога нам здесь. Совершившийся перелом в событиях в ночь на 18 ноября и в этом отношении облегчил положение вопроса. Однако новое Правительство не склонно считать себя только одним из областных правительств. Оно хочет чувствовать себя Правительством от имени России и у него есть на это несомненные права. Если бы я любил торжественный стиль и красивые фразы, я мог бы сказать, что как идея сибирской государственности принесла себя в жертву во имя идеи Всероссийской, так и всероссийское, по названию, правительство должно было стать жертвой торжества стремления к подлинной всероссийской государственности. Следовательно, нельзя не признать, что только что совершившиеся события отнюдь не являются следствием бессилия власти на Востоке России, но как раз, наоборот, следствием все большего и большего укрепления у нас начал государственности. Результатом тому служит тот факт, что дело управления по-прежнему находится в руках Совета Министров в прежнем его составе, с прежним его председателем, всеми глубоко и искренне уважаемым П. В. Вологодским во главе. Также и в обращении к гражданам России Верховного Правителя адмирала А. В. Колчака ясно и определенно сказано, что и впредь будет держаться тот политический курс, который один только и способен привести Россию к окончательному воссоединению в одно целое и возродить русскую государственность – путь борьбы как с крайними правыми, так и с крайними левыми антигосударственными течениями – путь здоровой, трезвой государственности.

В заключение беседы Ю. В. Ключников сообщил, что постановлением Совета Министров он только что назначен управляющим министерством. До этого Ключников руководил ведомством в качестве товарища министра и, что он принял это высокое назначение с тем, чтобы при первой же возможности передать свои полномочия наиболее заслуженному русскому дипломату.

Русская Армия, Омск, 22 ноября 1918 г.

Приложение № 3

Заявление русских общественно-политических объединений Верховному Правителю и Председателю Совета министров

В четверг 19 декабря, в 6 часов вечера, Верховным Правителем Адмиралом А. В. Колчаком была принята делегация от блока политических и общественных объединений в составе 14 человек, по одному от каждого. Старейшим из делегации было сделано заявление следующего содержания:

Его Высокопревосходительству Верховному Правителю Александру Васильевичу Колчаку.

Нижепоименованные политические и общественные объединения в годину исключительных бед для Русского Государства и Народа взаимно согласились выше всех, обычно их разделяющих, стремлений и воззрений поставить спасение и благо Государства Российского и заботу о достоянии Народа Русского.

Обсудив на совместных совещаниях своих ту совокупность руководящих начал для предстоящей деятельности Государственной Власти в России, которая выражена в обращении Верховного Правителя к представителям печати от 28 ноября 1918 года нового стиля нижепоименованные общественные объединения сознали в заявлениях Верховного Правителя жизненную верность и необходимость им указанного пути для Русского Народа и для русской власти. Нижепоименованные объединения Российских общественных сил, которым дороги начала здорового демократического устройства жизни русского Народа, просят Верховного Правителя принять от них, внушенные любовью к России, глубоко искренние выражения бесповоротной решимости всемерно поддерживать власть Российского Правительства, возглавляемого единолично Верховным Правителем Адмиралом Александром Васильевичем Колчаком.

Да благословит Бог труды Российской Власти по восстановлению Государства Российского в былом достоинстве и мощи в мире и порядке в праве, свободе и благосостоянии всего Народа Русского.

Представители:

Совета Всесибирских Кооперативных Съездов Анатолий Сазонов; Омского Отдела Союза Возрождения России Владимир Куликов; Всероссийского Совета Съездов Торговли и Промышленности Данила Каргалов; Омского Комитета Трудовой Народно-Социалистической Партии Антонин Новиков (Николай Филашев);

Казачьих Войск: Сибирского – Ефим Березовский; Забайкальского – Яков Лапшаков; Семиреченского – Степан Шендриков; Иркутского – Семен Мелентьев;

Омской Группы Партии Социалистов-Революционеров («Воля Народа») Илья Строганов; Восточного Отдела Центрального Комитета партии «Народной Свободы» (к.-д.) Валентин Жардецкий; Центрального Военно-Промышленного Комитета Никита Двинаренко; Акмолинского Областного Отдела Всероссийского Национального Союза Григорий Ряжский; Атамановской Группы Российской социал-демократической рабочей партии «Единство» Иван Рубанов; Председатель Блока политических и общественных объединений А. Балакшин.

Одновременно такого же содержания была заявлена декларация блока Председателю Совета Министров Российского Правительства Петру Васильевичу Вологодскому.

ГА РФ. Ф. 5867. Оп. 1. Д. 21. Л. 46.

Н.А. Устрялов

Приложение № 4

Русское дело.

Процесс ликвидации русской революции затянулся. Чтобы проделать весь путь «углубления» революционных дерзаний и достижений, стране потребовалось всего лишь восемь месяцев. Но ей двух лет оказывается недостаточным, чтобы изжить и преодолеть достигнутые глубины. Однако эти годы не прошли бесплодно. Их тяжкий, но богатый опыт запечатлелся глубоко в национальной жизни и в национальном сознании. Революция окончательно выявила себя, революция внутренне самоопределилась в своих завершенных очертаниях, но с другой стороны, достаточно четко определились исторические силы, призванные реально ей противостоять, ее сменить.

В первые месяцы большевизма еще не были вполне обличены и развенчаны иллюзии революционной весны. Мечтали сокрушить железную фигуру Ленина легковесным дуновением черновского социализма и анемичным призраком Учредилки. Действовали методом коалиций, компромиссов, коллективов, совещаний. Продолжали, заикаясь и картавя, твердить азы идеологии, последнее слово которой отчетливо и твердо произнес Совет народных комиссаров. Словно революция упорно не хотела признать себя созревшей, и тоге мужа предпочитала детскую рубашку.

Но все-таки она созрела – таков закон природы, таков закон истории. 5-е января – детская рубашка решительно трещит по швам. И вот, когда страна окончательно упала в революционную бездну, когда расцветшая революция продиктовала народу свою суровую программу во всей ее ясности и полноте – началось отрезвление. Нация пришла в себя и содрогнулась. Первой ужаснулась интеллигенция, потом вскоре, увидев практическое осуществление революционной программы, всколыхнулся и «народ». Сам собой возник и сложился тот знаменитый «пересмотр идеологии», который в настоящее время приводит к осознанию не только положительных ценностей, освящающих реальную борьбу против углубленной до дна революции, но и необходимых внешних средств этой борьбы.

Вместо интернационала – нация. Вместо класса – родина. Вместо коммунистической общины – правовое государство на основе национальной демократии. Вместо мертвой и принудительной религии механизма – живая жизнь в духе, в свободе. Вместо всеобщего принципиального уравнения – иерархия ценностей. Вместо пролеткульта – культура. Вместо бесшабашного политического футуризма – чувство преемственности, традиции, сознание связи с прошлым, с настоящим. В таком направлении совершался пересмотр идеологии. Будучи очень сложен в своих истоках и в своих подробностях, он ясен и прост по своему основному устремлению. Он возвращает русскому народу Россию. В этом его жизненность, в этом его смысл. Россия, Родина – вот реальное содержание нашей борьбы с революцией. Мы боремся с ней потому, что она посягнула на Россию. Мы отвергаем ее прежде всего потому, что она стала принципиально антинациональной.

Наша борьба – целая программа, сложная и плодотворная, как сложна и плодотворна национальная идея, ее одушевляющая. Конечно, тут не только отрицание большевиков. Нет – вся восходящая «кривая» русской революции шла по наклонной плоскости к интернационалу. Разве Керенский и его бабушка – воплощения революционного детства – не лепетали, что революция первее Родины? Разве не пожимал руку германского пролетариата ранний совдеп товарища Чхеидзе?

Со всем этим необходимо покончить. Иначе борьба против большевиков неизбежно окажется внутренне немотивированной и исторически обреченной на неудачу. Подлинно поразить большевизм можно лишь – с другого берега. Движение с юга и востока России нами и воспринимается как движение, противоположное самому духу большевизма, абсолютно чуждое всей той линии русской революции, завершением которой явилась советская власть. Мы его воспринимаем, как движение национально – демократическое по преимуществу.

В настоящее время гражданской войны оно может и должно быть облечено лишь в форму единоличной диктатуры. Поэтому 18 ноября 1918 года – есть для нас дата, знаменующая собой окончательное крушение – в государственном масштабе – последних обрывков пагубной идеологии керенщины и переход к единственно действенной в настоящее время форме государственного строя. Для нас несомненно, что малейшее ослабление власти диктатора в настоящий момент было бы неизбежным шагом назад. На власть диктатора мы смотрим как на власть, не только освобождающую страну, но и организующую, устраивающую ее. Это – власть творческая, созидающая по существу. После освобождения страны от плена революции диктатор должен создать такие условия жизни, при которых стала бы реально возможна всенародная работа по выработке основ нормального государственного устройства России – созыв Учредительного Собрания.

Мы фатально возрождаемся. Сама история властно вызывает нас из хаоса к новому величию. В настоящее время нам уже не страшно и не стыдно за родину. Ее болезнь проходит, и выясняется, что эта болезнь способна лишь укрепить ее организм. Русское дело приобретает вновь мощную опору исторической оправданности и необходимости. Силою вещей Великая Россия оживет и уже оживает. На фоне усталого и расколотого мира народов, к величайшему недовольству многих из них, с неудержимо возрастающей импозантностью уже вновь вырисовывается «русский фактор». В эти тяжкие дни гражданского междоусобия мы проникаемся крепкой уверенностью в жизненности нашего национального дела. Мы знаем, что оно восторжествует.

Русское дело, Омск, № 1, 5 октября 1919 г.

Приложение № 5

Телеграмма министра иностранных дел С. Д. Сазонова белым правительствам и в российские посольства по вопросу о политическом курсе Белого движения

Париж, 19 марта 1919 г. № 423.

Изложенное в телеграмме № 442 заявление нашей мирной конференции внушено следующими соображениями: Продолжение русской разрухи в период переустройства международной обстановки создает настолько благоприятные условия для сепаратистских стремлений инородных национальностей России, что приходится серьезно считаться с возможностью, хотя бы для некоторых из них, добиться ныне же признания их независимости со стороны союзников.

При таких обстоятельствах ограждение наших интересов в этом вопросе требует, во-первых, занятия нами по отношению к нему определенной позиции и, во-вторых, построения нашей аргументации на точке зрения, имеющей шансы на успех.

Соответственно этому заявление имеет в виду:

1. Исходя из необходимости неизбежных уступок и удовлетворения справедливых требований, выразить сочувствие законным стремлениям национальностей к самобытности.

2. Не предрешая будущего устройства России, указать, что новая демократическая Россия мыслит это устройство на началах автономии и федерации и даже, в известных случаях, на началах независимости по соглашению с Россией и на условиях для нее приемлемых, чем имеется в виду не исключать совершенно в будущем возможности разрешения финляндского вопроса путем предоставления нам в обмен за признание независимости необходимых гарантий стратегического характера, что при создавшейся обстановке является наибольшим, чего мы можем добиться.

3. Подчеркнуть связывающие нас с окраинами жизненные для нас экономические, финансовые и военные интересы, которые не могут быть не принятыми в расчет при окончательном устройстве России.

4. Установить формальный принцип, что окончательное устройство в отношении всей территории России, кроме этнографической Польши, не может иметь места без согласия России и, следовательно, ранее восстановления в ней нормальных политических условий, что позволяет отложить определение взаимоотношений наших с национальностями до момента, когда у них будет меньше побуждений стремиться выйти из состава России, и связывающие их с Россией разнообразные интересы в полной мере проявят свое действие.

5. Идя навстречу потребностям момента, применить в отношении к этим народностям временный режим, признав фактический характер образованных ими правительств, и установить сотрудничество с ними для борьбы с большевизмом и восстановления нормальных условий жизни.

Насколько уже можно судить, заявление это произвело очень выгодное впечатление и несомненно будет содействовать нашему стремлению отложить окончательное разрешение до более благоприятного времени.

Из архива организаторов гражданской войны и интервенции в Советской России //

Исторический архив, 1961, № 6, с. 74–75.

Приложение № 6

Ответ управляющего министерством иностранных дел И. И. Сукина российскому послу в Париже В. А. Маклакову об особенностях политического курса Российского правительства

Омск, 20 марта 1919 г.

Верховный правитель в ответ на Вашу телеграмму № 423 поручил передать: Мы вполне отдаем себе отчет в значении, которое в международном отношении имеет демократический курс правительства. В сознании этого мы относимся весьма сочувственно к усилиям Политического совещания в Париже держать представительство национальной России на уровне тех демократических идей, о росте и авторитете которых Вы сообщаете.

Со своей стороны, нами было обнародовано несколько деклараций, которые не должны были оставлять сомнения в намерениях правительства. В случае расширения нашей территории, в связи с успешным ходом военных действий, на очередь станет еще ряд заявлений, в частности, по земельному вопросу. В них правительство будет держаться принятого им направления, отражающего интересы широких масс населения. На этом пути встречаем в стране вполне определенную поддержку. Знаменательно особенно сочувственное отношение к правительству во вновь отходящих к нему областях по мере их освобождения.

На всем пространстве Сибири действуют земские и городские учреждения, которые при сильном социалистическом своем составе не только вполне лояльны по отношению к правительству, но являются для него реальной опорой. Взаимоотношения эти особенно отчетливо выяснились при поездке Верховного Правителя, когда со стороны земств и городов последовали многочисленные приветствия, к которым присоединяются все новые сочувственные обращения. Обнаружилось полное совпадение стремлений и жизненных интересов местных самоуправлений с задачами правительства, как оно их понимает.

Некоторые левые элементы, которые по своей природе не могут сочувствовать нынешнему характеру правительственной власти, проявляют высокий патриотизм и государственный разум, признавая неизбежность временного режима для достижения основной цели – сокрушения большевиков. Правительством переработано положение о выборах в городские самоуправления, и в ближайшем будущем будет проведен новый закон о земствах. При этом везде остается принцип всеобщего избирательного права, и отменяются лишь некоторые положения, доказавшие свою нецелесообразность. Однако на Дальнем Востоке местные самоуправления представляются не источником помощи, а скорее заботы и тревоги. В этих областях большевизм вообще еще не изжит, и при этом отсутствует правильная организация русской национальной демократической власти. Во Владивостоке, в сущности, господствует международное управление, и до сих пор не удалось сделать многого в смысле создания правильной администрации.

Помимо земских и городских учреждений, правительство находит деятельную поддержку и в тех демократических организациях, которые, принимая форму блока политических партий и общественных объединений, распространяются все шире по стране. В этот блок, как Вам известно, входят разнообразные элементы, отражающие все течения: социалистов-революционеров, воленародцев и с.-д. Единства включительно.

Наконец, правительство привлекает к государственной работе возможно более широкие общественные силы и, в частности, находит энергичное содействие со стороны большей части кооперативной среды, выражающей мелкий народнохозяйственный интерес. При таких условиях настроение страны, несомненно, сочувственно к правительству, и если бы его можно было измерить путем проведения какой-либо выборной кампании, есть все основания рассчитывать на серьезное правительственное большинство. Однако нельзя забывать, что правительство еще не достигло укрепления самых основных устоев, которые позволили бы будущей России осуществить на деле здоровый демократический строй. Нам нужно еще зорко следить за всякими проявлениями противогосударственных начал. Как уже было сказано, большевизм далеко не изжит на Дальнем Востоке, где проявляются кровопролитные столкновения с уцелевшими бандами большевиков. Наконец, в разных областях Сибири не перестают отдельные вспышки крестьянских движений, которые, если и не носят явно большевистского характера, то представляют собой наследие анархии и разбоя.

С другой стороны, несовершенство в наладившемся военном и административном аппарате, расправы отдельных военных чинов и ряд подобных явлений безответственного характера дают, конечно, материал для критики правительства. Последняя бы не замедлила разрастись в случае допущения предвыборной борьбы.

В Сибирь двигаются партии возвращающихся военнопленных, которые несут с собой большевистскую пропаганду и скрывают зачастую в своей среде большевистских агентов. Со всех сторон делаются попытки к разлагающему воздействию на армию. На фронт стремятся проникнуть агитаторы, посылается литература. Армию, крепкую и сейчас победоносную, нам приходится оберегать, как драгоценную и единственную национальную надежду России.

Выборы внесут новую борьбу в тылу, могут разложить армию, взволновав всю страну, снова возвратить ее к анархии на неопределенное время. Большевизм еще не сломлен, и до нанесения ему решительных ударов невозможно колебать достигнутые уже успехи.

Если бы ход военных действий привел к занятию бассейна Волги и создал реальную угрозу Москве, то могло бы оказаться своевременным приступить к выборам. Правительством образована комиссия по подготовке выборов в Национальное Учредительное собрание. Комиссия эта приступает к работе.

Считая необходимым при оценке положения прежде всего исходить из основной задачи – борьбы с большевиками во что бы то ни стало, – мы полагаем, что от успешного ее разрешения зависят все остальные вопросы внутреннего и международного порядка. Вообще становится все более очевидным, что наша международная позиция определится исключительно в зависимости от того, что будет нами достигнуто в самой России. Помощь союзников, будучи существенной в материальном отношении, есть лишь только вспомогательная сила. Центр тяжести лежит здесь в успехах наших войск и росте нашей государственной работы.

Из архива организаторов гражданской войны и интервенции в Советской России //

Исторический архив, 1961, № 6, с. 76— 77.

Приложение № 7

Телеграмма С. Д. Сазонова о составе Русского Политического Совещания в Париже

Сазонов – правительствам, посольствам и дипломатическим миссиям.

Париж, 27 марта 1919 г. № 555.

Русское Политическое Совещание и его органы образованы следующим образом: Председатель Кн. Георгий Евгеньевич Львов. Члены: Глава Архангельского Правительства Николай Васильевич Чайковский, Министр Иностранных Дел Омского и Екатеринодарского Правительств Сергей Дмитриевич Сазонов, Послы Борис Александрович Бахметьев, Михаил Николаевич Гире, Василий Алексеевич Маклаков, Михаил Александрович Стахович, Посланники: Константин Николаевич Гулькевич, Иван Николаевич Ефремов, Константин Дмитриевич Набоков, Член Кубанского Правительства Николай Савич Долгополов, Представители Всероссийского Союза Возрождения Сергей Андреевич Иванов и Александр Андреевич Титов и Национального Центра Петр Бернгардович Струве, далее Александр Петрович Извольский, Александр Иванович Коновалов и Борис Викторович Савинков. Управляющий Делами Совещания Василий Васильевич Вырубов.

Дипломатическая отрасль работы выделена в особую Комиссию из Послов при Союзных Державах под председательством С. Д. Сазонова. Последняя руководит деятельностью политического отдела при Совещании, состоящего из Политико-Юридической Комиссии и отдела печати, пропаганды и осведомления. Во главе Политического Отдела стоит член Дипломатической Комиссии Б. А. Бахметьев. Его помощник Барон Маврикий Фабианович Шиллинг. Канцелярия Совещания является одновременно Дипломатической Канцелярией при Политическом Отделе.

Далее, при Совещании состоит, под председательством Артура Германовича Рафаловича, финансово-экономическая Комиссия, при коей образован отдел по снабжению под председательством Сергея Николаевича Третьякова. Наконец, Военно-Морская Комиссия при Совещании находится под председательством генерала от инфантерии Дмитрия Григорьевича Щербачева, при Товарище Председателя генерала от кавалерии Федоре Федоровиче Палицыне. Генерал Щербачев является Военным

Представителем Русских Армий. Ему принадлежит руководство всеми военными вопросами за границей. Его помощник и Начальник Штаба Генерал-майор Николай Николаевич Головин. При Представителе Армий отделы: 1). Управление по делам военным и военнопленных с контр-адмиралом Сергеем Сергеевичем Погуляевым во главе.

2) Управление по заграничному снабжению Русских Армий с генерал-лейтенантом Эдуардом Карловичем Гермониусом во главе. По Управлению о военнопленных образован отдел в Берлине с генерал-лейтенантом Николаем Августовичем Монкевиц во главе. По Управлению снабжений – Комиссия снабжений в Париже, Лондоне и Нью-Йорке. В Бухаресте – Военное Представительство с генерал-лейтенантом Александром Владимировичем Геруа во главе.

ГА РФ. Ф. 5936. Оп. 1. Д. 10. Лл. 1–2; Русская жизнь, Гельсингфорс;

№ 54, 9 мая 1919 г.

Приложение № 8

Программа Русского Политического Совещания в Париже

29 января 1919 г.

Совещание русских послов и политических деятелей, собравшихся в Париже ко времени мирной конференции для защиты прав и интересов России, считает своим долгом провозгласить от имени и по приказанию Объединенного Правительства России, поставившего своей целью воссоздание Родины, принципы, коими это правительство будет руководствоваться в своей деятельности.

Мировая война и революция провели резкую грань между старой и новой Россией. Когда бы в последней ни был восстановлен порядок, он не может создаваться на таких основаниях, на которых держался старый режим. Отдельные правительства, образовавшиеся в различных центрах России, поставили себе задачу реорганизовать русскую армию и прекратить анархию. Выполнение этой задачи заставило их придать власти военный характер. Когда же эта задача окажется выполненною, то отдельные, объединившиеся правительства уступят место тем новым формам государственной жизни, которые будут выработаны Учредительным Собранием, выбранным свободно и на законном основании.

И если сейчас еще нельзя точно определить эти формы, все же представляется возможным теперь же установить принципы будущего демократического строя России. Принципы эти должны отразить сущность переворота, происшедшего в стране, и явиться залогом ее возрождения. Русский народ остался им верен, также как и правительство, вступившее в борьбу с анархией.

1) Народовластие послужит базой нового законного порядка. Вся власть исходит от народа и осуществляется выборными учреждениями, которые гарантируют народу неотчуждаемость его суверенитета и ответственность перед ним органов власти.

2) В новой России не должно быть никаких ограничений в правах в зависимости от религиозных различий, от происхождения и от общественного положения. Все сословные и классовые преимущества отменяются навсегда. Демократический порядок гарантирует равенство всех перед законом и свободный доступ ко всем ступеням политической и социальной лестницы.

3) Необходимость скорейшего развития всех производительных сил страны властно диктуется глубоким расстройством экономической жизни России. Для этого необходимо принять все меры к возбуждению частной предприимчивости и к привлечению капиталов. В то же время государство использует для охраны труда и для защиты прав и интересов рабочего класса весь запас социального и политического опыта, накопленного международной практикой.

4) Основной задачей нам представляется разрешение аграрного вопроса. Внутренний мир требует, чтобы вопрос этот был решен в интересах широких слоев населения. Необходимо иметь в виду, что в течение революции среди крестьянства возникло беспорядочное движение, направленное на захват земель. Такое исключительное положение требует исключительных мероприятий. Возврат к старому порядку вещей невозможен. Необходимо не одно только законное расширение крестьянской поземельной собственности, но и придание законного основания перемещениям собственности и введение принципов права в поземельную анархию.

Только после этого будет возможно проводить аграрную политику, основанную на общих принципах права, и обеспечить развитие сельского хозяйства, на котором зиждется процветание страны.

5) Централизация управления была одним из характернейших пороков старого режима. В новой России, в которой вся власть будет исходить от воли народа, децентрализация управления, передача местным органам забот о местных интересах не только укрепит власть, но и будет способствовать общественному воспитанию народа.

6) Наконец новая Россия начнет новую политику по отношению к нерусским народностям. Реакционный режим органически не был в состоянии признать за различными народностями их особых прав. Политическое положение отдельных национальностей в пределах государства будет зависеть от степени их культуры и от их исторических традиций. Согласование прав и интересов отдельных национальностей с жизненными интересами государства – такова основная задача, которая должна быть решена не только в связи с переустройством русского государства на новых началах, но и в соответствии с реорганизацией всего международного общения.

7) После революции 1917 г. новая Россия провозгласила независимость Польши; она уничтожила все ограничения финляндской конституции; она приступила к пересмотру условий, связывавших Финляндию с Россией, она поставила на очередь вопрос об автономии прибалтийских и других народностей. Эта работа, которой помешало большевистское движение, должна быть закончена.

Новая Россия ставит своей целью в корне уничтожить искусственные причины нездорового сепаратизма, питаемого воспоминаниями о старых распрях, недоверием к центральной власти и ожесточением против большевистского деспотизма.

Единство государства нельзя подвергать постоянной опасности, но это единство должно быть органическим, так как оно одинаково отвечает интересам отдельных народностей. Политический опыт дает достаточно способов реализации такого единства в формах федерации или автономии, и поэтому, как бы ни была сложна проблема, она может быть разрешена.

Таковы цели внутренней политики России.

Но величина и трудности этих задач требуют для своего успешного завершения прочного, длительного и всеобщего мира и дружеской помощи союзных держав. Ставя своим идеалом воплощение основных принципов, которые впоследствии послужат основанием для разрешения международных разногласий, демократическая Россия сделает все возможное, чтобы осуществить идею мирного сотрудничества народов. Она заявляет, что ею безусловно будут выполнены все обязательства, вытекающие из договоров, точно так же, как и из других актов, подписанных ею и заключенных во имя ее интересов. С другой стороны, наравне с прочими державами, она настаивает на возмещении убытков, понесенных ею во время войны. В течение войны, потребовавшей от нее тяжелых жертв, она без колебания, добровольно возвратила Польше ее национальную территорию. Россия считает долгом заявить, что она не может более отказываться ни от своего государственного единства, ни от того, что в течение веков принадлежало ее народу.

Голос Всероссийской власти, Гельсингфорс, 1919, Вып. 2, с. 23–27; Русская жизнь, Гельсингфорс,

№ 35, 12 апреля 1919 г.

Приложение № 9

Декларация Русского Политического Совещания о целях Белого движения в России

Князь Львов, Сазонов, Чайковский и Маклаков обратились к Мирной Конференции от имени объединенных правительств России и Русского Политического Совещания с следующим заявлением:

Париж, 15 апреля 1919 г.

Господину Председателю Мирной Конференции

Цель национального движения в России, представляемого объединенными правительствами, кажется не достаточно ясна. Желая предотвратить всевозможные недоразумения, уполномоченные этих правительств, представляющие и защищающие национальные интересы России перед собравшимися в Париже союзниками считают поэтому своим долгом сделать следующее заявление: Цель национального движения и задача, которую поставили перед собой объединенные правительства, состоят не в том, чтобы передать власть какой бы то ни было определенной группе. Национальному движению чужда какая бы то ни было задняя мысль возврата к прошлому. Объединенные правительства категорически протестуют против подозрения в намерении восстановить старый режим и отнять землю у крестьян. Единственной целью национального движения является восстановление национального единства и возрождение России на прочных основах демократической организации. Русский народ сам решит свою судьбу через посредство Учредительного Собрания, избранного свободно и при нормальных условиях. Как только будет свергнута большевистская тирания и русский народ сможет свободно выразить свою волю, немедленно будет приступлено к выборам, и нынешние правительства вручат власть Учредительному Собранию.

Объединенные правительства считают своим долгом бороться за национальное единство и за суверенитет народа против тех, которые эти принципы топчут ногами. Вынужденные к гражданской войне большевиками, которые прибегли к оружию, чтобы навязать свою власть, правительства ни в коем случае, ни на один час, не затянут борьбы, как только их задача будет выполнена. Но они не прекратят борьбы до тех пор, пока не будут восстановлены в России право и свобода и русский народ сможет свободно выразить свою волю.

Правительства уверены в конечной победе национального движения, и никакие испытания и никакие временные неудачи не сломят этой веры. Если русский народ ищет помощи Союзников для борьбы с большевизмом, то только потому, что эта помощь даст им возможность скорее положить конец гражданской войне. Союзники сами признали, что умиротворение России – необходимое условие всеобщего мира. Умиротворение же это будет возможно только тогда, когда большевизм будет поражен в самое сердце, в Петрограде и Москве. Национальное движение в России имеет тем больше оснований полагаться на помощь союзников, что оно в сущности борется за те же принципы настоящей демократии и социальной справедливости, во имя которых собралась Конференция Мира.

Кн. Львов, И. Чайковский, С. Сазонов, В. Маклаков.

ГА РФ. Ф. 454. Оп. 1. Д. 8. Лл. 2–4; La Cause Commune.

Общее дело, № 44, 30 апреля 1919 г.

Приложение № 10

«Наказ» русской делегации на Версальской мирной конференции, разработанный С. Д. Сазоновым и генералом Деникиным

Ноябрь 1918 г.

Основной задачей России на предстоящем мирном Конгрессе признается восстановление status quo ante bellum (восстановление предвоенного статуса. – В.Ц.) в отношении прежних Русских владений, за исключением земель, имеющих отойти к независимой Польше. Вместе с тем, в соответствии с пунктом 6 в программе президента Вильсона, суметь стремиться к объединению с Россией зарубежных земель, населенных русскими.

Не менее важной заботой России должно явиться предотвращение угрозы новой войны. Этому может содействовать:

1) В отношении Германии: всемерное ослабление прусской гегемонии и, если будет возможно, преобразование Германии на федеративных началах с исключением в преобладании в ее составе какого-либо государства. Задача эта представляет особую важность ввиду неизбежного, по-видимому, слияния Австрийских земель с Германией. Отделение от Германии польских земель и Шлезвига, не говоря уже об Эльзасе и Лотарингии, должно поэтому встретить наше сочувствие.

2) В отношении Австро-Венгрии: нашим интересам отвечает создание независимых Чехо-Словацкого и Юго-Славянского государств, присоединение к России Восточной Галиции и Угорской Руси, а равно расширение Польши и Румынии за счет Австрийских и Венгерских земель, то есть конечная ликвидация Габсбургской монархии, которая, благодаря своему разноплеменному составу, являлась постоянной угрозой сохранению Европейского мира.

3) В отношении Болгарии: по-видимому, необходимо коренным образом порвать с иллюзией о возможности прочного сближения между ней и Россией. Наша поддержка должна быть поэтому обеспечена не только в пользу Сербии, но и Румынии и даже Греции и в их земельных спорах с Болгарией. Ни в коем случае не должно быть допущено утверждение болгар на Проливах или Мраморном море.

4) Наконец, в отношении Турции: наша малейшая слабость вызывает необходимость стремиться сохранить ее в качестве жизнеспособного государства, так как немедленная и окончательная ее ликвидация грозила бы затронуть жизненные наши интересы.

В частности, на Конгрессе могут быть подвергнуты обсуждению нижеследующие отдельные вопросы:

I. Аландский вопрос, то есть вопрос о притязаниях Швеции на то, чтобы Россия формально возобновила принятое ею на Парижском конгрессе 1856 года обязательство не укреплять Аландских островов. Возможно, однако, что в связи с изменившейся обстановкой Швеция будет притязать на присоединение Аландов. Необходимо стремиться к сохранению Аландских островов за Россией, причем, однако, возможно принять на себя обязательство не укреплять их в мирное время и срыть уже имеющиеся укрепления. В этом отношении нужно помнить, что Россия во время минувшей войны уже формально заявила шведскому правительству, что принятые на Аландах оборонительные меры рассчитаны «на время войны». Желательно, однако, одновременно настаивать на неукреплении Швеции своей границы с Финляндией, подобно тому, как укреплена финско-шведская граница со стороны Финляндии. У шведов же были во время войны приняты военные меры по приведению в готовность крепости Боден.

II. Вопрос об устьях Немана. Экономические интересы России побуждают стремиться к приобретению нами устьев Немана, к чему, казалось бы, нет и препятствий этнографического свойства ввиду населенности литовскими племенами.

III. Вопрос о границе Польши. На основании этнографического принципа необходимо отстаивать за Россией Холмщину и часть Сувалкской губернии, а равно опираясь на стратегические соображения, не поступаться такими пунктами, как Брест-Литовск и Белосток. Весьма существенно отстаивать обеспечение за Польшей левобережного выхода к Балтике через Вислу, дабы отнять у поляков стремление искать взамен такового выход через русскую территорию.

IV. Галиция и Угорская Русь. Несомненное присоединение к Польскому государству Западной Галиции вызовет для нас необходимость настаивать на присоединении к России Восточной ее части (по этнографической границе), дабы не оставлять частей русского народа отрезанными от главного национального ядра. Те же соображения говорят в пользу присоединения утро-русских округов, причем пограничная черта должна быть определена в зависимости не только от этнографических, но и от стратегических соображений.

V. Буковина. Наличие соглашения об этой области, подписанного с Румынией всеми Союзными Державами, едва ли дает надежду на возможность более полного осуществления наших интересов в Буковине. Но соглашаясь на присоединение последней почти полностью, вместе с Черновцами, к Румынии, необходимо решительно отклонить притязания Румынии на Бессарабию (см. особую записку о Бессарабии).

VI. Чехо-Словацкое государство. Россия имеет полное право отстаивать возможно широкое удовлетворение национальных стремлений чехов и словаков за счет бывших Австрийских и Венгерских земель, причем желательно установить Чехо-Словацкую границу с отходящими к России Угорскими округами. Изыскание того или иного способа для предоставления этому Государству экономического выхода к морю также заслуживает поддержки.

VII. Румыния (см. также п. 5). Румыния получит удовлетворение своих притязаний согласно конвенции, подписанной с державами в 1916 году. Желательно также сохранить за ней Добруджу, дабы возможно мирным удовлетворением ее желаний в других областях ослабить румынские притязания на Бессарабию. Необходимо сохранить равноправие России в международном режиме Дуная.

VIII. Сербия и Юго-Славия. В отношении этого Государства Россия должна стремиться содействовать возможному его усилению как естественного союзника России против попыток реванша со стороны Немцев, Венгров и Болгар. В вопросе об определении границы Сербо-Славии с Румынией и Болгарией наша поддержка должна быть обязательно обеспечена Сербии, равно как и в ее разногласиях с Италией о побережье Адриатики.

IX. Греция. Греки несомненно будут стремиться к обладанию Северным Эпиром, округом Ксанти в Македонии и островами Эгейского моря, Архипелага и Кипром. Россия не имеет оснований ни поощрять этих стремлений, ни противодействовать им.

Необходимо только устранить греческие притязания на острова, командующие над выходом из Дарданелл: Имброс, Тендос и, в особенности, Лемнос с его прекрасным портом. В вопросе о Святой Горе Афон необходимо стоять на почве Лондонского соглашения 1912–1913 гг.

X. Европейская Турция. События в России, к сожалению, лишили почвы соглашения ее с Державами о Константинополе и Проливах. Поэтому ныне необходимо изыскать иной способ обеспечения наших интересов, а именно: а) свободного экономического доступа в Средиземное море и б) безопасности черноморского побережья. Эти цели, по-видимому, достигались бы, с одной стороны, нейтрализацией Дарданелл, прибрежной полосы, островов Мраморного моря и островов Лемнос, Имброс и Тендос, а равно международной оккупации Босфора при непременном участии в ней России. Вместе с тем необходимо стремиться к предотвращению утверждения какого бы то ни было иностранного Государства поблизости Проливов, сохранить за Турцией территорию до линии Энос. Следует обязать Болгарию, или ту державу, за которой будет признана Северо-Западная часть Фракии, не укреплять последнюю. Если бы над Турцией был учрежден международный контроль, то Россия должна в нем участвовать на равных правах с прочими Державами, равно как и в Dette Publiqie.

XI. Азиатская Турция. Сейчас трудно судить – имеют ли Державы в виду сохранить в силе соглашение о Малой Азии или нет. Для России, при нынешней ее слабости, предпочтительно, чтобы Державы отказались от проекта раздела ими сфер влияния в Малой Азии, сохранив ее за Турцией и ограничившись созданием автономной Армении из шести Мало-Азиатских вилайэтов, под коллективным покровительством и гарантией Великих Держав. Если, однако, признано будет необходимым сохранить соглашение о Малой Азии, то следует обеспечить за Россией выговоренную в нем сферу влияния. В отношении Святых Мест в Палестине нужно стремиться к сохранению существовавшего религиозного status quo.

XII. Персия. Персидские дела могут стать предметом переговоров на Мирном Конгрессе, в случае допущения к участию на нем нейтральных государств. Но и помимо этого, возможны объяснения по персидскому вопросу между Английским и Русским правительствами. Как Персы, так и Англичане будут стремиться к ослаблению Русского влияния в Персии, оказывавшегося до сих пор в военном и экономическом преобладании на Севере страны, благодаря официальному разделению ее на зоны влияния. Уже во время войны Англия получила наше обещание присоединить к ее сфере центральную зону. Теперь же она постарается воспользоваться нашей слабостью для расширения своей экономической деятельности, хотя бы на основах равноправия в пределах Русской зоны. С этой целью она будет вероятно добиваться открытия транзита Батум – Баку и свободного плавания по Каспийскому морю под персидским флагом. Равным образом, с английской точки зрения должен быть желателен пересмотр Русско-персидского торгового договора, стеснительного для иностранной торговли по Русско-персидской границе, и права сооружения железнодорожных линий от границ Персии к центру. Персидское правительство будет поддерживать стремления Англии и, со своей стороны, выдвинет вопрос о постановке военного дела на новых основаниях, то есть прекращения военного руководительства нашего и Русской оккупации, праве приглашения иностранных инструкторов и образования собственного, независимого от иноземного вмешательства, войска. Персы, кроме того, пожелают подтверждения своего домогательства об отказе нашем от права приобретения земельной собственности. Нельзя не признать, что при разрушенном экономическом аппарате нам трудно будет отстаивать прежнее наше положение и продолжать систему заградительной политики, коей мы держались до сих пор. Изыскать средства борьбы с иностранной конкуренцией – задача специалистов. Правительственной власти надлежит, по мере возможности, устранить переговоры по экономическим вопросам из Мирного Конгресса и стремиться к тому, чтобы таковые начались между Россией, Англией и Персией после заключения мира. Так, по мере возможности, придется считаться с неизбежностью постановки некоторых вопросов и необходимостью дать на них ответы: а). Закавказский транзит желательно сохранить закрытым на время, нужное для восстановления русской промышленности; б). Плавание по Каспийскому морю, как внутреннему, должно принадлежать только прибрежным государствам;

в), пересмотр Туркестанского трактата и торгового договора, в принципе, допустим;

г), постройка железных дорог нежелательна, если же согласие это неизбежно, то следовало бы стремиться к установлению дифференциальных тарифов и привлечению нейтральных средств; д). если бы представилась необходимость отказаться от нашего содействия в организации военного дела в Персии, то надлежало бы устранить установление чьего-либо иностранного преимущественного положения в этом вопросе; е). в случае пересмотра положений земельного вопроса следовало бы закрепить ныне существующую Русскую частную собственность и комиссионное право на поверхности земли и на морях.

XIII. Дальний Восток. Основной задачей нашего Правительства на Мирном конгрессе признается установление прочных дружественных отношений между Россией и Японией, дабы предупредить попытку японцев использовать в своекорыстных целях свое нынешнее положение в Сибири и в Приамурье. Поэтому возможно пойти навстречу японским пожеланиям в деле рыболовной конвенции. Следует также стоять на почве подписанного с Японией в 1916 г. Союзного договора, а равно соглашения о железных дорогах в Маньчжурии и о плавании по реке Сунгари. Но если бы японцы, пользуясь изменившейся обстановкой, расширили область своих домогательств, то нам следовало бы стремиться к признанию в Северной Маньчжурии принципа «открытых дверей», дабы этим путем ослабить там исключительное влияние Японии. В отношении Китая необходимо стремиться к сохранению старинной дружбы и, по возможности, к восстановлению существовавшего до войны положения России в наиболее интересующих ее окраинах Монголии, Барге и в Китайском Туркестане.

ГА РФ. Ф. 5827. Оп. 1. Д. 93. Лл. 1–7.

Приложение № 11

Телеграмма князя Львова генералу Деникину об условиях поддержки Антантой Белого движения

Париж, 10 апреля 1919 г.

Князь Львов просит передать генералу Деникину:

Совещание считает необходимым, учитывая чрезвычайно критическое положение, создавшееся для дела спасения России, сообщить, что в союзных странах, как и вообще в Европе, демократические течения чрезвычайно усилились. Не считаться с ними ни одно правительство не может. Обсуждение русских вопросов происходит в связи с внутренней борьбой, происходящей в этих странах. Те сведения, которые поступают с юга от официальных представителей местных правительств, от общественных деятелей самой различной политической окраски, от агентов союзников о линии поведения командного состава Добровольческой армии, о взаимоотношениях между местными правительствами и Добровольческой армией усиливают позицию тех, которые защищают здесь большевиков, и ослабляют тех, кто может и хочет нам оказать помощь.

Совещание бессильно что-нибудь здесь добиться, если на местах не будут учитывать указанной обстановки. Невозможно рассчитывать на помощь отсюда, пока борьба с большевизмом может казаться не широким национальным движением, а партийным – с целями политической или социальной реставрации.

Для Запада национальное движение предполагает общее согласие отложить все спорные вопросы до Учредительного собрания и безусловную готовность ему подчиниться. Если это всеми будет искренне принято, то независимо от той формы, которую в будущем примет Россия, это движение уже сейчас по необходимости получит демократический характер, который всех обязывает к определенному поведению.

Здесь понимают необходимость военного характера власти, но думают, что военная сила должна уметь отделять военные задачи от политического устроения. Всякие слухи о раздорах военных властей с местным населением и выборными правительственными органами, внесение политических соображений в военное дело, а тем более обнаружение реакционных симпатий, стремлений к политической реставрации, к отобранию земель от крестьян, хотя бы со стороны отдельных лиц, близких к Добровольческой армии – убивают сочувствие и доверие к национальному движению.

Не только мы, но и союзники, высоко ценим геройскую борьбу Добровольческой армии за восстановление России, но мы не можем скрыть, что прежнее доверие к ее политическим целям уже подорвано. Если это движение не может обходиться исключительно своими силами, ему недостаточно только избегать подобных ошибок, надо установить явно дружелюбные отношения к краевым правительствам, иметь в составе правительства популярные имена, восстановить и поддержать широкий политический фронт и сделать так, чтобы большевизм был изолирован в своей борьбе со всей Россией.

Из архива организаторов гражданской войны и интервенции в Советской России //

Исторический архив, 1961, № 6, с. 81–82.

Приложение № 12

Ответ Всероссийского Национального Центра кн. Г. Е. Львову

Екатеринодар, 1/14 мая 1919 г.

М. Г. Князь Георгий Евгеньевич.

Во всех русских газетах напечатана Ваша телеграмма от 6 апреля, которая получила огласку благодаря посредничеству Кубанской делегации и в которой Вы даете ряд советов относительно желательной линии поведения Добровольческой Армии. Вместе с тем Вы указываете и на те многочисленные отступления от этой линии, которые, по Вашим сведениям, наблюдаются в деятельности Добровольческой Армии. Вы прибавляете к этому, что сведения Ваши опираются на данные, полученные не только от официальных представителей местных правительств, но и от общественных представителей самой различной политической окраски.

Если бы основываться на сообщениях, имеющихся в нашем распоряжении и идущих из столь различных источников, то пришлось бы прийти к заключению, что Д.А. руководится какою-то реакционной кликой, вооружившей против себя самые различные политические направления. Если это мнение не встречает со стороны русских, находящихся в Париже, энергичного отпора и свободно распространяется во французском обществе, то нельзя удивляться Вашему заявлению, что прежнее доверие к политическим целям Добровольческой Армии уже подорвано.

Мы не сомневаемся в Вашем желании помочь русским прогрессивным кругам в распространении правильных взглядов на русскую действительность. Позвольте обратиться поэтому к Вашему посредству, чтобы просить Вас всемерно содействовать восполнению тех весьма односторонних сведений, которые, к сожалению, поступили в Ваше распоряжение без всяких комментариев, поправок и ограничений.

Представители Всероссийского Национального Центра, объединяющего в своем составе весьма разнообразные течения русской общественности, считали бы свой долг неисполненным, если бы не настояли на том, чтобы, наряду с общественными деятелями самой разнообразной политической окраски, доставившими Вам свои сведения, были выслушаны и мы, живущие здесь в Екатеринодаре уже около полугода и близко день ото дня наблюдающие работу Д. А. Мы считаем себя более обязанными к этому, что наши сообщения резко разойдутся с теми, которые Вы уже имеете. Мы надеемся, что доставление Вам наших сведений не будет запоздалым. Хотя Вы пишите, что доверие к политическим целям Д.А. уже подорвано, однако, от Вас, равно как и от других наших политических друзей, зависит энергичным и решительным воздействием на общественное мнение рассеять создавшееся предубеждение на основании вновь полученных, более точных данных.

Из документов, при сем прилагаемых и относящихся к области фактов, а не слухов, Вы усмотрите, что Д.А. как раз стоит на той национальной точке зрения, о которой говорится в Вашей телеграмме.

Д.А. именно и находит, что спорные вопросы должны быть отложены до Всенародного собрания, которому все затем должны будут подчиниться. Это одинаково провозглашено, как адмиралом Колчаком, так и генералом Деникиным. Вы усмотрите также, что декларативные заявления Д.А. с полной ясностью опровергают дошедшие до Вас толки о ее реакционных симпатиях и стремлениях. Начавшие уже свои занятия комиссии по земельному и рабочему вопросам ведут свою работу при нашем постоянном участии, и Вы можете быть уверены, что ни в той, ни в другой области мы не будем отстаивать возвращение к старым социальным отношениям. Не следует упускать из вида, что в составе ближайших сотрудников генерала Деникина находятся хорошо известные Вам Астров, Степанов, Бернацкий, Челищев, которые выдвинулись после 27 февраля и занимали ответственные должности или в самом Временном Правительстве, или в период его господства. Нам нет надобности разъяснять, что все эти лица не могли бы находиться в Екатеринодаре, если бы этот отныне исторический город стал очагом русской реакции.

Деятельность Добровольческой Армии встречает, как Вы говорите, возражение со стороны общественных деятелей самой различной политической окраски. Не следует ли под этим понимать, что она находит своих критиков и слева, и справа. Но ведь это и значит, что Добровольческая Армия стремится идти по некоторой средней беспартийной национальной линии, которая исключает крайности и потому-то и подвергается нападкам с крайних флангов. Мы счастливы, однако, засвидетельствовать перед Вами, что в настоящий момент, когда пишется это письмо, после того, как на севере осуществилось соглашение всех групп справа налево, и в Екатеринодаре крепнет идея такого соглашения. Блестящие победы генерала Колчака и генерала Деникина создают такую почву, которая примиряет души и смягчает критику и на которой легче осуществляется идея национального объединения.

Вы пишете о необходимости отделить военные задачи от политического строения. Нам легче было бы отвечать по этому пункту, если бы он был изложен не в такой отвлеченной форме. Однако мы все же обязуемся заявить, что задачи Особого Совещания, которое существует при Д.А., как раз состоят в том, чтобы отделить гражданское управление от военного, и, не разрывая их связи, которая диктуется условиями времени, удовлетворить возможно полнее потребности политического строительства.

Еще труднее ответить на Ваш другой упрек, касающийся «внесения политических соображений в военное дело», так как существо этого упрека остается для нас неясным. Идет ли здесь речь о каком-либо партийном подборе командного состава, или, может быть, Вы имеете в виду распространение в Армии тех или иных партийных лозунгов? Вы не поясняете Вашей мысли точнее. Мы могли бы только сказать, что все те оттенки ее, какие можно себе представить, ни малейшим образом не соответствуют действительности и опровергаются фактами. То, что распространяется в Армии, соответствует официальным заявлениям Главнокомандующего. Подбор командного состава основан на чисто деловых соображениях, независимо от партийных взглядов. Ни о каком влиянии политических соображений на военное дело мы никогда не слышали.

Вы говорите далее о том, что иные действия, хотя бы и со стороны отдельных лиц, близких к Д.А., убивают сочувствие и доверие к национальному движению. Вот пункт, о котором мы можем, наконец, сказать, что тут Ваши сведения более подходят к действительности. Мы не станем отрицать ни отдельных случаев злоупотреблений, ни отдельных неправильных действий, чрезвычайно прискорбных и вызывающих протест с нашей стороны не меньше, чем с Вашей. Мы не можем также отрицать ни того, что среди служащих в Д.А. и числящихся в ее составе есть и такие, которые не во всем разделяют общую программу, положенную в основу ее политических задач. Но если говорят об отдельных злоупотреблениях, то Вы знаете, что уберечься от них невозможно, особенно в условиях нашей смятенной и вконец расстроенной жизни. Что же касается лиц иных направлений, входящих в состав Добровольческой Армии, – скажите, у кого есть право отказывать всем желающим проливать свою кровь за родину и служить ей в меру своих сил. Важно и то, что во главе Армии стоит лицо, которого открытый и честный образ действий выше всяких похвал и прогрессивный образ мыслей которого не подлежит ни малейшему сомнению.

Мы оставляем до конца один пункт, может быть, самый существенный в Вашем письме – о раздорах военных властей с местным населением и выборными правительственными (вероятно, представительными. – В.Ц.) органами. Мы опять-таки не будем отрицать случаев таких раздоров, равно как и возможность злоупотреблений. Даже в упорядоченных и упроченных Федерациях бывают столкновения центральной власти с местными властями. В России, где ничто еще не упрочилось и все находится в процессе образования, такие случаи неизбежны. Но почему Вы думаете, что вина здесь лежит только на одной стороне. Местные власти и краевые собрания, неопытные, повинующиеся нередко центробежным силам, руководимые иногда оппозиционно настроенными политическими деятелями, конечно, склонны бывают преувеличивать и свои права, и свои притязания. В общем, все же, между ними и Д.А. установился известный терпимый modus vivendi. Приходится на многое закрывать глаза, многое допускать, чтобы жить с ними в мире и в ладу. В Париже хотят, чтобы у нас не было раздоров. Но не значит ли это, что командование Д.А. должно на все беспрекословно соглашаться и ни против чего не возражать? Ведь возможны проявления недопустимой самостийности и узкой областной замкнутости, не желающей считаться с интересами Единой России. Значит ли это, что мы не должны отстаивать того единства, которое иногда близоруко упускается из вида местными политиками. Мы очень опасаемся, что местные деятели дают в этом отношении в Париж неполные и неточные осведомления.

Тенденциозно освещая факты, представляя в неверном истолковании объединительные задачи Д.А., они ждут за границей поддержки своим сепаратистским стремлениям, что малейшая поддержка их в этом отношении против Д.А. ведет к ущербу для единства русского государства и затрудняет политику объединения. Это, конечно, отнюдь не означает, чтобы следовало поддерживать старый централизм, возврат к которому, как все это прекрасно сознают, немыслим.

В заключение позвольте сказать, что и Добр. Армия и мы все, тесно спаявшиеся с нею, превосходно учитываем усиление демократических тенденций, которое проявляется сейчас на Западе. Но со слов одного очень хорошего наблюдателя Парижской жизни мы знаем также и то, как в стремлении Запада во что бы то ни стало наладить у нас неограниченный демократизм, проявляется непонимание, трафарет, самоуверенная мысль, что те средства, которые удаются здесь на Западе, непременно помогут и в России – плохая педагогика, которая делает нежизнеспособной всякое воспитание по своему образцу. Обстановка, в которой совершается трудное дело государственного строительства в России, имеет свои особенности, которые не могут быть поняты в Париже. Но, если Вы будете отстаивать ту мысль, что для достижения идеала мы боремся с неимоверными трудностями, с недостатком людей, с неподготовленностью масс и с неслыханной расшатанностью всех отношений и партий, Вы окажете русскому делу на Западе неоценимую услугу.

Мы хорошо представляем себе Вашу трудную задачу, и если мы могли бы облегчить ее установлением связи между Вами и Россией, мы были бы счастливы: тогда Вы действительно опирались бы на сведения лиц самой различной политической окраски.

Приехавшие из Константинополя передают невероятные сведения, которые тут неподалеку от нас распространяются о Д. А. Ведется непрерывная злонамеренная агитация против нее, и не одними большевиками, а всеми выбитыми из колеи и оторванными от родной почвы, легкомысленными болтунами и праздными эгоистами, озлобленными доктринерами и отставленными сановниками. Люди, которые связаны с Россией только тем, что здесь случайно находятся их имения и дома, люди, потревоженные в своем спокойствии и думающие только о том, чтобы спастись куда бы то ни было, лишь бы обрести там утраченный покой, люди неудовлетворенного политического честолюбия и неоправданной жизнью политической догматики, – вот те, из кого слагается тот хор голосов, который с обычной для русских людей легкостью критикует и осуждает дело добровольцев и их руководителей, уже второй год, при неимоверно тяжелых условиях полагающих души своя за други своя. Прибавьте сюда тех официальных осведомителей из иностранных генералов, которые потерпели крушение на Юге России и свою тяжкую ответственность сваливают на Д. А. Прибавьте сепаратистов и самостийников всякого рода, в безумном ослеплении подрывающих самые корни русского государства, – и Вы получите ту атмосферу, в которой слагается в Константинополе мнение о Д. А. По словам некоторых лиц, попавших туда впервые, достаточно побыть неделю в этой атмосфере, чтобы быть сбитым с толку: так настойчиво, неизменно, неутомимо плетется здесь злая интрига против Д.А., искусно поддерживаемая большевиками. Можно себе представить, что делается в Париже, где распределяются сейчас жребии земли и куда со всех сторон стеклись русские люди и самой различной политической окраски, и самых различных жизненных положений.

Позвольте же надеяться, глубокоуважаемый князь, что и преступная агитация против Д.А., и легкомысленная критика ее найдут с Вашей стороны достойную отповедь.

ГА РФ. Ф. 5913. Оп. 1. Д. 584. Лл. 7–9 об.

Приложение № 13

Белевский (Белорусов) – Правлению Всероссийского Национального Центра

10 марта 1919 г.

Дорогие друзья.

Позвольте мне прежде всего отдать Вам отчет о моей работе на Востоке. Начнем с «Отечественных Ведомостей». Первые 9 номеров вышли в Уфе. Затем мы перенесли издание в Екатеринбург. Комплект газет для ознакомления с ее направлением и вообще с Сибирскими делами прилагаю. Вследствие отвратительного состояния типографического дела тираж не поднимается выше 15 тысяч; из них две с половиной тысячи высылается бесплатно на фронт. Мелкий тираж уравновешивается отчасти тем, что вся Сибирская пресса нас постоянно перепечатывает и цитирует. Рос. Телегр. Агентство систематически передает своим подписчикам содержание наших статей. Американское бюро печати несколько раз передавало в Америку по телеграфу полный текст наших передовых по вопросам иностранный политики. Консулы несколько раз затребовали у нас комплекты газеты для отсылки своим правительствам. Нас много раз извещали, что в Омске к нашему голосу прислушиваются внимательно. Наконец, мы единственная газета, которую в январе, без всякого ходатайства с нашей стороны притом, освободили от предварительной цензуры. Полагаю, что несмотря на все недостатки «Отечественных Ведомостей», обусловленные недостатком литературных сил, мы играем некоторую положительную роль. В коммерческом отношении газета стоит удовлетворительно, и к 1 февраля баланс ее сведен с прибылью в 3 тысячи рублей. Из этого, конечно, не следует, что деньги, привезенные мною сюда, не расходуются. Напротив, расходуются они довольно быстро, во-первых, на поддержку предприятий, имеющих национальное значение, на издание листовок для фронта и т. д.; Вместе с расходами, связанными с передвижением сюда редакции и контроля также с обеспечением наших семей и настоящей командировкой, у меня налицо осталась только половина полученной мной суммы.

Кроме газеты, я в течение всего этого времени был занят образованием «единого фронта» всех государственно мыслящих элементов в форме «Национального Союза», декларации, плакаты и кое-какую литературу которого одновременно с этим посылаю. В настоящее время отделы «Национального Союза» существуют в Екатеринбурге, Перми, Шадринске, Тагиле, Омске, Ново-Николаевске, Семипалатинске, Барнауле. Число членов растет, деятельность расширяется. В Екатеринбурге Национальный Союз занят пропагандой, культурно-просветительной работой. (Дом юношества, издательство.) Кроме того, он обслуживает фронт и тыл армий, работая в тесной связи со штабом. Но так как среди кадетов и различных организаций довольно остро сказывается партийный интерес и желание сохранять свое лицо и свое влияние, то мы пришли к убеждению, что широкое объединение государственно-мыслящих сил будет достигнуто лучше и полнее не в форме Национального Союза, управляющего другими организациями, а в форме блока, их объединяющего.

Из посвященных блоку статей «Отечественных Ведомостей» вы составите ясное представление о целях и задачах, преследуемых блоком. Мы в настоящее время работаем над слиянием в одну организацию всех городских и областных блоков и с превращением их в один Всероссийский блок, способный регулировать всю жизнь страны и, следовательно, правительственной власти. Было бы хорошо, если бы аналогичное движение возникло бы и в России, в первую очередь на освобождаемом юге. Тогда можно было бы быть спокойным за планомерный и спокойный ход событий в будущем.

Я затруднился бы утверждать, что эта организационно-общественная работа, представляющая собою дело первостепенного значения, идет здесь вполне успешно. Мешает ей, во-первых, бедность и недостаточность общественных сил на Востоке, а во-вторых, оппозиция полусоциалистических организаций и партий – например, кооператоров, народных социалистов и т. д., которые то уклоняются от поддержки власти, восстанавливающей русскую государственность, то склонны саботировать нашу организационную работу, прикрываясь принципами аполитизма. Два обстоятельства питают эту, в сущности, оппозиционную струю. Во-первых, большевизм далеко не изжит в Сибири, и, особенно, рабочий класс как там, так и на восточном Урале не перестрадал коммунистические свои увлечения. Во-вторых, далеко не все ладно в освобожденной России. Неудовлетворительны, с одной стороны, системы управления, с другой стороны, экономический кризис. Все обостряется в связи с расстройством транспорта, обесцениванием денег, вызванным усилением их печатания, и, наконец, с бестоварьем, все обостряющимся по мере продвижения наших войск на Запад. Под влиянием всех этих трех причин жить все дороже и труднее, и в связи с этим, в рабочей среде преимущественно, замечается новое полевение. Начинают вновь вздыхать о большевиках и усиленно ругать «начальство», которое, мол, хуже, чем при царском режиме. А оно «действительно» хуже. Военные коменданты и сельская милиция, с одной стороны, усвоили себе большевистские приемы управления, с другой стороны, опьянены властью. Произвол глупый и грубый царит по-прежнему повсюду, особенно в глухой провинции, и озлобляет население.

Этим пользуются большевики, переправляющие на нашу сторону массу агитаторов, то под видом и документами кооператоров, то военнопленных, возвращающихся из Германии. Я не хочу сказать, чтобы во всем этом заключалась бы смертельная опасность для возрождающейся России. С расстройством транспорта, может быть, справятся международная комиссия и американцы. Вопросом улучшения нравов администрации занялся наш блок. Большевистскую агитацию и бунты подавляют вооруженной силой. У левых (кроме большевиков) нет энергии. Так что по всей вероятности все устроится. Тем не менее, государственно-творческая работа идет с трудом. Тем более, что правительственный персонал здесь второсортный. Верховный правитель пользуется общественным доверием и возбуждает личные к себе симпатии. По всей вероятности, это мудрый и твердый государственный деятель. Беда в том, что государственный аппарат начал складываться до него, и Колчаку, видимо, надо сломать свое правительство, сформировавшееся помимо его, чтобы подчинить его своей воле и сделать его исполнителем и осуществителем своей программы. Сломать же правительство – дело нелегкое, особенно в условиях, когда некем его заменить, ибо людей здесь мало, и выбор людей почти невозможен. Особенно неуместны в правительстве такие «мексиканцы», как Иван Михайлов, Грацианов, Старынкевич, многие добавляют – и Вологодский, все вчерашние «областники», заботящиеся много о Сибири и равнодушные к интересам «гнилой России». Во время моей последней беседы с Колчаком он мне сказал, что смотрит на персональный состав правительства как на временный, подлежащий смене, как только от большевиков будет освобождена Москва. Он и теперь старается привести правительство к подчинению себе, но нельзя сказать, чтобы очень успешно: трудно одному человеку, хотя бы и «диктатору», бороться с организованной группой лиц, крепко схватившейся за власть. В этих-то условиях и получает большую важность общественный блок, поддерживающий Колчака и облегчающий его работу по очистке авгиевых конюшен администрации.

Пожалуйста, не думайте, что я хочу внушить Вам мысль, что, кроме Колчака, здесь все худо. Худого много, но хорошо то, что здесь воссоздан весь государственный аппарат, вплоть до Правительствующего Сената, что усвоенная правительством программа государственного строительства Колчака, в общем, мудра, осторожна и государственна. С приходом в Россию русские общественные круги должны, на наш взгляд, сплотиться вокруг Колчака и, заменив персонально нынешних министров и руководителей ведомств, использовать сложившийся государственный аппарат в целях упорядочения управления, внеся в него добросовестность и техническое умение: всего этого здесь недостаточно. Поэтому-то и наблюдается здесь самовольство и «большевизм» военных комендантов, произвол милиции, озлобляющий население, формализм и рутинерство канцелярии и властей даже в таком живом деле, как формирование и организация Армии и ее органов. Не могу не поделиться с вами инцидентом, разыгрывающимся в настоящую минуту на моих глазах. В армии почти нет блиндированных автомобилей, у большевиков же значительное число их. Капитан Воронов назначен начальником автомобильной службы, и ему поручено сформировать в спешном порядке блиндированный дивизион из 8 машин, но не отпущено ни денег, ни средств. На все ходатайства о бензине, об инструментах для ремонтных мастерских, о деньгах на покупку машин в Японии Гайда систематически отвечал ссылкой на неимение их и предложением обойтись собственными средствами. В результате генерал Гайда, Командующий Сибирской армией, поручил ему принять меры к организации отдела на средства общественной благотворительности, в силу чего Воронов обратился к Национальному Союзу и к торгово-промышленным организациям с просьбой собрать нужные средства. Денег требуется 2,15 миллиона. Казна допечатывает в настоящее время 2-й миллиард и не находит двух миллионов на техническое оборудование армии, всеми признаваемое необходимым.

На днях посылаем (посылает блок) депутацию к Колчаку с указанием на необходимость решительными мерами сломить сопротивление ведомства и устранить порядки, от которых погибла уже монархия, погибнет и «возрождающаяся государственность». Мы рассчитываем, что вмешательство организованной и объединенной общественности будет иметь доброе действие на работу правительственного механизма и исправит его дефекты. Тем более что сам Колчак очень чуток, понимает дефекты существующего и ищет общественной опоры. Между ним лично и широкими общественными кругами уже создались сердечные связи, и мы здесь были бы счастливы, если бы и в России были готовы признать его Верховным Правителем и сплотиться вокруг него. Будущий правительственный аппарат с Колчаком и Деникиным в качестве Главнокомандующего во главе, вероятно, представлял бы собой наилучшую комбинацию, которую следовало бы заранее подготовить и распропагандировать. Поделиться с Вами этой созревшей здесь комбинацией составляет одну из целей настоящего письма. Наряду с этим, я считал бы чрезвычайно полезным, если Национальный Центр обратится к Колчаку с настоятельным указанием на необходимость усилить и ускорить движение на Москву, с одной стороны, и на Саратов, для соединения с Деникиным, с другой. Это могло бы иметь хорошие последствия, во-первых, стимулируя деятельность Омского правительства, во-вторых, устанавливая связь Колчака с Национальным Центром и эмансипируя его от здешних «калифов на час». С особым курьером Колчаком послано Национальному Центру приветствие и благодарность за сведения, присланные через Бруханского. Мною с тем же курьером послано письмо для Национального Центра. Этой связью надо воспользоваться, надо сделать ее регулярной и таким образом подготовить тесное сотрудничество Колчака, будущего Правителя и Национального Центра (будущего правительства).

Буду счастлив, если Вы найдете данные и пожелания, сообщаемые в настоящем и сопроводительных письмах для Вас, ценными и таким образом оправдаете расход мой на посылку курьера обходным путем, очень, кстати, дорогим. Половину расходов несу я, половину – местная торгово-промышленная организация.

Преданный Вам А. Белорусов.

ГА РФ. Ф. 5913. Оп. 1. Д. 236. Лл. 1–3.

Ответ В. А. Пепеляева на запрос Национального Центра в дополнение к письму А. С. Белевского. 25 марта 1919 г.

Национальный Центр в свое время командировал меня на Восток для работы в пользу единоличной власти и для переговоров с Адмиралом Колчаком в целях предотвращения соперничества имен Алексеева и Колчака. Со смертью М.В. Алексеева кандидатура Адмирала стала бесспорной, и ныне он Верховный Правитель. Национальный Центр обязал его признать.

Здесь реальная сила. Мы укрепляемся у себя, бьем большевиков и идем на Запад. Сейчас у нас большие победы. Армия растет и вызывает удивление союзников. Она дерется одна, союзных солдат на фронте нет. В аппарате управления у нас большой недостаток в людях, дайте нам их, но не теоретиков, а людей дела и воли. Алексей Станиславович (Белевский (Белорусов). – В.Ц.) пишет о своей комбинации. Я очень бы желал ее. Но я перестал ценить предлагаемые задолго комбинации. Мы любим Деникина и дорожим этим рыцарем. Но дело не в условиях, а в самом главном. Можете ли Вы и хотите ли принять основную мысль: Верховным Правителем всей России является Адмирал Колчак.

Извиняюсь, что пишу мало. Информирует подробно посланный (Н. П. Брухановский. – В.Ц.). Будут и еще письма. Мы не решаем каждый день идти направо или налево – мы идем на Москву и, конечно, не с теми, кто ее сгубил.

Всем нашим глубокий привет.

В. Пепеляев. 25.03.1919. Омск.

Библиотека-фонд «Русское зарубежье».

Ф. 7. Архив Всероссийского Национального Центра.

Дело «Сибирь». Л. 20.

Приложение № 14

Председатель Комиссии по разработке вопросов о Всероссийском Представительном Собрании Учредительного характера и областных представительных учреждений А. С. Белевский (Белорусов) – председателю Всероссийского Национального Центра М.М. Федорову

27 июня 1919 г.

Многоуважаемый Михаил Михайлович.

Пользуюсь случаем, чтобы через поручика Новицкого послать Вам из Омска настоящий отчет о положении здесь. Буду обязан, если вы сообщите его членам Национального Центра и Антону Ивановичу Деникину в той части, которую сочтете удобной. До половины мая нового стиля жил в Екатеринбурге, редактируя «Отечественные Ведомости». С тех пор принял назначение Председателем Комиссии по подготовке Национального Учредительного Собрания и вот уже два месяца в Омске, наблюдаю правительство изнутри. «Отечественные Ведомости» редактируются ныне Синегубом.

Пишу Вам в момент тяжелых военных неудач. Сибирская Армия в конце апреля была в четырех переходах от Казани; Западная, оперировавшая на Самаро-Златоустовской и Волго-Бугульминской дорогах, была недалеко от Самары и Симбирска, Сибирская в четырех переходах от Казани. Но за истекшие три месяца мы утратили вновь Уфу и Пермь; Златоуст и Екатеринбург под ударами и, может быть, будут тоже сданы. Где причины этой неудачи. Общественные организации Екатеринбурга и Омска, объединенные в блоки, представителем одного и членом другого я состою, – видят главную причину в деморализации армии, вторую – в недостатках командования; обе же являются следствием дефектов военного и гражданского управления. Военное и гражданское управление приняло здесь бюрократический характер, в прифронтовой же полосе, начинающейся к Западу от Иртыша, – военно-полицейский – бюрократический характер, ибо там действует «военно-административное управление», органами которого являются военный контроль, военно-следственные комиссии, коменданты, аппарат же собственно управления почти отсутствует. Под этим «управлением» население стонет и потому мобилизуемые солдаты уже приходят в армию со слабоватым расположением к «белым». В армии они встречают недостаточную заботу о своих материальных нуждах – плохо кормлены, плохо одеты и размещены, интендантство и разные уполномоченные по снабжению воруют, все «спекулируют», и так как всюду царствует хаос, то упорядочить продовольствие и снабжение правительству не удается. Затем во многих частях наблюдается очень дурное отношение офицерства к солдатам. В Западной Армии, расположенной по Самарско-Сибирскому направлению, в которой и началось разложение, в командном составе господствует настроение реакционно-мстительное, презрительное к общественности, «жидобойное», сильно развито пьянство. Здесь и началось бегство перед красными, было много случаев перехода частей к красным, причем убивали офицеров. Особенно разложили армию весенние пополнения, приходившие на фронт не обученными, раздетые, голодные, иногда по четыре дня в пути не евшие, приходили и поднимали революцию. Затем разложение перекинулось на Сибирскую армию, действующую на Казанском и Вятском направлении, и вызывало отступление или бегство, и здесь, хотя здесь, благодаря высоким качествам командующего армией генерала Гайда и командира корпуса, генерала Пепеляева, эксцессов и не было. В военных наших неудачах не последнюю роль сыграли и ошибки командования. Начальником Ставки (Начальник Штаба Верховного Главнокомандующего) является здесь генерал (на Дону бывший подполковником) Лебедев, приобретший эту должность отчасти в награду за его участие в перевороте 18 ноября и, главным образом, как лицо, объявившее себя официально представителем Добровольческой Армии. Благодаря этому бывший начальник Политического Отдела Штаба Алексеева в Новочеркасске в 1917 году, совершенно никчемный и на этом маленьком месте, стал здесь руководителем всех военных операций и злым гением нашей армии. Он обнаружил себя как политический и бездарный вождь. Он требовал от армии быстрого наступления, и под влиянием его распоряжений Западная Армия, встретившая слабое сопротивление, шла вперед как на военную прогулку, действующие части оторвались от штабов, от продовольственных баз, шли мелкими частями вперед, питаясь реквизициями, возбуждая против себя население, когда же встретили подошедшие красные резервы, не выдержали первого боя и как стадо ринулись назад в паническом бегстве.

Командующий состав тоже неудовлетворительный. Объясняют недостатком людей. Думаю, что это верно. Во всяком случае, только генерал Гайда и генерал Пепеляев выделились своей умелой и, в то же время, просвещенной деятельностью. Но зато тыловой, а отчасти и фронтовой генералитет, и ненавидит их, и ведет против них поход: «мальчишки» и «недоучки». Вероятно, и Гайду, и Пепеляева очень скоро вышибут. Гайде уже заготовлен заграничный паспорт. Бездарные люди съедают, таким образом, двух талантливых военачальников. Мы рассматриваем это как величайшее несчастье, которого предотвратить не в силах, так как Верховный не позволяет гражданскому элементу вмешиваться в военное управление и вообще в военные дела, сам же дурно окружен реакционным офицерством, льстивым, подобострастным и интригующим против этих военачальников, пользующихся симпатиями и общества, и солдат. Последнее время нажим красных ослабел, так как они уводят и резервы, и боевые силы на ваш фронт и на северо-западный. Это дает надежду, что дела у нас поправятся. На поправку надеются и в штабах. Но пока перелома не видно.

Перейдем теперь к гражданским делам. Внешне они в лучшем порядке. Воссоздан весь государственный аппарат в лице центральных, по крайней мере, учреждений. Но этот правительственный центр окружен какой-то угрожающей пустотой или стеной: связи с населением, со страной нет. Правительства никто не знает, его творческая деятельность никому неизвестна и вообще крайне слаба. Правительство не популярно. Восстановилось старое деление на «мы» и «они», растет правительственно-общественный антагонизм. Виновато в нем отчасти «общество», вероятно, еще не пережившее революционного брожения, но отчасти виновато и правительство, в деятельности которого много дефектов. Начнем с самого верха. Верховный Правитель, лично безупречный, хорошо настроенный, свободный от личных интересов, провозгласивший начала права и законности, не умеет провести их в жизнь. В нем нет нужного спокойствия, выдержки и умения руководить своим правительством. Характер у него раздражителен, он нервен, импульсивен, и в результате – много отрицательного. Авторитетный и опирающийся на ясную выработанную программу Совета Министров, мог бы руководить им и мог бы вести Россию по пути «законности и права», но, к сожалению, Совета Министров нет. Во главе стоит Вологодский, человек хороший, но лишенный какого-либо влияния, усталый, которому дело явно не по плечу. Большинство остальных министров были выдвинуты обстоятельствами боевого периода: не своей осведомленностью в деле управления и не знаниями в своих областях управления, а своей молодой смелостью и боевой пригодностью. Объединены они, как мне раз сказал Михайлов, 25-летний министр финансов, Торговли и Промышленности, «единством настроения», позволяющим им от случая к случаю находить единогласное решение острых очередных вопросов. Но общей программы, да и вообще программы, разработанной и продуманной идеологии у них нет. Конечно, суммой, сговорившись, понимают друг друга с двух слов. Но все-таки правительство кустарное и провинциальное. Сравнительно с военными правящими кругами оно имеет достоинства. Те просто реставраторы, не умеющие мыслить. Эти – не вполне реакционные, мыслить умеют, но восстановление России, тем не менее, в слабых руках. Совершенно поэтому необходимо снабдить нас и военными силами, офицерством, которого в армии ужасающе мало, и военными вождями, а с другой стороны, общественными и интеллигентными силами, ибо не знаю, чего здесь меньше: боевой ли силы или силы ума и духа. Полагаю, что недостаток профессионального умения и определенного правительственного плана мешает правительству наладить дело продовольствия и дело железнодорожного движения. Сибирь хлебом богата, но в Москву мы не привезем ни пуда, потому что и сами платим в Омске и Екатеринбурге за пуд муки 100 руб. (в Перми платили 200 руб.), и у правительства нет для России ни запасов, ни средств передвижения. Обновление правительства русскими духовными силами, безусловно, необходимо. Верховный Правитель думает, что это необходимо и произойдет в Москве. Я же полагаю, что собак поздно кормить, когда ехать на охоту. Обновление, а следовательно, и прилив новых сил необходим ныне же.

Теперь позвольте познакомить Вас с ходом правительственной работы, совершаемой здесь. При Министерстве внутренних дел (министр Пепеляев) воссоздан Совет местного хозяйства, в котором будут участвовать и местные общественные представители. Идет деятельная работа по воссозданию милиции, и организуются «Отряды Особого Назначения» – конные стражники. Пока в четырех губерниях четыре отряда в общей сумме 1000 человек. В уездах созданы «Помощники уездных начальников»; идет разработка нового положения о земстве, начиная с волостного. Волостные гласные в числе 30–60 избираются выборами по мажоритарной системе. Возрастает ценз для активного избирательного права 21 года, для пассивного 25. Участвуют оба пола. Требуется для избирателей и избираемых годовой ценз оседлости или домообзаводство. Уездные гласные выбираются волостными земскими собраниями, губернские – уездными. Летом законопроект превратится в закон. Осенью произойдут новые выборы, и тогда, может быть, установится близость земства и правительства, которого почти нет ввиду левого состава земства выбора 1917 года. Вопрос о компетенции земства в процессе обсуждения.

По Министерству иностранных дел идет мелкая и личная борьба нынешнего управляющего Министерством И. И. Сукина, ловкого полуеврейчика, бывшего 2-го Секретаря посольства в Риме, а потом Секретаря в Штатах, 25-летнего юноши, против Сазонова, которого место этот пройдоха хочет занять.

По Министерству юстиции (Министр Тельберг, вероятно самый крупный из членов Совета Министров, он же Управляющий делами Совета Министров, он же управляющий делами Верховного Правителя, он же заместитель Вологодского) и по Сенату идет борьба с незаконностью и правильностью комендантских трех министров: военного, внутренних дел и юстиции. Разработан законопроект о трудовой повинности лиц обоего пола с юридическим образованием, ибо наблюдается полное отсутствие персонала для замещения судебных должностей. Принят законопроект об участии защиты на предварительном следствии. Но воссоздание местного судебного аппарата идет крайне медленно.

По Министерству земледелия (министр – Петров, бывший управляющий одного из горнозаводских округов Урала). Работа второстепенного характера. Выпущена прокламация, обещающая, что возврата к старому земельному строю не будет. Урожай этого года объявлен принадлежащим поставщикам. Полувосстановлено право земельных сделок – с разрешения Министерства Земледелия. При Министерстве создан экономический совет, вырабатывающий земельную программу. Министерство Земледелия испытывает чрезвычайный натиск аграриев, земельных собственников, добивающихся восстановления своих земельных прав. Министерство отстаивает право государства держать ликвидацию частных земельных владений и вообще сделок на землю под своим контролем. Но запрещает не весьма стойко и не весьма усиленно, главным образом из-за неопределенности собственных взглядов. Между тем Верховный торжественно и много раз объявлял об обязательном переходе частновладельческой земли к крестьянству на праве собственности. Неопределенность и нерешительность правительственной политики в вопросе о земле создает недовольство крестьянства.

По Министерству финансов надо отметить аннулирование керенок, советских денег и т. д. Остальное: текущая работа и печатание денег.

По Министерству торговли и промышленности – денационализация заводов и покровительство промышленников.

По Министерству продовольствия и снабжения – считалось самым воровским Министерством. Но после удаления нечистого на руку министра Зефирова и назначения, лично пользующегося хорошей репутацией Самарского Торгово-Промышленника Неклютина, – несет текущую работу. Общерусских заданий не преследует.

Министерство военное – был министр генерал Степанов, личный приятель Верховного. Под давлением общего недовольства всего военного мира, наконец, удален. Ныне должности Начальника Ставки и военного министра, в нарушение всех правил, совмещены в лице Лебедева.

Министерство морское – реквизировало всю нефть и весь мазут в пользу Камского флота. Когда красные подходили только к Перми, выпустило всю нефть и весь мазут, находившиеся в баках у устья Чусовой, верстах в 200 от Перми, в Каму. Кто-то поджег выпущенную нефть. Весь «флот» (25 пароходов) сгорел. Что делает ныне Министерство, не знаю.

Министерство путей сообщения – (Министр Устругов) собственными силами транспорт не налажен. Кое-что делает международная комиссия. Остается желать очень многого.

По вопросам экономической политики работает «Экономическое Совещание», состоящее из лиц, назначенных правительством из состава ведомств, и из лиц, тоже назначаемых правительством из состава кандидатов, представленных земствами, городами, кооперативами, торгово-промышленными организациями и т. д. Но таким образом создается полуобщественный орган, считающий себя чем-то вроде парламента. Председательствует Гинс, член Совета министров без портфеля. Человек либеральный. Круг ведения Совещания, его компетенция и удельный вес еще не определились. Во всяком случае, оно рассматривает бюджет. Поведение общественных элементов в нем тоже не оправдалось. Во всяком случае, само образование совещания свидетельствует о желании правительства связаться и опереться на общественные круги. Можно сомневаться, чтобы эта цель была достигнута.

Для подготовки Учредительного Национального Собрания создана наша Комиссия. Пока по назначению. Осенью предполагается выработанный ею законопроект провести через Особое Совещание с общественными представителями. В первую голову мы вырабатываем проект избирательного закона. Сегодня вечером кончается обсуждение его принципов. Основные начала эти следующие: 1) Система пропорциональных выборов отменяется; 2) Территория Российского Государства делится на избирательные округа с населением в 250 тыс. душ и уклонениями в обе стороны в 50 тыс.; т. е. с населением от 200 до 300 тысяч душ, желательно, чтобы, если возможно, округ совпадал с уездом. Но малолюдные уезды соединяются в один округ. Многолюдные разбиваются на 2 или 3) Например, в Самарской губ. имеются уезды с 700 тыс. душ населения. Такой разбивается даже на 3 округа; 3) Каждый округ избирает одного депутата большинством голосов; 4) Если никто не получил абсолютного большинства, то два лица, получившие наибольшее число голосов, перебаллотировываются; 5) В городах более 200 тыс. жителей, может быть, более 150 тыс. – выборы прямые. Они образуют особые округа; 6) Менее населенные города входят в состав сельских округов; 7) В сельских округах выборы двухстепенные. В волостях или в волостных земствах избираются выборщики и также в городах, включенных в них, выбирают одного депутата большинством голосов; 8) Активное избирательное право принадлежит всем гражданам за обычными изъятиями и не привлеченным по вновь у нас изданному закону о бунте (имеется в виду большевистский бунт), достигшим 25 лет; 9) Женщины активными правами пользуются; 10) Военнослужащие, как стоящие вне политики, активного права не имеют; 11) Цензы оседлости или домообзаводства для выборов в Национальное Учредительное Собрание не установлены, ввиду того Русь стала Русью бродячей; 12) Пассивное избирательное право принадлежит всем владеющим активным правом, а кроме того, и военнослужащим; 13) При избрании депутатов и выборщиков избиратели баллотируют только заявленных кандидатов. Кандидаты заявляются при выборе выборщиков, письменно или устно пятьюдесятью избирателями, при избрании письменно 100 избирателями; 14) Одно лицо может одновременно ставить свою кандидатуру в двух округах, одном городском и одном сельском; 15) Избиратели свободны избирать своим депутатом любого русского гражданина, обладающего избирательными правами.

Здесь предвидят, что созыв Национального Учредительного Собрания может стать практической необходимостью немедленно по занятии Москвы, т. е. до полного успокоения страны и воссоздания органов управления. Мотивов для этого, может быть, окажется много, необходимость эту надо будет иметь в виду и выработать на этот случай упрощенный способ выборов.

Теперь об организации Общественных сил. Об организации Национального Союза я писал Вам осенью. Он развивается и живет, но оказывается практически узким. И теперь у нас в ходу блоки. Омский блок включает кадет, казаков, кооперативы, «Воленародцев», Единство и еще кого-то. Создался для поддержки правительства, но не имеет общей платформы и потому, будучи переполнен социалистами, лезет врозь и очень мало делоспособен. В Екатеринбурге социалисты и кооперативы, ими руководимые, в политический блок, поддерживающий правительство, не пошли, а недавно образовали демократический блок, нежизнеспособный. Мы в Екатеринбурге образовали Национальный блок для поддержки Программы Верховного Правителя, которую формулировали так: государственный строй должен покоиться на началах права, закона, свободы и порядка. Форма государственности, основной закон и главные реформы выработаны Национальным Учредительным Собранием. Блок при этом будет защищать равенство национальностей, широкое самоуправление. Ликвидация Земского вопроса не основа. Мелко-земельная собственность, защита труда в границах усиленной производительности его. Эти тезисы и составляют его поддержку. В состав блока входят кадеты, Национальный Союз, церковные приходы, старообрядцы, мусульмане, четыре торгово-промышленных организации, союзы интеллигентных профессий. Блок получился деятельный и окажется, вероятно, жизнеспособным. Полагаю необходимым создание повсеместное подобных блоков государственно-мыслящих элементов, вплоть до Учредительного собрания и в нем, с тем чтобы удержать страну от засилья реакционных элементов, которое намечается и, несомненно, будет усиливаться. Ибо реставраторы приведут нас к новой революции, а нам, прежде всего, нужен порядок и покой, осуществляемый только в новой России.

Крепко жму Вашу руку. Примите к сердцу, что здесь нужны люди, сильные, стойкие, просвещенные и не реакционные, – последнего добра здесь сколько хочешь.

Ваш А. Белевский (Белорусов)

Забыл сообщить: здесь переваривается мысль об образовании Государственного Совета, – законосовещательного органа, путем соединения Экономического Совещания, нашей комиссии по добавлении ее общественными представителями и Совета Местного управления. Три объединенные комиссии – в совете выбранные. Общественные представители и составят тот орган, который 1) Облегчит Совет министров от непосильной ему всеобъемлющей деятельности, 2) Может быть, придаст законодательству и управлению недостающую ему планомерность и государственность. Но так как никто кровно не заинтересован в осуществлении этого плана, то дело движется вперед очень медленно.

Простите за плохой почерк. Письмо мое было написано Михаил Михайловичу Астрову. Но от Волкова и Червен-Вогдали я узнал, что Вы в Екатеринодаре, и потому разрешите направить его Вам.

ГА РФ. Ф. 5913. Оп. 1. Д. 236. Лл. 6-10 об.

Приложение № 15

Н.В. Чайковский – председателю Всероссийского Национального Центра М. М. Федорову

Париж, 10 мая 1919 г.

Многоуважаемый Михаил Михайлович!

С удовольствием получил Ваше письмо, ибо хорошо знаю Вашу опытную руку в ведении общественного дела. Об Екатеринодарских делах даже и очень достаточно осведомлены с разных сторон, как от сторонников Центра, так и от оппозиции его. Время заставляет быть кратким, а потому перехожу прямо к делу. Меня очень все-таки огорчает, что у Вас на Юге дело ставится и ведется не на строго государственных, а на партийных рельсах. В Одессе три месяца спорили на этой почве, да так и проспорили и Одессу, и Крым. Легко и с Кубанью может случиться то же самое.

А по-моему, в интересах государства: 1 – это успех на фронте и 2 – правильная организация власти. Все остальное приложится. А под «правильной организацией власти» я понимаю вот что. Разграничение функций военной и политической, которые тактически не должны быть в одних руках, потому что это неизбежно грозит присвоением в критический момент учредительных функций и, поэтому, вызывает недоверие и опасение в населении, а это очень неблагоприятно сказывается на успехе военных операций. А при всей полноте власти в руках военного командования, оно не должно (и это по собственному усмотрению и доброму желанию), хотя и имеет на то формальное право, вмешиваться в политическое управление страной и не должно позволять своим подчиненным, военным делать это, а заниматься исключительно оперативными вопросами, поручивши все тыловые военные функции военным органам политического управления (военное министерство и окружное военное управление с мобилизационной частью). Только при этом условии доверие населения к своему правительству распространяется и на военное командование, с которым политическое правительство должно жить и работать в возможно полном согласии. Если же этого нет, население не радуется успеху своих армий, а боится его и держит камень за пазухой.

У вас же не только военные вмешиваются в политику, но и приставлены к ней. Для этого даже выдуман особый орган – Особое Совещание, – состоящий чуть ли не наполовину из военных и находящийся в постоянных контрах с местным народным правительством (представительством. – В.Ц.). Тут зарыта собака, и добра не выйдет. Нужно областное правительство, которое не сливается с функцией и территорией Кубанского. Тогда все нужно строить действительно из областных элементов, а не из придатков к военному командованию. Или же Особое Совещание есть Кубанское правительство. Тогда оно должно быть при народном собрании и должно лишь вести военные тыловые органы, обслуживающие армию и командование. Все остальные части политического управления должны быть самостоятельными и лишь в экстренных случаях боевой нужды подчиняться распоряжениям Главнокомандующего, который сам заинтересован в том, чтобы не злоупотреблять этим своим авторитетом без крайней нужды.

Говорю все это после своего горького опыта в этом вопросе с союзным командованием в Архангельске, с которым в конце концов нам удалось установить вполне согласованную работу и добиться доверия населения. Отсюда – успех на фронте и демократичность правительства. Но это в одинаковой мере зависит и от государственной партии правительства и от правильного понимания своих задач и пределов своей власти со стороны военного командования. Крым и Одесса ясно показывают результаты такой постановки дела. Умоляю ради спасения Родины раз и навсегда бросить спор об единоличной или коллективной власти – это ложная партийная постановка. Прошу передать то же и Николаю Ивановичу (Астрову. – В.Ц.) и Василию Александровичу (Степанову. – В.Ц.). Как всегда верю в Ваше практичное чутье и надеюсь, что мой призыв будет услышан.

Ваш И. В. Чайковский.

Недели две тому назад я писал о том же Генералу Деникину и надеюсь, что мое письмо им правильно понято. Хотел бы, чтобы Николай Иванович Астров ознакомился с содержанием этого письма (настоящего)

Подпись И. В. Чайковский Библиотека-фонд «Русское Зарубежье». Ф. 7. Д. 7. Лл. 169–169 об.

Приложение № 16

Ответ М.М. Федорова – Н.В. Чайковскому

Екатеринодар, 24 мая/ 6 июня 1919 г.

Многоуважаемый Николай Васильевич!

Письмо Ваше я получил и спешу на него ответить. Прежде всего примите выражение нашего общего удовольствия по поводу Ваших дипломатических успехов в Париже. С разных сторон мы слышим о том весьма почетном положении, которое Вы заняли среди представителей России в переговорах с союзниками, и радуемся за Вас и за Россию.

Мне очень хотелось бы исправить некоторые неточности в том осведомлении о ходе дел в Екатеринодаре, а вместе с тем и успокоить Вас. Ваше письмо кончается мольбой ради спасения Родины бросить раз и навсегда спор о единоличной или коллективной власти. Счастлив передать Вам, что уже три месяца, как об этих спорах ничего не слышно, мы не видим ни здесь в Екатеринодаре, ни где-либо в России охотников их поднимать. На севере состоялось формальное соглашение всех государственных групп, признающих существующую временную власть. Оно же молчаливо допущено всеми у нас. Члены Союза Возрождения не менее горячо работают здесь на нужды Добровольческой Армии, чем члены Национального Центра. Начались у нас и совместные совещания с левыми и правыми, и это налаживается. Поэтому не бойтесь за нас: сейчас в атмосфере блестящих побед Деникина мы склонны не к спорам, а к примирению. Это факт, которым Вы можете воспользоваться для Ваших заявлений и соображений.

Если верно, что споры о власти вредны и нежелательны, когда надо спасать Родину, то не надо придавать им все же значения, какого они не имеют. Вы указываете на Одессу, где спорили три месяца и проспорили и Одессу, и Крым. Жаль, конечно, что в Одессе спорили, но если бы представить, что этих споров там не было, то результат был бы тот же. В Одессе спорили о наилучшем устройстве власти, но это не мешало тому, что там была своя определенная власть, – власть Добровольческой Армии. Французское командование не хотело это признать и все искало тех сил, на которые оно могло бы опереться. Это ярый русофоб Франшэ д’ Эспере и его одесские сотрудники д’Ансельм и Фредамбэр, в особенности последний, предали Одессу: мы можем доказать это документально и думаем, что это один из самых блестящих успехов немецкой дипломатии в последнее время.

Теперь еще несколько слов об Особом Совещании и Кубанском народном представительстве. По Вашим сведениям, Особое Совещание выбрано для того, чтобы приставить военных к политике; состоит оно наполовину из военных и находится в постоянных контрах с местным народным представительством. Не скрывается ли за этими сведениями все тот же, неугомонный на выдумки г. Быч (депутат Кубанской Краевой Рады, представитель делегации Кубани в Париже). Цель учреждения Особого Совещания как раз противоположная той, которую ему присвоили Ваши осведомители; не подчинять политику военным, а, напротив, обособить область гражданского управления от военного управления, дать этой области самостоятельных и авторитетных руководителей, осуществить необходимые гражданские реформы. Можно возражать против выбора лиц, но принцип таков, как мы говорим. При этом Особое Совещание не придумано для какой-то политической цели, а создалось естественным путем в помощь армии без всяких задних мыслей и затаенных планов. К Кубанской области Особое Совещание не прикасается: тут действует особое правительство и представительство. Особое Совещание распространяется на общерусскую территорию, как Ставропольская, Черноморская, Екатеринославская губернии и т. д. Эти губернии получают свое самоуправление, и подчинять их Кубанскому правительству нет никаких оснований. Дон и Кубань живут, как автономные области, и Особое Совещание совершенно не вмешивается в их внутренние дела, так что и тех постоянных контров с этими областями, о которых Вы пишите, не наблюдается. Я вовсе не хочу сказать, чтобы все шло совершенно гладко, и не было вовсе никаких разногласий между Особым Совещанием и Кубанским правительством. Но не следует думать, что виновато всегда Особое Совещание. Отнесите хотя бы долю вины на неопытность молодого Кубанского правительства и парламента, рвущегося к самоутверждению нередко в ущерб интересам Единой России.

Вместе с тем не следует думать, чтобы Кубанское правительство и представительство были идеальны и святы, а Особое Совещание грешно и порочно. Сидим в Особом Совещании мы, Ваши старые знакомцы, я, Николай Иванович Астров, Василий Александрович Степанов, Челищев, Бернацкий. Не будем скрывать, что есть и неудачные члены Особого Совещания. Но все же дело обстоит не только не так плохо, но и вовсе не так, как Вам нарисовали.

Мы совершенно согласны с Вами, что самое главное – успех на фронте и правильная организация власти. Успех на фронте блестящий; об организации власти – мы все время заботимся о ней. И не так, чтобы спорить о ней, а чтобы дать ей правильное выражение. Наш случай более сложен, чем Ваш в Архангельске. Отношения там гораздо проще и однороднее, и происхождение власти совершенно иное. Но судите же нас не в меру нашей вины, а сохраните нас от всяких бичей, обрушивающихся на русскую государственность.

ГА РФ. Ф. 5913. Оп. 1. Д. 875. Лл. 1–2.

Приложение № 17

Письмо Председателя Омского политического блока В. В. Жардецкого сопредседателю Всероссийского Национального Центра Н.И. Астрову

25 марта 1919 г.

Ник. Ивановичу Астрову и деятелям Национального Центра.

Глубокоуважаемый Николай Иванович.

Автор этого письма имел честь встречаться с Вами на последнем – в апреле 1917 г. Съезде Согора (Союза городов. – В.Ц.) в Москве. Тогда я состоял председателем Западно-Сибирского Областного Комитета Согора. Ныне представительствую в Омске в Комитете к. д. и числюсь товарищем председателя Восточного Отдела Ц.К к. д. По Москве состоял помощником у Н.В. Тесленко.

После этой метрической справки, необходимой вследствие неизвестности Вам в ближайшем виде, позвольте сообщить Вам основные политические соображения, которые здесь наиболее определились. Власть, создавшаяся на Востоке России, обладает всеми возможными в настоящее тяжелое время признаками устойчивой государственной организации.

За нею – обширная территория, на которой она распоряжается безраздельно, если не считать эпизода Семенова в Забайкалье, где неповиновение связано с международною игрой и где неповиновение имеет организованный характер, позволяющий регулировать поведение бандита, при желании его хозяев, без особого нарушения наших военных планов.

Власти – на местах аппарат администрации, худо ли, хорошо ли, но поддерживающий действие законов. Судебные организации – в полном объеме до восстановленного Правительствующего Сената. Армия – по набору в условиях уставной дисциплины, при всей нашей нищете и скромном снабжении, великолепная в боях и знающая победы. Армия по набору – грубый и твердый коэффициент утверждения государственности. В области финансов – свыше семисот миллионов золотых рублей золотого запаса, который удалось отбить у большевиков в Поволжье, и добыча золота на приисках. Свой бумажно-денежный станок и циркуляция бумажек, безропотно признаваемых населением при расчетах. Наличность доходных государственных имуществ, эксплуатация коих налаживается с месяца на месяц.

В области хозяйственной – окончательное освобождение от системы регулирования и свобода торговли с удивительными результатами – при отвратительном транспорте – работа молекулярных сил так называемой спекуляции приводит к отсутствию хвостов – при дорогой цене, однако, необходимые вещи в большинстве случаев можно достать. Огромные запасы сырья ожидают выхода на внешний рынок. По-видимому, весьма вероятное в близком будущем упорядочение Сибирской железной дороги – вызовет исключительного напряжения хозяйственную жизнь края. Земледельцы и землевладельцы, обеспеченные законом о праве индивидуального хозяйничанья, в этом году будут сеять усиленно в ощущении чрезвычайного спроса на хлеб их в России.

Управление на местах выправляется, наряду с малопроизводительными органами самоуправления, появляется централизованная и активная общая администрация. Коэффициент – рост поступления налогов, прекращение самовольных порубок в казенных лесах и успешное взыскание лесных убытков казне. Население – в массе аполитично. В деревнях анархические течения неглубоки – ибо она сыта и за исключением пятен латышских, некоторых новосельческих деревень и населения дальнего Востока – «большевистские», точнее бунтовские течения, надо признать ликвидированными.

Политическая среда общественности достаточно уравновешена, большевики в подполье. За ними – полуподпольные черновские эсеры, в руках коих часть кооперативной прессы. Во Владивостоке – социалисты резко оппозиционны по принципу единого социалистического фронта.

Что касается Омска – то здесь сложилось весьма знаменательное явление – организация – union sacree – блок национальный всероссийский по природе, объединяющий республиканскую и монархическую демократию, куда входят в Омске правые эсеры, кооператоры, Всесибирский Совет Съездов Кооперации, рабочая организация эс-де (единства), народные социалисты, восточный отдел – Ц.К. к. д., Всероссийский Совет Съездов Торговли и Промышленности, Национальный Союз, Центральный военно-промышленный комитет, Казачьи войска, – Сибирское, Семиреченское, Иркутское, Енисейское, Забайкальское.

Эта организация фактически уничтожила директорию и торжественно признала диктатуру Адмирала А. В. Колчака. С течением времени идея и настроение блока стали прививаться, и сейчас мы имеем такие же объединения в Перми, Екатеринбурге, Омске, Барнауле, Бийске и на Востоке в Иркутске. Согласитесь, что это процесс нового порядка и весьма ценный для государственности, тем более, что не мы, а социалисты делают уступки. С. д. меньшевики и подобные им элементы эсеров пребывают в законной оппозиции, т. е. шипеть и умеренно злословить, принимая факт власти. Сама правительственная организация имеет за собой девять месяцев существования и медленной внутренней эволюции от фантазии к положительности. От летнего областничества – робкого и скорее тактического, не осталось и следа. Наше существование не осложняется никакими мотивами самостийности.

В личном составе Совет Министров не ярок и, быть может, к сожалению, члены его не проявляют цепкости за власть. Над их провинциальностью и неопытностью можно много иронизировать, но средний результат их работы – налицо, а их государственная честность была доказана в нескольких пережитых критических положениях. Социалистическое происхождение некоторых из них не осложняет дела, ибо на практике товар социализма не имеет спроса.

Некоторая средняя линия поведения, взятая от начала Правительством и медленно склонявшаяся в сторону нарастающей крутости, хороша тем, что никого не пугает и позволяет с техническим упорядочением аппарата сделать поведение Власти жизненно эластичным.

Верховный Правитель Адмирал А. В. Колчак. Его появление тоже идея революции – он был вне переворота, или, точнее, в стороне от смерти Директории. Он был избран Советом Министров Директории, которому на момент перешла власть последней за ее смертью.

Личные качества Адмирала совершенно исключительны – это прежде всего крупнейшая одаренность, одновременно воин и ученый с широким политическим кругозором и тщательным в Европейском смысле образованием. Высокий моральный строй и железная воля, которая выступает с беспощадностью в критические минуты. Его декларация – в существе его живые убеждения. Силою нравственной личности своей он покоряет всех, с кем соприкасается. Я помню возглас одного старого эсера «блока», бывшего на приеме в составе депутации: «Да здравствует русский Вашингтон». Поездка Адмирала на фронт и в прифронтовые города была сплошным триумфом, как в Армии, так и среди общественности. Кстати, отмечу, что декабрь и январь Адмирал провел в постели в сильнейшем воспалении легких. И это было крайним осложнением для всей работы, хотя он и ни на один день не прерывал распорядительной деятельности.

За нашей властью не стоит среда фаворитов. Как я отмечал, министры не цепки и сами понимают, что с появлением более подготовленных им придется уступить место пришельцам. В Армии все на ходу, крупных людей почти нет. Одно время намечался было антагонизм между «Сибирской Армией» и «Народной» из Самары, но это было поверхностно и благополучно перетасовалось. Крупные посты характерно замещаются вр. и. д. – «вридами», как их здесь называют. Таким образом, мотивы опасения остаться за флагом у того запаса естественных и законных фаворитов, который есть в Добровольческой Армии с ее высоким уровнем состава и государственных заслуг, должны отпасть. Здесь нужны и гражданские, и военные деятели, и они будут безболезненно устроены на надлежащее положение.

До времени, когда я Вам пишу, союзники, видимо, весьма высоко оценивали создавшееся здесь. Они, оказывая материальную помощь, относительно обширную, никогда не подымали вопроса о плате за материалы, держать достаточно крупных представителей, и можно понять, что возможность условного признания правительства всероссийским они относят именно к правительству Омскому.

Министром Иностранных Дел здесь управляет Ив. Ив. Сукин, человек хотя и молодой, но умный, гибкий и отменно талантливый. Это бесспорно счастье для государственной организации, при том непонимании необходимости ехать сюда на помощь со стороны крупных наших деятелей солидного стажа.

Для нас отсюда очевидны фантастичность и опасность парижской тенденции создать на отлете от России в Париже своего рода национальный комитет – правительство в зародыше – вне территории, вне жизни. Нас крайне тревожит эта тенденция, опасность и неправильность которой понимают и С.Д. Сазонов, и, по-видимому, В. А Маклаков.

Те выводы, которые так хотелось бы передать Вам, следующие: 1). Всем противо-большевистским организациям России, имеющим власть и военную силу – необходимо ясно заявить, что правительством Российским они признают Правительство адмирала А. В. Колчака, а его – Верховным Правителем. Демонстрировать перед иностранцами отсутствие взаимных трений и выше всего поставить идею национальной дисциплины. 2). Ликвидировать правительственные тенденции Парижа. 3). Направлять сюда на Восток возможно большее число гражданских и военных деятелей для задач порядка Государственного Совета, Министерской деятельности, крупной администрации, специальных задач аграрной реформы, дипломатической части, идеологической деятельности (хорошо бы – Струве), высшей судебной, крупных генералов, и, если возможно, – для нужд местного управления и общественных деятелей. При этом желательно, чтобы особенно неподатливая на потребности новой жизни правиз-на сюда не была направлена. Чувствуется, что это течение безжизненно и способно осложнить и без того почти безысходно осложненную задачу восстановления нации.

Примите мой земной поклон Вам и Вашей самоотверженной любви к Родине. Да спасет Бог Россию, да благословит успехом наши трудные надежды.

Душевно преданный Вам, В. Жардецкий. ГА РФ. Ф. 5913. Оп. 1. Д. 237. Лл. 2–4.

Приложение № 18

Заслуженный профессор административного и государственного права, сенатор В. Ф. Дерюжинский о будущей форме правления и государственном устройстве России. Ростов-на-Дону

Июль 1919 г.

…В заключение настоящего очерка почитаю долгом высказать несколько основных моих мыслей по вопросу о будущем России. Я никогда не принадлежал и теперь не принадлежу ни к одной из партий. Особо активного участия в политической деятельности я не принимал, но вопросы политического развития России были всегда мне близки. Именно стремление к надлежащему пониманию потребностей и условий политического развития России определило с ранней юности содержание моей научной и публицистической работы. В течение сорока лет я изучал политическую и социальную историю государств, давно живущих в условиях свободы, и вместе с тем постоянно с живым интересом всматривался и вдумывался в условия и проявления нашей жизни. Могу, поэтому, считать себя несколько подготовленным к пониманию пережитого и переживаемого нынче нашей Родиной.

В отношении будущего России я твердо убежден, что обеспечения его нельзя искать ни в создании республиканского строя, ни в восстановлении абсолютной монархии. Самодержавие, своевременно создав Великую Россию, давно выполнило свое историческое призвание. Удержавшись искусственно слишком долго, оно явилось фактором постепенного ослабления России. Обветшавшая государственная форма не мирилась с запросами и потребностями естественного роста народного. Бюрократическое чиновничье самодержавие – а иным оно и не может быть в условиях развитой общественной жизни – задерживало своевременное разумное удовлетворение выдвигаемых жизнью новых потребностей и оставляло неразрешенными многие жгучие вопросы. Отсюда постоянно раздражение, горечь, обиды, сеявшие в населении расслоение, взаимные распри и вечное недовольство. А это, в свою очередь, создало благоприятную почву для произрастания ложных доктрин в нашей интеллигентской литературе многих десятилетий, для совращения молодых умов миражами социального переустройства и, в конце концов, для смущения молодых умов миражами, заманчивыми посулами. Все это в процессе ослабления государственной власти, начавшемся при старом режиме, а после февральской революции 1917 года, принявшем стихийный характер, привело к переживаемой нами разрухе и большевистскому разгулу страстей и низменных побуждений. Не следует упускать из вида и того, что в крайностях режима, которым поддерживалось у нас самодержавие, – режима произвола, беззакония и насилия, лежит один из главных источников той гражданской невоспитанности населения, которая дала столь широкий размах гнусностям и безобразиям нашей революции. Попытки восстановить в России осужденный навеки ее прошлым самодержавный строй могли бы только вызвать новые потрясения и послужить препятствием к ликвидации революции и самому воссозданию единой России.

Что же касается республиканского строя, то до него не созрели даже наши общественные верхи: и до революции, а особенно в течение ее, они обнаружили крайнюю неподготовленность к тому, чтобы разбираться в сложных положениях, и потонули в потоке громких фраз и бесконечных словопрений. А что сказать о народных массах, о степени их политического развития, при царящей в их среде безграмотности? Да и по существу лишь политически наивные и мало просвещенные люди могут в республике усматривать совершеннейшую форму устройства свободного демократического государства. Исторический опыт Англии показал, что монархическая форма нимало не помешала ей стать действительно свободной и преуспевающей демократией, тогда как при республиканской форме Франция все еще проникнута чертами сильного чиновничьего бюрократизма с довольно широким развитием административного произвола. Не поучительно также то, что на наших глазах, после отделения от Швеции, Норвегия, страна демократическая, будучи совершенно свободной в выборе себе формы правления, не остановилась на республике, а предпочла ей монархическую форму, которая ее вполне и удовлетворяет?

С другой стороны, Россия будущего не может и не должна быть государством федеративным. Начало федерации ведет ко благу тогда, когда оно является началом, объединяющим государства, которые жили самостоятельной жизнью и по условиям своего развития приведены к сознанию необходимости сплотиться в единый союз. Так было с швейцарскими кантонами, с английскими колониями в Северной Америке, которые с объявлением независимости своей образовали Соединенные Штаты. Единая Германия также явилась в результате сплочения воедино самостоятельных государств. Применение же начала федерации к государству единому, каким явилась Россия в результате векового развития, знаменовало бы собой распадение его, разложение на составные части, неизбежно ведущее к его обессилению, ослаблению.

Какою же должна быть Россия для того, чтобы она могла не только возродиться, но и сделаться государством сильным, свободно развивающимся ко благу населяющих его народов и способным занять согласное с достоинством его положение в сонме великих свободных демократических держав? Таким государством Россия может стать в современных условиях, только как монархия парламентарная с прямым признанием народного суверенитета, в обстановке демократического правления, возглавляемого монархом, как выразителем единства государства, действующего с ответственными перед народным представительством носителями власти…

Дерюжинский В. Ф. О гражданском долге е демократии, Ростов-на-Дону, 1919, с. 21–23.

Приложение № 19

Докладная записка начальника штаба Военного Представителя Русских Армий при союзном командовании генерал-лейтенанта Н.Н. Головина А.Д. Сазонову и генералу Щербачеву о необходимости создания Северо-Западного фронта и важности взаимодействия с Великобританией

Май 1919 г.

Ввиду затруднений, которые встретил вопрос о формировании фронта Юденича со стороны полковника Стиля, имеющего значение в британском Военном Министерстве, я счел необходимым войти в непосредственные сношения с Военным Министром Черчиллем. Полковник Стиль в своих беседах, предшествующих времени моего приезда, с генералами Гермониусом и Ермоловым, высказался от имени Военного Министерства отрицательно, указав при этом, что Британское Военное Министерство имеет мысль отряды Юденича перебросить на Север.

Ввиду того, что Черчилль до сих пор тщательно избегал свиданий с русскими военными представителями, опасаясь нареканий со стороны левых, а быть может, и со стороны Ллойд Джорджа, но имея в то же время в виду, что он фактически сочувствует России, я решил обратиться к сэру Самуэль Хор, в искренних дружеских чувствах которого к нашему делу я не сомневался. Сэр Самуэль Хор принял меня на следующий же день моего приезда очень любезно, но первоначально отнесся к делу о создании фронта Юденича несколько предубежденно. Причины, по-моему, заключались: во-первых, он почему-то считал, что все дело Юденича немецкой ориентации; во-вторых, у него было большое сомнение в успешности этого предприятия.

Наша беседа длилась долго. Я ему изложил все. Сэр С. Хор заинтересовался и обещал мне оказать самую энергичную поддержку, которая заключалась бы в следующем. Я должен был составить краткий меморандум для передачи Черчиллю. Вместе с тем Хор внимательно ознакомился с моей запиской «Оценка стратегической обстановки к 12 апреля», а также с оперативной запиской, заключающей в себе изложение плана операций против Петрограда (переданной в Париже в штаб маршала Фоша). Первоначально Хор думал устроить для меня частное свидание у него на квартире с Черчиллем, но я заметил в нем колебание. Я понял, что он сомневался в том, что пожелает ли Черчилль нарушить свою внешнюю осторожность к нам. Я откровенно сказал Хору, что я считаю, что нужно считаться в этом отношении с желанием Черчилля, так как ему виднее политическая обстановка, и я не хотел бы его стеснять. Мы и остановились пока на решении, что Хор явится докладчиком. Кроме вопроса об Юдениче, я изложил Хору и все наши нужды. Все эти переговоры были закончены 1 мая. Уже 3 мая оказалось влияние беседы с Хором, так как 3-го же мая мне передали о согласии по ряду возбужденных мною вопросов: о радиостанции для Екатеринодара, об оставлении войск на Севере, о волонтерах, о предоставлении бесплатно парохода для перевозки наших офицеров во Владивосток.

В течение всех ближайших дней (3–4 мая) я передал через С. Хора Черчиллю выдержки из тех телеграмм, которые были переданы мне из Парижа: а) о финских частях, действующих в Карелии; б) Относительно необходимости ввести союзный флот в Кронштадте в случае взятия Петрограда финнами. Относительно пункта а) я просил, чтобы финские части были подчинены союзному командованию и чтобы к финским отрядам, действующим около Петрограда, были бы приданы русские отряды.

Мне было отвечено, что все сделано и что это будет сообщено в Париж в Английский Генеральный Штаб. 4-го вечером у меня было свидание с С. Хор. Он только что вернулся от Черчилля и сказал мне, что Черчилль чрезвычайно заинтересовался делом Юденича и всеми возбужденными мною вопросами, к удивлению Хора, он не только прочел краткий Меморандум, но и другие две упомянутые мною записки, что затем Черчилль передал все для подробного ознакомления Начальнику оперативной части генералу Радклифу. Вместе с тем Хор передал мне просьбу Черчилля лично прийти как к нему, так и к Начальнику оперативной части для собеседования. Хор был очень доволен результатом и просил меня идти непременно в военной форме, сказав, что сам проведет в Министерство. Первым должно было иметь место свидание с генералом Радклифом, начальником оперативной части. Хор меня провел к нему и нас познакомил. Прием был самый любезный.

С генералом Радклифом я имел беседу оперативного характера, заключавшуюся в рассмотрении вопросов организации боевых действий против Петрограда. По всем пунктам удалось его убедить. Главное его сомнение заключалось в возможности формирований из пленных (я назвал цифру в 30.000). Здесь пришлось коснуться общего вопроса о наших пленных в Германии. Я изобразил ему картину и сказал, что если сейчас же будут приняты меры к разрешению насущных там вопросов, то материал частично может быть использован. Во-первых, нужно возможно скорее отправить 500 офицеров в Архангельск, но у нас нет денег и транспорта; по тем же причинам задерживается отправка офицеров в армии адмирала Колчака и генерала Деникина; во-вторых, теперь же нужно собрать всех офицеров и солдат, желающих драться с большевиками, в отдельные лагеря. Я сказал при этом, что даже если вопрос об Юдениче не был разрешен положительно, то ведь только человечность требует дать возможность тем, кто не хочет ехать в большевистию, хотя бы некоторое время просуществовать, что все это возможно сделать под флагом Красного Креста, а затем можно и начать формирования. Я не излагал здесь наших оперативных разговоров и расчетов – они прошли всецело согласно моей оперативной записке, переданной мною генералу Ле-Рон, с одним только добавлением, предусматривающим самые неблагоприятные условия.

Не могу не дополнить здесь, что когда вопрос коснулся политики, а именно вопроса о давлении на эстонцев, дабы они не препятствовали нам формировать и организовать войсковые части, генерал Радклиф сказал мне: «тут мы приходим с Вами к вопросу, который от нас не зависит, а от дипломатии, но мне все-таки хочется знать хотя бы Ваше личное мнение, так как насколько мне известно, Эстония требует независимости. Я на это решительно ответил ему, что, конечно, даже вопроса о независимости Эстонии не может быть; я постарался подробно разъяснить ему всю недопустимость для существования России подобного решения вопроса. Вместе с тем я подробно настаивал на том, что в Эстонии в самой толще народа не может быть серьезного сепаратистического стремления, что об этом же говорит только кучка авантюристов, захвативших власть. Генерал Радклиф очень искренне со мной согласился и сказал, что он также считает, что об этом не может быть и речи и что вопрос может быть поставлен только в плоскости местного самоуправления (некоторой автономии).

В заключение генерал Радклиф сказал мне, что вопрос о Юдениче очень всех заинтересовал, что они сделают все, что от них зависит, дабы оказать помощь, но необходимо продвижение этого вопроса также и в области дипломатии. Со своей стороны Военное министерство решило немедленно послать специальную миссию к генералу Юденичу для того, чтобы на месте разобраться во всем и вступить в непосредственное общение с генералом Юденичем; во главе этой миссии будет поставлен один из авторитетных британских генералов. Кто именно – будет решено через три дня. Генерал Радклиф просил меня задержаться в Лондоне, дабы устроить свидание с этим генералом, во время которого я мог сообщить этому генералу все наши предположения и мысли. Я ответил на это, что считаю это наилучшим решением вопроса; что, настаивая на немедленном приступе к организации нового фронта, мы вполне сознаем и те технические трудности, которые при этом должны встретиться, и что это, конечно, может быть разрешено не в Париже или Лондоне, а только у генерала Юденича.

В 5 часов в тот же день я был у Черчилля. В внешнем отношении Черчилль проявил чрезвычайную любезность. Встречая меня, он сказал мне, что до сих пор он не мог позволить себе видеться с высшими представителями Русской армии только потому, что в интересах самого дела по политическим условиям минуты он должен был многое держать в тайне. Теперь обстоятельства меняются, но что все-таки он убедительно просит во имя нашего общего дела сохранить строгую и полную конфиденциальность наших взаимоотношений и в особенности нашего разговора. Беседа наша длилась около часа. Черчилль сказал, что не будет совсем касаться оперативных вопросов, в которых он, как штатский, мало понимает и которые решены со мной генералом Радклифом, но он хочет выслушать меня по общим вопросам и дать мне ответы. Я кратко изложил ему общее положение наших дел, все наши военные нужды, а также и желательные способы их удовлетворения.

В своем ответе Черчилль сказал мне:

1) Вопрос об оказании помощи вооруженной силой самый для него трудный. Причина – несочувствие британских рабочих масс к вооруженному вмешательству. Но что и в этом отношении, не обещая ничего, он постарается помочь. В Парламенте он заявил, что для выполнения эвакуации Севера нужны свежие силы. Под этим предлогом он пошлет до 10 тысяч волонтеров, которые заменят уставшие части, в особенности же деморализованные американские и французские войска; что самое время начала эвакуации он отложит на неопределенное время (но не будет об этом много говорить); что он согласен на то, чтобы помощь прибывших британских частей проявилась бы активно. Что даже в случае дальнейшего наступления адмирала Колчака он даже согласен на активную помощь на левом фланге, на Печерском фронте; на правом фланге, в Карелии, он не отрицает возможности помощи генералу Юденичу; одним словом, он сделает что только может, но опять добавил, что успех нашего общего дела требует сохранения тайны. К генералу Деникину послать вооруженную помощь ему очень трудно – так как для Севера у него есть предлог – поддержка уже находящихся там британских войск; но идея о поддержке Деникина, хотя бы волонтерами, им будет проведена; он пошлет до 2,5 тысячи волонтеров под флагом инструкторов в технические войска, а там если они будут с нами рядом драться против большевиков – то это произойдет само собой.

2) Относительно оказания нам материальной помощи Черчилль сказал, что он ее уже оказывает и будет продолжать оказывать этого рода помощь в самых широких размерах; что для этого им будет испрошен кредит в 24 миллиона фунтов стерлингов на снабжение всех наших фронтов, что если обстоятельства этого потребуют, он согласен дать вооружение и снабжение и для Северной армии, и для генерала Юденича еще на 100 тысяч войск (в моем докладе в Парламенте в начале марта я указывал для Севера 50 тысяч и для Юденича 50 тысяч).

3) Относительно помощи нам в вопросе о наших пленных Черчилль сказал мне, что выполнит все высказанные мной пожелания, но просит самого строгого упорядочения при ведении этого дела. Что он сегодня же испросит кредит для отправки 500 офицеров в Архангельск, причем Англия возьмет на себя денежное обеспечение их (подъемные, путевые расходы, жалованье).

4) Относительно создания фронта генерала Юденича Черчилль сказал, что все, что возможно, будет сделано, что первым шагом будет отправка специальной военной миссии к генералу Юденичу, о которой мне уже говорил генерал Радклиф и которая будет аналогична миссиям генералов Нокса и Бриггса.

Повторив, что он не считает возможным для себя входить со мной в обсуждение оперативных вопросов, что они поручены генералу Радклифу, он указал, что должен коснуться одного общего вопроса, без решения которого он тоже считает захват Петрограда нецелесообразным, а именно вопроса о немедленном при захвате Петрограда снабжении его продовольствием. Имея это в виду, он послал в Париж Начальнику Генерального штаба генералу сэру Генри Вильсону телеграмму с приказанием составить по этому вопросу все расчеты.

В заключение он сказал мне: «Во мне Вы видите самого горячего поборника Великой, Объединенной России и Вашего близкого друга, а в Вашем лице я счастлив приветствовать одного из представителей той Великой Русской Армии, которая так много сделала во время нашей общей войны против Германии.

Общее впечатление, которое я вынес из этой беседы, превзошло все мои ожидания. В Черчилле мы имеем не только симпатизирующего нам человека, но энергичного и активного друга. Вот почему одному месту в начале нашей беседы я придаю особенно важное значение. Черчилль сказал мне, что во Всероссийских вопросах он признает только адмирала Колчака, что он никаких мероприятий без него не примет; между прочим, он выразился так: «Я сам исполняю распоряжения Колчака», что относительно Юденического вопроса он третьего же дня (т. е. после первого разговора с Хором) послал запрос адмиралу Колчаку. Из этого я заключил, что у наших союзников, по тем или иным причинам, существует впечатление, что у нас все еще нет нужного единства.

Как общее заключение я позволю себе сказать следующее: Помощь Великобритании обеспечена нам в самых широких размерах; с нашей стороны нужно проявить сразу же самую большую упорядоченность и продуктивность в работе; нам нужно показать англичанам, что мы тоже умеем перейти из области одних разговоров в область дела.

Генерал-лейтенант Головин. ГА РФ. Ф. 5936. Оп. 1. Д. 367. Лл. 1–9.

Приложение № 20

Декларация членов Русского Совета в Эстонии о необходимости организации власти в Северо-Западном регионе

Май 1919 г.

По мнению группы членов Русского Совета в Эстонии, работающих совместно с представителями Северо-Западного корпуса по финансово-экономическим вопросам, а также по делу организации гражданского управления в местностях, освобождаемых от большевиков, для успеха русского дела в настоящий момент является необходимым:

1) Просить генерала Н. Н. Юденича немедленно взять в свои руки Главнокомандование всеми военными силами, действующими против большевиков на освобожденной уже русской территории, за пределами Эстонии, так как без авторитетного военного руководителя Северо-Западную армию оставлять дальше невозможно. В крайнем случае, если бы генералу Н. Н. Юденичу по соображениям высшего порядка невозможно было бы в данный момент покинуть Финляндию, то было бы желательно, чтобы генерал прибыл в район военных действий, хотя бы на короткое время, чтобы своим личным присутствием еще больше вдохновить наших славных героев и укрепить силу духа всей армии, сообщив ей, как и всему страждущему русскому населению, что они не будут более оставлены на произвол судьбы и что им идет немедленная помощь как снаряжением, так и продовольствием, а всему краю обещать немедленное восстановление строго законного правопорядка, в котором не будет больше места ничьему угнетению. Главнокомандующему нужно будет провозгласить ясно и определенно в виде публичного обращения ко всему населению о целях и задачах нашей белой армии, чтобы все население верило, что эти белые воины являются в Россию, неся на своих знаменах светлое и великое будущее России, восстановление действительной свободы для всех граждан, без различия религии и национальности. Необходимо, чтобы народ при самом наступлении армии верил восстановлению после свержения ига большевиков, не старой, а новой России на истинно широких, демократических началах, в которой и рабочие, и крестьяне, наравне со всеми остальными российскими гражданами, получат охрану закона, их личности и труда.

2) Немедленно образовать при Главнокомандующем или его заместителе Гражданский Совет, ведающий всеми военными делами, в котором будут организованы специальные отделы: финансовый, экономический, торговли и промышленности, административный и юридический, медико-санитарный, путей сообщения, народного просвещения, труда и общественного призрения, аграрный и иностранных сношений.

3) Командировать немедленно в действующую армию авторитетного генерала в качестве будущего заместителя Главнокомандующего совместно с некоторыми влиятельными общественными и государственными деятелями для немедленной организации как военного штаба при Главнокомандующем, так и гражданской его части, а именно, Гражданского Совета, в состав коего могут быть приглашены от имени Главнокомандующего некоторые полезные общественные деятели, находящиеся в Ревеле и далее на освобожденных местах, которые могли бы совместно приступить незамедлительно к реальной работе, заключающейся в следующем:

а) организация финансов, б) учреждение Государственного банка, первоначальный денежный фонд которого образуется при содействии союзников путем взноса разного рода ценных бумаг и других документов, под залог которых должен быть получен у союзников кредит, в) образование органов снабжения армии и тыла, которые должны работать при содействии Государственного банка, дабы избежать отнюдь недопустимой спекуляции и чрезмерной наживы отдельных лиц за счет народа, как это имело место в недалеком печальном прошлом, что и было одной из причин распада России, г) образование Российского Красного Креста при Штабе Северо-Западной армии и немедленное откомандирование в него опытных руководителей, в помощь которым имеется достаточное количество лиц на местах, д) выработка текста публичных обращений к населению и публикование юридических мероприятий, обеспечивающих строгий правопорядок, не допускающий незакономерностей и невольного произвола, могущих вызвать раздражение населения, но указывающих на определенный, твердый и законный характер управления при безусловной ответственности перед судом всех должностных лиц, е) поручить политическому отделу достигнуть соглашения с Эстонским и Финляндским правительствами по всем политическим и военным вопросам и получить для русских граждан право свободного проживания и передвижения в пределах обеих стран, так как без этого невозможна совместная работа в борьбе с большевизмом. Необходимо назначить в Эстонию и Финляндию специальных представителей на правах дипломатических агентов или консулов и деятельность которых вызывается необходимой защитой интересов русских граждан, ж) озаботиться восстановлением путей сообщения (восстановление железнодорожного моста у Нарвы), для чего следует прибегнуть к помощи финляндцев и союзников, з) принять меры к организации товарообмена внутри России и вне ее и к восстановлению промышленности.

ГА РФ. Ф. 6094. Оп. 1. Д. 1. Лл. 6–7.

Приложение № 21

Указ Верховного Правителя России адмирала А. В. Колчака о статусе власти генерал-лейтенанта Е. К. Миллера и генерала от инфантерии Н.Н. Юденича. № 201

10 июня 1919 г.

Назначаются

1) Генерал-губернатор Северной области Генерального Штаба генерал-лейтенант Миллер – Главнокомандующим всеми сухопутными, морскими вооруженными силами России, действующими против большевиков на Северном фронте.

2) Генерального Штаба генерал от инфантерии Юденич – Главнокомандующим всеми русскими сухопутными, морскими вооруженными силами против большевиков на Северо-Западном фронте.

Права и обязанности генерал-лейтенанта Миллера и генерала от инфантерии Юденича определяются статьями 90—100 Положения о Полевом Управлении войск в военное время.

Верховный Правитель адмирал Колчак Председатель Совета министров Петр Вологодский

Управляющий делами Верховного Правителя и Совета министров, сенатор Г. Тельберг Правительственный вестник, Омск, № 170, 27 июня 1919 г.

Приложение № 22

Н.В. Чайковский об условиях признания власти Верховного Правителя России

Париж, 26 апреля 1919 г.

В согласии с политическим Совещанием полагаю, что практически совершенно необходимо формальное признание Омского правительства Временной Всероссийской властью для целей объединения России, а также для единства представительства в международных отношениях. Согласен с необходимостью сохранить суверенитет Архангельска до полного установления сношений. Но и после этого считаю необходимым подчинение полное только военного командования и верховных функций и сохранение известной автономности за Областным управлением Севера в остальных отраслях: права, законодательной инициативы, созыва областных совещаний, самообложения, контроля над местными органами власти и т. п. Сам от входа в Омское Министерство решительно отказываюсь и устраняюсь от управления с момента полного подчинения Северного правительства Сибирскому.

ГА РФ. Ф. 16. Оп. 1. Д. 88. Л. 1.

Приложение № 23

Акт признания Временным Правительством Северной Области верховной власти Российского Правительства

…Во имя национального возрождения и воссоздания единой России, Временное Правительство Северной Области на своем заседании от 30 апреля 1919 г. решило официально признать Омское Правительство в качестве Временного Национального Правительства всей России, временно оставляя за собой свободу действий для урегулирования текущих дел до того момента, пока не произойдет действительное слияние…

Голос Всероссийской власти. Гельсингфорс, 1919, Вып. 2, с. 13.

Приложение № 24

Генерал-майор Родзянко о вступлении в должность командующего Северным Корпусом.

Приказ командира Северного корпуса по Военно-Гражданскому управлению № 107

26 мая 1919 г. г. Нарва

1) На основании положения о Полевом Управлении Войск, изд. 1914 г., приложение 1, статьи 1 пункта 2, объявляю о введении военного положения во всех местностях Российской территории, освобожденной Северным Корпусом и совместно с ним действующими войсками.

2) Все декреты, распоряжения и приказы, изданные или объявленные после 27 октября 1917 г., считать отмененными.

Командир корпуса Генерал-майор Родзянко Начальник штаба Генерального Штаба Полковник Крузенштерн

ГА РФ. Ф. 6462. Оп. 1. Д. 21. Л. 7.

Приложение № 25

Русское Политическое Совещание о возможности объединения Северного и Северо-Западного правительств

27 мая 1919 г. Адмиралу Колчаку

Копия Генералу Юденичу

Обсудив вопрос о положении дел на Петроградском фронте, Политическое Совещание признало, что вероятное в близком будущем военное занятие Петрограда должно вызвать ряд соответствующих заявлений и мероприятий в высшей русской военной власти. Совещание полагает, что необходимо сейчас же объявление о том, что эта власть признает себя подчиненной Всероссийской власти в лице Верховного Правителя адмирала Колчака. Затем надлежит установить гражданское Управление, подчиненное высшей военной власти на фронте, но в круге вверенных ему дел пользующееся полной самостоятельностью, которая должна быть всемерно ограждена от каких-либо посягательств и самочинных действий отдельных военных начальников. Следует, наконец, объявить, что это Гражданское Управление при первой же возможности будет объединено с гражданским Управлением Северной Области и будет действовать на тех началах, применение которых Северным Правительством, при полном сохранении порядка, обеспечило широкое развитие общественной самостоятельности. Эти заявления и мероприятия необходимы для воздействия на русское, инородческое и союзническое общественное мнение. В частности, объединение Петрограда в смысле управления с Северной областью будет благоприятно учтено англичанами, поддержка которых на Петроградском фронте имеет первостепенное значение и которым хорошо известны отношения, установившиеся между властью и населением в Северной Области, и приемы действий Архангельского Правительства.

ГА РФ. Ф. 5805. Оп. 1. Д. 487. Лл. 67–68.

Приложение № 26

Временное положение об управлении Северным Краем

1. Северный Край составляют губернии и местности, входящие в состав территории Временного Правительства Северной области, а равно и все вновь освобождаемые от советской власти военными силами Главнокомандующего Северным фронтом.

2. Местным высшим представителем Верховной власти в Северном Крае является Главный Начальник Северного Края, непосредственно подчиненный Верховной власти и назначаемый Указом Верховного Правителя.

3. По внутреннему управлению Краем права, обязанности и образ действия Главного Начальника Края, а также отношение его к государственным и местным установлениям определяются правилами, содержащимися в разделе втором Общ. Учр. Губ. (Т. 2. Св. зак.) и касающимися власти Главного Начальника Края, а равно и статьями сего Положения.

4. В отношении служащих в Северном Крае все права, принадлежащие Министрам по правилам об определении, перемещении и увольнении в отпуск и от службы чиновников и об их ответственности, осуществляются непосредственно Главным Начальником Края, причем порядок этот не распространяется на чинов Государственного Контроля, Государственного Банка и Судебного Ведомства.

5. Главный Начальник Края лично или через подведомственных ему высших гражданских чиновников обозревает Край и ревизует все подчиненные его надзору правительственные и общественные учреждения; в случае каких-либо беспорядков и упущений принимает все необходимые решительные меры к прекращению таковых и восстановлению законного течения дела, уведомляя об этом Министров по принадлежности.

6. В обстоятельствах чрезвычайных Главный Начальник Края может отменять постановления губернских административных мест и распоряжения свои по предметам, коих касались отмененные постановления, приводит в исполнение, донося об этом Правительственному Сенату и уведомляя подлежащих Министров по принадлежности.

Примечание. Права Главного Начальника Края, устанавливаемые в статьях 5 и 6 сего Положения, не распространяются на учреждения и должностных лиц Государственного Контроля и Государственного Банка.

7. В отношении органов земского и городского самоуправления Главный Начальник Края действует при посредстве Управляющих губерниями и уездами в порядке и на основаниях, указанных в Положениях о них, о судах по административным делам и в узаконениях о земском и городском самоуправлениях.

8. В высших государственных установлениях представителем Главного Начальника Края является особое лицо, назначаемое Указом Верховного Правителя по представлению Главного Начальника Края. Лицо это участвует в заседаниях Совета Министров с правом решающего голоса по делам, касающимся Северного Края.

9. Помощник Главного Начальника Северного Края по гражданской части состоит в III классе должности, определяется и увольняется Указами Верховного Правителя.

10. Помощник Главного Начальника Северного Края по гражданской части исполняет поручения Главного Начальника по всем частям гражданского управления Краем.

11. Министрам и Главноуправляющим отдельными частями предоставляется, в целях согласования деятельности местных учреждений, по соглашению с Главным Начальником Края представлять к назначению особо уполномоченных в IV классе должности, которые образуют Совет при Главном Начальнике Края.

12. Для предварительного обсуждения мероприятий общего характера, касающихся хозяйственной жизни Края, Главный Начальник созывает совещание в составе представителей, входивших в бывшее Финансово-Экономическое Совещание при Временном Правительстве Северной области.

За Военного Министра генерал-лейтенант Будберг.

Министр внутренних дел П. Пепеляев.

Главноуправляющий делами Тине.

Правительственный вестник, Омск, № 225, 3 сентября 1919 г.

Приложение № 27

Обсуждение Временным Правительством Северной области проекта о введении Положения о Начальнике Северного края

6 октября 1919 г.

Председательствовал: заместитель председателя Временного Правительства Северной области П.Ю. Зубов. Присутствовали: члены Временного Правительства И. В. Багриновский, генерал-лейтенант Е. К. Миллер, В. Н. Цапенко и заместитель председателя финансово-экономического совета генерал С. С. Савич и приглашенные для обсуждения п. 1 Полевой Военный прокурор полковник Добровольский и юрисконсульт управления Главнокомандующего Пландовский.

1. Заслушали полученную телеграмму из Омска об утверждении должности Начальника Северного края и положения о нем.

Добровольский доложил Временному правительству Северной области, что по Полевому Управлению войск права Главнокомандующего столь обширны, что никакого существенного увеличения прав положение о Начальнике Северного края ему не даст. С точки зрения военной, права Главнокомандующего вполне достаточны для того, чтобы военная жизнь шла нормальным путем, но для гражданского управления едва ли права Главнокомандующего являются достаточными.

Пландовский доложил Временному правительству Северной области, что права и обязанности Главного начальника края определяются согласно статьи 3 Положения правилами, содержащимися в разделе втором Общ. Учр. Губ. (Св. Зак. Том 2) и относятся к наблюдению за исполнением законов. Правда, что в Положении имеются новеллы, касающиеся представительства Области в Омске и представительства Омских Министерств здесь, а также функционирования Финансово-Экономического Совещания, но это не дает возможности отвечать власти на те вопросы, которые ставятся в Области. Так у власти не будет ни законодательных прав (издание законов, утверждение штатов, бюджетного законодательства и т. д.), ни функций Верховного Управления (мобилизации и демобилизации, помилование, награждение чинами, установление денежной единицы и т. д.), ни функций высших государственных установлений (Государственного Совета, Сената, Совета Министров, разных межведомственных органов и т. д.), ни функций, наконец, Министерств (утверждение уставов Обществ, утверждение торгов, назначение пенсий и т. д.). Таким образом, Положение о Начальнике Края не даст выхода для правильного течения гражданской жизни Области при том несовершенном способе сношения с Омском (лишь радио-телеграф и случайные курьеры).

И. В. Багриновский полагает, что вводить в жизнь Положение о Начальнике Края в настоящий момент нецелесообразно, так как права Начальника Края в области законодательства гражданского настолько незначительны, что за разрешением многих вопросов, требующих быстрого разрешения, придется обращаться к Российскому Правительству, сообщение с которым очень затруднено.

П.Ю. Зубов считает необходимым в интересах войны сохранить коллегиальное управление в Области.

В.Н. Цапенко считает возможным введение Положения о Начальнике Края, но при условии предоставления Начальнику Края прав Верховного правителя.

Генерал-лейтенант Е. К. Миллер заявляет, что он в разрешении этого вопроса участие принять не может, так как вопрос касается того приказа, который обращен к нему лично.

Постановили: сообщить Российскому правительству, что Временное Правительство северной области не считает возможным ввести в действие Положение о Начальнике Северного края в том виде, как оно сообщено в радиотелеграмме, и полагает, что в качестве выхода из создавшегося положения большинство членов Правительства считают, что власть в Области по-прежнему должна покоиться на коллегиальном принципе, часть же считает возможным ввести Положение о Начальнике края при условии предоставления Начальнику Северного края прав Верховного Правителя.

ГА РФ. Ф. 16. Оп. 1. Д. 12. Лл. 34–34 об.

Приложение № 28

Декларация «К населению Северо-Западной Области России»

Призванное к жизни необходимостью решительного и немедленного освобождения русской земли от большевистского ига с северо-запада на началах государственных и демократических, возникшее в полном согласии с полномочными представителями Держав, объединенное с остальной Россией в лице Верховного Правителя адмирала Колчака, Правительство Северо-Западной области России объявляет русским гражданам начала, которые оно полагает в основу своей предстоящей деятельности. Начала сии таковы:

1. Решительная борьба с большевизмом и со всеми попытками восстановить старый режим.

2. Все граждане Государства Российского без различия национальности и вероисповедания равны в правах и обязанностях перед законом.

3. Всем гражданам в освобожденной России обеспечивается неприкосновенность личности и жилища, свобода совести, слова, печати, союзов, собраний и стачек.

4. Всероссийская власть должна быть создана на основе народовластия. Для сего немедленно по освобождении Родины от тирании большевиков должно быть приступлено к созыву нового Всероссийского Учредительного Собрания на началах всеобщего, прямого, равного и тайного избирательного права.

5. Если по условиям обстановки созыв Всероссийского Учредительного Собрания не представляется возможным вскоре по освобождении Петрограда, Псковской и Новгородской губерний, то для устройства местной жизни должно быть созвано в Петрограде Областное Народное Собрание, избранное на демократ, основе освобожденным населением.

6. Территориально отдельные народности, входящие в состав единой новой России, свободно выбирают форму правления для себя – автономную или федеративную.

7. Административное управление государством устанавливается на основе децентрализации при ближайшей связи с местным самоуправлением.

8. Земские и Городские самоуправления избираются на общих демократических началах.

9. Земельный вопрос будет решен согласно с волей народа в Учредительном Собрании. Впредь до решения последнего земля остается за земледельческим населением, и сделки купли-продажи на внегородские земли воспрещаются, за исключением особо важных случаев и с особого в этих случаях разрешения Правительства.

10. Рабочий вопрос разрешается на началах восьмичасового рабочего дня, государственного контроля над производством и всемерной охраны труда.

Граждане многострадальной России, Правительство приглашает Вас к сплочению вокруг этих начал в борьбе с большевизмом, к труду и к последним жертвам.

Заря России, Псков, № 19, 21 (8) августа 1919 г.

Приложение № 29

Общие положения о выборах Национального Учредительного Собрания, выработанные Комиссией по разработке вопросов о Всероссийском Представительном Собрании Учредительного характера и областных представительных учреждений

1) Национальное Учредительное Собрание образуется из членов, избранных населением, на основе всеобщего, без различия пола и равного избирательного права, посредством прямых выборов в городах, составляющих отдельные избирательные округа, и двухстепенных в остальных городах, уездах и проч. Местностях Российского Государства, посредством тайного голосования, причем от каждого избирательного округа избирается один член Н.У.С. по большинству голосов.

2) Для избрания членов Н.У.С. территория Российского Государства разбивается на избирательные округа с населением в среднем в 250 000 жителей и с допущенными отклонениями в обе стороны до 25 %, т. е. от без малого 200000 до 300000 с небольшим. Таким образом, по общему правилу избирательным округом является уезд, если численность его не ниже 200 000 жителей. В противном случае два или более уезда соединяются в один избирательный округ, или наоборот, один уезд разбивается на ряд избирательных округов с таким расчетом, чтобы один депутат приходился примерно на 250 000 жителей.

3) Крупные города выделяются в особые избирательные округа с применением к ним прямых выборов.

4) Остальные города соединяются со своими уездами в один избирательный округ (входят в состав уездных округов).

5) Уездные избирательные округа с двухстепенною подачею голосов разделяются на избирательные участки, приблизительно с 2000 жителями.

От каждого избирательного участка избирается один выборщик. Собрание выборщиков избирательного округа избирает одного депутата.

6) Кандидаты в члены Н.У.С. и в выборщики должны быть заявлены вперед за семь дней для члена Н.У.С. и за сутки до выборов для выборщика. Заявления для кандидатов в члены Н.У.С. должны быть сделаны письменно не менее как 100 избирателями; заявления кандидатов в выборщики – письменно или устно, не менее как 50 избирателями.

7) Одно и то же лицо может быть выставлено кандидатом не более чем в двух избирательных округах – одном городском, где применяются прямые выборы, и другом уездном, где выборы двухстепенные, и, в случае избрания его по двум округам, он признается избранным по городскому округу. В этом случае назначается новое собрание выборщиков в уездном округе для избрания депутата.

8) Избранными в члены Н.У.С. принимаются кандидаты, получившие при первом голосовании более половины поданных голосов; если никто из кандидатов абсолютного большинства голосов не получит, то назначается перебаллотировка, к которой допускаются только два кандидата, получившие наибольшее число голосов при первом голосовании; избранным считается кандидат, получивший при перебаллотировке более половины подданных голосов; при равенстве голосов избрание решает жребий. Избранными в выборщики признаются кандидаты, получившие при первом голосовании более половины поданных голосов (абсолютное большинство), при втором голосовании избранным считается кандидат, получивший наибольшее количество голосов, однако ни в каком случае не менее 50 (относительное большинство).

9) Активным избирательным правом пользуются все Российские граждане обоего пола, достигшие 25 лет, за обычными изъятиями, обусловленными судимостью и пр.

10) Все военнослужащие (кн. 7 ев. В.П. разд. I глава I и кн. 8 Св. В.П. ст. 51, 76 и 82) в выборах не участвуют.

Примечание I. Состоящие в запасе, ополчении, отставке пользуются правами избирателя и могут быть выборщиками на общих со всеми остальными гражданами основаниях.

Примечание II. В казачестве все генералы, штаб- и обер-офицеры, военные чиновники, служащие в воинских частях, их штабах, а также в войсковых штабах и военных отделах, Окружных управ, подчиняются действию этой статьи. Все же остальное казачье население пользуется избирательными правами на общих с остальными гражданами основаниях.

11) Пассивным избирательным правом при выборах в Учредительное Собрание пользуются все Российские граждане, обладающие активным избирательным правом, а также военнослужащие, получающие на выборный период, если они заявлены кандидатами и на время заседания Н.У.С., если они избраны, отпуск краткосрочный с сохранением содержания – в первом и долгосрочный без сохранения содержания во втором случае. В выборщики избираются лица, принадлежащие к данному избирательному участку. Военнослужащие пользуются пассивным избирательным правом только при выборах в члены Н.У. Собрания.

ГА РФ. Ф 4707, Оп. 1. Д. 3. Лл. 4–5.

Приложение № 30

Положение о Совещании представителей общественных и национальных организаций для рассмотрения проекта Положения о выборах во Всесибирское Представительное Собрание

1. Для рассмотрения проекта Положения о выборах во Всесибирское Представительное Собрание созывается Совещание из представителей общественных и национальных организаций Сибири. (Пост. Сов. Мин. 29 Апреля 1919 г. № 276 Правит. Вести. № 142).

2. Время созыва указанного в ст. I этого Положения Совещание устанавливается председателем Совета Министров по представлению Председателя Подготовительной Комиссии по разработке вопросов о Всероссийском Представительном Собрании учредительного характера и областных представительных учреждениях.

3. Совещание созывается на срок не дольше месяца.

4. В состав Совещания входят: одиннадцать представителей от земств, одиннадцать от городов, пять от казачьих войск, пять от национальных организаций и два от высших учебных заведений Сибири, избираемых в порядке, указанном в ст. 5 этого Положения и приглашаемых Указами Верховного Правителя.

5. Члены Совещания избираются: а) губернскими (областными) земскими собраниями (или временными Управами) губернии и областей Тобольской, Томской, Алтайской, Енисейской, Якутской, Забайкальской, Приамурской, Приморской, Акмолинской и Семипалатинской по одному от каждого; б) городскими думами губернских и областных городов Тобольска, Томска, Барнаула, Красноярска, Иркутска, Якутска, Читы, Благовещенска, Владивостока, Омска и Семипалатинска по одному от каждого; в) от казачьих войск по одному от Енисейского и Иркутского, от Забайкальского, от Семиреченского, от Сибирского, от Амурского и Уссурйского; г) от национальных организаций – двое от киргизов и по одному от якутов, от бурят и от Минусинских и Алтайских татар; д) от Иркутского и Томского Университетов – по одному от каждого.

6. Председательствует в совещании Председатель Подкомиссии по выработке Положения о выборах во Всесибирский Представительный орган (Пост. Сов. Мин. 29 апр. 1919 г.).

7. Председатель и Члены подготовительной Комиссии участвуют в заседаниях Совещания с правом Совещательного голоса.

8. Заседания совещания почитаются действительными при наличности не менее двенадцати членов, считая в том числе Председателя.

9. В заседаниях Совещания дела докладываются председателем или Членами подкомиссии по выработке положения о выборах во Всесибирское Представительное Собрание и по обсуждении разрешаются по большинству голосов. В случае разделения голосов поровну, голос Председателя дает перевес.

10. Постановления Совещания, вместе с остальными материалами, представляются Председателем Подготовительной Комиссии на уважение Совета Министров.

ГА РФ. Ф. 4707 Оп. 1. Д. 3. Лл. 15–15 об.

Приложение № 31

Речь Верховного Правителя России адмирала Колчака на торжественном объединенном заседании Екатеринбургской городской думы и земской управы. Февраль 1919 г.

Господа председатель Городской думы и господа гласные. Не в первый раз за настоящую мою поездку мне приходится встречаться с представителями земств и городов и с представителями общественности, и я с глубоким удовлетворением должен установить отсутствие разногласий взглядов моих и Правительства, которое я возглавляю, с положениями, что я слышал до сих пор от местных людей. Я должен отметить глубокое значение этого факта, ибо в безвозвратное прошлое ушло то время, когда власть могла себя противопоставлять общественности, как силе ей чуждой и даже враждебной. Новая свободная Россия должна строиться на фундаменте единения власти и общественности. Я не буду подробно касаться тех местных, хозяйственных вопросов, которые подробно доложили здесь официальные представители города и земства, скажу лишь, что вопросы эти – одного порядка для всех земств, для всех городов, освобожденных от власти большевиков в России. Разрушенные хозяйства, выведенные из состояния равновесия бюджеты – вот то тяжелое наследие, которое оставили муниципальной жизни большевики, а для прифронтовых местностей это наследие отягощается еще неотложными заботами как о нуждах Армии, так и о больных и раненых воинах, попечение о которых взяли на себя прифронтовые земства и города.

Я и Правительство, мною возглавляемое, отчетливо представляем себе всю тяжесть условий, в которых приходится начинать свою созидательную работу молодой русской общественности. В программу Правительства входит поэтому как широкая помощь земствам и городам в деле выполнения задач общегосударственных, так и оказание им содействия всякого рода по восстановлению разрушенного хозяйства и развитию муниципальных предприятий. Часть вопросов, связанных с оплатой городу расходов, понесенных им на удовлетворение военных потребностей по расквартированию войск, я могу разрешить теперь же. Я должен при этом оговориться, что лишь в хозяйственной деятельности муниципалитетов, в широком развитии муниципальных предприятий лежит путь устойчивого хозяйства и процветания городских самоуправлений, но в настоящий момент не эти вопросы, местные и хозяйственные, имеют первенствующее значение. Население ждет от власти ответа, и задача власти открыто сказать, куда и какими путями она идет и какими идеями одухотворена борьба с большевизмом, борьба, не допускающая никаких колебаний и никаких соглашений.

Вот первая задача и цель Правительства, которое я возглавляю. Вопрос должен быть решен только одним способом – оружием и истреблением большевиков. Эта задача и эта цель определяют характер власти, которая стоит во главе освобожденной России – власти единоличной и военной. Вторая задача Правительства, мною возглавляемого, – есть установление законности и порядка в стране. Большевизм слева и справа, как отрицание морали и долга перед Родиной и общественной дисциплины, справа базирующийся на монархических принципах, но в сущности, имеющий с подлинным монархизмом столько же общего, сколько имеет общего с демократизмом большевизм, характеризующийся для своих адептов свободой преступления и подрывающий государственные основы страны, большевизм, который еще много времени будут требовать для упорной борьбы с собой. Одни отрицают право, другие желают быть выше права. Законность и порядок поэтому должны составить фундамент будущей великой, свободной демократической России. Я не мыслю будущего ее строя иначе как демократическим. Не может он быть иным и теперь. Быть может, только суровые, военные задачи заставляют иногда поступаться ими и в условиях борьбы вынуждают к временным мероприятиям власти, отступающим от тех начал демократизма, которые последовательно проводит в своей деятельности Правительство.

Всеобщее избирательное право в области местного самоуправления, широкое развитие последнего, проникнутое духом демократизма, социальное законодательство в области рабочего и земельного вопросов, служит последнему доказательством. В области аграрного законодательства Правительство стоит на точке зрения укрепления и развития мелкой земельной собственности за счет крупного землевладения и широких земельных реформ в целях удовлетворения землей земледельческого населения, нуждающегося в ней. Эти реформы он мыслит лишь на основе права, государственной необходимости и социальной справедливости.

В области международных отношений Правительство стремится к поддержанию тех международных отношений, с которыми Россия вступила в великую Европейскую войну, стремясь всемерно укрепить и поддержать прежние дружеские отношения. Еще недавно вся свободная Россия была встревожена, когда получилось предложение держав Согласия всем правительственным организациям, обладающим вооруженными силами, послать представителей на Принцевы острова для соглашения с большевиками. Мы сочли ниже своего достоинства даже отвечать на эти предложения. Ныне этот вопрос может считаться поконченным. Сговора с большевиками на Принцевых островах не будет, и те западноевропейские государственные деятели, которые еще недавно поддерживали эти планы, ныне, прозрев, клеймят большевиков названием убийц-террористов, как это сделал Ллойд-Джордж в палате депутатов.

Вот те ближайшие задачи, которые поставило себе Правительство, мною возглавляемое, и ради которых оно требует от населения суровых, жертвенных подвигов. Оно проникнуто идеей возрождения Родины и не мыслит себя призванным к разрешению всех коренных вопросов устройства страны, но считает народ русский единственным хозяином своей судьбы, и, когда, освобожденный от гнета и насилия большевиков и язв большевизма, он через своих свободно избранных представителей в Национальном Учредительном Собрании выразит свою свободную волю об основных началах политического, национального и социального быта, то я и Правительство, мною возглавляемое, почтем своим долгом передать правительству, им авторизированному, всю полноту власти, нам ныне принадлежащей.

Ауслендер С. Верховный Правитель Адмирал Колчак. Омск, 1919, с. 10–11.

Приложение № 32

Основные положения Всероссийского Национального Центра

7 февраля 1919 г.

1) Основная задача, стоящая ныне перед Россией, заключается в спасении Родины от губящего ее засилья большевиков, от междоусобий, разъединения и бесправия, вконец разоряющих русский народ. Раздору классов и гражданской войны должна быть противопоставлена общая для всех патриотическая задача возрождения Единой и Великой России, восстановления в ней социального мира и государственного порядка, утверждающегося на примирении и сотрудничестве всех классов и всех групп населения. К старым сословным делениям и национальным разграничениям возврата быть не может. Новая Россия, создать которую стремится Добровольческая армия, должна быть утверждена на основе равенства и свободы всех своих сынов.

2) Задача борьбы с большевистскими и анархическими силами, поддерживающими гражданскую войну, ложится на доблестные армии Юга и Востока России, успех которых будет возрастать по мере объединения их действий под общим командованием.

3) По ходу событий на высшее командование этих армий выпадает и осуществление гражданского порядка в освобожденных от большевизма областях, причем в условиях военного времени, общего государственного расстройства и длящейся гражданской войны успешного выполнения высших функций гражданской власти можно ожидать лишь от единоличной военной власти, обладающей чрезвычайными полномочиями. Эта власть осуществляет свои задачи в границах установленного ею закономерного порядка по нормам, заранее определенным и объявленным во всеобщее сведение. В помощь себе она образует правительство из лиц, пользующихся общественным доверием, по строго деловому принципу, независимо от партийной принадлежности.

4) Оставаясь верной союзным обязательствам, временная власть должна строго охранять интересы России в ее целости, единстве и нераздельности. Опорой для борьбы за честь и достоинство России должны, прежде всего, служить ее доблестные армии, свято сохранившие верность своей Родине; союзные державы оказали и оказывают России помощь в борьбе с ее внутренними врагами, но прежде всего Россия должна надеяться сама на себя, на свои собственные силы, на своих верных сынов.

5) Задача временной власти обуславливается ее призванием к восстановлению единства России и возвращению ее на путь социального мира. Это исключает для нее возможность каких-либо партийных или классовых лозунгов, ее программа может быть только общенациональная и патриотическая, открывающая возможность деятельной поддержки ей со стороны всех классов и партий, идущих под знаменем патриотизма и государственности.

6) В целях установления порядка на местах временная власть призывает к строительству местной жизни в органах самоуправления все группы населения на основе всеобщего избирательного права.

7) Не предрешая основ земельной реформы, которые могут быть определены только будущим Законодательным Собранием и которые, по мнению Национального Центра, должны привести к принудительному отчуждению государственной властью частновладельческих земель, временная власть принимает неотложные меры к тому, чтобы хотя и временным устроением земельных отношений прийти на помощь земельной нужде и продовольственным затруднениям сельского населения и уже теперь предоставить земледельцам возможность приобретать за плату землю на праве обеспеченной собственности и создавать на ней крепкие мелкие и средние хозяйства. Вместе с тем, при восстановлении своих прав земельных собственников власть не допускает проявления классовой мести и вражды, столь опасных и гибельных для прочности государственного порядка.

8) Стремясь к восстановлению промышленности и к подъему производительности труда, временная власть обеспечивает для рабочего класса право защиты его профессиональных интересов, сохраняет 8-часовой рабочий день для квалифицированных рабочих на фабрично-заводских предприятиях, впредь до законодательного определения нормы рабочего дня в различных отраслях производства. Вместе с тем временная власть открывает подготовительные работы по законодательному урегулированию рабочего вопроса во всех его отношениях, с привлечением к участию в этих работах представителей как предпринимателей, так и рабочих.

9) Временная власть сохраняет автономию Церкви, свободу вероисповедания и совести.

10) Временная власть содействует восстановлению деятельности просветительных и учебных учреждений.

11) Временная власть признает принцип широкой областной автономии.

12) Временная власть стремится довести страну с возможной скоростью до той степени умиротворения и порядка, при которой может быть осуществлено Народное Собрание, которое установит основы Государственного строя в России.

ГА РФ. Ф. 5913. Оп. 1. Д. 260. Лл. 33–34.

Приложение № 33

Пределы полномочий государственной власти на Юге России, определенные Российским правительством

(переданы в форме телеграммы управляющего Министерством иностранных дел И. И. Сукина на имя главы делегации Особого Совещания в Париже генерала от кавалерии А. М. Драгомирова 1 сентября 1919 г. и опубликованы в «Правительственном вестнике»).

Верховным Правителем преподаны Главнокомандующему Вооруженными Силами Юга России Генералу Деникину указания о выработке проекта Положения о пределах власти Главнокомандующего Вооруженными Силами Юга России. Потребность в указанном Положении вызвана необходимостью установить пределы полномочий

Генерала Деникина, признавшего верховную власть Адмирала Колчака, но временно разобщенного с ним.

Впредь до выработки подробного положения об устройстве Государственной власти на Юге России, Генералу Деникину сообщены основные указания об его законодательных и судебных полномочиях, формулированных следующим образом: в области Управления Главнокомандующий Вооруженными Силами Юга России осуществляет всю полноту власти. В области законодательства ему предоставляется право издания постановлений, имеющих силу закона. Постановления эти не могут касаться основных начал Государственного устройства.

В сфере внешней политики Главнокомандующему предоставляется самостоятельное руководство иностранной политикой в пределах вопросов, касающихся вверенной ему территории и не имеющих общегосударственного значения. Общее руководство в области внешней политики принадлежит Российскому Правительству.

В вопросах денежного обращения и земельной политики, как основных вопросах жизни Государства, общее руководство принадлежит Российскому Правительству. На территории Юга России должны действовать судебные учреждения по Указу Российского Правительства. В качестве высшей инстанции учреждаются временные местные присутствия Сената. Главнокомандующему принадлежит право помилования.

В деле Управления и Законодательства Главнокомандующему оказывает содействие Особое Совещание Начальников Ведомств, которые пользуются в отношении вверенных им частей Управления всеми правами Министров…

Для обсуждения вопросов общего значения для всех местностей освобожденных Вооруженными Силами Юга России может быть образован междуобластной совет из представителей отдельных самоуправляющихся областей, а также прочих губерний, управляемых на общегосударственном основании.

Правительственный вестник, Омск, № 234, 14 сентября 1919 г.;

ГА РФ. Ф. 5827. Оп. 1. Д. 142. Л. 8; Ф. 6611. Оп. 1. Д. 3. Л. 25.

Приложение № 34

Речь Председателя Государственного Экономического Совещания Г. К. Гинса на торжественном открытии его заседаний в Омске

19 июня 1919 г.

Ваше Высокопревосходительство и господа члены Государственного Экономического Совещания. Высокой честью почитаю я быть председателем первого при Российском Правительстве общественного учреждения, призванного к содействию власти в разрешении вопросов общегосударственного значения. Открытие работ Государственного Совещания совпадает с годовщиною образования в Омске ядра центральной власти, отделов Западносибирского комиссариата, которые преобразовались затем в министерства, сначала Сибирского, а впоследствии Всероссийского Правительства. Это был исторический момент, когда смелость и самопожертвование подали одна другой руку и творили чудеса. Правительство не располагало тогда армией, оно имело только добровольцев. Не было власти и порядка на местах. Земские самоуправления разогнаны большевиками, казна была ими ограблена. Слишком много пришлось бы перечислять, чего не было тогда у власти, но, если это трудно, то зато легко сказать, чем она обладала.

У нее было то, что объединяло власть, армию и население, – общее желание освободить Россию от позорного ига. Это общее желание вместе с сознанием правительства, что на его стороне правда, создало уверенность в успехе и помогло выйти из тяжелых затруднений.

Достигнутые успехи несомненны. Мы обладаем сейчас армией, покрывшей себя боевой славой. С неослабным вниманием будет относиться Государственное Экономическое Совещание к вопросам снабжения и продовольствия армии, вопросам обеспечения семей призванных. Армия – наше спасение, наша гордость. Я призываю вас приветствовать армию в лице ее Верховного Вождя. Говоря об армии, мы не можем не обратиться в сторону наших союзников. Верные своим обязательствам, благодарные России за великие заслуги, оказанные ею в великой войне, они при первой возможности свою помощь нам оказали и оказывают правительству существенную поддержку в деле снабжения армии. Я выражу, несомненно, общее настроение Совещания, если скажу представителям иностранных держав сердечное русское спасибо. Существование армии – показатель порядка. Пережитый год многому научил, многое улучшил. Мы обладаем сейчас аппаратом центральной и местной власти. Начал улучшаться транспорт, начата подготовка к упорядочению народного хозяйства. После года войны мы переживаем момент величайшего напряжения сил. Победы нужно добиться двойной – над большевизмом и хозяйственной разрухой. Победить то и другое возможно лишь при условии, что правительство будет действовать в атмосфере общего сочувствия и единодушного порыва. Больше чем когда-либо необходимо объединение всех сил власти и общества. Силы эти должны быть сосредоточены, прежде всего, на стороне хозяйственной.

Русская революция пошла по неправильному пути. Она совершилась во имя политической свободы и улучшения экономического благосостояния широких народных масс, а привела она к уничтожению свободы и разрушению даже относительного благосостояния, которое было ко времени революции. Временное Российское правительство во главе с князем Львовым издало законы, установившие свободу печати, собраний и союзов, но обстановка политической жизни не обеспечивала сохранения этих свобод и, начиная с июльских дней, Временное правительство, возглавляемое Керенским, создавало одно за другим ограничения этой свободы, расширяя дирекционную власть министров.

Большевики вовсе уничтожили свободы, и, что хуже всего, взамен отмененных установили особый вид свободы, свободу оскорблений и унижений человеческой личности. Однако возвратить политические свободы легче всего. Кто раз сознал свое гражданское достоинство, тот не обратится в раба. Но есть серьезная опасность в этом отношении. Эта опасность заключается в нищете. Нищим и голодным легче обратиться в рабов и преступников, чем сохранить гражданское достоинство и защищать политическую свободу. Иначе поступают только исключительные натуры. Вот почему для сохранения политической свободы необходимо, прежде всего, восстановить хотя бы относительное экономическое благосостояние масс.

Компетенция Государственного Экономического Совещания ограниченна, но она обнимает все, что в настоящий момент является самым важным, – всю хозяйственную жизнь. Ни один конституционный вопрос не может сравниться по важности с теми скромными на вид, но несоизмеримыми по значению задачами: обеспечить семьи призванных, улучшить положение рабочих, приблизить реальное разрешение земельного вопроса.

Переживаемая эпоха и напряженная борьба требуют отрешения от партийности. В такое время только сильные национальные лозунги, способные объединить все общество, понятны всему народу. Беспартийная власть, беспартийно и Государственное Экономическое Совещание. В нем будет предлагаться и приниматься только то, что отвечает интересам государства.

Год тому назад мы наблюдали зарождение государственной власти. Ныне наблюдаем мы зарождение представительного учреждения, без которого не может существовать демократическое государство, не может правильно функционировать государственная власть. Но в переживаемых условиях формы государственного устройства должны быть упрощены – не подобает дереву иметь листву в лютую зиму. От холода исчезает листва, и остаются ствол и корни, в них сосредоточиваются все жизненные силы дерева. Так во время лихолетья оголяется и ствол государственного дерева. Все силы и энергия сливаются в одном сосредоточении – единой Верховной Власти, и ею обеспечена вся сложность и пышность будущего устройства свободной России.

Да будет же продуктивна работа Государственного Совещания и да здравствует создавший его Верховный Правитель.

Правительственный вестник, Омск, N9 166, 22 июня 1919 г.

Приложение № 35

Письмо П.Б. Струве М.М. Федорову

26 июня ст. ст. 1919 г.

Дорогой Михаил Михайлович!

Пользуюсь оказией, чтобы послать Вам несколько слов. Сейчас из новых фактов в центре внимания стоят: 1) Условное и неполное «признание» Колчака (Уфа, по-видимому, взята обратно большевиками). 2) Успехи Добровольческой Армии.

Шаг к признанию, сделанный союзниками, имеет несомненное значение. Оно заключается в том, что поддержка, которая раньше оказывалась «под сурдинку» и не правительствами, а ведомствами (и преимущественно военными министерствами), может быть впредь оказываема на некотором прочном и непререкаемом основании авторитетного и притом международного решения. Это очень существенно.

3) Неудачи Колчака (военные) не представляются нам вполне ясно. Враждебная русскому национальному движению здешняя пресса (по преимуществу социалистическая) очень преувеличивает эти неудачи. Как бы то ни было, они не помогли акту союзников, и это говорит очень много. Если союзники не признали прямо Колчака, то это объясняется (для французов, а также для англичан) прежде всего соображениями внутренней политики, а не теми впечатлениями, которые произвели известия о неудачах Колчака.

Успехи Добровольческой Армии чрезвычайно велики. Они велики с точки зрения общего положения на фронте. Для надлежащего внутреннего оздоровления России внушительное участие Добровольческой Армии в ее освобождении имеет первостепенное значение.

4) Еще раз обращаю внимание на антигосударственную, антирусскую, прямо изменническую деятельность, которую развила здесь и развивает т. н. делегация Кубанского правительства с г. Бычем во главе. Нетерпимо, чтобы представитель Кубанского правительства входил в состав инородческого сепаратистского «блока», работающего на расчленение России и едва ли не величайшую свою задачу видящего в дискредитировании Добровольческой Армии и ее вождей.

Мой поклон всем друзьям и знакомым.

Ваш П. Струве.

Библиотека-фонд «Русское Зарубежье» ф. 7. Д. 7. Л. 1.

Приложение № 36

Постановление Временного Правительства Северной области о созыве представительного собрания

13 октября 1919 г. Cm. 581.

Об учреждении комиссии для выработки положения о представительном органе Северной области.

Временное правительство Северной области постановило:

1) Учредить комиссию под председательством члена Временного правительства И. В. Багриновского в составе: А. А. Иванова, Л. М. Старокадомского, А. Г. Преснякова, А. П. Постникова, для выработки положения о представительском органе Северной области.

2) В основание разработки указанного выше положения предложить комиссии руководствоваться положениями, которые легли при созыве Российским Правительством Экономического совещания и преподаны Верховным Правителем в грамоте от 16 сентября о созыве Государственного Земского Совещания Председателю Совета Министров.

3) Выработанное комиссией положение представить во Временное Правительство к 15 ноября для утверждения.

4) На выдачу вознаграждения членам комиссии в размере 40 руб. за заседание, а равно и другие расходы по работам комиссии открыть кредит в распоряжение Председателя Комиссии в размере 5000 рублей.

Управляющий делами Временного Правительства К. Маймистов.

Собрание Узаконений и Распоряжений Временного Правительства Северной Области, издаваемое Консультацией при Управляющем Отделом Юстиции. № 24/6. 1 ноября 1919 г. Ст. 581, с. 2.

Приложение № 37

Интервью главы МИД Российского правительства С.Д. Сазонова газете Times об основах государственного устройства постбольшевистской России (сентябрь 1919 г.)

Мне часто приходилось выслушивать просьбу о более подробном разъяснении значения слова «самоопределение», которое Адмирал Колчак употребил в своем ответе на ноту союзников, говоря о будущем различных народностей, населяющих Россию. Основные законы, регулирующие положение этих народов, войдут в состав Российской конституции, которая будет установлена Учредительным Собранием, высшим законодательным органом, который будет избран всем народом. Никакие решения или постановления не могут быть действительны без утверждения Учредительного Собрания. Тем не менее некоторые основные положения, касающиеся вопроса автономии, настолько ясны и всегда настолько единодушно поддерживались прогрессивным общественным мнением России, что я, не колеблясь, могу обрисовать в общих чертах те автономные права и преимущества, которые получат отдельные народности России.

Прежде всего, необходимо отметить, что самоопределение народов, естественно стоит в связи с общей системой децентрализации, которая будет применена в управлении Россией. Опыт показал нам, что этот принцип должен быть основным фундаментом всякого общественного строя. Говоря вообще, гражданам будет предоставлено право разрешения вопросов, касающихся их самих, правительство же будет ведать лишь вопросы общего характера, которые будут предусмотрены Российской Конституцией. Принимая во внимание различие местных условий и исторических традиций, различие культуры и обычаев, необходимо выработать для различных частей России различные формы самоуправления, начиная от современной конституционной системы и кончая элементарной формой общинного управления. Самоуправление народов, однако, не должно нарушать единство и суверенитет государства в целом. Децентрализация и обширнейшее местное самоуправление должны быть установлены в объединенном государстве. Каждая область, границы которой будут определены этнографически, организует местный законодательный орган, избранный всем населением данной области. Это учреждение вместе с исполнительным его органом будет контролировать все стороны местной жизни, включая суд и бюджет, и обладать всей полнотой власти в пределах данной области. Все это будет гарантировано украинцам, белорусам, казакам и другим народам России.

Важной чертой будущей Конституции явится охрана прав меньшинства; она, естественно, вытекает из принципа равенства всех граждан, независимо от их религии и национальности. В заключение я должен обратить внимание на ту искренность, с которой Россия подходит к вопросу о предоставлении права самоопределения народам, ее населяющим. Нам известно то чувство недоверия, с которым слушают нас многие представители национальностей старой Российской Империи. Это недоверие для нас чрезвычайно прискорбно, но мы находим ему оправдание в прошлом. Мы убеждены, что разум и умеренность в конце концов восторжествуют и что будущее всегда будет принадлежать великому целому, а не мелким образованиям. Народы, получив право самоопределения на основаниях порядка и законности, поймут, что истинная защита их национальной культуры и развития лежит в целости и единстве Русского народа, всегда миролюбивого в своих целях и стремлениях. Национальности, охваченные в настоящее время жаждой «самостийности», весьма скоро оценят по достоинству все блага такого состояния, когда данная народность является частью одного великого целого и в то же время пользуется полной самостоятельностью и всеми возможностями развития и процветания.

Русское дело. Омск, № 1, 5 октября 1919 г.

Приложение № 38

Телеграмма российского финансового агента в САСШ Угета о поставке оружия в Российскую армию

2 июля 1919 г.

Военное министерство получило указание президента продать Российскому правительству 268 т. винтовок с запасными частями и примерно 15 млн трехлинейных патронов, при условии установления порядка расчета и гарантии такового. Все означенное имущество Американским правительством уступится по себестоимости. Цена винтовки со штыком, плечевым ремнем и некоторыми принадлежностями около 30 долл, штука. Патронная сумка с ремнем – 1 долл. 80 цент. Патроны 40 долл. 1000. Общая стоимость имущества примерно 9150000 долл. На сегодня мне предложено было формулировать какой-нибудь план расчета, который мог бы быть представлен Бэкеру и, в случае согласия, представлен на утверждение Президенту. Мною было заявлено, что я немедленно запрошу указаний правительства. С своей стороны, предложил бы следующий порядок расчета, применительно последнему предложению министра снабжения. В качестве депозита американскому правительству вносится золотом 10 % стоимости имущества, причем означенным депозитом в сущности гарантируются последние 90 % уплаты. До 8 января 1920 г. правительство обязуется уплатить 40 % стоимости имущества и до 15 июля остальные 60 %. При этом, если уплата производится полностью, то золотой депозит возвращается правительству. Если до учинения полностью платежа произойдет формальное признание правительства, что откроет ему американский государственный кредит, применительно к моему № 709, то все недопроизведенные уплаты производятся из указанного источника. На производство же текущих уплат правительство обращает не менее 50 % своего экспортируемого сырья в Америку. Упомянутое имущество может быть перевезено за счет американского правительства во Владивосток, что увеличило бы сумму нашего обязательства примерно на 250 000 долл. Вследствие просьбы Военного министерства сообщите срочно Ваше конкретное предложение о порядке расчета. Не откажите телеграфировать, приемлемо ли мое предложение, или сообщите Ваши указания. Одновременно с сим телеграфируйте, возможно ли 6000 винтовок с некоторым количеством патронов уделить генералу Деникину, о чем настоятельно просит полковник Вольф, свидетельствующий о крайнем недостатке ружей на Юге.

Записка о помощи генералу Юденичу (21 августа 1919 г.)

1. Движение генерала Деникина на Москву, являясь фланговым и даже тыловым по отношению красных войск, действующих против Адмирала Колчака, по справедливому предложению Великобританского Генерального штаба имеет за собой все шансы стать решающим наступлением, которое покончит с большевизмом в России и предотвратит распространение его в Западной Европе.

2. Операции генерала Юденича против Петрограда имеют совершенно такой же характер по отношению к Архангельскому фронту, как и движение генерала Деникина по отношению к Сибирскому фронту. Армия Юденича, заняв Петроград, ставит в безвыходное положение красных, наступающих на Архангельск.

3. Помощь Юденичу имеет такую же стратегическую важность, как и помощь Деникину.

4. Трудно рассчитывать на помощь Финляндии для овладения Петроградом при настоящих политических условиях. Но Великобритания обладает такой силой, содействие которой по важности во много раз превосходит содействие Финландии. Эта сила – Великобританский флот, находящийся сейчас в Финском заливе. Флот бездействующий, по свидетельству достоверных лиц, возбуждает лишь насмешки красноармейцев. Но стоит лишь этому флоту заговорить своими пушками, то при содействии армии Юденича большевизму будет нанесен смертельный удар, от которого большевизму уже не оправиться.

5. Я полагал бы, что помощь Юденича должна заключаться в следующем: А) в снабжении вооружением уже существующей армии численностью 50 т. человек. Это снабжение желательно иметь в ближайшие три недели. Б) в заготовке снабжения для вооружения армии 100 т. человек, т. е. в дополнительной заготовке вооружения на 50 т. человек в срок до 2-х месяцев. С) по занятии Петрограда и Петроградской и Псковской губерний, 100 т. армия может быть развернута до 200 т. за счет сельского населения. В течение последующих двух месяцев, после занятия Петрограда, желательно иметь это дополнительное вооружение на 100 т. человек.

6. То, что может быть доставлено Великобританией, желательно заготовить при помощи инициативы частных лиц или по соглашению с Правительством Северо-Американских Соединенных Штатов.

Подлинник подписали: генерал-лейтенант Гермониус, генерал-майор Геру а.

ГА РФ. Ф. 5936. Оп. 1. Д. 411. Лл. 92–94; 121.

Приложение № 39

Интервью министра иностранных дел Крымского краевого правительства М. М. Винавера газете «Общее дело»

1. Попытки организации власти и причины их неудачи.

Русская политическая мысль бьется вот уже 20 месяцев над решением проблемы об организации власти, вырванной у народа большевиками. Конечно, все согласны в том, что надо прогнать большевиков. Но основательно ставится теперь же вопрос о той системе управления, которая должна будет придти на смену и которая могла бы предохранить страну от рецидива большевизма. Рецидив этот неизбежен, если новая власть не пойдет разумными мерами навстречу тем стремлениям, которые демагогическими приемами использованы большевиками во вред народу. Эту новую власть пытались первоначально создать путем всенародного избрания: такова была попытка Учредительного Собрания, таков был, по-видимому, смысл Уфимского Совещания, такова была, наконец, тенденция Съезда земств и городов Юга России, предполагавшего созвать совещание для установления демократической власти. Таков был первый этап исканий в области вопроса об организации власти. Искания эти ни к каким результатам не привели. Вторым этапом явился план объединения правительств отдельных, освободившихся от большевиков частей России – Кубани, Дона, Крыма, Архангельска, Сибири, областей, находящихся в управлении Добровольческой армии, и, наконец, Украины после отказа ее от самостийности. Но и этот план потерпел крушение, ибо части, освобожденные от большевиков, опять попадали под их власть (Дон, Украина, Крым). Второй этап, таким образом, тоже был безрезультатным.

2. Организация власти возможна только вокруг военных центров.

Оставался третий и последний путь: организация власти около военных центров, которые создались для борьбы с большевиками, около армии Деникина и армии Колчака. Судьбе угодно было, чтобы во главе обеих армий стояли люди, не имеющие настоящих диктаторских черт. Могу это сказать о Деникине по личным впечатлениям и о Колчаке – по единодушным о нем отзывам, которые приходилось слышать в Севастополе, в Петрограде и здесь, в Париже. Оба они – люди без самомнения, без чрезмерного честолюбия, оба склонны иногда, – говорят даже сверх меры, – считаться с мнением окружающих, уважать волю того гражданского правительства, которое тем или иным путем около них группируется. И для общественной мысли остается поэтому большое поприще для работы вокруг образующихся центров, как в смысле усиления их личными силами, годность и безупречность которых придала бы новому правительству несомненный всероссийский авторитет, так и в смысле содействия выяснению и проведению тех ближайших государственных мероприятий, которые дали бы населению сразу почувствовать, что на смену большевизму идет сила не разрушительная, а созидательная, не большевизм справа, а демократическое строительство, умеющее учесть уроки прошлого.

3. Начало творческой работы возможно лишь при объединении всех антибольшевистских партий.

И в этих условиях должны и могут объединиться все антибольшевистские партии и группы, как социалистические, так и несоциалистические. Ибо речь идет о цели общей, как тем, так и другим, – о воссоздании России, о воссоздании тех элементарных условий, среди которых могла бы развиваться далее народная мысль. Нужно создать условия, одинаково необходимые всем группам, для того чтобы начать творческую работу, хотя бы эта работа двигалась впоследствии путем партийной борьбы. Жизнь сама объединила на время все партии, и нужно только придать некоторую активность

этому естественному объединению всех демократических и социалистических групп. Объединение это прежде всего должно выразиться в работе по укреплению как внешнего, так и внутреннего авторитета того естественного центра, около которого должна образоваться и несомненно образуется грядущая власть. Таким центром в настоящее время является армия Колчака. Правительство Колчака еще не обросло таким прочным составом, который сам в глазах общества представлял бы собой окончательно сформированное Российское правительство. А главное: не создалось около Колчака антуража чиновников старого режима, обычно охотно прилипающих ко всякой новой организации. По причинам внешним или каким-либо иным – этого пока нет, и этот благоприятный момент необходимо использовать.

4. Объединение должно произойти только вокруг Колчака.

При искренней поддержке, при сердечном внимании со стороны всех антибольшевистских партий может еще около Колчака создаться то правительство, которое, очищая Россию от советской заразы, поведет ее по пути воссоздания нормальной государственной жизни. Это мне кажется настолько ясным, что картина партийного разлада около имени Колчака, которую я застал в Париже, не только огорчила меня, но и была мне просто непонятна. Что значит формула: ни Ленин, ни Колчак? Как же тогда? Как долго ждать этого нового чуда? И откуда оно явится? Из среды самой народной массы, не организованной, живущей под режимом террора? При старом царском режиме никакого подобия этому террору не было, и десятками лет подпольной работы проложены были каналы для организации массы, и тем не менее, ряд десятилетий прошел, пока изнутри поднялось движение. А сейчас разве те, которые говорят «ни Ленин, ни Колчак», не вынуждены сидеть в полном бездействии здесь, не имея ни путей, ни плана проникновения в массы? И разве этот своеобразный фатализм, обрекающий все демократические круги на бездействие, не является лучшим средством для приближения реакции? А, между тем, это раздвоение политической мысли, деление на «колчакистов» и на тех, кто, не решаясь признать Колчака, не указывают, однако, никакого другого определенного решения, – это раздвоение вносит смуту в отношение к нам союзников.

5. Торжество демократических принципов зависит от создания единого фронта сочувствия Колчаку.

Я говорю это на основании бесед моих с крупнейшими французскими политическими деятелями всех оттенков. Все они требуют, чтобы русская антибольшевистская политическая мысль объединялась и сказала положительно, чего она желает. Иначе Россия еще долго останется немой свидетельницей международных лицедействий; иначе мы не сможем вырешить конкретно наши споры с национальностями, – споры, которые явно расслабляют наш государственный организм; иначе и помощь, обещанная нам, будет не так быстра и полновесна, как того требуют обстоятельства. Об этом должны все подумать. Необходимо забыть грехи прошлого. Необходимо отказаться от страха перед возможной неудачей в будущем. Каждый день колебаний и нерешительности только усиливает риск неудачи. Чем скорее образуется единый фронт сочувствия Колчаку, тем больше шансов победы тех демократических принципов, которые, по общему мнению, близки и родственны Колчаку, но поддерживать которые он будет бессилен, если вовремя не будет сам активно поддержан всеми истинными друзьями демократии.

– Верите ли Вы в то, что такое объединение осуществится?

– Dum spiro, spero! (Пока живу, надеюсь.)

La Cause Commune. Общее дело, Париж, № 51, 10 июля 1919 г.

Content

Василий Цветков
Белое дело в России: 1917–1919 гг

Предисловие

Часть I БЕЛОЕ ДЕЛО В РОССИИ. 1917–1918 гг (формирование и эволюция политических структур Белого движения в России)

Раздел 1 Определение и характеристика Белого движения в Гражданской войне в России, краткая периодизация, военная и политическая специфика

Глава 1

Глава 2

Раздел 2 Истоки военно-политической программы Белого движения (март – декабрь 1917 г.)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Раздел 3 Политическая программа Белого движения в условиях установления советской власти и первом этапе своего формирования (декабрь 1917 – ноябрь 1918 г.)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Раздел 4 Белое дело и государства на территории бывшей Империи. 1917–1919 гг

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Раздел 5 Белое дело и антибольшевистское движение. Взаимодействие и конфликты

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Раздел 6 Специфика формирования и деятельности надпартийных и межпартийных политических объединений и подпольных организаций Белого движения в 1917–1918 гг

Раздел 7 Всероссийская власть. Особенности формирования и специфика программы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Раздел 8 О перспективах «восстановления монархии» или «провозглашения монархического лозунга» южнорусским Белым движением в 1918 г

Заключение Итоги 1-го периода формирования Белого движения

Приложения

Приложение № 1

Приложение № 2

Приложение № 3

Приложение № 4

Приложение № 5

Приложение № 6

Приложение № 7

Приложение № 8

Приложение № 9

Приложение № 10

Приложение № 11

Приложение № 12

Приложение № 13

Приложение № 14

Часть 2 БЕЛОЕ ДЕЛО В РОССИИ 1919 г (Формирование и эволюция политических структур Белого движения в России)

Раздел 1 1919 год – наивысшие успехи и непоправимые ошибки. Особенности политической программы Белого движения на Востоке России

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Раздел 2 Судебная система Белого движения в 1918–1919 гг

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Раздел 3 1919 год – наивысшие успехи и непоправимые ошибки. Особенности политической программы Белого движения на Юге России

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Раздел 4 Местное самоуправление и административно-полицейские структуры в системе власти Белого движения

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Раздел 5 Единство Белого дела – программы, надежды и реальность

Глава 1

Глава 2

Раздел 6 1919 год – наивысшие успехи и непоправимые ошибки. Особенности политической программы Белого движения на Северо-Западе России

Глава 1

Глава 2

Раздел 7 Внешнеполитические, геополитические перспективы Белого дела. Русское Политическое Совещание в Париже – международное представительство Белого движения. Определение международного статуса белых режимов в 1918–1919 гг

Раздел 8 Белое «надполье» и подполье

Глава 1

Глава 2

Заключение Специфика и итоги развития политико-правового курса Белого движения в 1919 году

Приложения

Приложение № 1

Приложение № 2

Приложение № 3

Приложение № 4

Приложение № 5

Приложение № 6

Приложение № 7

Приложение № 8

Приложение № 9

Приложение № 10

Приложение № 11

Приложение № 12

Приложение № 13

Приложение № 14

Приложение № 15

Приложение № 16

Приложение № 17

Приложение № 18

Приложение № 19

Приложение № 20

Приложение № 21

Приложение № 22

Приложение № 23

Приложение № 24

Приложение № 25

Приложение № 26

Приложение № 27

Приложение № 28

Приложение № 29

Приложение № 30

Приложение № 31

Приложение № 32

Приложение № 33

Приложение № 34

Приложение № 35

Приложение № 36

Приложение № 37

Приложение № 38

Приложение № 39